авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 15 |
-- [ Страница 1 ] --

УДК 82.091(08)

ББК 83.3(2Рос=Рус)+83.3(4)

Т 41

Издание осуществлено при поддержке Частного фонда Шульце-Тирген

(Privatfond

Schulze-Thiergen)

Ответственный редактор Р.Ю. Данилевский

Тиме Г.А.

Т 41 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–

ХХ веков. — СПб. : Нестор-История, 2011. — 456 с.

ISBN 978-5-98187-655-4

В книге представлены работы, прошедшие апробацию как в российской, так и в немецкой науке. В Предисловии поясняется современное значение понятий философского дискурса, компаративизма и «культурного трансфе ра». Первый раздел посвящен XIX веку и включает в себя статьи о рецепции философии Гегеля и Шопенгауэра в России, о восприятии немецкой мысли в творчестве И.А. Гончарова, И.С. Тургенева и А.К. Толстого. Второй раз дел обращен к опыту совместного русско-немецкого мифотворчества пер вой половины XX века: здесь рассматриваются мифы о «Закате Европы», об Атлантиде, о русских «ясновидцах» А.С. Пушкине, Ф.М. Достоевском, Л.Н. Толстом, Вл. С. Соловьеве и Вяч. И. Иванове, а также получивший в то время мифологический смысл концепт Другого, который обозначился в фе номене русского путешествия в Европу, игравшего особую роль в процессе новой мировоззренческой самоидентификации России.

Книга предназначена для литературоведов, историков философии и всех интересующихся проблемами компаративистики и русско-немецких духов ных связей.

УДК 82.091(08) ББК 83.3(2Рос=Рус)+83.3(4) © Г.А. Тиме, © Издательство «Нестор-История», Содержание От автора................................................................................................ Вместо предисловия О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере».... Первый раздел ХIХ век: генетико-типологические взаимосвязи Пессимизм духа и оптимизм Абсолюта («Переживание» мысли Шопенгауэра и Гегеля в России ХIХ века)........................................... P.S. Алгебра революции как «формула» русского гегельянства.... И.С. Тургенев и немецкая мысль XVIII–XIX веков............................... 1. «Философское убеждение каждого есть его создание…»........... 2. Человек как личность и «природа»............................................. 3. «Идеализм только в области практической философии».......... 4. Человек как Единственный и animal metaphysicum................. 5. «Инстинкт гениальности» и «здравый дюжинный рассудок».... 6. Пути примирения философских противоречий:

безымянная Русь и феномен серого человека............................ Заключение.................................................................................. «Идиллия праздности»: eще один немецкий штрих к портрету Обломова?........................................................................ «Всемирная отзывчивость» поэзии А.К. Толстого............................... Второй раздел ХХ век: русско-немецкий диалог как опыт мифотворчества Гёте, Пушкин и русская мысль (Амбивалентность фаустовского импульса в русской литературе)......................................................... Немецкий «миф» о Л. Толстом и Ф. Достоевском первой трети ХХ века......................................................................... Миф о «закате Европы» в мировоззренческой самоидентификации России начала 1920-х годов................................................................ Два пути в Рим: Гёте и русский «гётеанец» Вяч. Иванов..................... Лики дионисийства (Вяч. Иванов и Г. Гауптман)................................ Метафизика половой любви как металюбовь (от А. Шопенгауэра к Вл. Соловьеву)................................................. Роман Г. Гауптмана «Атлантида»в контексте русско-немецкого духовного диалога начала ХХ века..................................................... О феномене русского путешествия в Европу.

Генезис и литературный жанр............................................................. Федор Степун: «родина на чужбине и чужбина на родине».

«Мысли о России» и «Письма из Германии» (взгляд Другого)............. 1. «Русский немец» как интеллектуал, путешественник и миссионер.................................................................................. 2. Поезд на Берлин: довоенные и послевоенные впечатления...... 3. «Родина на чужбине и чужбина на родине».............................. 4. Берлин – Москва: «другие» взгляды и ассоциации................... 5. Edelkommunisten и немецкие советофилы: русский взгляд...... 6. Гримасы и парадоксы германского советофильства:

русский вопрос — немецкий ответ............................................... 7. Путешественник-миссионер из России: взгляд Другого........... 8. Писатель и философ в России и Германии: разные взгляды..... 9. Взгляд русского интеллектуала как «взгляд Другого»:

обобщения и перспективы............................................................ Путешествие из Петербурга в Москву с остановкой в Берлине (Пути самоидентификации России в ХХ веке).................................... «Как творец, я был создан Россией» («Русский дневник» Эрнста Барлаха).............................................................................................. От автора Предлагаемая читателю книга «Россия и Германия: философский дис курс в русской литературе ХIХ–ХХ веков» включает в себя избранные работы, написанные, в течение последних десяти-пятнадцати лет, когда окончательно формировался мой интерес к русско-немецким литератур ным, философским и культурным связям. Она задумывалась как моногра фия с рабочим названием «Между мифом и хаосом (мотивы и символы русско-немецкого духовного диалога первой половины ХХ века)». Однако фрагменты и главы задуманной монографии, несмотря на глубокую вза имосвязанность, «разошлись» по разным конференциям и изданиям, по являвшимся в России и Германии, а ее проблематика заметно изменилась и расширилась.

Напечатать эти работы под одной обложкой я решила по следующим причинам.

Во-первых, для меня стало несомненным, что с течением лет, как ни парадоксально это может прозвучать, стала обнаруживаться все более тесная связь этих работ между собой и одновременно с современностью, что придает сборнику своего рода монографический характер1. Отчасти это обусловлено тем, что в последнее время в России и в Германии все отчетливее стала проявляться тенденция к синтезу теории и истории ли тературы, оживился интерес к ее междисциплинарному компаративному изучению, выявляющему различные дискурсы, том числе и философский.

Базовыми элементами таких исследований являются синкретизм историче ской поэтики А.Н. Веселовского, поэтика мифа Е.И. Мелетинского, с кото рыми обнаруживает явную связь Moderneforschung, немецкое направление Именно поэтому, готовя сборник к печати, я не изменяла тексты статей коренным образом, не пыталась их «осовременить», но ограничилась правкой, позволяющей избежать повторов и достичь лучшего композиционного, логи ческого и стилистического единства. Однако, на мой взгляд, сам подбор пред ставленных в книге работ, их отнесенность к сравнительному изучению лите ратуры ХIХ или ХХ веков, а также время их написания (1990 или 2000-е годы) наглядно демонстрируют не только субъективные (авторские), но и объектив ные тенденции в развитии компаративистики, связанные с названными времен ными периодами.

От автора 6 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков в изучении феноменов пост/модернизма, ставшее, по существу, отдель ной наукой2. В связи с этим методы современной компаративистики, или шире — компаративизма — с течением времени претерпели значитель ные изменения: на первый план стало выдвигаться изучение «культурно го трансфера».

Всех этих вопросов я подробнее коснусь в разделе «Вместо преди словия».

Второй причиной, побудившей меня выпустить эту книгу, стало то обстоятельство, что некоторые из уже напечатанных работ оказались труднодоступными для многих читателей, так как выходили малыми ти ражами или печатались в Германии в сборниках, зачастую не поступав ших в российские библиотеки.

И наконец, выпуском этой книги мне хотелось бы подвести черту под определенным периодом моей жизни и деятельности в академической на уке, отметив тем самым два юбилея — не только личный, но и профессио нальный, ибо в мае 2011 года исполняется 30 лет с того дня, когда я была зачислена в постоянный штат научных сотрудников Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН.

См. об этом: Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художест венного сознания. М., 1994. С. 32–38.

Вместо предисловия О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

«Философское убеждение каждого есть его создание», — писал моло дой И.С. Тургенев в 1840 году, во время наиболее интенсивных занятий немецкой классической философией. В этом признании начинающего писателя, желавшего тогда стать еще и профессиональным философом, кроется важная мысль о творческом характере формирования философ ского мировоззрения, проявляющемся, в частности, в отборе, усвоении, критическом отношении или полном отторжении известных автору идей и теорий, почерпнутых во время философских штудий.

В известной мере это наблюдение Тургенева носит универсальный характер, хотя именно в его творчестве оно нашло наиболее наглядное выражение. В той или иной степени оно касается большинства русских писателей ХIХ века, когда-либо и на любом уровне (университетского изучения, самостоятельного чтения или случайного знакомства) сопри коснувшихся с теми или иными философскими учениями.

Для исследователя наиболее благоприятны те случаи, когда писатель в силу не только общих, объективных предпосылок и закономерностей, но вследствие причин частного характера (особенностей биографии, обра зования, образа жизни, творческих способностей и т. п.) оказывается как бы включенным в сложную систему произвольных и непроизвольных коммуникаций с иноязычными литературными явлениями.

При таком изучении мировоззренческий (философский) анализ при обретает не менее важную роль, чем литературоведческий. Подобная тенденция оправдывается и еще одной особенностью тургеневского твор чества, где, по замечанию Д.Н. Овсянико-Куликовского, «фактическая действительность» часто уступает место «отвлеченной действительности общих идей и законов мира»1. Здесь обозначается известное расхождение Овсянико-Куликовский Д. Н. Этюды о творчестве И.С. Тургенева. Харьков, 1896. С. 32.

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

8 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков «образной логики» и «философского осмысления». «Образная логика не до ходит до обнажения тех связей, тех закономерностей, которые предложе ны в авторских отступлениях», — писал, в частности, И. И. Виноградов:

«Именно поэтому в читательском восприятии, для которого всего важ нее именно образная логика, эта сторона идейного смысла […] обычно пропадает, не улавливается, хотя она, безусловно, есть»2.

Разумеется, философское мировоззрение художника затруднитель но представить в его, условно говоря, «абсолютном» значении, без учета множества различных и конкретных обстоятельств. Так, неверным пред ставляется сводить почти все содержание творчества писателя к чисто метафизическому противостоянию человека и Вселенной, ее космических законов3. Подобное свойство мышления слишком универсально, чтобы отразить своеобразие русской и любой другой оригинальной мысли.

Выход в иную исследовательскую область требует и иной методологи ческой предпосылки, в том числе компаративного подхода, дающего пер спективные возможности как в литературоведческой, так и в историко философской областях изучения. Такой подход позволяет проследить собственно философские истоки миропонимания писателя, систематизи ровать его, придать ему, по возможности, логическую завершенность.

Инонациональная, в частности, немецкая мысль включается в его контекст и одновременно обнаруживает свои новые качества, связан ные, в значительной мере, и с особенностями предыдущих толкований философских систем в России. Так проявляется «встречное течение», о котором писал А.Н. Веселовский и которое актуально по сегодняш ний день. «Всякое национальное образование есть результат предыду щих скрещиваний», — по праву заключает современный французский исследователь4.

Здесь важное значение приобретает проблема философского перевода и связанная с ним «история понятий» (Begriffsgeschichte), особенно при влекающая немецких ученых вследствие частых несовпадений в понима нии одних и тех же мировоззренческих категорий на Западе и Востоке5.

Виноградов И.И.Проблемы содержания и формы литературного произведе ния. М., 1958. С. 115.

Ср.: Woodward J.B. Metaphysical Conict. A Studie of Major Novels of Ivan Turgenev. Mnchen, 1990 (Slavistische Beitrge, Bd. 261).

Эспань М. О понятии культурного трансфера. Предисловие //Европейский контекст русского формализма (к проблеме эстетических пересечений: Франция, Германия, Италия, Россия). Отв. ред. Е.Е. Дмитриева. М., 2009. С. 10.

Там же. С. 9.

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

Вместе с тем категории немецкой классический философии уже дав но стали составной частью русской духовной культуры, в которой наи более важную роль играл романтический идеализм. В «лоне» немецкого романтизма, по словам Федора Степуна, зародилось не только русское за падничество, но и славянофильство;

сам «интерес к философии в России сразу же определился как типично романтический интерес к философии истории»6. Здесь особое место принадлежало Гегелю с его рассуждения ми о «разумном» и «действительном», понятыми в России как утвержде ние разумности всякой действительности.

Русское отношение к Гегелю, к немецким «рассудочным» построени ям в целом, часто связывались со степенью возможности или невозмож ности принять некую аксиому рассудка или здравого смысла: спокойно признать (М. Бакунин), только согласиться на нее (Н. Станкевич) или отвергнуть как нахальство (Ф. Достоевский)7. Понятие «рассудочного разума» неизбежно включало в себя вопрос о вере, противостоящей по шлости. «Пошлость», под которой часто понимался рассудок, стала свое го рода философской категорией русской литературы, которая особенно ярко проявилась еще в творчестве Н. Гоголя.

Немецкая («ганзейская» в связи с направлением первого путешествия Гоголя) составляющая закрепилась не только в «оппозициях» гоголев ской мифологии городов, но и — через восприятие «здравого смысла»

материальной жизни как пошлости — в снижении высоких образов не мецкого гения до абсурда, сумасшествия, а затем до причастности к не чистой силе.

Нечистая сила, сам дьявол связывались у Гоголя с пошлостью и во многом именно с Германией. Ведь там, по замечанию Вл. Набокова, «пош лость не только не осмеяна, но стала одним из ведущих качеств немецко го характера», поэтому в русском восприятии любой инородец, особенно немец, — «хилый бесенок с жабьей кровью», а дьявол Гоголя «из породы Степун Ф.А. Немецкий романтизм и русское славянофильство // Сте пун Ф.А. Сочинения. Издание В.К. Кантора. М., 2000. С. 38 и след. См. так же: Песков А.М. Германский комплекс славянофилов // Вопросы философии, 1992. № 8.

Это утверждение ни в коем случае не исключает других воздействий (напри мер, французских источников или религиозной православной мысли), но призва но подчеркнуть, что в ХIХ веке и позднее немецкая мысль часто играла ключевую роль в формировании важнейших категорий русского миропонимания.

Подробно см. главу «Пессимизм духа и оптимизм Абсолюта («Переживание»

мысли Гегеля и Шопенгауэра в России») в настоящей книге.

10 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков мелких чертей»8. Нет сомнения, что Гоголь в известной мере предвосхи тил образ «мелкого беса», характерный уже для ХХ столетия и описанный Ф. Сологубом, в то время как прежде отношение к связи с чертом было более серьезным, — достаточно вспомнить историю Ивана Карамазова из романа Достоевского.

У Гоголя образ «носа» — как особенность физиономии самого писа теля — приобретает не только мистический, но и «бесовский» смысл, причем явно обусловленный реакцией на немецкие впечатления. Вместе с тем «нос» становится у Гоголя чем-то вроде художественного кода, по добно «недотыкомке» Сологуба.

На «прескверно» сделанной в Гамбурге луне обитают именно носы, а нос майора Ковалева из повести «Нос» действительно покидает своего хозяина, о чем, собственно, мечтал в Санкт-Петербурге банальный не мецкий жестянщик, намеренно названный в повести «Невский проспект»

именем романтика Шиллера, которому так неудачно подражал Гоголь в своей первой романтической поэме «Ганс Кюхельгартен».

Стремление Гоголя преобразовать жизнь по законам высокой ро мантической поэзии достигает противоположного результата, терпит провал, как это случится позднее со многими русскими писателями9, кстати, в том числе и с И. Гончаровым, создавшим собирательный образ русского человека — Обломова, «поэта в жизни», прекраснодушные стремления которого не могут реализоваться по определению. Именно в таком стремлении Федор Степун увидит «трагедию творчества» немец кого романтизма в целом и в частности Фридриха Шлегеля, включив шего в свою знаменитую «Люцинду» «Идиллию праздности», с текстом которой порой почти до буквальности совпадают отдельные фрагменты гончаровского романа10.

Таким образом, немецкая тема, и конкретно ганзейские впечатления, сравнительно редко привлекающие к себе внимание исследователей, про явились в творчестве Гоголя разного времени, причем были связаны не только с самыми глубокими и значительными его аспектами, но и с цент ральными направлениями русской литературы.

Набоков Вл. Николай Гоголь // Набоков Вл. Лекции по русской литерату ре. М. 1996. С. 34.

См. об этом в связи с творчеством Л.Н. Толстого: Виролайнен М. Речь и мол чание. Сюжеты и мифы русской словесности. СПб., 2003.С. 57–58.

Имеется в виду работа Федора Степуна «Трагедия творчества (Фридрих Шлегель) (1910). Подробно см. главу «“Идиллия праздности“: еще один немец кий штрих к портрету Обломова?» в настоящей книге.

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

Здесь и ранняя, глубокая антиципация русского ощущения двойствен ности немецкого феномена, включающего в себя бинарную оппозицию высокого романтизма и доходящего до пошлости «здравого смысла» обы денной жизни, причем пошлости как «одного из отличительных свойств Дьявола, в чье существование… Гоголь верил больше, чем в существова ние Бога»11.

Здесь и безуспешные, порой трагические попытки преобразовать жизнь по законам романтического искусства, предпринимавшиеся позд нее многими русскими писателями и наиболее ярко, часто трагически проявившиеся в «жизнетворчестве» символистов ХХ века. И это законо мерно: ведь сама луна — непременный атрибут романтического созна ния, как это открылось уже гоголевскому герою из «Записок сумасшед шего», — «делалась» в торговом немецком городе. В таком контексте иной смысл приобретает и утверждение, что гамбургская луна слишком нежная, чтобы на нее могла «сесть земля» (Курсив мой. — Г.Т.).

В самой тенденции к идентичности понятий рассудок (здравый смысл) и пошлость отразился пафос самобытной русской мысли, связанный с ее «онтологическим реализмом» и принципиальным антирационализмом.

Русская мысль, тяготевшая к «осязаемой» метафизике» Шеллинга, до вольно быстро лишилась, по образному выражению Степуна, канто фихтевского фермента: «сочетание наивности и религиозности […] дало Шеллингу громадный перевес над Кантом и Фихте»12.

Смысловой ряд: рассудок — здравый смысл — пошлость — зако номерно завершался понятием греха, связанного с ощущением грехов ной природы «отвлеченной» мысли как таковой. Это особенно наглядно проявилось в русском восприятии образа гётевского Фауста, на долгие десятилетия ставшего в России одним из ключевых образов осмысления мира, олицетворением западного мыслителя-рационалиста. Следует доба вить, что во времена Тургенева именно «Фауст» Гёте служил своего рода иллюстрацией при изучении философской системы Гегеля в Берлинском университете.

Однако русские фаусты, в отличие от их немецкого прообраза, в ре зультате умственных (то есть рассудочных) исканий истины и высшего смысла, как правило, впадали в смертный грех уныния, а их союз с чер том оборачивался разрушением личности и даже преступлением против человечества. (Ведь «русский бес не то, что черт немецкой!», как тонко подметил Тургенев в ранней поэме «Параша» 1843 года.) Набоков Вл. Николай Гоголь. С. 80.

Степун Ф. Немецкий романтизм и русское славянофильство. С. 39.

12 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков Трагедия «умных ненужностей» — одна из магистральных тем рус ской литературы ХIХ века. И явно недостаточно объяснять этот феномен только социальными условиями в царской России, как это долгие годы де лала советская критика вслед за «демократической» критикой ХIХ века.

Здесь несомненно проявился и важный мировоззренческий принцип рус ского миропонимания в целом.

В России «фаустовский импульс» вызвал к жизни целую галерею об разов «страдающих эгоистов»: пушкинский Фауст, жалующийся «бесу»

на скуку и просящий для развлечения утопить в море корабль;

Иван Ка рамазов Ф. Достоевского, невольно превращающийся в теоретическо го убийцу собственного отца и впадающий при этом в безумие;

наконец, «падший Фауст» М. Горького — рассудочный Клим Самгин, духовный мещанин со столь мелкою пошлой душой, что она даже не нужна черту — герой словно полностью поглощен им и сам становится «мелким бесом»13.

Здесь угадывается связь с характерным для России недоверием к отдель ной личности, которая, обособляясь, якобы неизбежно устремляется к гибели или к пошлости14.

Уже в короткой сцене Пушкина «Фауст» (1825) обнаруживается не только тема скуки, во многом связанная и со скептицизмом французского вольнодумства, но присутствуют зачатки многих иных, наиболее важных и органичных проблем русской мысли ХIХ и даже ХХ веков. Прося Ме фистофеля утопить корабль с «мерзавцами», скучающий Фауст Пушкина словно претендует на некую сверхчеловеческую сущность, берет на себя «богово» дело — карать.

Здесь ощутимо «естественное и бессознательное» гениальное предчув ствие, каким было, по предположению Д. Мережковского, и само христи анское мироощущение Пушкина, противостоявшее, как считал критик, «язычеству» Гёте15. Но предчувствие Пушкиным Достоевского в сцене о Фаусте несомненно (недаром именно в Пушкине Достоевский позднее увидит всечеловечность русского гения), как несомненно и предчувствие Тема «русского Фауста» в ее философском значении остается привлека тельной и для российских авторов конца ХХ века. Ср.: Старосельская Н.Д. Рус ский Фауст //Вопросы философии, 1983. № 9. С. 92–101;

Якушева Г.В. Фауст и Мефистофель в литературе ХХ века // Гётевские чтения. М. 1991. С. 165– 192;

Щенников Д. Иван Карамазов — русский Фауст //Достоевский в конце ХХ века. М., 1996. С. 298–310 и др.

Ср.: Гершензон М. Мечта и мысль И.С. Тургенева. М., 1919. С. 61.

Мережковский Д. Пушкин // Пушкин в русской философской критике. Ко нец ХIХ — начало ХХ века. М., 1990. С. 149, 96.

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

оппонента Достоевского, «заклятого гетеанца» Ивана Тургенева, кото рый в своей речи о Пушкине предпочтет всечеловечности Достоевского явление оригинального русского общечеловека.

Эти предчувствия во многом связаны с образом пушкинского Ме фистофеля. Не только в сцене о Фаусте, но и в других произведениях Пушкина 1820-х годов — в стихотворениях «Демон», «Мое беспечное не знанье…» и др. — «демоническое» начало действует на личность разруша юще: уничтожает идеалы, любовь, непосредственность каждого чувства, предвосхищая то, что Тургенев в своей повести 1850-х годов «Фауст» обо значит понятием рефлексии в немецком смысле. Мефистофель Пушкина персонифицирован, но одновременно это и внутренний голос, зародыш двойника — разрушителя личности, одного из центральных феноменов творчества Достоевского.

Уже в начале 1840-х годов молодой Тургенев недоумевал, как можно оставаться, подобно Гёте, цельной личностью и при этом, «не разрушаясь и даже не страдая, вынести в себе Мефистофеля?» Тургенев, всегда стремившийся отразить в своем творчестве пробле мы реальной жизни, с философской точки зрения, явно двигался в изо бражении своих героев от рефлектирующего «гамлетовского» начала, которому втайне симпатизировал, к деятельному «донкихотскому» от фи лософствующего и красноречивого «путешествующего принца» Рудина к разумному, деловому «серому человеку» Соломину («Новь»), словно слитому со столь же «серой» народной массой. Но и до него феномен «серого человека» — олицетворение рассудочного человека в западном смысле — был зафиксирован и отвергнут К. Леонтьевым как пошлость.

В этом парадоксальном противоречии (с одной стороны — неприятие «чистой мысли», жесткие утилитарные требования, предъявляемые к ней;

и с другой — признание мысли только высокой, «божественной») отразилось одно из основных противоречий самобытного русского миро воззрения в целом. Его не устраивала ни «величественная» идея, из ко торой следуют «пошловатые» выводы, ни обыденная пошлость духовного мещанства, лишенного всякого романтического откровения и тем самым связи с вечностью.

В произведениях Гоголя, Достоевского, Гончарова, Тургенева по шлость отрицалась как отсутствие идеала и высоких стремлений, удо влетворенность «мещанской» обыденной жизнью. Характерно, что у всех названных авторов она нередко так или иначе оказывалась связанной Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем в 30 томах. М., 1978. Сочинения.

Т. 1. С. 204, 206.

14 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков с немецким образом жизни. Тема пошлости осталась лейтмотивом и ли тературы ХХ века, наиболее ярко проявившись в творчестве Д. Мереж ковского, М. Горького, А. Чехова, Ф. Сологуба и мн.др.

Таким образом, переживание мысли не столько и не только на фило софском, но и на художественном, религиозном, даже бытовом уровне, явно обозначилось как одна из важнейших особенностей русского само бытного мышления. Н.О. Лосский писал:

«Русские философы доверяют интеллектуальной интуиции, нравствен ному и эстетическому опытам, раскрывающим нам высочайшие ценности, но прежде всего они доверяют мистическому религиозному опыту, кото рый устанавливает связь человека с богом и его царством»17.

Народ-художник, который «всё еще мыслит образами, мыслит душой»18, — таким увидел русский народ уже в начале ХХ века К. Нёт цель — немец, выросший в России, автор книг о русской духовности и творчестве Достоевского.

Все сказанное позволяет не только с еще большей уверенностью по вторить известный тезис о том, что практически вся русская философия (добавим: уже в ХIХ веке по-своему «пережившая» и чужую, в наиболь шей степени немецкую мысль) «прочитывается» в русской литературе, но и продемонстрировать сам «механизм» принятия или отторжения ею философского дискурса как такового.

Следует заметить, что связанный с концептом речи и широко употре бляемый термин «дискурс» до сего дня не имеет в российской науке обще принятого смысла и значения. Как известно, в его основе лежит латинское слово discursus, означающее беседу, обмен мнениями, некий «круговорот речи». Французское слово discours тоже не противоречит этому смыслу, а английское — discourse — добавляет к нему значение лекции, проповеди.

Предложенное Е.С. Кубриковой толкование термина дискурс как формы общения, причем не столько в качестве целеполагания, сколько именно воздействия на адресата19 в нашем случае представляется наиболее удач Лосский Н.О. Характерные черты русской философии // Лосский Н.О.

История русской философии. М., 1991. С. 472.

См.: Ntzel K. 1) Die Grundlagen des geistigen Russlands. Versuch einer Psy chologie des russischen Geisteslebens. Jena, 1917 (Poetische Bibliothek, Bd.16).

S. 56–58. Подробно об этом см.: Данилевский Р.Ю., Тиме Г.А. «Русская идея»

Карла Нётцеля: немецкая мифология и «разговоры с русским другом»// Русская литература, 2008. №2. С.172–185.

См.: Кубрикова Е.С. О термине «дискурс» и стоящей за ним структуре зна ния //Язык. Личность. Текст. Сб. статей к 70-летию Т.М. Николаевой. М.: Язы О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

ным, так как соприкасается с важнейшими аспектами компаративного изучения.

Вместе с тем правомерность компаративного изучения литературного и философского феноменов еще достаточно недавно отвергалась многими учеными, в особенности в России и в советское время. Далеко не всеми она воспринимается и сегодня.

Первой причиной этого, по всей видимости, является кажущаяся не совместимость философских систем и художественного творчества. Но если такая проблема теоретически и может возникнуть, то определенно не для русской литературы, которая, как было показано, по сути дела и являлась оригинальной русской философией с ее неприятием чистого ра ционализма, мышлением образами («душой») и неизменным моральным посылом. Уже в ХIХ веке в ней в полной мере обозначились не только отторжение чистого рационализма, но и особая восприимчивость к идеям немецкого романтизма от Шеллинга и до Шопенгауэра, предвестника но вого типа философствования ХХ века.

«Выработать философское убеждение значит создать величайшее тво рение искусства, и философы — величайшие мастера и художники. Соб ственно, здесь искусство перестает быть искусством — оно растворяется в философии», — писал молодой Тургенев20, ощущая эстетический потен циал философского осмысления мира, который в полной мере раскроется именно в следующем столетии, когда возродится интерес к романтизму, в частности и к учению А. Шопенгауэра. Его «метафизика половой люб ви» в известной мере станет отправной точкой в размышлениях о «смысле любви» Вл. Соловьева, главного философа младшего поколения русских символистов.

Изучение философского дискурса в русской литературе с точки зре ния компаративистики не могло и не может оставаться в стороне от ее теоретических проблем и тем более кризисных моментов. Здесь нелишне дать небольшой исторический экскурс.

Когда в начале 1930-х годов П. ван Тигем (Van Tieghem) объявил само стоятельной дисциплиной изучение межнациональных связей литератур, то сразу же выявилось присущее ей противоречие: такое изучение ориен тировано на национальные границы, в то время как всеобщее сравнитель ное литературоведение призвано их преодолевать.

ки славянских культур, 2005. С. 26, 27 и след. Давая такое определение понятию «дискурс», автор указывает на его преимущественное применение к устной речи, но не абсолютизирует его.

Тургенев И.С. Полное собр. соч. и писем. Письма. Т. 1. С. 462.

16 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков В 1963 году французский ученый Р. Этьямбль (Etiemble) расширил границы компаративистики отказом от европоцентризма и выразил свое отношение к предмету известным заключением «Comparaison n’est pas raison», ставшим заглавием его книги21. Действительно, вряд ли есть «ре зон» в том, чтобы сравнивать ради самого сравнения, даже ради поиска сходства тех или иных литературных явлений. Но речь идет не столько о том, что, как в свое время заметил В.М. Жирмунский, различие часто бывает важнее сходства22, сколько о тех задачах, которые ставит перед со бой ученый-компаративист: стремится ли он изучать литературный про цесс и в его контексте феномены национальных литератур, или же фикси ровать новую теоретическую дисциплину, вырабатывая ее особый метод и терминологию.

Именно на этом уровне констатировал кризис компаративистики и М. Рот (Roth), отмечавший в 1987 году недостаточную внятность опреде ления не только ее метода, но даже самого предмета изучения. Рот обо значил следующие, по его мнению, наиболее острые проблемы сравни тельного литературоведения: а) абстрактное представление о предмете изучения;

б) недостаточная разработка исторического аспекта;

в) отсут ствие общего метода;

г) как результат — затрудненность воплощения теории в практику23.

Исходные методологические положения сравнительного изучения довольно часто связывались с направлением компаративистики как дис циплины, всe более ориентирующейся на изучение конкретных вопро сов национальных литератур. Однако самое мощное направление этой отрасли знания, особенно на Западе, всe-таки определялось, по преиму ществу, установкой на теоретическое изучение общности социально литературных явлений и процессов в различных странах и у различных народов, лишь время от времени сосредотачиваясь на рассмотрении личных и творческих контактов крупных писателей, а также вопросах иностранной рецепции их творчества. В теоретических работах, как, на Etiemble R. Comparaison n’est pas raison. La crise de la litterature compare.

Paris, 1963.

Жирмунский В.М. Проблемы сравнительно-исторического изучения литератур // Взаимосвязи u взаимодействия национальных литератур. М., 1961. С. 60.

Roth M. Selbstverstndnis der Komparatistik. Analytischer Versuch ber die Programmatik der vergleichenden Literaturwissenschaft. Frankfurt am Main, 1987.

S.150. (Europische Hochschulschriften. Reihe 18. Vergleichende Literaturwissen schaft. B. 46).

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

пример, в монографии З. Константиновича (Konstantinovi) (1988), такой подход был назван «контактологией»24.

В программных трудах А. Димы25 и Д. Дюришина26 был поднят вопрос о направлениях компаративистики. Уже тогда, в конце 1960 — начале 1970-х годов, речь шла о «пресыщенности в разработке влияний», о том, что постановка только таких глобальных задач, как поиск общих истоков литературных явлений, ведет к завышенной оценке внелитературных факторов, а в конечном итоге — к фактографии27. Этот вопрос продол жал интересовать ученых и в 1980-е годы. Характерно, в частности, за явление Г. Дизеринка (Dyserinсk) о целом поколении филологов, которое «почти упускает из поля зрения большие возможности самостоятельной компаративистики», в то время как «новое переосмысление целей и воз можностей этой научной дисциплины стало уже неизбежным»28.

Пользуясь обозначенной Жирмунским и Дюришиным и весьма рас пространенной классификацией связей между литературными явле ниями, обратим внимание на те из них, которые характеризуются как типологические29. В отличие от генетических («родственных») связей (терминологическое значение определения не вполне соответствует буквальному), подразумевающих непосредственные воздействия, фак тически доказуемые влияния и заимствования, типологические связи демонстрируют сходства и различия, обусловленные не только контак тами, но именно общими социальными, философско-психологическими и внутри(меж)литературными факторами. Заметим, однако, что между генетическими и типологическими связями далеко не всегда можно про вести четкую границу.

Довольно редки случаи, позволяющие с полной уверенностью указать на хронологическое совпадение знакомства с соответствующим источником Konstantinovi Z. Vergleichende Literaturwissenschaft. Bestandsaufnahme und Ausblicke. Веrn, 1988. (Gerтanistische Lehrbuchsammlung Bd. 81).

Дима А. Принципы сравнительного литературоведения. М. 1977 (1-е изд.).

Бухарест, 1969.

Duriin D. Vergleichende Literaturforschung. Versuch eines methodisch-theore tischen Grundrisses. Bratislava, 1972.

Дима А. Принципы сравнительного литературоведения. C. 137;

Duri in D. S. 27.

Internationale Bibliographie zu Geschichte und Theorie der Komparatistik.

Hg. vоn Н. Dyserinck gemeinsam mit М. Fischer. Stuttgart, 1985. S. ХI u. а.

Подчеркнем, что изучение именно типологических связей в более поздних работах компаративистов рассматривается как наиболее актуальное и перспек тивное. Ср.: Zima Р.V. Komparatistik. Tbingen, 1992. S. 94.

18 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков и рождением художественного замысла. Значительно чаще прочитанное лишь поступает в творческий «запас» писателя и находит отражение в произведениях более позднего времени, причем, как правило, в достаточ но измененном виде, соприкасаясь с иными исканиями и новыми чита тельскими интересами. Здесь на первый план выступают категории мыш ления самого писателя, который далеко не всегда следует прочитанному или спорит с ним, но нередко предвосхищает идеи других авторов или же оригинально развивает их. Подобные связи скорее характеризуются как типологические, но ведь в «чистом» виде они устанавливаются лишь при полном отсутствии данных о вероятности рецепции.

Поэтому, изучая классическую русскую литературу ХIХ века, в боль шинстве случаев наиболее правомерно обозначить подобные связи как генетико-типологические. Такой подход особенно оправдан, когда на блюдаемое сходство хотя и объясняется кругом чтения писателя в целом, но не имеет конкретного хронологического и иного свидетельства о вли янии или заимствовании. Вообще именно соединение двух аспектов — генетического и типологического — предполагает наиболее полное, си стемное изучение литературного явления, ибо даже «чистая» типология имеет свой генезис30.

Здесь также наиболее важна тенденция не столько к обобщению, сколько именно к изучению конкретных вопросов творчества писателя с привлечением возможностей компаративистики;

в частности, изучение идейно-философской основы творчества, метода и жанра в более широком контексте31. При этом, конечно, выявляются как общие закономерности, так и различия, которые акцентировал В.М. Жирмунский. О последних следует сказать особо.

Действительно, именно различия в философской и идейно-художест венной трактовке писателями своих сюжетов, непременно отражающие ся на их творческом методе, позволяют увидеть не только национальное своеобразие произведения, но и оттенить его самобытность, одновремен См.: Кулешов В. И. О методологическом единстве генетического и типологи ческого изучения литературы // Методология литературоведческих исследова ний. Прага, 1982. С. 13, 14.

Заметим, что Дизеринк в указанном выше сочинении вовсе не склонен считать такое изучение компаративистикой, расценивая широкий интерна циональный контекст в качестве необходимого и само собой разумеющегося фактора истинно профессионального исследования литературы. Относитель но терминологии вопрос, конечно, спорный;

необходимость же такого изуче ния — правомерна.

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

но учитывая исторический и социальный облик эпохи в целом и данной страны в частности.

Подчеркнем в этой связи, что Дизеринк, соглашаясь с Дюришиным в том, что компаративистика не должна заниматься лишь «накоплением на будущее» фактов литературных влияний и заимствований, предлагает считать центром приложения ее усилий имагологию, то есть изучение духовного образа народа с точки зрения иного национального сознания.

По его мнению, литература, хотя и не единственный, но — основной пред мет компаративистики, так как в литературном творчестве с наибольшей очевидностью обозначаются «модели мышления»32.

Пользуясь тезисом Дизеринка о «моделях мышления», можно прийти к выводу: конечным предметом компаративистики в том числе является изу чение особенностей конкретной национальной культуры. Если наибольшее внимание уделяется различиям — а в его толковании именно они определя ют национальные «модели мышления», — то наиболее тщательному анализу подлежит воплощение этих моделей и в литературном творчестве. Так даже, казалось бы, самые общие, несколько отвлеченные требования компарати вистики неожиданно упираются в совершенно конкретные задачи. С этим связана и одна из самых острых проблем теоретической компаративистики, которая, затрудняясь в определении общего предмета и метода, допускает, как, например, А. Нивель, (Nivelle) «методологический плюрализм»33.

По мнению М. Рота, причина всякой неопределенности в компарати вистской науке кроется именно в частом стремлении ее представителей «фиксировать новую дисциплину», а не изучать литературу, что, как бы там ни было, является главнейшей задачей и обычного, и сравнительного литературоведения, то есть и его конечным предметом34.

Все это представляется важным и для русистики, которая именно бла годаря такому подходу получает наиболее широкие и глубокие возмож ности для изучения многих явлений национальной культуры. С одной стороны, такое изучение национального культурного феномена дает о нем наиболее полное знание, включает его в международный литера турный процесс, но с другой — нельзя не признать — выбор подлежащего сравнительному изучению явления определяется, по Дюришину, принципом «адекватности»35, возможностью включения изучаемого явления в сложную Vgl. Internationale Вibliographie. S. ХI u. а.

Nivelle А. Wozu vergleichende Literaturwissenschaft?// Vergleichende Litera turwissenschaft. Theorie und Praxis. Wiesbaden, 1981. S. 180.

Roth М. Selbstverstndnis der Komparatistik. S. 143–145.

Duriin D. Vergleichende Literaturforschung… S. 110.

20 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков систему произвольных и непроизвольных коммуникаций с инонациональ ными культурными явлениями.

Как известно, в советское время не очень поощрялось изучение за рубежных влияний на русскую литературу. В Пушкинском Доме (ИРЛИ РАН), например, название Отдела компаративистики, созданного акаде миком М.П. Алексеевым в 1957 году, фиксирует лишь «взаимосвязи рус ской литературы с зарубежными». Сегодня оно звучит необычно, но как мемориальное сохраняется по праву.

Тем более что предметом изучения в Отделе того времени, по преимуще ству, была литература до ХХ века, в котором особенно остро обозначилось самовыражение субъективного авторского Я, а затем и кризис авторства как такового. Что же касается классической русской литературы ХIХ века (периода, не связанного с канонами предыдущего столетия), то нельзя не заметить, что она в значительной мере исходила не только из предше ствующей литературы (или претекста), но из потребностей конкретной действительности в конкретное время. Классический пример — творче ство И.С. Тургенева, который не только сам углубленно изучал немецкую философию, писал романы, по-своему развивавшие ее идеи, но и заставлял своих героев спорить на философские темы. И в этих спорах узнаваемы как имена и идеи, так и запросы времени, сама реальность эпохи.

Если в ХIХ столетии русско-немецкие философские связи оставались преимущественно на уровне критического усвоения и «переживания»

идей, то к началу ХХ века они все более стали приобретать двусторонний, диалогический характер;

русское миропонимание оказывается наиболее близким европейскому экзистенциализму:

«Сравнительно позднее окрепшая на Западе в борьбе с идеалистиче ской метафизикой экзистенциальная философия была в России искони единственной формой серьезного философствования», — писал Федор Степун36.

«Русская философия, развивавшаяся вне академических рамок, всег да была по своим темам и по своему подходу экзистенциальной», — вто рил ему Н. Бердяев37.

Эпоха, когда, говоря словами Д. Мережковского, человек встретил богочеловека, Аполлон — Христа, а Ницше прямо провозгласил «смерть Бога», неизбежно стала восприниматься как «обезбоженная»;

место Степун Ф. Россия накануне 1914 года // Вопросы философии, 1992. № 9.

С. 89, 90.

Бердяев Н. Русская идея // О России и русской философской культуре.

Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М., 1990. С. 129.

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

веры заняло историческое и психологическое исследование мифов (М.

Хайдеггер).

Именно в ХХ веке вследствие «кризиса авторства» и авторского вы мысла начался процесс «саморефлексии литературы», в котором миф по лучил особую роль, так как предоставлял возможность «опосредованного повествования», словно «амортизируя» «сложные переклички жизнен ных реалий с миром абсурдных трансформаций»38. Е. Мелетинский в из вестной книге «Поэтика мифа» рассматривал мифологизм как явление модернизма, отражающее свойственное кризису недоверие к истории.

Апологическое отношение к мифу как к вечно живому началу отражало и страх перед хаосом, таящемся под тонким слоем культуры, о чем в свое время писал Ф. Тютчев.

В ХХ веке, когда в Германии и России происходил слом всех идентично стей, русско-немецкий духовный диалог все более превращался в совмест ное мифотворчество. Более того, можно с уверенностью сказать, что самые грандиозные мифы эпохи вряд ли были созданы без участия обеих сторон.

В первую очередь это касается мифа о «закате Европы», созданного О. Шпенглером в предвидении гибели западной культуры «фаустовского»

типа, который был воспринят Б. Вышеславцевым в качестве «централь ной мысли и глубочайшего переживания русской философии»39. Вместе с тем трактат Шпенглера характеризовался и как интеллектуальный роман, возникший под воздействием мощного романтического импульса лирики Ф. Ницше.

«Процесс этот стирает грани между философией и искусством, вли вает живую, пульсирующую кровь в отвлеченную мысль, одухотворяет пластический образ и создает тот тип книги, который […] занял теперь главенствующее положение и может быть назван „интеллектуальным ро маном“», — писал Т. Манн в статье «Об учении Шпенглера»40.

В свою очередь, миф об Атлантиде воплотил мечту современников о новом «золотом веке», причем не только для авторов «интеллектуальных См. соответственно: Шукуров Д.Л. Концепция слова в дискурсе русской ли тературы авангарда. СПб. — Иваново, 2007. С. 12;

Струкова Т.Г. Введение // Основные направления в мировой литературе. Автор-составитель Т.Г. Струкова.

Воронеж, 2003. С. 13;

Kicova D. Модернизм, авангард и постмодернизм с точ ки зрения компаративистики // Litteraria Humanitas. Moderna, Avantgarda, Postmoderna. Brno, 2003. XII. S. 41.

Вышеславцев Б. Закат Европы (Об Освальде Шпенглере) // Феникс, М., 1922. Кн. 1. С. 117.

Манн Т. Собр. соч. в 10 томах. М., 1960. Т. 9. С. 612.

22 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков романов» о ней, написанных Д. Мережковским («Атлантида-Европа. Тай на Запада») и Г. Гауптманом («Атлантида»), связывавших его наступле ние, соответственно, с новым Градом Божиим и с утверждением нового рационализма, победившего хаос Бессознательного.

Платоновский миф прямо или косвенно провоцировал размышления об истинном и неистинном (плотском) бытии, об «усредненном» (ср. «се ром») человеке (Вл. Соловьев, М. Хайдеггер и др);

наконец, о необходи мости «мировой философии», которая могла бы воссоединить человече ство на основе «единения разума и экзистенции» (К. Ясперс).

На этом фоне особенно органично было появление мифов о немецких и русских «ясновидцах»: «мировой идеи» — Гёте;

духа — Ф. Достоев ский, плоти — Л. Толстой.

Бахтинское понимание диалогизма в жизни и в искусстве, противо поставление человеческого Я и Другого, как двух независимых «цен ностных центров», вынужденных вступать между собой в диалог, нашло отражение во многих произведениях ХХ века. Здесь и взгляд Другого — например, русского немца Федора Степуна, носителя двух языков и куль тур, — на Россию и Германию, и проблемы самоидентификации России и ее представителей после русских революций, Мировой и Гражданских войн, когда традиционное «путешествие из Петербурга в Москву» неред ко стало пролегать через Берлин, где многие российские западники зано во осмысляли свое мировоззрение, чувствуя собственную «другость» по отношению к окружающему.

Здесь следует подчеркнуть, что понятие другого у российских мысли телей имело менее отвлеченный смысл, нежели, например, в феномено логии Э. Гуссерля и М. Шелера. Так, М. Бахтин и С. Франк, соотнося его с феноменом со-бытия (Mitsein), подчеркивали не столько противостоя ние, сколько связь Другого с окружающим миром. Это оставалось общим у Бахтина и Франка, несмотря на то что первый исходил, в основном, из суждения отдельного человека, а второй, во избежание раздвоения чело веческой личности, оставался сторонником философии Всеединства41.

Другой взгляд приобретает особое значение во время путешествий.

По сути дела, путешествие реализует его как мировоззренческий прин цип человека, не ассимилированного чужой средой. Это на своем опыте См. об этом.: Haardt A. Die Frage nach den Anderen bei Michail Bachtin und Semijon Frank. Zur russischen Rezeption der Phnomenologie Max Schelers in Ru land // Strmische Aufbrche und enttuschte Hoffnungen. Russen und Deutsche in der Zwischenkriegszeit. Hg. von K. Eimermacher und A. Volpert. (West-stliche Spiegelungen. Neue Folge). Mnchen: Wilhelm Fink Verlag. 2006. B. 2. S. 606.

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

пришлось понять и пережить в Германии вольным и невольным эмигран там из России после революции 1917 года.

Немецкое бюргерство и филистерство традиционно воспринимались русскими в качестве синонимов пошлости — усредненности и посред ственности. Область здравого смысла немцев ограничивалась средним и относительным;

как известно, Т. Манн считал идею середины исконно бюргерской, немецкой идеей.

Не случайно первым общим противопоставлением России и Герма нии, которое пришло в голову высланному на «философском пароходе»

в 1922 году Федору Степуну на его пути в Берлин, стало противопоставле ние «безумия» и «нормы разума». Даже после трех первых месяцев жизни в Берлине его душа не принимала европейскую жизнь как «настоящую», в качестве «полновесного бытия»: эта разумная жизнь оставалась для него «жизнью на плоскости», воспринималась как плоскость и пошлость.


В разговоре с немецким собеседником Степун пояснил, почему рус ский мужик, по его мнению, не может быть мещанином:

«Мещанство всегда срединность, а русский мужик, подземный корень России, весь, как и она, в непримиримых противоречиях»42.

«Механистичностью» немцев, отсутствием в них «артистизма» Сте пун объяснял и особенности немецкой цивилизации, считая ее «овещест влением людей»43.

Во время трагических катаклизмов эпохи особую важность приобрел и встречный взгляд Другого. Посещение России даже до Первой миро вой войны становилось, как, например, для писателя и художника Эрнста Барлаха возвращением к себе. В его «Русском дневнике» (1906) Россия предстала как «тотальное произведение искусства» (Gesamtkunstwerk) самой природы в «ее великой сущности» и неразрывно связанного с ней, как с землей, человека. Это был топоэкфрасис России как духовно художественного феномена, экфрасис абсолютного значения философско художественного образа, наконец, автоэкфрасис, неизбежный при столь тесном переплетении разных искусств.

Выявление других моделей мышления и поведения на уровне националь ной культуры и психологии, как и экфрастическое изучение искусства и ли тературы, тесно связаны с современным пониманием компаративизма, ко торый не только стремится сравнивать различные феномены, но изучать их «циркуляцию» (своего рода «трансфер») в инонациональных средах, обозна чать отдельные идейно-художественные мотивы и эстетические парадигмы.

Степун Ф.А. Сочинения. Издание В.К. Кантора. С. 201, 202, 217.

Там же. С. 200.

24 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков Вместе с тем следует признать, что, несмотря на значительные тео ретические обобщения последнего времени, предмет и цель компара тивистики как традиционного научного направления литературоведе ния по сей день остаются не сформулированными однозначно. Об этом свидетельствует, в частности, книга «Проблемы современного сравни тельного литературоведения»44, в которой мнение на этот счет выска зали многие российские и зарубежные ученые. Разброс мнений очень заметный: от утверждения универсальности компаративного подхода при изучении как глобальных, так и конкретных вопросов литературы (А.Д. Михайлов) до полного отрицания специфики компаративного из учения, ибо, так или иначе, все может изучаться только сравнительно (Р.Ю. Данилевский).

Особое внимание ученых привлекает метод изучения. Речь идет о ме тодологических подходах, которые традиционно ограничивались изуче нием генетических или типологических связей. Одни ученые считают их не столько устаревшими, сколько «вышедшими из моды» за неимением компаративистов, обладающих необходимой эрудицией (Н.Т. Пахарьян);

другие признают только генетические (доказуемые) связи, отказываясь от всякой типологии как от пустой «игры ума» (П.Р. Заборов);

третьи счи тают «базовым» именно типологический подход (А.Ю. Большакова);

чет вертые, в стремлении вслед за Р. Бартом изучать не произведение, а текст и его «вневременные смыслы и значения», утверждают сравнительно исторический метод (Д.В. Токарев).

Подобно тому, как долгое время в советской науке с большой осто рожностью подходили к смешению дискурсов (например, литературно художественного и философского), предметом действительно научного компаративного изучения выбирались исключительно генетические свя зи, по всей видимости, вследствие их кажущейся абсолютной доказуемо сти, которая наиболее сочеталась с не требующей «идеологических» по яснений фактографией.

Все упомянутые разногласия возникли не вчера и не сегодня, они со провождали компаративистику с самого начала ее возникновения. Мне уже приходилось писать об этом45.

Проблемы современного сравнительного литературоведения. М., 2004.

См.: Тиме Г.А. О некоторых тенденциях современной компаративистики (те оретические и практические аспекты) // Россия – Запад – Восток. Встречные течения. К 100-летию со дня рождения академика М.П. Алексеева. СПб., 1996;

Тиме Г.А. (Компаративистика) // Проблемы современного сравнительного ли тературоведения. С.79–80.

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

Вместе с тем нельзя не заметить, что традиционное понимание ком паративистики, следуя запросам времени, претерпевает значительные изменения. Разумеется, это касается связей России с любыми инона циональными культурами, однако именно в современной литературовед ческой науке России и Германии исследователи особо выделяют общую тенденцию к синтезу теории и истории литературы.

А.И. Жеребин в статье «Историческая поэтика и немецкое „модер низмоведение“ (Несколько тезисов по сравнительной методологии)» связывает это с «возрождением» в России «Исторической поэтики»

А.Н. Веселовского, с одной стороны, и с выдвижением в Германии на первый план самостоятельного метода изучения литературы пост/мо дернизма (Moderneforschung) как явления «макроэпохи», продолжаю щейся не менее 250 лет, — с другой. В российском понимании эта эпо ха, как правило, рассматривалась в качестве времени отказа от канонов классицизма и становления «индивидуально-творческого художествен ного сознания»47.

По мнению Жеребина, дискурсы исторической поэтики и «модерниз моведения» связывают следующие обстоятельства: а) «общее понимание литературы и литературоведческой терминологии, восходящей к роман тическому историзму»;

б) связь идей одного из основоположников совре менного «модернизмоведения» Э.-Р. Курциуса, автора фундаментального труда «Европейская литература и латинское Средневековье» (1948), вы делившего «поэтические субстанции», с поэтикой Веселовского и его не посредственное обращение к учению о культуре Вяч. Иванова («Культура как инициативная память»);

в) соответствие немецкой теории «большого модернизма» как парадигмы художественного сознания, возникновение которой немецкий историк в предисловии к «Историческому лексикону»

Р. Козеллек (Kosellek) (1972) отнес к «переломной эпохе» (Sattelzeit), и работ российских ученых А.В. Михайлова, С.С. Аверинцева, изучавших рубеж ХVIII–ХIХ веков как период «культурного переворота», «категори ального перелома» и «драматической встречи двух типов художественно го сознания, традиционного и индивидуально-творческого»48.

См.: Жеребин А.И. Историческая поэтика и немецкое «модернизмоведение»

(Несколько тезисов по сравнительной методологии) // Актуальные вопросы фи лологии и методики преподавания иностранных языков. СПб., 2009. С. 222–230.

См. об этом: Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художе ственного сознания. М., 1994. С. 32–38.

См. об этом: Жеребин А.И. Историческая поэтика и немецкое «модернизмо ведение». С. 222–226.

26 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков Статья Жеребина, высвечивающая точки схождения русского и не мецкого понимания истоков современного компаративизма, называет и его общие принципы: принцип стадиальности (исторические типы худо жественного сознания);

принципы интердисциплинарности и трансна циональности, а также «принцип диалектической триады» (включенность авторской научной мысли в творческую парадигму модернистского типа мышления)49.

Однако в таких глобальных, хотя и не лишенных правоты обобщениях, неизбежно теряются некоторые важные нюансы. Вообще «транснацио нальный» компаративизм понятие довольно отвлеченное;

он возможен, как верно замечает исследователь философской компаративистики, при наличии вполне транснационального субъекта50. Отсюда, по всей види мости, и сложность включения «авторской научной мысли в творческую парадигму модернистского типа мышления». К тому же сравнительная поэтика, как ее понимал сам Веселовский, вряд ли была направлена на изучение транснациональных явлений, особенно в их современном толко вании. Если говорить о русских и немецких источниках компаративизма, то их различие обозначилось уже в «Поэтиках» А. Веселовского и В. Ше рера, тем более что и в Германии до недавнего времени лучше знали и даже считали предтечей компаративизма именно последнего.

В свое время А.В. Михайлов убедительно продемонстрировал «почву для плодотворного сопоставления» двух поэтик как произведений «ти пологически сходных эпох»: общая атмосфера академической науки, на правленность против умозрительных построений и эстетических «спеку ляций», поиск индуктивно-эмпирических методов, потребность в новых научных синтезах, в расширении филологической науки. Вместе с тем, по его справедливому замечанию, замыслы обеих поэтик были «ориентиро ваны диаметрально противоположным образом». Если Шерер не только методически, но даже психологически опирался на новейшую литератур Там же. С. 227.

См.: Панфилова Т.В. Проблемы осмысления предмета философской компа ративистики: http://antropology.ru/ru/texts/panlova/kompar_2.html. Неред ко приводимые в качестве контраргументов примеры Вл. Набокова и И. Бродско го, на мой взгляд, не вполне убедительны, так как здесь речь может идти скорее о позиции космополитизма или же о «вживании» в англо-американскую нацио нальную (в первую очередь, языковую) парадигму, если, конечно, не считать ее транснациональной. Вполне «транснациональным» вряд ли можно считать и фе номен личности и творчества Федора Степуна, так как и здесь заметно предпо чтение определенной национальной «модели мышления».

О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

ную традицию, выстраивая изучаемые материалы структурно-логически, то Веселовский, как известно, устремлялся в глубь веков, к ранним и фольклорным формам литературы, развитие которых рассматривал с историко-генетической точки зрения51.


Именно вследствие принципиально иного исследовательского под хода, «Поэтика» В. Шерера, несмотря на свою незавершенность, словно оказалась запертой в рамках «новейшей традиции» литературы ХIХ сто летия, стала заметным, но все-таки завершенным фактом академической науки, в то время как незаконченную «Историческую поэтику» А.Н. Ве селовского, условно говоря, «дописывали» и продолжают «дописывать»

представители, казалось бы, самых неожиданных направлений и дисци плин, в том числе и модернисты52.

Осмелюсь предположить, что особенная склонность российской акаде мической науки изучать, по преимуществу, генетические связи, по всей видимости, все-таки определялась не только идеологическими, но и вну тринаучными причинами. В советское время вследствие кажущейся абсо лютной доказуемости генетических связей они лучше сочеталась и с не требующей «идеологических» пояснений фактографией. Разумеется, в та ком случае любые типологические наблюдения объявлялись ненаучными.

Но нельзя не заметить, что при таком подходе не принимается во вни мание история возникновения и бытования «доказуемого» инонациональ ного источника. Ограничусь несколькими примерами. Так, изучая И. Тур генева или Вяч. Иванова, в связи с влиянием на них мистицизма немецких романтиков или Гёте, не следует ли обратиться к трудам Я. Бёме, назван ного В.М. Жирмунским их «любимым учителем»? Нужно ли в таком слу чае прослеживать преображение идей Бёме в творчестве Гёте и Новали са или же сосредоточиться исключительно на «доказанном» источнике?

Разумеется, эти вопросы отчасти имеют риторический характер, однако оттеняют немаловажное обстоятельство: всякая «генетика», прослежен ная до первых истоков, обнаруживает свою «типологию» и vice versa.

Подобно И.С. Тургеневу, прямо называл имена своих немецких пред шественников и А.К. Толстой — то явно подражая им, то иронически отри цая. Одновременно его творчество органично вобрало в себя не только ино национальные сюжеты, исторические и придуманные, но зачастую взгляд Михайлов А.В. Проблемы исторической поэтики в истории немецкой куль туры. М., 1989. С. 206, 207.

См., в частности: Шайтанов И.О. Классическая поэтика неклассической эпохи. Была ли завершена «Историческая поэтика»? // Вопросы литературы.

2002. № 4. С. 82–135.

28 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков и даже мироощущение Другого, ставшего своим и выраженного как в пере водах и переложениях, так и в сочинении произведений от его лица.

Сложнее выявить, например, причину почти буквальных «совпадений»

в текстах уже упомянутой «Люцинды» (фрагмент «Идиллия праздности») Фр. Шлегеля и романа «Обломов» И. Гончарова. Она предположительно устанавливается через университетские связи писателя, что, несмотря на удивительную близость текстов, позволяет считать их скорее типоло гическими, оставляя под сомнением генетическое «родство». Именно та кой случай демонстрирует неточность традиционного применения терми на «генетический», ведь буквально он означает именно родство, причем без всяких кавычек, как в случае Бёме и немецких романтиков.

Вместе с тем опосредованное знакомство с инонациональными источ никами может произойти в определенной среде, где они обсуждались или просто находились в самом «воздухе» эпохи (как, например, полуинтуи тивные, но нередко точные знания О. Шпенглера о России), то есть дале ко не всегда через претекст или «текст-посредник».

Здесь можно сделать предварительные обобщения.

Перманентно возникающие ощущения «кризиса» в компаративисти ке связаны с повторяющимися попытками фиксировать ее как теоре тическую дисциплину, не призванную изучать и тем более сравнивать конкретные явления — однако избежать этого не удается, ибо любая тео ретическая предпосылка требует практического применения, — хотя бы для проверки собственной доказуемости.

Тенденция к изучению генетических литературных связей, по всей ви димости, была обусловлена в российской академической науке не только идеологически, но по традиции, идущей от А. Веселовского, хотя и без учета синкретизма в его поэтике, объективно ведущего к компаратив ному изучению трансфера культурных феноменов. Как показывает уже сравнение «Поэтик» А. Веселовского и В. Шерера, сближение «Поэтики»

Веселовского с немецким Moderneforschung носит приблизительный ха рактер, ибо в России наступление эпохи постмодернизма не совсем со впадает по типу и времени с европейским.

Транснациональность и интертекстуальность как основы современно го компаративизма обозначают тенденцию к созданию новой теоретиче ской дисциплины, что, как показывает история науки, часто приводило к кризисным состояниям. К тому же современное понимание интертексту альности значительно моложе, чем само явление, восходящее к антично сти. Юлия Кристева, связавшая этот термин с «диалогизмом» М. Бахтина, невольно, но значимо отбросила само понятие диалогизма: ведь у Бахти О философском дискурсе, компаративизме и «культурном трансфере»

на речь идет не об интертекстуальности, а об интратекстуальности, то есть о полифонии внутри одного текста53. Невольная утеря диалогизма как важного концепта российской феноменологии другого еще раз выявляет условность и относительность общепринятого («транснационального») термина в компаративном изучении.

Выявление претекста как процесс также имеет «генетическую»

природу (ср. термин П. ван Тигема «генология»54), а значит обнаружи вает тенденцию к бесконечности поиска и при этом уходит во вневре менную область «трансисторизма», где творец, в лучшем случае, вы ступает как интерпретатор, что, впрочем, не противоречит парадигме постмодернизма.

Завершая предисловие к практическим разделам моей книги, хочу подчеркнуть, что, несмотря на всю сложность и противоречивость тео ретических исканий в области компаративизма, это направление в нау ке продолжает не только существовать, но и плодотворно развиваться в международном контексте не только в теоретическом, но и в практиче ском выражении.

Ведь сам феномен компаративизма изначально явление интернацио нальное: здесь соединились немецкая филологическая и мифологиче ская школы, американское типологическое направление по выявлению культурных моделей, изучение культурного трансфера в современ ной французской науке55. Особенно примечательным представляется усиливающийся интерес к основополагающим истокам российско го компаративизма. Труды А.Н. Веселовского, впервые соединившие историю и поэтику и обозначившие метод новой поэтики как сравни тельный, переживают новое рождение. Это касается не только пере издания «Исторической поэтики» в двух томах под общей редакцией И.О. Шайтанова с включением неизданных материалов, но и частое обращение к ней компаративистов из разных стран, отмечающих ее современность и актуальность. И хотя включение идей Веселовского Подробно см.: Pster M. Konzepte der Intertextualitt // Intertextualitt. For men, Funktionen, anglistische Fallstudien. Hg. von M. Pster und U. Bloch. Tbin gen, 1985. S. 1–30.

Подробно см.: Микулашек М. «Историческая поэтика», генология и фило логическая герменевтика в контексте модерных интерпретационных систем // Alexandr Veselovskij a dnesek. Litteratura Humanitas VI. Brno, 1998. C. 68–84.

Здесь особого упоминания заслуживает лаборатория «Германский мир: куль турный трансфер» под руководством М. Эспаня в Национальном центре научных исследований Франции.

30 Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе ХIХ–ХХ веков в инонациональные теории нередко происходит «под знаком глобализ ма» (отсюда различные транскатегории и понятия), сама тенденция к сближению обнадеживает.

Что касается современного российского компаративизма, то, несмо тря на явные актуальные перемены в его понимании, ни его новая ис следовательская парадигма, ни устойчивая терминология полностью еще не определились56. Но будь то «культурная трансплантация» (термин Д.С. Лихачева) или европейский «культурный трансфер», ясно одно: со временный компаративизм является междисциплинарным направлением изучения, фиксирующим «трансфер» идей, понятий и образов, в русле ко торого более чем уместно и рассмотрение немецкого философского дис курса в контексте русской литературы.

Подробнее см.: Лагутина И.Н. Россия и Германия на перекрестке культур.

Культурный трансфер в системе русско-немецких литературных взаимодействий конца XVIII — первой трети ХХ века. М., 2008. С. 11.

Первый раздел ХIХ век: генетико-типологические взаимосвязи Пессимизм духа и оптимизм Абсолюта («Переживание» мысли Шопенгауэра и Гегеля в России ХIХ века) «Благодарю покорно, Егор Федорович, — кланяюсь вашему фило софскому колпаку;

но со всем подобающим вашему философскому фи листерству уважением честь имею донести вам, что если бы мне удалось влезть на высшую ступень развития, — я и там бы попросил вас отдать отчет во всех жертвах условий жизни и истории…» — писал в 1841 году В.Г. Белинский в письме к В.П. Боткину1. Шутливое риторическое об ращение Белинского к Гегелю на русский лад как к Егору Федоровичу знаменовало разочарование критика в высшей разумности любой дей ствительности только вследствие ее неизбежной причастности к разви тию абсолютной мировой идеи — «истины», ради которой он еще четыре года назад призывал «отречься от самого себя» и в этом отречении найти свое счастье2.

Восприятие Белинским Гегеля можно назвать типичной русской ре акцией на немецкий рационализм;

она была, как правило, очень личной, чувствительной и в конечном итоге весьма требовательной к нравствен ной стороне дела. Подобную чувствительность к мысли отмечал в своем характере сам Белинский. «Такова моя натура, — писал он в 1838 году, во время увлечения Гегелем, — с напряжением, горестно и трудно, прини мает мой дух в себя и любовь, и вражду, и знание, и всякую мысль, всякое чувство;

но, приняв, весь проникается ими до сокровенных и глубоких изгибов своих»3.

Белинский В.Г. Полн. собр. соч. в 15 томах. М., 1956. Т. 12. С. 23–24.

Там же. Т. 11. С. 146.

Там же. Т. 11. С. 282.

Пессимизм духа и оптимизм Абсолюта 32 Первый раздел. ХIХ век: генетико-типологические взаимосвязи Именно переживание Гегеля стало одним из важнейших (если не самым важным) мировоззренческим и психологическим явлением фило софской жизни в России второй половины 1820–1830-х годов. «Я думаю даже, что человек не переживший „Феноменологии“ Гегеля […] не по лон, не современен», — писал А.И. Герцен в «Былом и думах»4. Вторым обстоятельством, придавшим особенный, личный характер этому пере живанию, стало знакомство с идеями Гегеля из вторых рук. На самом деле Гегеля в России не столько по-настоящему читали (за исключе нием, конечно, прошедших курс философии в берлинском университе те И. Тургенева, М. Бакунина, Н. Станкевича — главы кружка русских гегельянцев, нескольких профессиональных философов и немногих дру гих образованнейших людей эпохи), сколько широко обсуждали в пере писке и в ходе бесконечных философских дискуссий, во время которых, собственно, и происходило знакомство с Гегелем для основного большин ства их участников. Так это случилось и с Белинским. Думается, этим обстоятельством отчасти можно объяснить и его обращение «напрямую»

к Егору Федоровичу в письме, адресованном Боткину. Иллюзия «присут ствия» Гегеля, или, на русский лад, Егора Федоровича, предопределяла и особенности «общения» с ним. В России Гегель не только «идол»5, но и как будто реальный оппонент — с ним спорили, им восторгались, иногда негодовали, порой даже ненавидели. Так или иначе, он неизбежно присут ствовал в русской мысли, становился ее совершенно необходимой и даже органичной частью. В этом отношении русское гегельянство явление дей ствительно уникальное6, способное стимулировать не только определен ный образ мысли, но и обозначить связанный с ним образ жизни.

Гегельянство, понятое как «алгебра революции»7 или же как основа для формирования взглядов русских западников и славянофилов, дале Герцен А.И. Собр. соч. в 30 томах. М., 1956. Т. 9. С. 23. Подобное отношение к западной мысли ярко проявилось и в ХХ веке, когда, например, Б. Вышеслав цев охарактеризовал «основную идею» «Заката Европы» О. Шпенглера в качестве «глубочайшего переживания русской философии». (См.: Вышеславцев Б.П. За кат Европы. (Об Освальде Шпенглере) // Феникс. М., 1922. Кн. 1. С. 117.

См.: Зайцев Б. Жизнь Тургенева. Изд. 2-е. Париж, 1949. С. 31.

Это обстоятельство особенно подчеркнул Д. Чижевский, автор известного труда «Гегель в России». См.: Tschiewskij D. Hegel in Russland // Tschiewskij D.

Hegel bei den Slaven. Darmstadt, 1961. S. 387.

Это ставшее крылатым выражение принадлежит А.И. Герцену, который, од нако, подчеркнул, что у Гегеля «алгебра революции […] может, с намерением, дурно формулирована». См.: Герцен А.И. Собр. соч. Т. 9. С. 23. (Курсив мой. — Г.Т.). Подробно об этом см. в приложении (P.S.) к этой статье.

Пессимизм духа и оптимизм Абсолюта ко не исчерпывает его названного выше аспекта, хотя славянофильская рецепция Гегеля представляется наиболее характерной с интересующей нас точки зрения. «Выйдя из Гегеля», русские славянофилы, как заметил Герцен, «западной наукой дошли до своих национальных теорий»8 и при этом навсегда сохранили свой «германский комплекс»9. Усвоив метод Ге геля, его мысли о роли России, они одновременно с особой непримиримо стью отрицали рационализм и западные «филистерские» ценности.

Реакция славянофилов на Гегеля была по преимуществу реакцией ро мантической;

она не могла не противиться безличной, бесчувственной логической Идее с ее «классической» невозмутимостью. Это неприятие вольно или невольно отразило собственно немецкое философское про тивостояние, персонифицировавшееся в именах Гегеля и Шопенгауэра, создателя философского пессимизма и предшественника «философии жизни», обращенной к проблемам конкретного человека. Порой проры вавшаяся «лютая ненависть» к Гегелю в России также во многом шла «от Шопенгауэра»10, в мрачном пессимизме которого парадоксальным образом проглядывали интерес и даже сочувствие к человеку. Это был иной тип философствования, во многом предвосхитивший экзистенциальный, первое реальное «вторжение» действительности в философию, ибо, на рисовав пессимистическую картину мира и резко, даже агрессивно про тивопоставив себя Гегелю, Шопенгауэр словно обратился к метафизике с важнейшим человеческим вопросом: «Как с этим жить?» Все это, несомненно, импонировало русскому читателю, традици онно ищущему в философии ответы на насущные вопросы жизни. Ему импонировала даже сама противоречивость мировоззрения Шопенгауэ ра, которая более угадывалась, нежели обосновывалась логически. Ведь объявив сутью и сущностью мира, а значит и человека, волю (природу) и подчеркнув здесь коренное отличие своей философии от всех иных уче ний, Шопенгауэр делал это с необъяснимо горьким упорством, упорством оскорбленного человеческого духа. Напряженность, которая ощущалась между внешне бесстрастным (как и подобает научному трактату!) изло жением и самим пафосом шопенгауэровского учения, время от времени Там же. Т. 2. С. 392.

См. об этом: Песков А.М. Германский комплекс славянофилов // Вопросы философии. М., 1992. № 8. С. 105–108 и след.

См.: Егоров Б.Ф. Борьба эстетических идей в России 1860-х годов. Л., 1991. С. 20.

Vgl. Fromm E. Arthur Schopenhauer — Vordenker des Pessimismus. Berlin, 1991. S. 78.

34 Первый раздел. ХIХ век: генетико-типологические взаимосвязи со страстью прорывалась наружу, обличая «нечистую совесть природы перед духом»12. Так проявлялась особая романтическая («юношеская») искренность философа, привлекательная для людей самых разных харак теров и уровня образования. «Чтобы наслаждаться и поучаться им, вовсе не нужно быть его последователем, держаться его системы, — писал о не мецком мыслителе Н. Страхов в предисловии к русскому переводу трак тата «Мир как воля и представление», выполненного А. Фетом. — Все у него до такой степени проникнуто чувством и природой, что действует на нас с неотразимой силой, даже если мы не согласны с теоретической постановкой дела»13. Нарушения беспристрастного логизма наряду с из вестной художественностью изложения не только делали произведения Шопенгауэра наиболее привлекательными для русского читателя, но и, несмотря на внешний мрачный пессимизм и кажущуюся космическую мизантропию, весьма человечными. С этой точки зрения Гегель воспри нимался совершенно противоположным образом.

«Гегель презирал чувства, страсти, личность;

разум одинаково пре зирает чувства, страсти, личность;

это не вечно страдающее существо Шопенгауэра воля, а существо удивительно самодовольное», — писал биограф Гегеля Е. Соловьев в 1891 году, в иную, «экзистенциальную»

эпоху14. Подобно тому как во внешне бесстрастном пессимизме Шопенга уэра, констатирующего всевластие воли (природы), словно прорывалась наружу оскорбленная гордость и непокорность человеческого духа, так и в «самодовольном» оптимизме Гегеля, который базировался на логи ческой непогрешимости Мирового разума, угадывались равнодушие и даже презрение к человеческой личности и ее душевным потребностям.

В приведенной выше цитате обращает на себя внимание знак равенства, который автор поставил между словами: Разум — Гегель — самодоволь ное существо.

Если знакомство с учением Шопенгауэра часто ограничивалось «узна ванием» в его пессимизме личных жизненных проблем, то штудирование системы Гегеля в России, как правило, требовало определенных выводов.

В этом смысле характерны примеры молодого М. Бакунина или И. Тур генева, чье знакомство с Гегелем по времени почти совпало с чтением Фейербаха. Здесь были и объективные основания: учение Гегеля вос Ср.: Манн Т. Волшебная гора // Манн Т. Собр. соч. М.;

Л., 1935. Т. 5. С. 310.

Страхов Н. Предисловие к переводу // Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Пер. с нем. А.А. Фета. М., 1888. С. IV.

Соловьев Е. Г. Гегель, его жизнь и философская деятельность. СПб., 1891. С. 100.

Пессимизм духа и оптимизм Абсолюта принималось, в первую очередь и по преимуществу, в качестве метода, который одновременно оказывался и его содержанием. Это позднее под метил Вл. Соловьев в очерке, посвященном немецкому мыслителю. «Глу бокая оригинальность Гегелевой философии, особенность, свойственная исключительно ей одной, состоит в полном тождестве ее методы с самим содержанием», — писал он15.

Гегель, словно идентифицируясь с Разумом, как бы самоустранялся.

Здесь Герцен увидел подвиг философа. «…подвиг Гегеля состоит именно в том, что он науку так воплотил в методу, что стоит понять его методу, чтоб почти вовсе забыть его личность», — подчеркивал он в «Письмах об изучении природы»16. Расхожим и весьма ехидным замечанием критиков немецкого рационалиста являлось характерное утверждение: Всемирный дух (разум) осознает себя в человеке, и этот человек — Гегель. В таком смысле лишь сам философ и мог быть единственным гегельянцем17. Для Гегеля подобная миссия была, по-видимому, признаком высокой избран ности, а в восприятии, например, Белинского — скорее свидетельствова ла о пренебрежительном отношении этого Духа к его личности. А.И. Гер цен, вспоминая, как Белинский, — «долго слушая объяснение кого-то из друзей о том, что дух приходит к самопознанию в человеке, с негодова нием отвечал: ”Так это я не для себя сознаю, а для духа… Что же я ему за дурак достался, лучше не буду вовсе думать, что мне за забота до его сознания“, — утверждал: Он был нигилист»18. Любопытно, что здесь Гер цен связал бунт личного сознания с понятием нигилизма, в котором, кста ти, обвинял Шопенгауэра и в письме к И.С. Тургеневу, советовавшему «поприлежнее» читать этого философа19.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 15 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.