авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 10 |

«ДЕМОКРАТИЯ И МОДЕРНИЗАЦИЯ К дискуссии о вызовах XXI века Под редакцией В.Л. Иноземцева Москва Центр исследований постиндустриального ...»

-- [ Страница 7 ] --

Таким образом, капитализм становится необходимым первона чальным условием индустриальной эффективности и материального прогресса. На практике, когда экономики «спотыкаются», демокра тия несет потери, но когда экономика переживает бум, авторита ризм нередко чувствует себя благополучно. Другими словами, для успеха демократии необходим капитализм, но капитализм сам по себе не требует демократии. В противовес Бразилии и Индии многие арабские и африканские страны, демонстрирующие высокие темпы экономического роста, не желают рисковать, дестабилизируя его основы, что неизбежно произошло бы, перейди они к демократичес кому типу правления. Правительства сегодня во все большей мере оцениваются по их способности гарантировать, что глобализация не увеличит неравенства больше, чем это уже имеет место, а не по тому, является ли режим подлинно демократическим или нет.

Впечатляющие экономические и социальные достижения многих недемократических режимов не свергают демократию с пьедестала, но являются суровым напоминанием о том, что демократия — это не некая магическая формула, а лишь один из способов организации политической власти. Россия и Китай — лишь некоторые, хотя и весь ма показательные примеры новой государственно-капиталистичес кой модели «открытого миру авторитаризма», сочетающего экономи ческий и социальный либерализм с политической централизацией.

В современной России большинство молодежи предпочитает путин * Так, Раймон Арон был убежден, что «Европа состоит не из двух коренным образом отлич ных миров: советского и западного, а представляет собой единую реальность – индуст риальную цивилизацию» (Aron, Raymond. 18 Lectures on Industrial Society, London: Weidenfeld and Nicolson, 1967, p. 42). – Прим. ред.

Параг Ханна ско-медведевский дуумвират «хаосу» 1990-х годов. Интересы народа в обоих обществах в большей мере связаны с сохранением доступа к последним материальным и технологическим плодам глобализации, нежели с обретением большего права голоса и возможности влиять на политические решения.

Является ли в таком случае критически важным рубежом в сорев новании между демократиями и недемократиями возможность «про рыва» в постиндустриальное общество? Известно, что именно запад ные нации значительно дальше продвинулись к экономике знаний, в которой успех определяется квалифицированным человеческим капиталом в большей степени, чем трудом.

Было бы, однако, явным упрощением утверждать, что лишь демократии способны производить и использовать человеческий капитал нового типа. Завтрашний мир не будет «чисто» постиндуст риальным и управляемым одними только знаниями. Доля промыш ленности в мировой экономике останется весьма значительной, как и доля населения, занятого в традиционном промышленном секторе.

Все более заметной становится [новая] система разделения труда, в которой промышленные гиганты — такие, как Китай или Вьетнам, но также и демократическая Индия, занимают все большую долю в мировом индустриальном производстве. Есть, разумеется, и важные исключения — например Германия, остающаяся одним из крупней ших в мире экспортеров промышленной продукции, одновременно занимая лидирующие позиции и в «экономике знаний». Государствам не обязательно сегодня быть отстающими или малоразвитыми, чтобы сосредоточиваться на промышленном развитии и экспортно ориентированном экономическом росте (как это в прошлом делали и продолжают делать большинство государств Азии) или же сырья (как это свойственно странам—экспортерам нефти). Тем не менее будущий экономический ландшафт скорее будет определяться взаи мозависимостью между экономиками, основанными на знаниях и на индустриальном секторе, чем ожидавшимся в свое время доминиро ванием первых над вторыми.

Более того, глобализация устраняет преимущества, которых изо лированные системы могли требовать для себя от соперничавших политических блоков, как это происходило в годы «холодной войны».

Вместо этого способом, напоминающим постколониальную «мимик рию», посредством которой новые независимые государства араб ского мира, Африки и Азии заимствовали парламентские системы и формальные признаки институтов гражданского общества у своих бывших метрополий, сегодня недемократические государства используют глобализацию для ускоренного решения экономичес Демократия или эффективность: вызов XXI века ких задач. Например, Сингапур стал одним из мировых лидеров в науках о жизни и биотехнологических исследованиях, не участвуя в ожесточенных дискуссиях по этическим вопросам, которые замед лили инновации в этой сфере в Соединенных Штатах в период пре зидентства Джорджа Буша-мл. Задействовав глобальную финансо вую инфраструктуру Гонконга, Шанхай также сумел быстро превра титься в один из мировых финансовых центров. Посредством покуп ки доли акций Нью-Йоркской фондовой биржи эмират Дубай также зарекомендовал себя как одна из глобальных финансовых столиц, хотя его собственная рабочая сила лишена адекватной подготовки и компетентности, чтобы достичь подобной цели без посторонней помощи. Вместо того чтобы думать, как связать экономические стра тегии с политическими системами, мы должны оценить те разные пути, которыми, с использованием достижений технического про гресса, различные политические системы способны достигать эко номического роста и диверсификации экономики.

Выше подотчетности: какое правление можно считать легитимным?

Считается, что демократия является одним из способов утверж дения подотчетности власти народу, — однако и другие системы правления также имеют соответствующие механизмы, которые выглядят конкурентными в плане эффективности. Более того, систе мы непропорциональной ответственности и избирательной подот четности порой основываются не только на эффективности, но и на культурных и исторических особенностях. Что же означает это раз нообразие для будущего дискуссии о политической легитимности?

В Северной Америке прочной основой политической легитимно сти остается национальный суверенитет, не предполагающий отказа от элементов суверенитета Канады, Соединенных Штатов или Мексики, несмотря на развивающиеся между ними экономические связи в рамках Североамериканской ассоциации свободной торгов ли. Не просто демократия, но традиционная суверенная националь ная демократия задает параметры политической легитимности. В про тивоположность этому Европа выглядит совсем иначе. Послевоенный проект строительства общеевропейских институтов достиг кульмина ции в наднациональном Европейском Союзе, структуры которого ныне инициируют около 80% национальных законов и нормативных актов 27 стран—членов ЕС. Хотя Европейский парламент и избирает ся прямым голосованием граждан, члены Европейской Комиссии, которая является реальным местом сосредоточения власти в Союзе, Параг Ханна назначаются согласованными решениями глав государств, а не элек торатом. Как уже говорилось выше, официальная идеология Коммунистической партии Китая прошла путь от революционного коммунизма к «авторитарному капитализму». При этом основы ее политической легитимности похожим образом выводятся не только из необходимости обеспечения экономического роста и политичес кой стабильности, но и из приверженности комплексу традиционных ценностей. Как доходчиво объясняет Даниел А. Белл, канадский поли тический теоретик и профессор университета Синьхуа в Пекине, эта идеология скорее представляет собой неоконфуцианство, на которое опирается новое поколение китайских лидеров, чем какую-либо вер сию западного понимания демократии*. Кроме того, в Китае баналь ная коррупция представляет большую опасность для легитимности власти, чем ее антидемократическая природа. Именно поэтому в по следние годы коррумпированных бюрократов увольняли тысячами, а высокопоставленных чиновников нередко приговаривали к смертной казни за поставку в магазины содержащего химические примеси молока, фальшивых лекарств от незарегистрированных фармацевти ческих компаний или за слишком медленную реакцию на послед ствия землетрясения в Сычуане в 2008 году. Таким образом, между важнейшими мировыми центрами формирования норм и принципов существуют значительные различия в том, как, кем и на какой основе утверждается в них политическая легитимность.

Существуют и особые формы легитимности, выпадающие из описанных парадигм. В монархиях Персидского залива — таких, как Саудовская Аравия, Объединенные Арабские Эмираты и Иордания, массовая лояльность населения правителям по-пре жнему порождается верой подданных в то, что их властители ведут свою родословную от Пророка и являются преданными слу гами ислама, а также утверждавшимися на протяжении поколе ний межклановыми связями, которые сохранились и при неод нократной смене статусов этих территорий: сначала с положения анклавов Османской империи на положение британских коло ний, а позднее — и независимых государств.

Следует подчеркнуть, что в настоящее время все политические системы предполагают наличие тех или иных механизмов учета мне ния народа. В этом смысле существует стремление к учету взглядов граждан как важных барометров, указывающих направления совершенствования публичной политики;

однако эта цель может быть достигнута мерами, отличными от прямой представительной демократии. Так, Китай, Сингапур и многие арабские монархии про * См.: Bell, Daniel A. China’s New Confucianism, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 2009.

Демократия или эффективность: вызов XXI века водят эксперименты с введением «низовой» демократии на уровне селений или небольших городов, причем иногда напористо и с боль шим энтузиазмом, но не распространяют их на более высокий уро вень, что было бы привычно для западного мира. В этих местах люди довольствуются обменом части своих представительных прав на ответственность власти перед ними и, если это удается, считают такой результат большим успехом. По мере быстрого возрастания подуше вого дохода Вьетнам эволюционирует в сторону большей прозрачно сти механизмов власти, сокращения коррупции и расширения эконо мических свобод, но все, чего он пытается достичь, — это утвержде ние власти закона, а не демократии. Премьер-министр Малайзии Бадави подал в отставку в 2009 году по причине своей непопулярности в народе и неэффективности предпринимавшихся им мер, четко показав, что ответственность не обязательно требует традиционно понимаемой демократии. В Малайзии и Сингапуре консультативные советы отслеживают настроения граждан и принимают во внимание их желания. В Дубае шейх Мухаммед пользовался сервисом Facebook, опрашивая граждан, не следует ли перенести начало учебного года на время после окончания Рамадана (они согласились.) При наличии достойного лидера урна для жалоб и предложений может играть столь же значимую роль, как и урна для голосования.

Экспортируя конкурентные модели?

Глобализация сделала многие страны способными успешно кон курировать на международных рынках, активно встраиваться в цепочки поставщиков, пробиваться на мировые рынки со своими товарами, выстраивать внешнеполитические стратегии. В Латинской Америке и Африке — традиционных «задних дворах», соответствен но, Соединенных Штатов и Европы нарастают китайская торговая и стратегическая активность. От Венесуэлы до Судана каждая страна, получающая ярлык «государства-изгоя» от американского Госу дарственного департамента, может рассчитывать на значительную финансовую, военную и дипломатическую помощь со стороны КНР.

Политика многостороннего сотрудничества, которую Китай начал проводить еще в 1950-е годы с целью ограничить число государств, признающих независимость Тайваня, десятилетия спустя трансфор мировалась в стратегию обеспечения страны природными ресурса ми, получаемыми из богатой сырьем мировой периферии. Вопрос сегодня уже можно поставить следующим образом: не экспортирует ли Китай свою политическую модель в другие страны, импортируя их сырьевые товары?

Параг Ханна Разговоры о «китайской модели» экономического роста без поли тических реформ активно ведутся по крайней мере в течение послед них пяти лет. Но эта модель обсуждается и дебатируется гораздо чаще, нежели успешно воспроизводится за рубежом. Ни одна другая крупная страна не обладает чем-либо сопоставимым с возможностью мобилизации масс и/или относительно единым восприятием настоя щего и будущего, что характерно для китайского опыта. Намного чаще разговор об этой модели становится полемическим оправдани ем для поиска альтернатив западным политическим и экономическим стратегим, в частности в странах Африки и Ближнего Востока. Однако нет прямых подтверждений того, что сам Китай поощряет подобную риторику, и гораздо чаще политические лидеры развивающихся госу дарств видят в ней подходящее средство легитимации своего беско нечного пребывания у власти, не пренебрегая при этом выражением восхищения китайскими экономическими успехами.

Не следует преуменьшать потенциальную долговечность этой подспудной напряженности в отношениях между Востоком и Западом. Ведь большая часть населения мира все еще живет в состо янии относительной бедности, в том числе свыше 50 государств Африки с их миллиардным населением. Проблемные постсоветские республики Центральной Азии и хрупкие густонаселенные страны Юго-Восточной Азии остаются плодородной почвой для конкурен ции между западной и восточной моделями экономического и поли тического развития, а также лабораториями форм взаимодействия между демократией и модернизацией. Особенно остро стоит эта проблема в африканских странах, богатых природными ресурсами, где в последние годы неограниченный спрос на них со стороны Китая породил впечатляющий экономический рост, а их экспорт приносит значительные средства для строительства инфраструкту ры, что в свою очередь создает потенциал для устойчивого развития и региональной интеграции. Поэтому Китай все громче отвечает (в частности в рамках обсуждений будущего «помощи развитию») на обвинения в том, что его деятельность подрывает усилия по проведе нию в этих странах хозяйственных реформ, которые осуществляют ся под эгидой таких прозападных международных институтов, как МВФ и Всемирный банк. Китай открыто оспаривает утверждение, что такая «помощь» способствует улучшению ситуации в Африке больше, чем китайские программы сотрудничества со странами кон тинента, основанные на развитии торговых отношений.

В настоящее время Запад скорее реагирует на эти тренды, чем определяет их. Провал «продемократической» риторики Джорджа Буша-мл., достигшей апогея накануне вторжения в Ирак, и его пара Демократия или эффективность: вызов XXI века доксальная поддержка авторитарных арабских режимов наложили отпечаток на политику сдержанной администрации Барака Обамы, который хотя упоминает о демократии, но больше использует тер минологию «хорошего управления» и «невмешательства», прибегая к тону, исключительно почтительному по отношению к духу разви вающегося мира, который Китай понимает лучше, чем кто бы то ни было. Что же касается программ помощи развитию, то сегодня Запад явно находится не в лучшей форме из-за своих продолжающихся экономических трудностей, и потому сложно предположить, что ему удастся эффективно противостоять Китаю как на африканском кон тиненте, так и в других частях развивающегося мира.

В такой ситуации весьма вероятно, что новая архитектура сопер ничества между Востоком и Западом за «третий мир» станет скорее не повторением соперничества эпохи «холодной войны» между Сое диненными Штатами и Советским Союзом, а «гонкой за лидером», что окажет благоприятное влияние на ситуацию в Африке. Некоторые страны — такие, как Замбия, оказывают жесткое давление на Китай, требуя нанимать местных работников, увеличивать зарплаты, соблю дать правила добычи природных ресурсов, и даже угрожают возмож ностью экспроприации месторождений, разрабатываемых китайца ми, в случае невыполнения этих требований. В этом смысле рождаю щиеся африканские демократии способны превратить экономиче ское присутствие Китая в рычаг для более активной модернизации, не подрывая основ своих демократических институтов.

Сфера приложения «мягкой силы» также остается важным полем для исследования того, как становящиеся все более различными модели управления проявляют себя в мире. Здесь Запад все еще является значительной, если не доминирующей, силой. Западные научные и промышленные инновации пока еще определяют миро вые стандарты в сфере высоких технологий. Английский язык оста ется основным средством взаимодействия в области внешней поли тики и бизнеса. А структуры и практики западного образования выступают примером для подражания. Характерно, что во внутри- и внешнеполитических дискуссиях последнего десятилетия мало затронуто влияние американских и британских университетов, которые, несмотря на ожесточенное сопротивление арабского мира, широко утвердились на Ближнем Востоке посредством межунивер ситетского партнерства. Однако совершенно очевидно, что арабс кие политические лидеры, лавируя между Востоком и Западом, про должают рассматривать Запад как интеллектуальный стимул — и это значит, что их курс на модернизацию может в перспективе вклю чить либерализацию, «импортированную» из Америки и Европы.

Параг Ханна Совершенно очевидно как в теории, так и на практике, что ответ ственность и подотчетность могут иметь разные формы, отличаю щиеся от прямой демократии. Учитывая, что структуры управления сильно перемешаны на международном уровне, нам следует пони мать те роли, которые играют контролирующая, фискальная, рыноч ная, экспертная, репутационная и другие формы ответственности политических систем и на национальном уровне*. Это имеет важное значение для межгосударственных дискуссий по таким вопросам, как улучшение управляемости в постколониальных обществах и странах «третьего мира», а также для дебатов о правах человека.

Однако одно обстоятельство становится все более ясным: в мире конкурирующих политических и экономических моделей привлека тельность одной из них по сравнению с другой в значительной мере определяется возможностью предоставления гражданам материаль ных благ и обеспечения их благосостояния, а не степенью демокра тичности. Запад должен в полной мере уважать политическую авто номию множества разнородных систем, которые будут существо вать в мире до тех пор, пока они способствуют распространению прогресса, а не жестокости.

Перевод Н. Ревенко Источники Aron, Raymond. 18 Lectures on Industrial Society, London: Weidenfeld and Nicolson, 1967.

Bell, Daniel А. China’s New Confucianism, Princeton: Princeton Univ.

Press, 2009.

Grant, Ruth and Keohane, Robert. «Accountability and Abuses of Power in World Politics» in: American Political Science Review, Vol. 99, No. 1, 2005.

Keohane, Robert. «The Concept of Accountability in World Politics and the Use of Force» in: Michigan Journal of Internbational Law, Vol. 24, No. 4, 2003.

Maslow, Abraham. «A Theory of Human Motivation» in: Psychological Review, No. 50, 1943.

Sen, Amartya. Development As Freedom, New York, Oxford: Oxford Univ. Press, 1999.

* См.: Keohane, Robert. «The Concept of Accountability in World Politics and the Use of Force»

in: Michigan Journal of Internbational Law, Vol. 24, No. 4, 2003, pp. 1–21;

Grant, Ruth and Keohane, Robert. «Accountability and Abuses of Power in World Politics» in: American Political Science Review, Vol. 99, No. 1, 2005, pp. 29–43.

От авторитаризма к демократии на путях модернизации:

общее и особенное Виктор Красильщиков, Доктор экономических наук, заведующий сектором ИМЭМО РАН (Россия) Оценивая современные процессы общественного развития, сле дует различать политическую модернизацию как формирование современной политической системы при переходе от традиционно го общества к индустриальному и «политическое сопровождение»

перемен в социально-экономической сфере, происходящих в про цессе модернизации общества в целом*.

Политическая модернизация совпадала с этими переменами лишь в странах, которые исторически принадлежали к первому эше лону модернизации, да и то отчасти. Там модернизация вытекала из потребностей повседневной жизни и имела собственные, «встроен ные» в ткань общества, импульсы (так обстояло дело в странах Западной Европы, особенно в Голландии, Северной Германии, Англии, а затем и в Северной Америке). Иначе шло политическое развитие стран, которые составили второй (Россия, страны Восточной и Центральной Европы, Япония, Турция) и третий (почти все госу дарства Азии, Африки и многие страны Латинской Америки) эшело ны модернизации. Здесь внутренние импульсы к обновлению были * См.: Хантингтон, Самюэль. Политический порядок в меняющихся обществах, Москва:

Прогресс-Традиция, 2004, с. 53.

Виктор Красильщиков слабы или отсутствовали вовсе, а модернизация начиналась под вне шним влиянием. Политическая аранжировка преобразований не только не совпадала с политической модернизацией, но порой прямо противоречила ей. И сегодня, рассуждая о перспективах развития демократии, необходимо иметь в виду это историческое обстоятель ство, которое до сих пор накладывает отпечаток на ход развития большинства стран.

Обновление и традиции: консервативная модернизация Одна из особенностей стран второго и третьего эшелонов модер низации состояла в том, что необходимость в преобразованиях воз никала раньше, чем в обществе созревали для них достаточные внут ренние предпосылки, — и такая диктуемая внешними обстоятельс твами необходимость делала модернизацию консервативной.

На первый взгляд термин «консервативная модернизация» пред ставляет собой бессмыслицу — ведь модернизация означает отказ от традиций, слом и полную перестройку устаревшей структуры эко номики, общественных отношений и порядков, создание новых инс титутов и т. д. Казалось бы, консервативная модернизация — это попытка идти вперед с головой, повернутой назад.

На самом деле любая модернизация осуществляется в конк ретной социальной и культурной среде, причем людьми, у кото рых есть собственные привычки и взгляды, во многом унаследо ванные от прошлого. Значение этой среды и этих взглядов осо бенно велико, если страна в целом еще не готова к переменам.

Консервативную модернизацию можно определить как взаимо действие (одновременно конфликтное и компромиссное) тенден ций к радикальному обновлению общества со старыми социаль ными структурами, традициями и привычками. Причем можно выделить два типа консервативных модернизаций.

Первый имел место тогда, когда старые классы были вынуждены приспосабливаться к новым веяниям, чтобы сохранить свою власть и привилегии. В этом случае обновление затевалось ради сохранения прежних порядков настолько, насколько их вообще можно было сохранить: новое допускалось сколь необходимо, старое сохранялось сколь возможно. Именно так обстояло дело в Японии и России в ХIХ веке, когда преобразования были инициированы частью самой правящей элиты, в Бразилии в 1930–1960-х годах, в Испании в 1950-е годы, когда Франко приступал к своей «перестройке», преодолевая сопротивление наиболее реакционной части правящего класса.

От авторитаризма к демократии на путях модернизации… Заметим также, что любая модернизационная политика, затра гивая интересы и повседневную жизнь низов, модифицируется под влиянием их культуры и даже предрассудков. Самый яркий и крупномасштабный пример тому — перипетии большевистской модернизации конца 1920-х — середины 1950-х годов в Советском Союзе. Эта модернизация стала историческим компромиссом между современностью и тенденциями индустриального капита листического общества первой половины ХХ столетия, с одной стороны, и российским традиционным мiромъ, с другой.

Осуществляемая представителями «низшего класса», она несла на себе отпечаток архаичного сознания: традиций общинности и уравнительности, антиинтеллектуализма, привычки во всех неуда чах усматривать козни врагов и т. д. На первых порах это позволя ло примирять модернизацию с русской архаикой и внедрять эле менты западной современной культуры в традиционное крестьян ское общество, как бы примиряя их с вековыми архетипами сознания, но впоследствии это пагубно сказалось на ходе модер низации.

Второй тип консервативной модернизации был в большей мере присущ «новым индустриальным странам» (НИС) Восточной и Юго-Восточной Азии. Там модернизаторские элиты, прежде всего государственная бюрократия, были в целом ориентирова ны в будущее. При этом они понимали, что разрыв с прошлым должен был быть по возможности наименее болезненным и в то же время понятным широким массам, а самым трудным в про цессе модернизации являлся, по их мнению, отказ от привычек и традиций. В связи с этим Махатхир Мохамад, премьер-министр Малайзии в 1981–2003 годах, писал: «Самые важные и трудно преодолимые вызовы, с которыми сталкивается модернизация, лежат в сфере культуры, … реальная проблема заключена в уста новлении новых ценностей таким образом, чтобы оно не порож дало отчуждения и антагонизма со стороны людей»*.

В условиях, когда население не было готово к модернизации, отсылки к конфуцианским ценностям — как в Сингапуре или на Тайване, или к исламу — как в Малайзии, должны были оправдать нововведения, нарушающие привычный уклад жизни. Более того, ряд традиций, связанных с конфуцианским учением, а также с буд дизмом и даосизмом, сыграл на первых порах очень важную роль в * Mahathir, Mohamad. The New Deal for Asia, Selangor: Pelanduk Publications, 1999, pp. 36–37.

Виктор Красильщиков модернизации НИСов Восточной и Юго-Восточной Азии — вопреки известной идее Макса Вебера о несовместимости восточных куль тур с «духом капитализма»*. Разумеется, частный бизнес в Корее или Сингапуре руководствовался отнюдь не конфуцианской доктриной, ожидая получить прибыль от своих вложений и расши рить рынок сбыта для своих товаров. Конфуцианство с его оправ данием чиновничьей иерархии, послушания начальникам, мораль ными принципами служения народу и патернализмом по-прежне му оставалось несовместимым с принципами свободного предпри нимательства и рыночной конкуренции. Но со времен Макса Вебера изменился сам капитализм, став таким, который не может обойтись без «видимой руки» государства, особенно когда ему нужно решать задачи ускоренного развития. А «видимая рука» — это экономическая бюрократия государства развития (developmental state), которое выбирало приоритеты и направляло частную иници ативу в нужное русло. Очевидно, что без дисциплины чиновников и четкой организации аппарата государство развития не могло бы эффективно выполнять свои функции, как, впрочем, и крупные корпорации не могли бы завоевывать рынки и осваивать новые технологии без четкой системы управления.

Однако те традиции, которые сначала обеспечили успех модер низации НИС Азии, со временем стали препятствовать ее дальней шему прогрессу. В частности, конфуцианские традиции пришли в противоречие с необходимостью постоянно нарушать приниципы иерархии и подчинения авторитетам, без чего невозможен переход к постиндустриальной экономике. Но не будем забегать вперед и остановимся пока лишь на том, что консервативная модернизация как сосуществование и конфликт современности и традиций в про цессе преобразований связана с политическим авторитаризмом.

Авторитаризм против модернизации Является ли авторитаризм условием модернизации в экономике, особенно на первых порах?** Это зависит от характера авторитаризма.

С формальной точки зрения для любого авторитаризма характер * Подробнее см.: Krasilshchikov, Victor. The Rise and Decline of Catching-Up Development: The Experience of Russia and Latin America with Implications for the Asian «Tigers», M laga: Eumed/ Entelequia, 2008, pp. 197–216 (http://www.eumed.net/entelequia/en.lib.php?a=b008).

** Мы не рассматриваем здесь особый случай Индии, где модернизация неотделима от парламентской, вестминстерской демократии, которая в значительной степени до сих пор опирается на реликты кастовой системы –важного института традиционного общества.

От авторитаризма к демократии на путях модернизации… но преобладание исполнительной власти над законодательной и подавление (или ограничение) оппозиционной деятельности. Однако при этом нужно четко выделять различные типы авторитарных режимов. Критериями для этого служат:

— социально-классовая база режимов и их соответствие интере сам тех или иных классов и групп;

— цели и функции режима: как те, что провозглашаются его лиде рами или идеологами, так и те, которые он объективно выполняет;

— и наконец, объективные результаты его деятельности.

Это дает основание выделить, с одной стороны, охранительные, или традиционалистские, и, с другой, модернизаторские авторитар ные режимы. В свою очередь охранительные авторитаризмы можно подразделить на «первозданные», коренящиеся в ранне- или докапи талистической аграрно-сырьевой экономике с присущими ей патри мониальными отношениями, и режимы, которые возникли в резуль тате реакции старых классов на процесс разложения такой экономи ки. Последние можно назвать неотрадиционалистскими, поскольку они воспроизводят все основные черты «классических» авторитар ных режимов, но в новых, изменившихся условиях. Это персона листский («султанистский»)* характер власти: во главе режима стоит правитель, обычно самозванный диктатор, близость к которому является важнейшим «экономическим ресурсом». Он опирается на репрессивный аппарат армии, полиции и спецслужб. Все свободы и оппозиционная деятельность подавлены. Выборы не проводятся или носят бутафорский характер. Государственная казна и личные кар маны правителя и его ближайших присных образуют единое целое, причем денежные потоки в основном направлены из казны в карма ны. И если «классические» авторитаризмы существовали в латиноа мериканских странах в ХIX и начале ХХ века (таковым, в частности, был режим Порфирио Диаса в Мексике, который правил с 1876-го по 1911 год и своей политикой вызвал свергнувшую его революцию), то охранительные авторитаризмы второго типа — «испорченные дети» ХХ столетия. На «исторической родине» таких режимов, в Латинской Америке, их сегодня не осталось, зато они встречаются в Азии и Африке (идеальным примером такого рода режимов являет ся, в частности, военная хунта в Мьянме, боящаяся как огня даже самой убогой индустриализации).

Неотрадиционалистские авторитаризмы выражают интересы аграрно-сырьевых олигархий и связанных с ними чиновников. Они * Подробнее см.: Ворожейкина, Татьяна. «Авторитарные режимы ХХ века и современная Россия: сходства и отличия» в: Вестник общественного мнения, № 4(102), 2009, сс. 51–55.

Виктор Красильщиков подавляют любые попытки ограничить их ненасытные аппетиты — будь то устремления владельцев немногочисленных промышленных предприятий, заинтересованных в поддержании покупательной спо собности населения, или выступления крестьян, которых сгоняют с земли, чтобы расширить площади для добычи сырья. Смертные казни или в лучшем случае тюремное заключение, сопровождаемое пытками, заказные убийства неугодных лиц, исчезновения людей, осмелившихся неодобрительно высказаться о царящих порядках, — вот средства контроля и управления, которые применяются неотра диционалистскими авторитарными режимами. При этом сознатель но ограничивается доступ народа к знаниям и информации, а обра зование сводится в лучшем случае к изучению простых действий арифметики, элементарной грамоты и разновидности «закона божь его». В немногочисленных, помимо начальных школ, учебных заве дениях обучаются дети правящей «элиты», озабоченной лишь тем, как бы продлить существование режима и вырастить себе смену.

Очевидно, что какая-либо серьезная модернизация при неотра диционалистском авторитаризме исключена. В лучшем случае — как это имело место, например, в Сальвадоре, Гватемале или Парагвае в 1960–1970-х годах — модернизация начиналась стихийно, путем создания местной промышленности, которая поначалу представля ется правящей олигархии и чиновникам не заслуживающей внима ния. Впрочем, как только то или иное предприятие оказывалось слишком прибыльным, на него накладывалась «лапа» кого-нибудь из правящего клана — институт защиты прав собственности при авто ритарных режимах подобного рода существовал лишь на бумаге.

Допуская стихийную и крайне ограниченную модернизацию в экономике — и не в силу сознательной политики, а по причине собс твенного «недогляда», — неотрадиционалистские авторитарные режимы восстанавливали против себя широкие слои населения и в городах, и в деревне. Недовольство ими либо перерастало в воору женную борьбу (Никарагуа, Сальвадор, Гватемала в 1970–1980-е годы), либо приводило к массовым выступлениям в городах (сверже ние Переса Хименеса в Венесуэле в 1958 году или Фердинанда Маркоса на Филиппинах в 1986-м). Иногда режим, как и олицетво рявший его правитель, свергался путем дворцового переворота, перераставшего в массовые выступления (которые могли быть результатом сознательной «дисфункции режиссуры», чтобы при дать дополнительную легитимность свершившемуся событию).

Однако падение неотрадиционалистского авторитарного режима отнюдь не обязательно обеспечивало переход к политике модерни От авторитаризма к демократии на путях модернизации… зации. Дело в том, что такой режим препятствовал формированию субъектов модернизации — будь то государственная бюрократия, нацеленная на развитие страны, современный предприниматель ский класс или новые средние слои в союзе с промышленным рабо чим классом и его организациями. Даже если эти социальные груп пы и начинали формироваться в недрах режима — «по недосмотру»

свергнутых правителей или под влиянием «эффекта демонстрации»

со стороны более развитых стран, они были недостаточно сильны, чтобы инициировать процесс модернизации.

Неотрадиционалистский авторитаризм практически исключает и создание политико-правовых институтов, способных выполнять модернизационные функции. Если такие институты и создаются (в основном, чтобы прилично выглядеть в мире), они представляют лишь имитацию своих аналогов в развитых странах. Фактически такой режим сознательно осуществляет деинституционализацию общества и сферы управления. Насилие является единственным инструментом регулирования, используемым им. Неудивительно, что установившиеся после краха режима демократии не отличаются стабильностью и несут в себе угрозу срыва либо в новый авторита ризм (Корея в 1960–1961 годах), либо в «нелиберальную демокра тию», что, впрочем, порой оказывается одним и тем же.

В частности, установление двухпартийной демократии в Венесуэле после падения диктатуры Переса Хименеса так и не поз волило завершить модернизацию, хотя еще в середине 1970-х годов Венесуэла рассматривалась как образец успешной социал-рефор мистской политики в развивающемся мире. Достаточно сказать, что, достигнув максимума по ВВП на душу населения и другим показате лям социально-экономического развития в 1975–1977 годах, Венесуэла с тех пор так и не вернулась к этому уровню, оказавшись одной из самых кризисных стран на латиноамериканском континен те. Обострение социальных проблем, включая рост маргинальных слоев и массовой бедности, подготовило почву для пришествия защитника «отверженных земли» подполковника Уго Чавеса в 1998 году, т. е. через сорок лет после свержения Переса Хименеса.

Другим наглядным примером страны, оказавшейся неспособной провести модернизацию после краха диктатуры, являются Филиппины. Там падение режима Фердинанда Маркоса в феврале 1986 года позволило на первый взгляд установить демократию с * См.: Bello, Walden;

Docena, Herbert;

de Guzman, Marissa and Malig, Mary Lou. The Anti Development State: The Political Economy of Permanent Crisis in the Philippines, Quezon City:

Philippines Univ. Press and Bangkok: Chulalongkorn Univ. Press, 2004.

Виктор Красильщиков регулярными выборами, свободой слова, собраний и шествий — но не привело к решению основных социально-экономических про блем «страны тысячи островов», а филиппинское государство оказа лось «государством антиразвития»*. Демократия не устранила гос подства старых олигархических групп и единства власти и собствен ности в их руках. Она оказалась инструментом, который позволяет разрешать конфликты между этими группами, обеспечивая сохра нение старых социально-экономических структур и власть олигар хии в целом. В этом отношении можно провести параллели между Филиппинами и Украиной, где после «оранжевой революции» вроде бы восторжествовала демократия. На деле же такая демократия опи рается на фрагментированность власти-собственности и ее распы ленность среди разных бизнес-групп и связанных с ними чиновни ков. От модернизации такая демократия отстоит столь же далеко, как и филиппинская.

Авторитаризм развития Реальную модернизацию проводили авторитаризмы развития, которые использовали мощь государства для принуждения к обнов лению страны, опираясь на заинтересованное в модернизации актив ное меньшинство. Впрочем, политический режим, инициировавший процесс модернизации вопреки предпочтениям большинства, не мог не быть авторитарным. Примеры авторитарных модернизаций дают нам Япония («революция Мейдзи») и царская Россия конца XIX — начала ХХ века, франкистская Испания, ряд стран Латинской Америки (в частности, Мексика начиная с правления Лазаро Карденаса и далее, Бразилия при первом правлении Жетулио Варгаса (1937–1945) и при военно-бюрократическом авторитаризме (1964– 1985), Аргентина при Хуане Доминго Пероне (1946–1955), Чили при диктатуре Аугусто Пиночета. И конечно, авторитарные модерниза ции осуществлялись в НИС Восточной и Юго-Восточной Азии.

Приступая к модернизации, такой режим фактически противо стоял обществу, поэтому перед ним возникала проблема легитима ции: в отличие от неотрадиционалистских авторитаризмов он не мог держаться только за счет насилия и должен был заручиться подде ржкой тех общественных групп, которые могли в первую очередь выиграть от модернизации.

Так, военно-бюрократические авторитарные режимы 1960– 1980-х годов в странах Южного конуса Латинской Америки (Ар гентине, Бразилии, Уругвае и Чили) для оправдания своего сущест От авторитаризма к демократии на путях модернизации… вования и репрессий в отношении тех, кто, по их мнению, мешал процессу перемен, использовали доктрину национальной безопас ности. Ключевой элемент этой доктрины — бином «безопасность и развитие»: подлинная безопасность страны обеспечивается успеш ной модернизацией, тогда как сам процесс развития должен быть надежно защищен от происков тех, кто противится переменам*.

В каждой стране толкование этой доктрины имело свои особен ности, хотя в любом случае основная миссия по защите модерниза ции от врагов возлагалась на вооруженные силы. В частности, после переворота 1973 года в Чили особая роль армии и ее участие в репрессиях против сторонников Народного единства оправдыва лись тем, что покровительницей чилийских вооруженных сил всег да была пресвятая Дева Кармен. Та, в свою очередь, являлась ипо стасью пресвятой Девы Марии, которая была воплощением Чистоты и Непорочности. Отсюда делался вывод о моральной чистоте воо руженных сил, переданной им от Марии через их покровительни цу, и о том, что те самим Небом призваны очистить страну от «мар ксистской скверны» и прочих «темных сил». Подобная мифологи зация армии и полицейского аппарата имела место и в Аргентине, где военная хунта, правившая с 1976 по 1983 год, по степени свире пости и идеологического обскурантизма превзошла даже режим Пиночета.

Однако легитимация авторитаризма, основанная только на мифо творчестве и страхе перед врагами — чаще всего мнимыми, не могла быть прочной. Куда более надежным способом мог быть успех поли тики модернизации**, что было характерно для НИС Восточной и Юго-Восточной Азии.

Важным аспектом деятельности авторитаризма развития было взращивание субъектов модернизации — тех социальных групп, которые реально могли и были заинтересованы продвигать страну по пути обновления. Даже там, где авторитарная модернизация иниции ровалась частью старых элит ради своего социально-политического самосохранения (случай Бразилии в 1930-е и 1960-е годы), она выдви гала на первый план и опиралась на социально-профессиональные группы, связанные с самыми передовыми на тот момент отраслями промышленности и сферы услуг. Напомним, что ухудшение положе ния средних слоев из-за начавшихся экономических неурядиц в * См.: Rivas Nieto, Pedro. Doctrina de seguridad nacional y r gimenes militares en Iberoam rica, San Vicente: Club Universitario, 2008, pp. 35–130.

** Castells, Manuel. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. III. End of Millen nium, Oxford (U.K.);

Malden (Ma): Blackwell Publishers, 1998, pp. 270–272.

Виктор Красильщиков конце 1970-х годов заметно ослабило военно-бюрократический режим в Бразилии, столкнувшийся с недовольством со стороны тех, кто поначалу немало выиграл от проводимой им политики.

Модернизаторский авторитаризм, стимулируя масштабные капи таловложения (и даже принуждая к ним) в развитие промышленнос ти и инфраструктуры, в образование и науку, устанавливал жесткую дисциплину не только для низов, ограничивая или запрещая забас товки, регулируя заработную плату и приучая, как в Сингапуре, соблюдать чистоту и порядок на улицах. Он существенно и жестко ограничивал также аппетиты верхов. В частности, в ходе ускорен ной индустриализации в Южной Корее и на Тайване либо вообще запрещался, либо ограничивался умопомрачительными таможенны ми пошлинами ввоз предметов роскоши.

По мере продвижения модернизации усложнялась структура эко номики, увеличивались численность и доля социальных групп, свя занных с передовыми отраслями индустрии. И, наоборот, сокраща лась доля тех, кто был носителем традиционных ценностей. Повышался уровень образования населения. Это вело к появлению новых потреб ностей более высокого порядка, чем насущные потребности в пище, одежде и жилье. Возникала и необходимость в более гибкой системе управления, которая учитывала бы разнообразные интересы, сфор мировавшиеся в ходе преобразований у разных слоев. Причем боль ше всего в этом были заинтересованы те, кто выиграл от перемен:

новая буржуазия, новый средний класс и трудящиеся передовых отраслей экономики. И чем успешнее оказывалась инициированная режимом экономическая модернизация, чем более дифференциро ванным (в смысле разнообразия) становилось общество, тем много граннее и сложнее были возникающие в нем связи между людьми и социальными группами, тем сложнее должна была быть система фор мальных и неформальных институтов, которые регулировали бы эти связи. Сам успех авторитарной модернизации затруднял управление экономикой и обществом чисто авторитарными методами.

Таким образом, авторитарная модернизация закладывает пред посылки для отхода от политического авторитаризма. В том случае, когда она оказывается успешной (Испания в первой половине 1970-х годов, Южная Корея и Тайвань в 1987–1989 годах), эти предпосылки оказываются достаточно зрелыми. В случае «недоуспеха» / ограни ченного успеха) (Бразилия в 1967–1974 годах, Чили к концу пиноче товского правления, т. е. к 1988–1990 годам), эрозия авторитаризма во многом обусловлена разочарованием в нем тех, кто изначально От авторитаризма к демократии на путях модернизации… составлял социальную опору режима. Наконец, в случае провала модернизации (Аргентина в 1976–1983 годах), авторитаризм утра чивает какую-либо поддержку и устраняется как вследствие своих же просчетов (провал авантюры аргентинской хунты с походом на Мальвинские/Фолклендские острова в 1982 году), так и в результате массовых выступлений, поддержанных некоторыми недавними сто ронниками режима (Индонезия в 1998 году)*.

Разумеется, помимо экономического успеха или неудачи автори тарной модернизации есть и неэкономические факторы, способ ствующие или, наоборот, препятствующие эрозии авторитаризма развития. Это, в частности, ослабление или полное исчезновение страхов, связанных с угрозами безопасности. Фактическое оконча ние «холодной войны» и отказ китайского руководства от ультраре волюционной риторики времен Мао способствовали либерализации политических систем Южной Кореи, Малайзии и Тайваня.

Уверенность бразильской и чилийской буржуазии в том, что ника кие левые партизаны, засланные Фиделем Кастро, не страшны, сыг рала немалую роль в том, что существовавшие в Бразилии и Чили военные режимы стали выглядеть по меньшей мере ненужными в глазах предпринимательского класса и средних слоев.

Наконец (по порядку, но не по важности), многое зависит от активности и сплоченности общества. Сознательно проводившаяся военно-бюрократическим авторитаризмом в странах Латинской Америки политика атомизации индивидов и разрушения старых социальных связей объективно затрудняла переход от авторитариз ма к демократии. Наоборот, сплоченность социума — особенно части вчерашних субъектов авторитарной модернизации в Южной Корее и на Тайване — облегчила такой переход.

Однако вызревание социально-экономических предпосылок пре одоления авторитаризма в ходе самой авторитарной модернизации отнюдь не означает, что политическая модернизация автоматически следует за модернизацией в экономике. Напротив, при определен ных условиях — если продолжается рост благосостояния, сохраня ются и даже расширяются каналы социальной мобильности — поли тическая модернизация может оказаться отложенной или выбороч ной, как в Сингапуре, затрагивая лишь некоторые аспекты полити ческой жизни и государственного управления.

* Проведенную режимом Сухарто в Индонезии авторитарную модернизацию трудно назвать провальной, но ее успехи все же не позволили стране выстроить достаточно мощную «линию обороны» от бурь и атак финансовых спекулянтов в 1997–1998 годах.

Виктор Красильщиков Политическая модернизация и переход от авторитаризма к демократии Политическая модернизация представляет собой длительный процесс, и падение или постепенная эрозия авторитарного режима знаменует лишь начало этого процесса, хотя оно, безусловно, важно само по себе.

Несомненно, что успешность и глубина политической модерни зации зависят от типа авторитаризма, который существовал в стра не. Неотрадиционалистский авторитаризм, способный допустить лишь ограниченную стихийную модернизацию в экономике, созда ет только одну предпосылку демократии — негативный консенсус в обществе по поводу нежелания жить при репрессивном режиме.

Очевидно, эта предпосылка относится к числу социально-психологи ческих факторов общественной жизни и не может быть прочной.

Соответственно в этом случае не может быть прочной и установлен ная в стране демократия, особенно если она не решает никаких социальных проблем — да у нее, как правило, и нет возможностей для этого.

Иначе обстоит дело, когда переход совершается от модерниза торского авторитаризма к демократии. В этом случае успешность и темп такого перехода зависят как от широты коалиции демократи ческих сил, так и от гибкости и дальновидности тех, кто находится в данный момент у власти. Причем созданные в ходе авторитарной модернизации политические и правовые институты не разрушают ся — как это происходит в результате краха неотрадиционалистско го авторитаризма. Они либо целенаправленно демонтируются, как происходило в 1976–1977 годах в Испании, либо трансформируются в новые институты, выполняющие иные функции, отличные от тех, которые они несли при старом режиме. Это позволяет избежать институционально-правового вакуума и придает стабильность пере ходному процессу. В том же случае, когда демократическое правле ние (или его видимость) устанавливается после краха неотрадицио налистского авторитаризма, такой вакуум практически неизбежен, что снижает степень легитимности новой власти, закладывая «мины»

под фундамент выстраиваемой на обломках режима демократии.

Разумеется, нельзя забывать и о значении политических тради ций и правовой культуры страны, которая переходит от авторитар ного правления к демократическому. Так, формирование институ тов представительной демократии и правовых норм в рамках «оли гархической республики» в Аргентине до 1930 года играло некото От авторитаризма к демократии на путях модернизации… рую роль в восстановлении этих институтов после того, как автори тарные режимы уходили со сцены. Демократические традиции, существовавшие в Чили и Уругвае до переворотов 1973 года, облег чили переход к демократии в этих странах после репрессивных дик татур.

Кроме того, рассматривая перспективы перехода от авторитар ных режимов к демократии, необходимо учитывать мировой кон текст, в котором протекают эти процессы. Так, установление авто ритарно-популистских модернизаторских режимов в ряде стран Латинской Америки в 1930–1940-е годы было связано с кризисом прежней модели мировой экономики и переходом к фордистско кейнсианской парадигме развития в «ядре» мир-системы и к импортозамещающей индустриализации в самих латиноамерикан ских странах. Соответственно в менее развитых странах Латинской Америки, а потом и на других континентах установились неотради ционалистские авторитарные режимы, которые обеспечивали «привязку» аграрно-сырьевых экономик этих стран к машине фор дистско-кейнсианской экономики развитых держав. Недаром эти режимы поддерживались Западом, а в обстановке «холодной войны» их вожди порой и вовсе почитались за «чистопородных демократов».

Исчерпанность импортозамещающей индустриализации в Латинской Америке (да и в Азии тоже, хотя там она была выражена слабее) в конце 1950-х — начале 1960-х годов совпала с началом подъема промышленных транснациональных корпораций. Чуть позже на него наложился также и кризис фордистско-кейнсианской модели в странах Запада. Возникли и возможность, и необходимость перенести ряд промышленных отраслей в Латинскую Америку и Азию, где сложились условия для промышленного рывка, который сопровождался бы наращиванием экспорта не сырья, а готовых про мышленных товаров на западные рынки. Вместе с комплексом соци альных и политических проблем это обусловило установление новых, модернизаторских авторитаризмов в ряде латиноамериканских и восточноазиатских стран с 1960-х годов.


В 1980-е годы на фоне обозначившихся постиндустриальных сдвигов в ведущих странах начинается отступление авторитаризма в тогдашнем «третьем» мире. Оно совпадает с началом перемен в Советском Союзе и странах Восточной Европы, первыми успехами модернизации в Китае и Вьетнаме. Означает ли это, что именно гло бализация и постиндустриальные тренды благоприятствуют размы ванию авторитаризма и переходу к демократии?

Виктор Красильщиков Потенциально да, благоприятствуют. Но лишь благоприятствуют и только в некоторых странах, но отнюдь не предопределяют такой пере ход.

Дело в том, что по мере развития постиндустриальных тенденций усиливается внутренняя социальная дифференциация и в развитых странах Запада, и в ряде стран индустриальной полупериферии.

Размывается —хотя, конечно, не исчезает совсем — промышленный рабочий класс (в этом отношении Россия и ряд других стран СНГ оказались мировыми лидерами). Ухудшается положение и части среднего класса, причем той, которая как раз и олицетворяет собой постиндустриальные тренды — школьных учителей, рядовых препо давателей университетов, инженеров на производстве и т. д.

Одновременно растет слой людей, занятых случайной работой, полумаргиналов, склонных к «простым решениям» сложных задач.

Обостряется также проблема иммиграции, а вместе с ней — и про блема преступности. И как реакция на разрушение старых социаль но-экономических структур под напором глобализации возникает запрос на авторитаризм — запрос, который может исходить от соци альных групп, находящихся как наверху, так и внизу социальной лестницы.

Примечательно, что такое разрушение может быть результатом не только низкой конкурентоспособности страны в мире, но и стремления правящих верхов приобщиться к «благам цивилизован ного мира» ценой отказа от модернизации собственной экономики и каких-либо социальных обязательств. Это и произошло в боль шинстве государств, возникших на пространстве бывшего Советского Союза. Учитывая привычку советских людей к патерна лизму, заинтересованность верхов в установлении «порядка» впол не перекликается с настроениями низов, которым нужна «твердая рука», якобы не позволяющая новоявленным олигархам оконча тельно разорить народ. Результатом является формирование авто ритарных режимов, напоминающих в некоторых отношениях неотрадиционалистские режимы середины минувшего столетия, но все же отличающихся от них. Правда, в Белоруссии и Казахстане действуют режимы, которые по своим функциям и некоторым результатам подобны авторитаризмам развития. Но в основном политические режимы в странах СНГ явно тяготеют к модели авто ритаризма неотрадиционалистского толка (Россия, Узбекистан, Таджикистан, Туркмения).

Их отличие от диктатур Анастасио Сомосы в Никарагуа или Альфредо Стреснера в Парагвае состоит в иной политико-экономи От авторитаризма к демократии на путях модернизации… ческой основе. Те диктатуры возникали в ходе разложения докапи талистических, традиционных общественных и хозяйственных сис тем и их приспосабливания к чужой модернизации (через торговлю сырьем или аграрной продукцией). Эти режимы оказались продук том разложения структур модерна, причем не сформировавшихся до конца, и паразитируют на унаследованном от СССР промышлен ном потенциале. Однако и те и другие авторитарные режимы жили и живут за счет экспорта ресурсов, а основные доходы от этого экс порта присваивались и присваиваются узкой группой лиц, прибли женных к власти. Нынешние «нео-неотрадиционалистские» автори тарные режимы на постсоветском пространстве, в свою очередь, опираются на возникшие в ходе разложения советской системы неопатримониальные отношения*. Эти отношения сложились в результате приватизации органов власти и их функций частью быв шей советской номенклатуры и примкнувшими к ней деятелями теневой экономики. Подобная «приватизация власти» понадоби лась, чтобы не допустить «посторонних» к присвоению и эксплуата ции доставшихся от советской системы ресурсов. Она оказалась главным условием приватизации собственности, которая, таким образом, сохраняет свое единство с властью. При этом делается все возможное, чтобы не допустить появления новых игроков как в эко номике, так и в политике, претендующих на часть «пирога».

Самый верный способ добиться этого — подавление любых интенций к модернизации, даже самой ограниченной. В связи с этим является абсолютно логичным то, что делал покойный президент Туркмении Сапармурат Ниязов: не разрешал пользоваться интерне том, закрыл все библиотеки, упростил систему образования и прика зал изучать сочиненную им книгу наставлений «Рухнаме», запрещая ввоз каких-либо других книг в страну. Любые же попытки режима подобного типа провести хотя бы ограниченную, верхушечную модернизацию смертельно опасны для него, ибо способствуют диф ференциации внутри правящей верхушки и приближают его разло жение.

Однако разложению таких режимов может способствовать и ухудшение конъюнктуры на рынках сырьевых товаров, из-за чего сокращается приток необходимых для их выживания ресурсов.

Результатом этого разложения может стать, в лучшем случае, уста новление модернизаторского авторитарного режима, а отнюдь не * См.: Фисун, Александр. Демократия, неопатримониализм и глобальные трансформации, Харьков: Константа, 2006, сс. 150 и далее, особенно сс. 168–178.

Виктор Красильщиков демократии. Более же вероятно погружение стран с такими режима ми в хаос, на смену которому может прийти авторитаризм уже тра диционного, архаичного типа, основанный на неопатримониальных отношениях. Торжество демократии, таким образом, не только не является предопределенным — оно может и не быть желаемым народами многих стран.

Источники Bello, Walden;

Docena, Herbert;

de Guzman, Marissa and Malig, Mary Lou. The Anti-Development State: The Political Economy of Permanent Crisis in the Philippines, Quezon City: Univ. of the Philippines Press and Bangkok:

Chulalongkorn Univ. Press, 2004.

Castells, Manuel. The Information Age: Economy, Society and Culture.

Vol. III. End of Millennium, Oxford (U.K.), Malden (Ma): Blackwell Publishers, 1998.

Krasilshchikov, Victor. The Rise and Decline of Catching-Up Development:

The Experience of Russia and Latin America with Implications for the Asian ‘Tigers’, M laga: Eumed/Entelequia, 2008.

Mahathir, Mohamad. The New Deal for Asia, Selangor: Pelanduk Pub lications, 1999.

Rivas Nieto, Pedro. Doctrina de seguridad nacional y r gimenes militares en Iberoam rica, San Vicente: Club Universitario, 2008.

Ворожейкина, Татьяна. «Авторитарные режимы ХХ века и совре менная Россия: сходства и отличия» в: Вестник общественного мнения, № 4(102), 2009.

Фисун, Александр. Демократия, неопатримониализм и глобальные трансформации, Харьков: Константа, 2006.

Хантингтон, Самюэль. Политический порядок в меняющихся обще ствах, Москва: Прогресс-Традиция, 2004.

Рыночное государство и постдемократия Эдриан Пабст, Профессор отделения политических наук Универстета Кента (Великобритания) Ознаменовалась ли неолиберальная эра, восходящая к середине 1970-х годов, «корпоративным захватом» государства и переходом к постдемократии? И если да, то предвещает ли коллапс неолибера лизма возврат к доминированию демократических практик над свободной рыночной экономикой, характерному для послевоенно го периода? Попробуем рассмотреть отношения между государ ством и рынком с двух точек зрения. В концептуальной и истори ческой перспективе рассмотрим подчинение большинства обще ственных институтов централизованному государству и «свободно му» рынку, который определял и западный капитализм, и западную демократию начиная с 1870-х годов. С более эмпирической и совре менной точки зрения сфокусируемся на становлении постдемокра тических «рыночных государств», абсорбирующих понятие «граж данского общества», считающегося порой альтернативой нынешне му порядку.

В своей книге «Постдемократия» Колин Крауч указывает, что с 1970-х годов демократия и модернизация в развитых странах двига ются не линейно или циклично, а «выписывают параболы»*.

Формально продолжается демократизация политики через расши рение избирательных прав и обеспечивающую смену правительств * См.: Crouch, Colin. Post-Democracy, Cambridge: Polity Press, 2004.

Эдриан Пабст систему выборов;

демократические нормы соблюдаются, даже если они на деле ослабевают и власть прибирают к рукам узкие группы.

Постдемократические тенденции подтверждаются многочисленны ми данными о падении уровня явки избирателей, снижении участия в политических и общественных организациях и о распространении «фиглярной политики», заменяющей общественно-политические дебаты бесконечными избирательными кампаниями, телевизионны ми шоу и пиар-кампаниями.

Как следствие — формальное расширение демократии наблюда ется в условиях социальной апатии и концентрации власти в руках старых элит, а также новых классов, ставящих интересы корпора ций выше общественного блага. Выражаясь словами Шелдона Во лина, это знаменует «политическое наступление века власти корпо раций и политическую демобилизацию граждан», когда демократия становится в высшей степени управляемой, уподобляясь «перевер нутому тоталитаризму»*. Возможно, это является частью более широких и глубоких изменений в геополитике и геоэкономике.


Доминирующий современный концептуальный дуализм и идеологи ческие парадигмы вступили в ту зону, где границы между государс твом и рынком, «левыми» и «правыми», демократией и авторитариз мом начинают стираться. Борьба идей заменяется постидеологиче ским управленчеством**, за которым скрывается приверженность status quo, выраженному в неолиберальной доктрине, крах которой сегодня очевиден.

Здесь важно не путать неолиберализм с рыночной экономикой, основанной на принципе laissez-faire. Новая эра, начавшаяся в 1980-е годы, на самом деле не уменьшила влияния государства на экономику.

Доля государственного сектора осталась неизменной (около 35–40% * См.: Wolin, Sheldon S. Democracy Incorporated: Managed Democracy and the Specter of Inverted Totalitarianism, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 2008.

** Истоки теории управленчества могут быть обнаружены в целом ряде интеллектуальных традиций. Во-первых, следует отметить работу Джеймса Бёрнхема «Революция управляющих»

(см. Burnham, James. The Managerial Revolution: What is Happening in the World. New York: John Day & Co., 1941), где сделано важное замечание о том, что частная собственность сама по себе не является достаточной защитой от контроля за средствами производства со стороны новой элиты, состоящей из исполнителей и менеджеров, бюрократов и функционеров. Во-вторых, свой вклад внесла и Франкфуртская школа с ее «тотально администрируемым обществом» и «одномерным человеком». В-третьих, оставили свой след и труды Даниела Белла о «конце идеологии» и «наступающем постинустриальном обществе» (см.: Bell, Daniel. The End of Ideology. On the Exhaustion of Political Ideas in the Fifties, New York: Basic Books, 1960;

Bell, Daniel. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture in Social Forecasting, New York: Basic Books, 1976 [рус. пер.: Белл, Даниел. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования, Пер. с англ. под ред. и со вступ. ст. В. Л. Иноземцева, Москва:

Academia, 1999]), описывающие мутацию политики от идеологической пассионарности к управленческой процедурности и появление нового бюрократического и технократического класса.

Рыночное государство и постдемократия ВВП) или, как в Великобритании, даже несколько выросла (до 45% ВВП). Вместо того чтобы отодвинуть рамки государственного регули рования, неолиберализм расширил их на свежеприватизированные предприятия и прочие сферы. Более того, экономическая либерализа ция и финансовое дерегулирование были неотделимы от государ ственного вмешательства, имевшего целью распространить рыноч ные принципы на сектора, которые доселе были государственными.

Иначе говоря, свободная экономика и сильное государство с самого начала шли рука об руку. Мировая гегемония неолиберализма позво лила «экспортировать» эту модель из англо-саксонского мира в остальные страны Запада, а также и за его пределы.

Так же, как в 1980-е годы Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган соеди нили государство с либеральной экономикой, в середине и конце 1990-х Билл Клинтон и Тони Блэр превратили бывшие рабочие движе ния в ориентированные на нужды бизнеса организации, которые стали исповедовать «свободный рынок» в целях финансирования инфра структуры и модернизации «государства благосостояния». Их цент ристская идеология «третьего пути» вобрала в себя наихудшие черты левой и правой идеологий: бюрократическое государство стало верхов ным гарантом неконтролируемого свободного рынка, а свободный рынок был воспет как основной механизм достижения стандартов и целей, установленных государством, чьи услуги оплачиваются из кар мана налогоплательщиков. Добавим к этому невероятное расширение полномочий властей в рамках «глобальной войны с терроризмом», начавшейся после 11 сентября 2001 года, — и вот авторитарное и постдемократическое «рыночное государство» появилось на свет.

Попытаемся проследить возникновение постдемократического рыночного государства через анализ меняющихся отношений между государством и рынком. Рассмотрим сначала «длинные волны», характеризовавшие становление государств и рынков в эпоху модер нити;

затем оценим специфику взаимоотношений демократии и капитализма начиная с середины XIX века и вплоть до второй миро вой войны;

в заключение сфокусируем внимание на постдемократи ческом рыночном государстве и других новых феноменах.

«Длинные волны» формирования государств и рынков Если слияние рынка с государством в политике и экономике — это черта постмодернити, то централизованный фискально-военный аппарат, лежащий в основе ориентированного на войну государства, может считаться типичным элементом для обществ, составивших 700 летний период модернити, как определяет его Джованни Арриги*. Но * См.: Арриги, Джованни. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки нашего времени, Москва: ИД «Территория будущего», 2006.

Эдриан Пабст можно пойти и дальше. Фундаментально различными являются не модели отношений государства и рынка, свойственные модернити и постмодернити, а те, которые существовали до формирования модер нити, и те, которые затем оказались ей присущими. Государственный закон и рыночный обмен правили обществами более двух тысячеле тий, но именно современная политическая мысль и политическая экономия, истоки которых восходят к позднесредневековому номи нализму и волюнтаризму, сместили акцент с реальных отношений между людьми и группами в сторону отношений между номиналисти ческими полюсами — «индивидуальным» и «коллективным». И либе рализм, и марксизм берут свое начало в традициях ранней модерни ти — в трудах Уильяма Оккама, Томаса Гоббса, Давида Юма и Адама Смита, которые предшествуют эпохе Просвещения, а в случае с Оккамом — и эпохе Возрождения. И хотя Джон Грей верно различает «два лица либерализма» (плюрализм Гоббса—Юма и монизм Локка— Канта*), стоит отметить, что укрепление модернистской протолибе ральной традиции связано, во-первых, с теорией и практикой обще ственного договора и, во-вторых, с приматом нематериальных общих ценностей над универсальными добродетелями, выраженными в кон кретных традициях и практиках. Все это усиливается разрастанием централизованного бюрократического государства и расширением собственнических рыночных отношений на все большие области общественной жизни.

Как следствие — несовершенный государственный порядок обществ средневековья и эпохи Возрождения и «нравственная эко номика», основанная на общих традициях и составлявшая народную культуру вплоть до XVIII века, постепенно сменились более совре менным типом государственного устройства. С этого момента инди виды стали подчиняться абсолютной суверенной власти централизо ванного территориального государства и децентрализованного, не привязанного к территории, рынка. Вместе задавали единые правила поведения для членов общества — как утверждал в своих знаменитых лекциях о рождении биополитики и либеральной концепции полити ческой экономии Мишель Фуко**.

С началом эпохи модернити общественные отношения более не ассоциировались напрямую с культурными, религиозными и даже мировыми реалиями, а рассматривались все больше в теоретических договорных рамках. Собственность стала теперь в большинстве слу чаев частной, а коммерческий интерес лег в основу функционирова ния как монархических, так и республиканских режимов. Поскольку * См.: Gray, John. Two Faces of Liberalism, Cambridge: Polity Press, 2000.

** См.: Foucault, Michel. Naissance de la biopolitique: Cours au Coll ge de France, 1978–1979, Paris: Editions du Seuil, 2004.

Рыночное государство и постдемократия государство и рынок заключили тайный союз за счет интересов мест ных сообществ и саморегулирующихся институтов, гражданское общество стало постепенно распадаться на отдельных индивидов, преследующих собственные интересы в ущерб общему благу. Так свойственный модернити дух «собственнического индивидуализма»

начал порождать «стяжательские общества»*.

В долгом и непростом процессе модернизации и демократизации формализация политики шла рука об руку с расширением финансо вого сектора экономики. Итогом становился разрыв живых челове ческих и естественных связей. Фернан Бродель и Карл Поланьи идут дальше Карла Маркса (и частично наперекор ему), демонстрируя, как «автономная» торговля, основанная на расчете стоимости, — что отличает современный капитализм от традиционных рыночных эко номик — превращает в товар не только труд и социальные отноше ния, но даже природу и саму жизнь. Капитализм как таковой отри цает и подчиняет священную сферу человеческой жизни псевдосак ральному государству и рынку. Это объясняет, почему определение «псевдорелигии», данное капитализму Уолтером Бенджамином*, настолько точно.

Все это указывает на то, что, как рыночный капитализм является воплощением абстрактных, фетишизируемых и идеализируемых товаров, так и либеральная представительная демократия предъявля ет массам характерные для большинства взгляды и чаяния. И если это так, то значит, демократия и капитализм неразрывно переплетены и имеют тенденцию ко все большему обособлению от граждан, концен трации и централизации. К этому мы вернемся несколько позже.

Современное европейское государство имеет средневековые корни. Оно узурпировало универсальный характер христианских институтов, ускорив — если не спровоцировав — их упадок. Как на Востоке, так и на Западе со времен Константина всепроникающие идеи церкви и империи разграничивали разные типы власти и леги тимности, создавая горизонтальную модель децентрализованного и распределенного суверенитета. Длинный и отнюдь не гладкий про цесс перехода от средневековья к ранней модернити ознаменовался постепенной заменой системы горизонтальных пересекающихся отношений «вертикалью власти» абсолютных монархов. Государство модернити родилось в ожесточенных конфликтах, противопоста вивших монархов и их вороватых баронов папам и императорам.

* См.: Tawney, Richard Henry. The Acquisitive Society, London: Bell, 1921;

MacPherson, Crawford Brough. The Political Theory of Possessive Individualism: Hobbes to Locke, Oxford: Cla rendon Press, 1962.

** См.: Benjamin, Walter. «Capitalism as Religion» in: Benjamin, Walter. Selected Writings, Vol. 1 (1913–1926), Cambridge (Ma.): Harvard Univ. Press, 1996, pp. 288–291.

Эдриан Пабст Как заметил Чарльз Тилли, «война породила государство, а государ ство породило войну»*. Отличительной чертой этого устройства было создание мощного фискально-военного аппарата, при котором налогообложение и масштабные военные расходы обусловливали друг друга.

Постепенно всеобъемлющий суверенитет, который до того, хоть и не без споров, делили между собой императоры и папы, разрушался.

Акцент при государственном строительстве сдвигался с наднацио нального разделения властей в сторону монополизации легитимной власти национальными монархами. Изменение характера войны по способствовало дальнейшему сближению королей и олигархов: по следние обеспечивали доход первым в обмен на защиту и безопас ность. В этом процессе родилась новая идея, ставшая квинтэссенцией эпохи модернити, — идея вечного территориального деперсонализи рованного государства. Прежде государство воспринималось как временное королевство, управляемое смертным королем, чья власть считалась подарком Господа (доктрина о божественном праве коро лей в действительности относится к ранней модернити**). Война стала первостепенным средством расширения государственной влас ти и умножения богатства, распределяемого между правителями и их спонсорами. Так родилось военное государство.

Парадоксальным образом государство оказалось отделено от сооб ществ, которые оно должно было воплощать. Аналогичным образом и рынок сдвинулся в сторону международных финансовых операций и невзаимной заморской торговли. Появившаяся капиталистическая система поощряла открытые рынки и свободное движение капиталов.

В то же время государство модернити могло утвердиться среди конку рирующих форм государственной организации только за счет финан совой экспансии и новых методов экономического накопления, вклю чая жестко контролируемую систему сбора налогов.

Новые отношения централизованной власти и территориальной юрисдикции произвели целый ряд различных, но коррелирующих моделей суверенного национального государства и суверенного транс национального рынка. Несмотря на значительные различия, и абсолю тистский суверенитет Франции, и протокапиталистический суверени тет Англии были одинаково рождены в условиях перехода от более рассеянной к более унитарной форме власти, при которой формаль ные права и собственнические отношения находились под защитой монарха, но регулировались рыночными силами. Национальное госу дарство и капиталистическая экономика были связаны изначально.

* Tilly, Charles. «Reflections on the History of European State-Making» in: Tilly, Charles (ed.) The Formation of National States in Western Europe, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 1975, p. 42.

** См.: Kantorowicz, Ernst. The King’s Two Bodies: A Study in Medieval Political Theology, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 1957.

Рыночное государство и постдемократия В этом процессе, однако, нет ничего предопределенного или естес твенного. Он не был линеен и не шел по восходящей, как утверждает либеральная теория. Наоборот, он носил экспоненциальный и «параболический» характер. Транснациональный фактор почти всег да играл в пользу подчинения локального глобальному, а не наоборот.

И так же, как в Новое время территориальные государства и экстер риториальный финансовый сектор поглотили местные сообщества, сегодня национальные государства и мультинациональные корпора ции поддерживают глобальную экономику, которая все больше удаля ется от местных сообществ и групп.

Всеобщее подчинение локального глобальному не является фено меном последней трети ХIX века с его принципом laissez-faire. Как демонстрирует Роберт Бреннер, наличие сельскохозяйственных излишков вкупе с невзаимной океанской торговлей в Англии XVI века произвели на свет первую капиталистическую экономику и превратили финансовый сектор в ключевую силу международной экономики. Не удивительно, что Томас Гоббс, Джон Локк и другие мыслители эпохи модернити переформулировали концепцию при роды человека и общества — уже у Гоббса «политическое тело»

поддерживается абсолютистской властью Левиафана, а человек рас сматривается лишь как хозяин самого себя, не связанный сущест венными взаимоотношениями с другими индивидами. В результате Гоббс определяет общественные отношения в терминах собствен ности, в значительной степени свободных от общинных связей, регулируемых добродетелью;

такие отношения диктуются, наобо рот, «собственническим индивидуализмом», концепцию которого мы находим затем у Локка и Юма.

И хотя Смит и некоторые другие политэкономы того времени отвергали онтологический атомизм Гоббса, Локка и Юма, апеллируя к предрациональным моральным чувствам — таким, как симпатия, доброта и «помощь ближнему», это не сломило собственнических и коммерческих основ общества модернити. Наоборот, идея обще ственного договора и протополитические экономические чувства дополняли и в значительной мере усиливали друг друга.

В «долгом восемнадцатом веке» (c 1688-го по 1815 год) Англия окончательно консолидировала свое фискально-военное государс тво и коммерциализировала общество. «Финансовая революция», состоявшая в выдаче государственных займов, стимулировавших все разрастающийся денежный рынок, в сочетании с военно-мор скими интервенциями по всему миру позволили британскому госу дарству объединить интересы землевладельцев, промышленников, торговцев и финансистов. Подобным же образом и американская республика основывалась на коммерческих ценностях, а не на граж Эдриан Пабст данских добродетелях, которые характеризовали Италию и другие страны европейского континента со времен эпохи Возрождения.

Распространение рыночных обществ дало повод либеральным и консервативным мыслителям XIX века — таким, как Алексис де Токвиль и Томас Карлайл, критиковать возникновение «фиглярной политики» и денежных отношений в качестве основ общественных связей в эпоху модернити. И демократия в данном случае не способ на предотвратить ни концентрацию богатства, ни централизацию власти. По возвращении из Америки в 1830 году Токвиль заметил:

«Всеобщее избирательное право всего лишь легитимизирует исполь зование власти теми, кто и так ею обладает»*.

Начавшееся в XIX веке сращивание политики и экономики пред рекло глубинный кофликт между демократией и капитализмом, став ший отличительной чертой «долгого ХХ века» (1870–2008 годы).

Распространение представительной демократии в европейских стра нах исправило дисбаланс распределения власти между различными социальными группами и породило современное государство благосо стояния (к нему мы еще вернемся), но оно не могло ограничить или уменьшить власть рыночного государства. Как отмечал Рудольф Гильфердинг, принцип laissez-faire вкупе с разрастанием государства превратил соревновательный и плюралистический «либеральный капитализм» в монополистический и картельный «финансовый капи тализм». Финансовый капитал устранил прежнюю либеральную оппо зицию «централизованной и распределяющей блага государственной власти»** и использовал государство для обеспечения расширения тор говли и передвижения капитала, что в значительной степени стало причиной финансовых кризисов, подобных кризису 1873 года.

Как показал тот кризис и последовавшая за ним первая «Великая депрессия», крах фондового рынка в Австрии и Германии распростра нился на Америку, спровоцировав спад в торговле и экспорте капита лов и таким образом вызвав волну дефолтов. В свою очередь отказ платить по долговым обязательствам в Центральной Америке обрушил цены облигаций, и кризис вернулся в Европу, захлестнув Англию, Францию и Россию. К 1876 году ряд стран объявили дефолт, и мировая экономика впала в продолжительную рецессию, которая в некоторых странах затянулась вплоть до 1896 года. Так, уже в конце XIX века была * Токвиль, Алексис де. Демократия в Америке, Москва: Прогресс, 1992;

примечательно, что Токвиль был также одним из первых, кто описал появление «фиглярных обществ».

Позже данные идеи дорабатывались Торнстейном Вебленом (см.: Веблен, Торнстейн. Теория праздного класса, Москва: Прогресс, 1984) и нашли наивысшее выражение пока в работах Ги Дебора (см.: Debord, Guy. La soci t du spectacle, Paris: Edition Buchet-Chastel, 1967;

Debord, Guy. Le d clin et la chute de l’ conomie spectaculaire-marchande, Paris: Belles Lettres, 1993).

** Hilferding, Rudolf. Finance Capital: A Study of the Latest Phase of Capitalist Development, London: Routledge & Kegan Paul, 1981, p. 301.

Рыночное государство и постдемократия подчеркнута зависимость большинства аспектов экономической деятельности от мировых финансов.

Теоретически прослеживается параллель между финансовым капитализмом и представительной демократией. Подобно тому, как финансы проникли во все сферы жизни, демократия склонна распро странять договорные отношения и централизованный контроль вла сти над обществом на весь спектр социальных отношений. Но вместо того чтобы привести к большей демократизации в интересах боль шинства, демократическое правление на протяжении XIX и XX сто летий прежде всего характеризовалось узурпацией суверенитета исполнительной властью*.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.