авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«А.П. Скорик, Р.Г. Тикиджьян Донцы в 1920-х годах: очерки истории Ответственный редактор доктор исторических наук, профессор В.А. ...»

-- [ Страница 2 ] --

наоборот, опора большевиков на Дону, – ино городнее крестьянство, – земли практически не имело и было вы нуждено арендовать ее у казачества (в связи с чем большевики характеризовали донцов как «народ-помещик»1). Соответственно, аграрная реформа в Донской области в 1920-х гг. преследовала цели не только выровнять нормы землепользования казаков и иногородних, но также ослабить социально-экономический (и, значит, социально-политический) потенциал «народа-помещика»

и, напротив, усилить позиции неказачьего населения. Кроме того, партийно-советское руководство прекрасно понимало, что зе мельное неравенство являлось одной из причин сословной розни, и устранение данной причины способствовало бы нормализации И.В. Сталин, как известно, выступил во время Гражданской войны с определением казачества как «коллективного, народного помещика» (Сталин И.В. К военному положе нию на Юге // Сталин И.В. Сочинения. Т. 4. М., 1947. С. 286 – 287). Такое определение было широко распространено среди большевиков. Так, на партийной конференции Рос товского, Таганрогского, Черкасского, Миллеровского округов Донской области в марте 1920 г. отмечалось, что «земельные привилегии казачества и особенности его военной службы создали из него строго замкнутый класс-касту, относившийся к крестьянству почти так же свысока, как в средней и северной России относились к нему мелкие поме щики» (ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 3, л. 20). На первой Донской областной партийной кон ференции 2 – 5 июня 1920 г. делегат Митрофанов говорил, что «казак являлся как бы мелким помещиком[, так как за него работали иногородние]… то, что мы называем «тру довым казачеством» вовсе не является таковым. По существу, это были специальные солдаты Государства, которое давало им землю в таком количестве, чтобы они имели возможность эксплоатировать чужой труд» (ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 4, л. 71 – 72).

положения в донских станицах. Подчеркивая последнее обстоя тельство, делегат А.Х. Митрофанов говорил на первой Донской областной партийной конференции в начале июня 1920 г. о необ ходимости уравнять нормы землепользования казаков и крестьян, дабы из-под «сословной розни была выбита почва». Почти сразу же по установлении на Дону советской власти, в марте 1920 г., руководство региональной парторганизации заяви ло о своем твердом намерении «неуклонно проводить в жизнь принципы равенства всего трудового земледельческого населе ния в пользовании землей».2 Правда, большевики не рискнули сразу же осуществить уравнительный земельный передел на До ну. В данном случае было принято во внимание то обстоятельст во, что «переделы земель могут только помешать весенней по севной кампании … и вызвать внутренние ссоры в станицах и столкновения между станицами, хуторами и деревнями». Далеко не последнюю роль сыграло также осознание пред ставителями власти того факта, что осуществление в ближайшее время земельных переделов будет не только неэффективно (так как вследствие снижения численности населения значительные земельные площади попросту не обрабатывались), но и опасно.

Опасность заключалась в том, что осуществление уравнительных переделов противоречило обещаниям большевиков не касаться земельных наделов «трудового казачества» (то есть бедняцко ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 4, л. 74 – 75.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 3, л. 20.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 3, л. 21. В значительной мере по той же причине, – стремясь сохранить хозяйственно-экономический потенциал казачьих сообществ, – большевики старались не разрушать границы земельных владений казачьих станиц, даже при передаче их в границы других административных образований. Так, в ноябре 1920 г. техническая комиссия подотдела землеустройства Донского областного земель ного отдела предписывала, чтобы при образовании нового Морозовского округа за счет 1-го и 2-го Донских, Верхне-Донского, Донецкого и Усть-Медведицкого округов, «в интересах землеустройства, чтобы земли станиц и волостей не расчленялись при фак тическом установлении границ и входили-бы в состав нового округа или оставались в прежних округах целиком со всеми своими надельными, юртовыми и проч. землями»

(ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 102, л. 7).

середняцких слоев казачьих сообществ)1 и вполне могло вызвать более или менее активный протест последних.

В результате 18 ноября 1920 г. ВЦИК и СНК РСФСР был принят декрет «О землепользовании и землеустройстве в бывших казачьих областях», который «гарантировал оставление за каза чеством его надельных земель».2 В начале 1920-х гг. большевики практически не коснулись землепользования донских казачьих станиц, национализировав и передав малоземельным казакам и иногороднему крестьянству лишь частновладельческие, мона стырские, церковные, запасные войсковые земли. Только по мере восстановления роста сельскохозяйственного производства (не ранее 1922 г.) партийно-советское руководство на Дону озаботи лось меж- и внутриселенным землеустройством, направленным, соответственно, на урегулирование земельных отношений между станицами и внутри станичных обществ. В последнем случае речь шла о перегруппировке земельных участков за счет «кулац ко-зажиточной» части населения в пользу батрацко-бедняцких и середняцких слоев казачества и крестьянства.

Проведение аграрных преобразований на Дону в 1920-х гг. и их результаты достаточно подробно отражены в литературе,3 что по зволяет нам не акцентировать внимание на данном вопросе. Под черкнем лишь, что уравнительный земельный передел, являвшийся одной из важнейших мер расказачивания, оказался для донских ка заков все же не настолько тяжелым ударом, как этого можно было ожидать. Ведь, во-первых, размеры землепользования казаков-се Как известно, еще в декабре 1919 г., на VII Всероссийском съезде Советов рабо чих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов «торжественно подтвер ждался курс советского правительства на предоставление трудовым казакам равно правного положения в братской семье трудящихся России, провозглашалась неприкос новенность земель казачьей бедноты и середняков» (Летопись борьбы и побед: Хрони ка революционной борьбы на Дону. 1875 – 1920 гг. / Под ред. Г.В. Малашенко. – Рос тов н/Д., 1984. С. 237).

Перехов Я.А. Власть и казачество… С. 46.

См., напр.: Ленинский путь донской станицы. С. 32 – 51;

Перехов Я.А. Власть и каза чество… С. 35 – 61;

Кожанов А.П. Донское казачество в 20-х годах XX века. С. 209 – 213.

редняков уменьшились не так существенно, чтобы это могло при вести к кризису хозяйствования. Во-вторых, от переделов выиграли беднейшие слои не только крестьянства, но и казачества. Наконец, в-третьих, даже зажиточная верхушка донского казачьего сообще ства, хотя и утратила часть своих наделов, могла с успехом ком пенсировать их путем разрешенной в период нэпа аренды (а в рос сийской деревне второго десятилетия XX века арендные отноше ния процветали, так как батраки и бедняки не могли самостоятель но обрабатывать землю из-за отсутствия орудий труда и сдавали ее более зажиточным односельчанам или станичникам). Показателем того, что донцы в массе своей не столь уж сильно пострадали от аграрных преобразований большевиков, является отсутствие каких либо массовых волнений или протестов в станицах Дона в 1922 – 1927 гг. гг. (тогда как на исходе Гражданской войны или во время сплошной форсированной коллективизации возмущенные хлебо робы активно выступали против властей).

Вышеизложенные материалы свидетельствуют, что в начале 1920-х гг. большевики не демонстрировали единства в отношении к донскому казачеству: если лидеры РКП(б) выступали за диффе ренцированный подход в соответствии с классовым расслоением казачьих сообществ, то многие местные работники и масса рядо вых коммунистов по-прежнему относились ко всем казакам недо верчиво или враждебно. Но и сами донцы, в свою очередь, не были единодушны в восприятии Советов и большевистского режима.

Ряд большевистских лидеров с уверенностью утверждал, что донские казаки уже не помышляют о сопротивлении и лояльно относятся к советской власти. Так, М.И. Калинин утверждал в сентябре 1920 г.: «в Донской области можно более или менее уверенно говорить, что казачество признало Советскую власть». Калинин М.И. Казаки и Советская власть // Голос трудового казачества. 1920.

15 сентября.

В противовес этому и другим, подобным ему, оптимистич ным заявлениям, многие члены советско-партийного руководства в начале 1920-х гг. совершенно иначе оценивали настроения ка заков. Эти представители власти либо выражали сильные сомне ния в лояльности донцов, либо прямо говорили об их враждебно сти к советской власти, временно скрываемой, но могущей вспыхнуть ярким пламенем вооруженных восстаний. Например, на первой Донской областной партийной конференции 2 – 5 июня 1920 г. представитель 2-го Донского округа Болдырев выступил с весьма пессимистичным заявлением: «я должен несколько раз очаровать впечатление Конференции, настроение казачества не очень хорошее, чтобы им можно было похвастаться… если мы проанализируем, то увидим, что они добровольно сдают излишки [продовольствия], но этим казачество как бы откупается за свои прошлые грехи перед Советской властью – не больше ни меньше.

Настроение казачества остается прежним и оно держит нос по ветру. Сейчас оно притихло боясь расправы… [но] то «убаюки вание», которое мы слышали от докладчиков, далеко не верно.

Казачество устало и неспособно к активной борьбе, скажим на год или два, но казачество прыткий, дикий конь и возжи о[т]пус кать не следует».1 А.И. Рыков, присутствовавший на той же кон ференции, обрисовал отношение донцов к большевикам в еще более мрачных тонах, заметив: «власть Советов и нашей партии в значительной части [Донской] области держиться в порядке во енной оккупации». Имеющиеся материалы позволяют утверждать, что все вы шеприведенные суждения, несмотря на их полную противопо ложность, по-своему верны. Дело в том, что казачье сообщество Дона в своем отношении к большевикам и Советам отнюдь не ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 4, л. 31, 32.

Там же, л. 106.

было единым, демонстрируя то лояльное, то резко негативное восприятие новой власти.

Например, на первой Донской областной партийной конфе ренции 2 – 5 июня 1920 г. представительница Усть-Медведицкого округа Яковлева говорила, что «в округе замечается своеобразное разслоение населения не по возрасту, а по участию в Красной ар мии, сейчас население в округе разбивается на 2 лагеря[:] участ ников белой и красной армии, и надо сказать, что они относятся друг к другу враждебно».1 Согласно другим свидетельствам, «об щее настроение казаков не вполне благоприятное;

но часть тру дового казачества определенно стоит на стороне Советской вла сти и местных комячеек. Таковое количество не более одной тре ти, которая будет поддерживать всеми мерами как Советскую власть, так и коммунистическую партию». Причем, отмеченная группа убежденных сторонников боль шевиков могла и превысить уровень 30 %, прежде всего, – за счет казачьей молодежи, с большей готовностью принимавшей совет скую власть, чем представители старших поколений. Как говорил В.Ф. Ларин июне 1920 г., «молодежь казачья [и] крестьянская представляет собой [н]етронутое тесто, благоприятный материал для нашей партии… мы должны напрячь все силы, чтобы поста вить грань между стариками и молодежью… а над стариками мы должны поставить крест, так как их все равно никакими метода ми не привлечешь».3 Поэтому большевики не препятствовали привлечению молодых казаков на партийную и, в особенности, советскую работу,4 и полагали, что «дальнейшее укрепление Со ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 4, л. 19.

ГА РФ, ф. 1235, оп. 84, д. 8, л. 184.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 4, л. 102.

По поводу привлечения молодых казаков во властные структуры представитель Хоперского округа Черниченко говорил на первой Донской областной партийной кон ференции 2 – 5 июня 1920 г.: «можно видеть представителей молодого казачества на ответственных постах, вообще можно сказать, что молодое казачество [в] нашем округе прониклось идеями социальной революции» (ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 4, л. 18).

ветской власти может основываться только на молодом поколе нии».1 В «Тезисах по землеустройству и организации сельского хозяйства», озвученных на первой Донской областной партийной конференции 2 – 5 июня 1920 г., прямо говорилось о том, что уг лубление пропасти между «отцами и детьми» в казачьих сообще ствах является одним из условий претворении в жизнь классовых принципов большевистской социальной политики: «разрушение методами агитации, пропаганды средневекового уклада крестьян ской и казачьей семьи вообще является подготовительным сред ством [и] [под]ведением к классовому разложению».2 Впрочем, надо сказать, что в начале 1920-х гг. эффект мероприятий по уси лению просоветских настроений среди молодых казаков вряд ли мог быть высок вследствие отрыва партийно-советских органов от казачества: по этому поводу тот же Ларин говорил, что «свя зью с местами Донком похвастаться не может».

В приведенных выше свидетельствах внимание акцентировано на разделении казачьих сообществ на сторонников и противников советской власти и большевистского режима. Анализ источников позволяет утверждать, что такое деление слишком схематично и не учитывает всей сложности социально-политической обстановки в казачьих станицах Дона 1920-х гг. Действительно, относительно небольшие группы донцов занимали жестко просоветские или ан тисоветские позиции. Однако же, основная масса донского казаче ства колебалась в своем выборе, нередко меняя позитивное (или, напротив, негативное) отношение к большевистскому режиму на прямо противоположное, под влиянием, как общей политики боль шевиков, так и практики ее реализации местными властями.

В данном случае заслуживает внимания аналитическое письмо агронома отдела земледелия 2-го Донского округа из станицы ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 4, л. 12.

Там же, л. 116.

Там же, л. 12.

Нижне-Чирской А.С. Могилатенко, поступившее в казачий отдел ВЦИК 17 августа 1920 г. Могилатенко утверждал, что «казачество можно разделить на 3 категории». Во-первых, это «красное казаче ство: отступавшие от белых семьи, красноармейцы и наиболее по страдавшие от гражданской войны;

эта категория по[-]моему есть революционный оплот в округе». Во-вторых, это «остававшиеся казаки (не отступавшие с белыми) не верившие в силу и приход бе лых»;

эта категория ждет от советской власти помощи в хозяйст венном отношении. «Третья категория – вынужденные вернуться белогвардейские семьи и служившие белой армии»;

причем, «каза ки[,] служившие у белых[,] разделяются на 2 лагеря: упорных бело гвардейцев» и казаков, «всей душой ставших на возвращении в ря ды Красной армии и вообще советской власти». Кроме того, продолжал Могилатенко, можно выделить еще и четвертую категорию, к которой относятся «обыватели (интелли генция, служащие и т.д.)». Эта категория также неоднородна, по скольку часть ее представителей поддерживает советскую власть и ведет соответствующую работу среди казаков, а остальные сби вают казачество с пути сотрудничества с большевиками. Послед них «необходимо изолировать в широком смысле», то есть огра ничить их влияние на население казачьих станиц. Выводы А.С. Могилатенко представляются нам вполне объ ективными и взвешенными, а разработанная им классификация общественно-политических настроений казачества, – наиболее подробной и максимально соответствующей действительному положению дел. Остается, однако, добавить, что Могилатенко не заметил или не захотел сказать о том, что вторая из выделенных им категорий казачества, – казаки, активно не поддерживавшие белых и ждущие помощи от советской власти, – могла стать как на просоветские, так и на антисоветские позиции. Выбор этих ка ГА РФ, ф. 1235, оп. 84, д. 8, л. 142об, 143.

Там же, л. 143.

заков (составлявших большинство в донских казачьих станицах) был обусловлен рядом факторов.

В начале 1920-х гг. на настроения казаков определяющее влияние оказывала, разумеется, политика «военного коммуниз ма» с присущими ей командными методами управления, трудо вой повинностью, ориентацией на ликвидацию рыночных меха низмов, продразверсткой и пр. Реалии политики «военного ком мунизма» решительно противоречили благим заявлениям боль шевистских агитаторов и пропагандистов о свободе и народном счастье. Партийно-советские лидеры декларировали, что «зада чей момента» следует считать «воспитание широкой обществен ной самодеятельности среди трудового крестьянства и казачест ва»,1 что теперь народ сам решает свою судьбу и «теперь барин не придет – не прикажет… Господ нет».2 В реальности же ни о какой общественной самодеятельности в сфере управления и ре чи не шло: всем заправляли чрезвычайные и полномочные орга ны власти (будь то ревкомы, партийные комитеты и т.п.), завали вавшие население огромным количеством приказов и распоряже ний и чрезмерно увлекавшиеся мелочной опекой, якобы, «сво бодных» граждан Советской России.3 Подобный стиль управле ния никоим образом не способствовал нормализации отношения ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 3, л. 21.

Обращение Верхне-Донского окрисполкома об организованном проведении па хоты и сева. 26 марта 1920 г. // Наш край. С. 118.

Образчиком такой мелочной заботы, осуществляемой в приказном порядке, яв ляется, например, приказ земельного отдела Верхне-Донского округа. В апреле 1920 г.

окружной земотдел «в интересах государства и трудового казачества» предписал всем земотделам волостных и станичных исполкомов «собрать собрание трудовых казаков и прочитать приказ», в котором говорилось буквально следующее: «всем гражданам тру довым казакам и крестьянам строго смотреть за своим скотом чтобы при выгоне на па стьбу, при пастьбе и возвращении домой не делал потравы лугов, огородов в особенно сти же оберегать фруктовые сады от потрав и иной порчи, так как последние представ ляют большую ценность для хозяина, общества и государства» (ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 91, л. 9 – 9об). Можно подумать, казаки, ранее самостоятельно регулировавшие по добные мелкие вопросы на уровне станиц, нуждались в таком «приказном попечении»

и могли положительно отреагировать на него!

крестьян и казаков к советской власти, заставляя их критично или даже враждебно относиться к ней.

Поскольку же основой народного хозяйства Дона выступало сельхозпроизводство, а хлеборобы (крестьяне и казаки) составля ли подавляющее большинство населения, то более всего их бес покоила аграрная политика большевиков, а именно, такие ее ком поненты, как коллективизация и продразверстка. Как мы уже от мечали, в начале 1920-х гг. большевики вынужденно пошли на временное тактическое отступление от планов коллективизации сельского хозяйства, что было обусловлено необходимостью ус покоить взбудораженную деревню. Однако от продразверстки партийно-советское руководство отказываться не собиралось, ибо она являлась основным методом изыскания необходимых для городского населения и армии продуктов питания.

Именно продразверстка вызывала наибольшее возмущение и озлобление крестьян и казаков на Дону (как и по всей Советской России). Земледельцев возмущал не только сам факт изъятия у них хлеба без какой-либо материальной компенсации со стороны «рабоче-крестьянского государства», но и широко распростра ненные злоупотребления тех, кто собирал продразверстку: прода гентов, комиссаров, командиров и рядовых членов продотрядов, и т.п. Недовольство хлеборобов было тем сильнее, что превыше ние властных полномочий и злоупотребления были широко рас пространены. Не случайно в документах неоднократно подчерки вается: «продовольственные агенты безобразничают». Из множества свидетельств о том, насколько продразверстка ухудшала отношение казачества к советской власти, приведем лишь три, на наш взгляд, наиболее ярких. Они принадлежат чле ну казачьего отдела ВЦИК А.Детистову и «чрезвычайному упол номоченному Донецкого окрпродкома» Чеботареву.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 4, л. 31.

А. Детистов, ознакомившись с положением дел во 2-м Дон ском округе, 12 сентября 1920 г. направил в казачий отдел ВЦИК доклад, в котором признавал: «если весной политическое на строение округа можно было назвать хорошим, то теперь его нельзя назвать и удовлетворительным. Весной казачество, видя, что Советская власть не только не мешает земледельцам зани маться своим родным трудом, но даже помогает им, чем может, или, по крайней мере, стремится к тому, чтобы помочь, – видя это, казачество начало постепенно избавляться от страха перед неумолимой коммунией». Однако эта идиллия длилась недолго. «Но вот прошел медо вый месяц брачного союза Советской власти и Донской обла стью, настали деловые будни. Местные Продотряды принялись сперва за учет, а потом и реквизицию хлеба, скота и фуража… во всех захолустиях появились продовольственные агента (агенты – авт.), народ сплошь и рядом очень мало подготовленный к этому делу и политически невежественный. Мало того, что он первый не по приглашению хозяина переступает порог его амбара, но он к тому же еще и не умеет объяснить хозяину, что лишь крайняя необходимость заставляет Советскую власть прибегать к такой мере и что этого требует интерес всего Государства, а значит и интерес всех граждан». Деятельность продотрядов и продагентов, а особенно их зло употребления и систематическое превышение ими властных пол номочий, естественным образом взбудоражили крестьянско-ка зачье население 2-го Донского округа: «тут перед земледельцем, ГА РФ, ф. 1235, оп. 84, д. 8, л. 283.

Там же, л. 283об. В опубликованной в октябре 1920 г. статье, основанной на тех же наблюдениях, Детистов вновь подверг жесткой критике донских продработников, заметив: «где продовольственные агенты были на высоте», там «заготовки шли успеш нее и настроение казачества было гораздо лучше. Но, к сожалению, таких агентов было меньшинство. Большинство же вело себя слишком безцеремонно, подходя к казаку с окриком или даже угрозой» (Детистов А. Как донцы приняли Врангеля // Голос трудо вого казачества. 1920. 15 октября).

привыкшим бесконтрольно распоряжаться своим добром, снова воскресает призрак страшной коммунии и он начинает прислуши ваться и задумчиво посматривать в направлении Черного моря (то есть в сторону расположения Белой армии – авт.). Не пошлет ли Бог чего лучшего». И хотя, замечал Детистов, просоветски настро енная часть казачества по-прежнему «смотрит с надеждой на Мо скву», оттуда пока нет ни ответа, ни помощи, так что «в душу ис страдавшегося населения этих станиц начинает закрадываться от чаяние». Более того, продолжал Детистов, из-за материальных трудностей и отсутствия помощи от центрального руководства и местных властей население в целом «не только разуверилось в обещаниях Советской власти, но уже начинает верить глупой сказ ке, будто Советская власть намерена сжить с лица земли все каза чество и контр-революционное и вместе с ним и революционное». Еще более удручающая картина была нарисована в весьма откровенном докладе «чрезвычайного уполномоченного Донец кого окрпродкома» Чеботарева, направленного в Донской коми тет РКП(б) в декабре 1920 г. В докладе, носившем недвусмыс ленное название «Отчего загорается восстание в Донецком окру ге», со всей определенностью отмечалось, что высокие размеры продразверстки и практика ее реализации стимулируют протест ную активность хлеборобов: «в инструкциях продработников со вершенно отсутствует указание об оставлении посевного мате риала на местах и о выделении хлеба на едаков и домашний скот», а направление «продотрядов и воинской силы, которые предоставляют 24 час. срока выполнения разверстки, не считаясь ни с какими заявлениями и ходатайствами крестьян, сильно оз лобляет последних и в результате, во всех тех волостях, куда по сылались продотряды – вспыхнуло восстание». ГА РФ, ф. 1235, оп. 84, д. 8, л. 282об, 283.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 37, л. 3б.

Более того, согласно данным Чеботарева (относящимся уже к марту 1921 г.), продразверстка вызывала протест даже у местных властей и у членов казачьих подразделений Красной Армии. Чебо тарев докладывал, что «большим тормозом» в сборе продразверст ки в Донецком округе являлась «несочувствующая, саботирующая и бездеятельная волостная и сельская власть, которая во многих волостях была на сторонником кулачества и практически тормози ла работу».1 Кроме того, «через Донецкий Округ в феврале [1921 г.] проходили по военным заданиям Кавчасти 2-й кондивизии Мироновцев. Несмотря и без того на тяжелые условия продработы, эти войска, как красная государственная опора, не только не при шли нам на подмогу, но всюду срывали продовольственную работу и[,] подталкиваемые очевидно контрреволюционной организаци ей[,] повели враждебную агитацию среди населения о невыполне нии разверстки, оскорбляли и преследовали продработников, были случаи избиения [продработников] нагайками, забирали без всяких нарядов фураж[,] продовольствие и транспорт и таким образом со вершенно парализовали работу ударных групп более как в 20 во лостях».2 Разумеется, «население, воодушевленное красными вой сками, стало еще более упорствовать, открыто надеясь на вмеша тельство и защиту этих войск», а поскольку прямо обратить силу против воинских частей не было возможности, «здесь была уже не борьба, а только дипломатическая переписка по телеграфу и пря мому проводу с Комдонвойск, от которого были распоряжения и приказы, которые бессильны были прекратить срыв работы». Таким образом, особенности осуществления продразверстки и отсутствие помощи от властей вполне могли привести часть лояль ных большевикам казаков в антисоветский лагерь. В конечном ито ге, продразверстка вызвала вооруженный протест донских хлебо ЦДНИ РО, ф. 75, оп. 1, д. 20, л. 10.

Там же, л. 9 – 10.

Там же, л. 10.

робов, как казаков, так и крестьян. Вместе с тем, по мнению ряда членов РКП(б), в начале 1920-х гг. донцы в массе своей уже были не готовы взяться за оружие и решительно выступить против большевистского режима, как в годы Гражданской войны. А. Дети стов, например, уверенно утверждал, что даже зажиточные казаки иной раз опасаются прихода белых, понимая, что в случае развер тывания боевых действий у них погибнет последнее имущество, и «вот тогда уж верно получится – пролетария всех стран соединяйся в одну кучу, вместе с голоду помирать. А когда у нас ничего не ос танется ни во дворе, ни в амбаре, тогда нам один черт, что предсе датель, что атаман».1 Провал Назаровского десанта летом 1920 г.

подтверждал справедливость таких суждений.

Итак, к началу 1920-х гг. лидеры РКП(б), извлекшие уроки из совершенных ими же зимой 1919 г. ошибок, вновь вернулись к классово-дифференцированному подходу к казачьему сообщест ву Дона. Данное решение, однако, было проигнорировано весьма многими местными работниками и рядовыми членами компар тии, которые продолжали с враждебным недоверием относиться ко всем казакам вообще. Вместе с тем, в условиях нэпа даже са мые заядлые казакофобы уже не имели возможностей осуществ лять огульно-массовые антиказачьи акции, как это было во время Гражданской войны. Что касается донцов, то они, несмотря на понесенное в Гражданской войне поражение, демонстрировали весь спектр отношения к советской власти, от полной ее под держки до активного неприятия.

ГА РФ, ф. 1235, оп. 84, д. 8, л. 284об.

Очерк второй Переход к нэпу:

донской инвариант К началу 1920-х гг. политика «военного коммунизма», позво лившая большевикам сконцентрировать материальные и людские ресурсы для достижения победы в Гражданской войны, доказала свою неэффективность в социально-экономической сфере и исчер пала запас терпения граждан Советской России. Стало очевидным разрушительное воздействие военно-коммунистических методов хозяйствования на экономику РСФСР (в частности, Донской облас ти), что вызывало нарастание протестных настроений в обществе и, тем самым, ослабляло позиции большевистского режима.

Ограничиваясь пределами Дона, следует заметить, что под влиянием широко практиковавшихся большевиками продразверст ки и разного рода реквизиций, которым постоянно подвергались не только крестьянско-казачьи, но и советские (то есть государствен ные) хозяйства,1 здесь неуклонно сокращались посевные площади и уменьшалась численность скота. По данным земельного отдела Донского облисполкома (Донземотдела), в 1910 г. в Донской об Так, в мае 1920 г. Донземотдел направил «командиру Кавфронта» телеграмму, в ко торой передавал поступившие от Таганрогского окружного земотдела «тревожные сведе ния о безпощадных реквизициях воинскими частями в Советских хозяйствах племенного рабочего скота[:] лошадей[, а также] семян[,] продовольствия и фуража». Донземотдел просил командование «сделать по фронту категорические распоряжения о прекращении в Советских хозяйствах реквизиций без ведома Дон и Окрземотделов». Командование, од нако, умыло руки, заявив буквально следующее: «Таганрогский Округ в состав Кавказско го фронта не входит» (ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 311, л. 24, 24об). Подобные бесчинства не ограничивались только границами Таганрогского округа. Донземотдел рассылал теле граммы такого же содержания, касавшиеся совхозов других округов области, в Луганский губземотдел и даже (видимо, отчаявшись найти управу на распоясавшихся продагентов) в Наркомзем РСФСР. Практически во всех случаях текст телеграмм был стандартен;

лишь иногда к заявлениям о «безпощадных реквизициях» добавлялись слова о том, что «проти водействие [продотрядам] невозможно», а милиционеры на местах «содействуют реквизи ции» (Там же, л. 26, 27).

ласти было засеяно 5,96 млн десятин, а в 1920 г. посевные площади составили только 1,84 млн десятин, то есть сократились более чем в 3,5 раза. Анализируя причины кризиса сельского хозяйства, со трудники Донземотдела называли в их числе не только острейший дефицит тягла, рабочих рук, сельхозинвентаря, но и «недостаток посевного материала»,1 в значительной мере порожденный прод разверсткой, то есть узаконенным грабежом хлеборобов.

Нельзя не подчеркнуть, что сокращение запашки в рассматри ваемый период времени объяснялось не только ослаблением про изводственной базы донских сел и станиц в результате продразвер стки, но и утратой казаками и крестьянами стимулов к расширению хозяйства. Поскольку продотряды забирали у донских земледель цев не только излишки сельхозпродукции, но даже семенное зерно, последние не видели смысла в расширении посевных площадей или увеличении численности скота. В сентябре 1920 г. Верхне Донской земотдел печально констатировал, что неоднократно сделанные им «распоряжения и призывы о приложении всех сил и стараний к увеличению и расширению посевной площади… мало приводятся в жизнь местными властями и отчасти населе ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 192, л. 19, 23. Дефицит посевного материала ощущался повсеместно. В этом смысле показательна реакция представителей волостных земельных отделов Ростовского округа Донской области, которые на совещании 9 сентября 1921 г. в ответ на заявления представителей вышестоящего руководства о необходимости выполне ния плана озимых заявили, что работать не отказываются, но ограничены в средствах: «по сеять смогут, если будут семена» (ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 209, л. 50).

В данном случае речь, действительно, может идти лишь об узаконенном грабе же, поскольку продразверстка не только не предполагала более-менее удовлетвори тельной материальной компенсации хлеборобам за произведенную ими продукцию, но игнорировала даже витальные потребности сельского населения. Стремясь выкачать максимально возможное количество сельхозпродукции из деревни, партийно-советское руководство и продотряды забирали у крестьян последнее, обрекая их на голодную смерть. Современники свидетельствовали, что «неурожайность 1920 года особенно коснулась в Донецком округе где во многих волостях не собрано даже посевного зер на», но «по выполнению Госразверстки он был поставлен в одинаковое условие с дру гими Округами, находившимися в лучших условиях урожая» (ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 37, л. 2а). Для донецких хлеборобов такой «недосмотр» властей означал, в лучшем случае, материальные трудности, в худшем – гибель от недоедания.

нием некоторых районов игнорируются».1 Причем, представите ли власти не только фиксировали подобные негативные явления, но и, докапываясь до сути, устанавливали их причины. Так, на V Донской областной партийной конференции 10 – 12 декабря 1921 г. один из ее участников, Сергиевский, рассуждал: «прод разверстка отнимала стимул к увеличению засева тем, что отни мала все излишки. И в результате продразверстки мы видим ги гантское сокращение [посевной] площади [и переход] к хозяйству натурально-потребительскому, ибо крестьянин, зная, что у него отбирают все излишки, заявлял: «зачем я буду сеять больше?». Видя снижение посевных площадей в южных, хлебородных, губерниях страны, партийно-советское руководство приложило максимум стараний для организации весенней посевной кампании 1921 г. Однако для организации этой кампании были использованы все те же военно-коммунистические методы, что, разумеется, соот ветствующим образом повлияло на ее результаты.

Хотя в официальных распоряжениях содержались грозные предписания, согласно которым «всякое принуждение, невызы ваемое очевидной необходимостью должно быть безусловно уст раняемо»,3 весенняя посевная кампания 1921 г. строилась именно на принуждении и с самого начала приобрела милитаризованный характер. Весенний сев 1921 г. был объявлен «боевым заданием», пресса запестрела лозунгами типа «незасеянное поле – лютый враг Республики».5 Центральные и местные органы власти наперебой бросились издавать приказы с требованием ко всему трудоспособ ному населению выйти на поля.6 Крестьян и казаков, отказывав ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 91, л. 46.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 67, л. 74.

ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 180, л. 13.

ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 192, л. 10.

Красный Дон. 1921. 3 марта.

Например, в приказе № 8 земотдела Верхне-Донского округа от 16 апреля 1920 г.

говорилось: «почти закончилась междоусобная борьба, вызвавшая тяжелую, особенно в нашем крае, разруху. Пришла весна, начались посевы и земля требует от нас полного на шихся обрабатывать свои поля, предписывалось лишать права пользования землей1 (что в тех условиях, впрочем, являлось не более чем пустой угрозой, ибо реализовать ее властям решитель но препятствовал острый дефицит рабочих рук).

Для непосредственного руководства севом, контролем за земледельцами и помощи им в деревню направлялись разного рода уполномоченные и создавались посевные комитеты (посев комы), характеризовавшиеся как «новые боевые органы на с/х.

(сельскохозяйственном – авт.) фронте».2 Более того, продработни ки переквалифицировались в своеобразных контролеров сева и должны были уже не отбирать хлеб у крестьян и казаков, но всяче ски понукать их к труду и оказывать необходимую помощь. Понятно, что эффективность сева, который должен был осуще ствляться едва ли не в буквальном смысле из-под палки, не могла быть высокой. Пытаясь организовать весеннюю посевную кампа нию 1921 г., большевики, как обычно, учитывали лишь собствен ные интересы, игнорируя потребности самих хлеборобов. В итоге протестные настроения в донских станицах усиливались.

пряжения труда. Города тонут от голода, ждут избытков вашего трудового хлеба. Хлеб зо вет работников в поле. Не должно быть свободной от посева земли, не должно быть сво бодных рук, не должно быть бездельников – все силы должны быть направлены на зем лю». Далее в приказе содержались требования провести учет «физически здорового» насе ления и рабочего скота, сельхозорудий, распределить между гражданами средства произ водства, чтобы все могли пахать, и пр. (ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 91, л. 11 – 12).

ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 91, л. 46об.

ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 192, л. 28, 36.

Согласно Положению об окружных рабочих бюро, разработанному Донземотде лом 17 февраля 1921 г., эти органы должны были заниматься уже не продработой (что ранее вменялось им в обязанность), а посевом. Предписывалось, что «все Окрраббюро, со всеми имеющим[ися]… ответственными работниками и продотрядами переходят на работу в посевкампанию» (ГА РО, ф. р-1775, оп. 1, д. 180, л. 24). Конкретно бюро зани малось следующим: отводило продотряду или его части (которые теперь именовались «посевгруппами») определенное село или станицу, на которую отряд должен был воз действовать с целью осуществления сева. В то же время входившим в отряд квалифи цированным слесарям, токарям и другим рабочим вменялось в обязанность помогать крестьянам. В Положении содержались красноречивые строки: «те отряды, которым приходилось вести крайне нажимную работу и против коих настроено население не ре комендуется оставлять для посевработы в тех же районах» (Там же, л. 24).

Крестьянско-казачий протест в начале 1920-х гг. нашел выра жение в уклонении от выполнения продразверстки и массовых вооруженных выступлениях (организованных и стихийных) против продагентов, продотрядов и партийно-советских структур. Воору женные выступления были настолько массовыми и распространен ными, что в литературе, как известно, их традиционно объединяют понятием «повстанческое движение». Даже в советской историо графии факт массового сопротивления донских хлеборобов аграр ной политике большевиков в начале 1920-х гг. не нашли возмож ным замолчать, объясняя его, правда, происками «кулаков». Столкнувшись с жестким противодействием крестьян и каза ков, большевики в 1920 г. не смогли выполнить годовой план продразверстки в 20 млн. пудов, собрав к концу года всего лишь 2,6 млн. пудов. Правда, для усиления темпов сбора разверстки на Дону с 10 декабря 1920 г. по 10 января 1921 г. был объявлен «крас ный месяц» продовольственной разверстки («красный продме сяц»), в ходе которого удалось выколотить из хлеборобов еще бо лее 2,5 млн. пудов хлеба.2 Но насилие продотрядов только усили вало сопротивление земледельцев. Журналист антибольшевистской газеты «Уссурийский казачий вестник» А. Алексинский в феврале 1921 г., анализируя содержание советской прессы, с иронией писал, что даже на Конгрессе III Интернационала мужики «отравили ра достное торжество неприятной истиной», направляя в президиум записки следующего содержания: «отменить принудительность, отменить всякие сборы яиц, масла, сена и всех других продуктов;

пусть землероб свои излишки свободно обменивает на рынке». Отмечалось, например, что «кулацкая агитация в конце 1920 г. находил благопри ятную почву в хуторах и станицах. На исходе гражданской войны трудящиеся казаки и крестьяне Донской области, как и всей страны, стали проявлять недовольство продразвер сткой, хлебной монополией», так что «каждый пуд хлеба по разверстке приходилось бук вально брать с бою» (Очерки истории партийных организаций Дона. Ч. I. С. 519).

Очерки истории партийных организаций Дона. Ч. I. С. 519.

ГА РФ, ф. 1235, оп. 85, д. 1, л. 17.

Последней же каплей для большевиков стало восстание балтийских матросов, которые считались верной опорой революционной вла сти. Кронштадтское восстание показало большевистским лидерам, что почва уходит у них из-под ног, и заставило ЦК РКП(б) и Сов нарком РСФСР кардинально пересмотреть основы проводимого ими социально-экономического курса. Как известно, на X съезде компартии в марте 1921 г. В.И. Ленин провозгласил замену продо вольственной разверстки натуральным налогом. Это было первое мероприятие в системе мер, направленных на отказ от политики «военного коммунизма» и переход к новой экономической полити ке, имевшей целью стабилизовать экономику и успокоить боль шинство населения Советской России.

Начальная граница нэпа, таким образом, формально опреде ляется мартом 1921 г.;

свертывание же новой экономической по литики относят к исходу 1920-х гг. (к 1927 г. или же к 1929 г.).

Именно такая датировка нэпа утвердилась в отечественной исто риографии с советских времен. Безусловно, с формальной точки зрения указанная датировка не вызывает возражений. Ведь нэп был провозглашен в марте 1921 г., а о его сломе и переходе к по литике сплошной форсированной коллективизации, по существу, свидетельствовало появление известной сталинской статьи «Год великого перелома» в ноябре 1929 г. Однако в российской исто рии нередко случалось так, что между декларациями и практикой их воплощения в жизнь существовал определенный временной разрыв. Причем не обязательно в этом случае слова предшество вали делам;

вполне могло случиться так, что официальные заяв ления лишь освящали уже произведенные действия, как это слу чилось с тем же «великим переломом», основанным на «чрезвы чайных хлебозаготовках» 1927 – 1928 гг. Данное обстоятельство, помимо других факторов, само по себе придает определенную условность практически любой периодизации.

Периодизации нэпа вовсе не является исключением. Это хоро шо заметно с позиций таких, новых для отечественной историче ской науки, направлений познания минувшей реальности, как ис торическая антропология и региональная история (история про винции, новая локальная история). Как отмечают В.С. Измозик и Н.Б. Лебина, основывающие свои выводы на результатах анализа повседневной жизни советских горожан, периодизация новой эко номической политики представляет собой «весьма упрощенный образ действительности 1920-х гг., с точки зрения истории лю дей».1 Исследователи правомерно утверждают, что заметные по ложительные изменения в повседневной жизни населения и освое ние им «нэпа на ментальном уровне» приходятся отнюдь не на 1921 г., а, как минимум, на середину 1922 г.2 Основания для сход ных интеллектуальных обобщений предоставляет и анализ ситуа ции с позиций региональной истории, в том числе – истории Дона.

В качестве ведущих критериев, сигнализирующих о реализа ции новой экономической политики (или, напротив, о деклара тивности заявлений о ней, не подкрепленных реальными дейст виями), выступают, очевидно, критерии социально-политические и социально-экономические. Иными словами, о начале реализа ции новой экономической политики на Дону должны свидетель ствовать смягчение политики большевистского режима в отно шении казачества и крестьянства, а также определенное потепле ние во взаимодействиях между властью и указанными социаль ными группами, выражавшееся, прежде всего, в затухании воо руженного противостояния (социально-политические критерии).

О том же должны свидетельствовать первые признаки позитив ных тенденций в экономике, в первую очередь, – в сельском хо Измозик В.С., Лебина Н.Б. Нэп: уточненная хронология (историко-антропологический аспект) // Россия в XX веке: Сб. статей к 70-летию со дня рождения члена-корреспондента РАН, проф. В.А. Шишкина / Под ред. В.М. Ковальчука. СПб., 2005. С. 63.

Там же, С. 63, 79.

зяйстве, которым занималось подавляющее большинство населе ния Дона (социально-экономические критерии).

Предваряя анализ затронутой нами проблемы, подчеркнем общеизвестный факт сопротивления множества членов РКП(б) переходу к новой экономической политике, которую они рас сматривали как отказ от завоеваний революции и реставрацию капиталистических порядков. В этой связи члены Донкома РКП(б) признавали в мае 1922 г., что наблюдался относительно небольшой «выход из партии в связи с новой экономической по литикой».1 Напротив, политика «военного коммунизма» привет ствовалась многими членами компартии, поскольку полностью соответствовала их коллективной психологии, основанной на не терпимости к инакомыслию, склонности решать возникшие про блемы путем насилия, стремлении «быстрее шагать» к новому обществу и пр. В итоге не только возникла ситуация конфликта между руководством РКП(б) и массой ее членов, но и противоре чие между официальными декларациями и практикой их реали зации. В резолюциях и решениях высших органов компартии го ворилось о нэпе, а среднее и низшее звенья партийных функцио неров, как и рядовые партийцы, в своей деятельности упорно придерживались военно-коммунистических методов, уже опро бованных на практике и понятных пламенным революционерам.

Поэтому фактическое начало нэпа на Дону (как и в других регио нах Советской России) заметно отставало от провозглашения данной политики на X съезде РКП(б).

Отмеченные особенности в полной мере проявились на Дону.

Готовность донского руководства приступить к реализации новой экономической политики проявилась далеко не сразу, отнюдь не в марте 1921 г. Собственно, сам В.И. Ленин в своей речи о замене продразверстки натуральным налогом 15 марта 1921 г., ознаме ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 122, л. 22.

новавшей переход к нэпу, прямо заявил о возможности замедле ния такого перехода (как и о региональной специфике сценариев воплощения нэпа в жизнь): «мы говорим: применяйтесь к замене разверстки налогом. Но когда мы это проведем? Не раньше уро жая, т.е. через несколько месяцев. Одинаково это будет в разных местностях? Ни в коем случае». Понятно, что вождь РКП(б) имел в виду практическую заме ну продразверстки продналогом, которая была возможна лишь после сбора нового урожая летом – осенью 1921 г.;

до этого же властям следовало проводить разъяснительную работу о сути но вой экономической политики. Но, по существу, его слова стали пророческими в том смысле, что местное руководство не спеши ло отказываться от военно-коммунистических методов работы.

Местные партийные и советские работники с большим тру дом, весьма замедленно усваивали азы нэпа, отчасти из-за того, что политика эта изначально не была четко сформулирована, а отчасти из-за отрицательного отношения к ней. Сам В.И. Ленин в мае 1921 г., через два месяца после провозглашения перехода к нэпу, признавал: «на местах политика, определившаяся в связи с продналогом, остается в громадной степени неразъясненной, ча стью даже непонятой».2 В декабре 1921 г. члены Донской партор ганизации на областной партийной конференции говорили, что «новый курс политики (это можно с определенностью сказать) еще недостаточно усвоен ни советскими работниками, ни в по давляющем большинстве и работниками нашей партии».3 Даже в мае 1922 г. члены Донкома РКП(б) сетовали, что «продинспекто ра политически слабо развиты и мало разбираются в НЭПе»

(правда, после этих слов следовало оптимистичное утверждение:

Ленин В.И. Доклад [X съезду РКП(б)] о замене разверстки натуральным налогом.

15 марта 1921 г. // Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 43. М., 1974. С. 65 – 66.

Ленин В.И. Доклад [X Всероссийской конференции РКП(б)] о продовольственном налоге. 26 мая 1921 г. // Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 43. М., 1974. С. 299.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 67, л. 53.

«но есть надежда, что после месяца практической работы они бу дут вполне справляться с работой»). Отрицательное отношение местных (в том числе донских) властей к декларациям вышестоящего руководства о переходе к нэпу, естественно, определяло стиль их деятельности. Вполне со лидаризуясь с классиком марксизма-ленинизма, специалисты, анализировавшие действия донских партийно-советских работ ников, обоснованно утверждают, что «ни весной, ни даже летом 1921 г. не существовало реальной экономической свободы, этой важнейшей составляющей нэпа»,2 что «чрезвычайные методы ра боты и после перехода к НЭПу воспринимались руководством [Донской] области как норма жизни». Показательно в данном случае, что политуправление Северо Кавказского военного округа только 23 июня 1921 г. предписало всем заведующим библиотечными базами воинских частей и уч реждений округа «немедленно изъять всю изданную до марта 1921 г. литературу по продовольственным вопросам, как несоот ветствующую новой экономической политике», закончив эту операцию к 1 июля того же года.4 Как видим, устаревшая литера тура, то есть руководящие материалы для местных продработни ков, была изъята отнюдь не в марте – апреле 1921 г., а лишь через три месяца после ленинской речи о замене продразверстки нату ральным налогом. Возможно, руководство Донской области не торопилось с соответствующим распоряжением просто потому, что до начала уборочной кампании имелся довольно большой ре зерв времени. Но также вполне вероятно, что большевистские функционеры на Дону сознательно саботировали указания своего партийного вождя, искренне надеясь на отказ от перехода к «не ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 122, л. 25а.

Измозик В.С., Лебина Н.Б. Указ. соч. С. 65.

Донская история в вопросах и ответах. Т. I. С. 236 – 237.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 99, л. 57.

большевистскому» и резко критикуемому в РКП(б) нэпу (если бы вдруг такое произошло, то, конечно, старая литература о принци пах и правилах сбора продразверстки была бы востребована).

Хотя руководящие материалы по продразверстке в конечном итоге были изъяты из библиотек, это мало отразилось на местном руководстве в селах и станицах Дона, которое по старой памяти применяло для сбора продналога методы давления на крестьян и казаков. Несмотря на замену продразверстки продналогом, рабо та по его собиранию сильно напоминала прежние времена и час то превращалась в выколачивание.

Очень наглядно это утверждение иллюстрируют методы сбо ра продналога «ответственным руководителем отряда содействия продработе № 3» Ростовского округа осенью 1921 г. Приведем здесь три приказа, являющиеся плодом творчества этого «руко водителя», который, по-видимому, являлся убежденным поклон ником военно-коммунистических правил и приемов.

Согласно изданному 24 октября 1921 г. «оперативному приказу № 1» в селах и станицах, не выполнявших задания по натурально му налогу, устанавливалась «экономическая блокада», выражав шаяся в закрытии мельниц и крупорушек, запрете вывозить про дукты на рынки других районов, запрете вольной торговли лицам, не выполнившим налог. Приказывалось также «давать без всякой очереди наряды на подводы налогоплательщикам невыполнившим до настоящего времени 100 % налогов»1 (то есть неплательщиков рекомендовалось терроризировать возможно более частым исполь зованием их транспортных средств и тягла для нужд государства, что не лучшим образом сказывалось на состоянии их хозяйств).


В «оперативном приказе № 2», между прочим, говорилось: «в период двухнедельника [по сбору натурального налога] поставить работу по выполнению налогов по[-]боевому и военному, все жи ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 98, л. 278.

вое и все движущееся должно быть приведено в боевой порядок[,] все члены сельсоветов и троек должны работать в течение двух недель день и ночь, как автоматические машины и помнить[,] что все обязаны или выполнить [задание] или умереть».1 Потрясаю щий по выразительности образчик военно-коммунистической ри торики! А ведь на дворе стоял уже октябрь 1921 г., то есть с мо мента объявления нэпа прошло семь месяцев;

но, как видим, соз нание конкретных представителей власти на местах и к этому времени не претерпело сколь-нибудь заметных изменений.

Наконец, приказ № 3 все того же «руководителя» предусматри вал применять уже прямые репрессии против неплательщиков про довольственного налога. Здесь указывалось, что «за невыполнение 10 фунтового аванса и упорный отказ в выполнении Государствен ного хлебного налога арестовываются на трое суток налогопла тельщики в количестве 11 человек с преданием суду Ревтрибунала в случае невыполнения налога в 3-х дневный срок со дня ареста». Сходными выражениями отличались распоряжения сборщиков налога и в других станицах Дона. В частности, Старочеркасская станичная оперативная продтройка в приказе от 21 ноября 1921 г.

продлевала «Красный двухнедельник» по сбору продналога и еди новременного проднаряда» до окончательного выполнения мест ным населением возложенного на него задания. Для пущей убеди тельности в приказе отмечалось: «настоящее распоряжение считать боевым и подлежащим безоговорочному исполнению». Вышеприведенные приказы отнюдь не являются исключени ем, а характерная для них риторика не была декларативной: все жесткие меры, перечислявшиеся в приказах, ретивые сборщики продналога (то есть, бывшие продагенты) обрушивали на голову казаков и крестьян Дона исправно и в полном объеме. Предста ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 98, л. 277.

Там же, л. 276.

ГА РО, ф. р-2716, оп. 1, д. 1, л. 55.

вители руководства Донской области в конце 1921 г. сокрушенно признавали, что все благие посулы о замене продразверстки продналогом оказались пустыми словами: на деле продналоговая кампания проходила по уже привычным сценариям выколачива ния продразверстки.

На V Донской областной партийной конференции 10 – 12 де кабря 1921 г. многие присутствовавшие говорили, что «наша про довольственная кампания…, безусловно носит все признаки и черты продразверстки», «продналоговая кампания по Донобласти приобрела характер продразверстки со всеми вытекающими по следствиями», «[формы и методы сбора продналога] походят на старую разверстку и фактически деревня не отличает нашего продналога от продразверстки», «в прошлом году мы не забирали последних пеленок и горшков, а теперь же налог собирается го раздо тяжелее», «репрессии [при сборе продналога] превышают разверстку. В [Донской] области [при сборе налога] эксцессов было больше, чем нужно: вместо арестов целыми пачками, мож но, было-бы ограничиться десятками и единицами». Причем, что важно подчеркнуть, некоторые представители областного руководства даже оправдывали применение жестких мер, идущих вразрез с нэповскими декларациями и полностью соответствовавших традициям «военного коммунизма». В част ности, в ноябре 1921 г. член бюро Донкома РКП(б) Каменский, оправдывая жесткость продработников, говорил: «мы видели, что методами убеждения мы не достигали положительных результа тов [при сборе налога], и поэтому решили перейти к методам ре прессивным и мерам принуждения», что принесло заметные ре зультаты в виде увеличения налоговых поступлений.2 Таким об разом, характерные для политики «военного коммунизма» мето ды изъятия материальных ресурсов у крестьянства господствова ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 67, л. 29, 33, 35, 53, 72а.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 130, л. 2.

ли и во время кампании по сбору продналога осенью – зимой 1921 г., спустя несколько месяцев после объявления нэпа.

По воспоминаниям А.И.Микояна, занимавшего с весны 1922 г. пост секретаря Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б), в этом году обстановка нормализовалась и жесткие методы при работе в деревне уже не применялись. Микоян утверждал, что в 1922 г.

«мы решили с самого начала кампании [по сбору продналога] полностью отказаться от применения вооруженной силы, к чему до этого приходилось, к сожалению, нередко прибегать».1 Име ются, однако, все основания предполагать, что реализация этого решения была проведена далеко не везде. Ведь даже в апреле 1924 г., то есть через три года после ленинских деклараций о вве дении нэпа на X съезде компартии, партработники Шахтинско Донецкого окружкома РКП(б) признавали, что в процессе сбора налогов с крестьянства «нужен был большой нажим», и «при шлось стать на путь репрессий».2 Даже в середине 1920-х гг. со временники сетовали, что «с продналоговой выкачкой получают ся масса недоразумений, масса конфликтов». Помимо традиционных для политики «военного коммунизма»

жестких методов работы в деревне, на ранних этапах нэпа в Дон ской области сохранялись и чрезвычайные донэповские органы, призванные контролировать деятельность крестьян и казаков. В ре гиональной историографии советского периода с непонятным вос торгом сообщалось, что «созданные в начале 1921 г. Донпосевко мом окружные, волостные и станичные посевкомы осуществляли руководство посевной кампанией, помогали организовать ремонт сельскохозяйственного инвентаря и заготовку семян».4 Как видим, посевкомы, то есть чрезвычайные органы по руководству севом (а Микоян А.И. В начале двадцатых… М., 1975. С. 188.

ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 45, л. 7.

Крестьянские истории. С. 70.

Иванов В.И., Чернопицкий П.Г. Указ. соч. С. 41.

нередко по принуждению к севу) спокойно существовали и в рам ках нэпа. Предел постнэповскому бытию посевкомов был положен отнюдь не в 1921 г., а только в 1922 г. Как сообщали в июне 1922 г.

сотрудники Донецкого окружкома РКП(б), «посевкомы преобразо ваны в селькомы, не оказались жизненными и ликвидированы». Однако посевкомы пережили, по существу, второе рождение, ибо они были восстановлены сталинским режимом в период сплошной форсированной коллективизации под названием «посевные трой ки». Факт возрождения посевкомов (хотя и под новым названием) во время коллективизации вполне объясним: ведь эта политика сталинского режима была генетически близка к политике «военно го коммунизма», осуществлялась методами насилия и давления на хлеборобов, опробованными большевиками еще в столь чтимые ими «военно-коммунистические времена».

Кроме того, что партийно-советские работники Донской об ласти и после объявления нэпа демонстрировали упорную привер женность военно-коммунистическим методам работы в деревне, они попытались сохранить и саму продразверстку. По существу, продразверстка сохранялась на Дону до конца 1921 г., хотя и под иным названием. Причем, в данном случае не приходится говорить о самодеятельности руководителей местного, низового уровня, так как решение о сохранении продразверстки (хотя и в завуалирован ном виде) принималось вышестоящими инстанциями и было освя щено на региональном съезде Советов. Попытки сохранения прод разверстки объяснялись, по-видимому, не только материальными расчетами большевиков, стремившихся все же до конца выгрести из донских сел и станиц требуемые миллионы пудов хлеба. Руко водители Донобласти не желали отказываться от продразверстки еще и потому, что она привлекала их своей простотой и удобством, а также вследствие того, что этот метод работы, по убеждению ЦДНИ РО, ф. 75, оп. 1, д. 29, л. 22г.

большевиков, содействовал классовому расслоению крестьянских сел и казачьих станиц. Дело в том, что продразверстка выполня лась, в основном, середняцкими и зажиточными хозяйствами, ко торые по принципу круговой поруки были вынуждены брать на се бя и обязательства бедняков. Тем самым большевики добивались ослабления позиций имущего сельского населения и укрепления своей социальной опоры в деревне, каковой являлись бедняцкие, а зачастую – маргинальные, люмпенизированные элементы. Указы вая на отмеченную особенность продразверстки, участники I Дон ской областной партконференции в начале июня 1920 г. радостно предполагали: «[при распределении продразверстки по дворам] не имущие будут говорить, что [хлеб] должны дать те, которые имеют больше хлеба, между ними создастся рознь», и это, в конечном итоге, будет способствовать расслоению и ослаблению казачества. В итоге, хотя официально продразверстка была отменена, власти попытались продолжить ее в завуалированной форме. Как отмечает А.В. Баранов, «СНК принял решение продолжить до но вого урожая сбор разверстки в тех местностях, где план не вы полнен. Эта мера получила стыдливое название «единовременно го продовольственного наряда».2 Это решение было подтвержде но на III Съезде Советов Дона в июне 1921 г. В полном соответ ствии с принципами «демократического централизма», III Съезд Советов дал исключительно положительную оценку новой эко номической политике. Тем не менее, одобрив переход к нэпу, съезд отнюдь не высказался против антинэповского решения о сборе с сельского населения Донской области «единовременного хлебного наряда». С донских хлеборобов большевики потребова ли единовременный наряд в размере 643 тыс. пудов3 (кубанцам, впрочем, не повезло еще больше – на них была возложена обя ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 4, л. 81.

Баранов А.В. Многоукладное общество Северного Кавказа… С. 43.

Иванов В.И., Чернопицкий П.Г. Указ. соч. С. 42.

занность выплатить 5 млн. пудов1);

первоначально размер наряда на Дону был больше, но его снизили из-за возмущении крестьян ско-казачьего населения.


Естественно, данное решение было расценено населением Юга России (или, как сообщалось в советской литературе, разного рода контрреволюционерами, эсерами, меньшевиками) как видоизме ненная разверстка.2 Точно так же оценивают «единовременный хлебный наряд» исследователи постсоветского периода.3 Разумеет ся, и в официальных большевистских заявлениях начала 1920-х гг., и в последующей исторической литературе упорно утверждалось, что «наряд» не имеет ничего общего с продразверсткой.

Лживость этих официальных заявлений, однако, очевидна.

Достаточно в данном случае процитировать редакционную ста тью газеты «Красный Дон», являвшейся официальным рупором исполкома и комитета РКП(б) Черкасского округа Донской об ласти. Статья начиналась изложением крестьянских высказыва ний: «Советская власть нас обманула[»], говорят темные кресть яне. [«]Только что говорили, что разверстка отменяется, что вме сто излишков будут брать только отчисление от урожая, а теперь снова старое, снова [власть] отбирает зерно, снова аресты, кон фискации имущества[,] словом[,] снова разверстка». Далее автор статьи, задаваясь вопросом, можно ли приравнивать «единовре менный наряд» к разверстке, из кожи вон лез, чтобы доказать об ратное. Однако, при всем желании скрыть очевидное, он был вы нужден признать, что наряд выдуман, дабы компенсировать ту часть разверстки, которая так и не была собрана с донских хлебо робов: «если бы разверстка была выполнена полностью, то запаса хватило бы до урожая и можно было бы вводить продналог. Но крестьяне не выполнили своего долга перед республикой», что История Кубани. XX век. Очерки / Гл. ред. В.Е. Щетнев. – Краснодар, 1998. С. 38.

Иванов В.И., Чернопицкий П.Г. Указ. соч. С. 42.

Донская история в вопросах и ответах. С. 245.

заставляет власть вводить «единовременный наряд».1 Точно так же введение «наряда» объяснялось и в другой редакционной ста тье «Красного Дона», которая начиналась следующими словами:

«разверстка не выполнена».2 Таким образом, все, что смогли сде лать советские агитаторы и журналисты, – это объявить самих донских хлеборобов ответственными за введение «единовремен ного наряда». Но скрыть прямую преемственность «наряда» и разверстки они не смогли: слишком уж эта преемственность была очевидна, и никакая газетно-пропагандистская ложь не могла за ставить крестьян и казаков Дона признать черное белым.

К тому же методы сбора «наряда» практически ничем не отли чались от приемов выколачивания продразверстки. В постановле нии Донского комитета РКП(б) «О мероприятиях по скорейшему выполнению боевого задания по заготовке хлеба в области» от мая 1921 г. прямо говорилось: «приступить с полным напряжением сил к выполнению поднаряда, используя всех продовольственных и парт[ийных] работников и имеющуюся по округам вооруженную силу».3 В Черкасском округе крестьянам и казакам, выполнившим наряд, обещалась премия товарами в размере 50 % стоимости сдан ного хлеба. Обещание, правда, вполне могло остаться лишь обеща нием, так как острый дефицит промтоваров с большой вероятно стью мог воспрепятствовать его выполнению. А вот хлеборобов, уклонявшихся от уплаты «единовременного наряда», ждали вполне реальные репрессии. Органы власти сурово предупреждали потен циальных неплательщиков: «при невыполнении добровольно нало га в течение 48 часов со времени заключения договора вводятся и действуют ударные группы, а в случае упорного уклонения от вы полнения взятого на себя обязательства ударной группе предостав Д. Наряд или разверстка // Красный Дон. 1921. 25 июня.

Ник. Красный двухнедельник // Красный Дон. 1921. 26 июня.

Постановление Донского комитета РКП(б) «О мероприятиях по скорейшему вы полнению боевого задания по заготовке хлеба в области» от 10 мая 1921 г. // Восстано вительный период на Дону (1921 – 1925 гг.). С. 84.

ляется право взимать хлеб в двойном размере, оставляя только не обходимое количество хлеба на едоков и лошадей до нового уро жая».1 Подобные методы «работы» не оставляли у сельского со циума Донской области никаких сомнений в сущности так назы ваемого «единовременного продовольственного наряда», фактиче ски являвшегося той же продразверсткой.

Важно подчеркнуть, что большевики и позже старались увели чить размеры налогов, которые должна была платить деревня вме сто продразверстки. А.И. Микоян вспоминал, что во время продна логовой кампании 1922 г. «некоторые товарищи, справедливо от мечая недостаточность средств в местном бюджете и ссылаясь на хороший урожай, предлагали ввести помимо основного продналога дополнительное налоговое обложение населения».2 Предложение это было Микояном отвергнуто. Но он не мог совладать с общей тенденцией, противоречившей благим нэповским декларациям и заключавшейся в стремлении лидеров и рядовых членов РКП(б) максимально увеличить налоговое бремя с земледельцев.

Отметим здесь, что крестьяне и казаки Дона нередко не заме чали якобы свершившегося облегчения налогового бремени, про изошедшего во время нэпа и являвшегося одним из важнейших компонентов данной политики. Как отмечают исследователи, при нэпе «объем сдаваемой сельскохозяйственной продукции сокра тился до 20 % против 40 % по разверстке. На Дону разверсточная норма сдачи зерна сократилась с 10 млн. пуд. до 1 млн. пуд.»3 С формальной точки зрения эти расчеты справедливы, однако они игнорируют практику реализации и продразверстки, и продналога.

Как представляется, ближе к истине мнение А.В. Баранова, кото рый полагает: «степень смягчения нажима на крестьян станет по нятнее, если вспомнить, что фактический сбор разверстки 1920 – Ник. Красный двухнедельник // Красный Дон. 1921. 26 июня.

Микоян А.И. В начале двадцатых… С. 189.

Донская история в вопросах и ответах. С. 234.

1921 г. составил 304 млн. пуд. вместо 423 запланированных млн.

пуд. зерновых. Значит, 240 млн. пуд. намеченного налога были не столь весомым облегчением для крестьян, как обычно считала со ветская историография. Новые планы были просто признанием ре альных пределов «выкачивания» хлеба из разоренных хозяйств». Более того, немало советских работников и партийных функ ционеров на Дону в начале 1920-х гг., после перехода к нэпу, не собирались признавать и соблюдать «реальные пределы» обира ния непосредственных производителей, то есть крестьян и каза ков. Не случайно в документах нередко встречаются печальные свидетельства о том, что налоги иной раз не меньше, а то и боль ше, чем отмененная продразверстка. Так, в сентябре 1921 г. в ЦК РКП(б) с мест поступали доклады с констатациями, что по РСФСР нередки случаи, когда «продналог в два и больше раза выше продразверстки».2 Да и позже тяжесть налогового бремени заставляла вспомнить о временах «военного коммунизма». На пример, в феврале 1924 г. Донецкое окружное земельное управ ление сообщало в окружком РКП(б), что «в экономическом по ложении населения округа сыграл большую роль с/х (сельскохо зяйственный – авт.) налог, не давший оправит[ь]ся в конец раз рушенному крестьянскому с/х (сельскому хозяйству – авт.)». Вышеприведенные материалы со всей очевидностью свиде тельствуют, что партийно-советские работники Дона упорно иг норировали новую экономическую политику и как минимум до конца 1921 г. (а то и до конца 1922 г.) сохраняли верность воен но-коммунистическим методам деятельности в донских станицах и селах. Остается выяснить отношение казаков и крестьян к нэпу (точнее, к декларациям о переходе большевиков к реализации данной политики). Иными словами, следует обрисовать социаль Баранов А.В. Многоукладное общество Северного Кавказа… С. 43.

РГАСПИ, ф. 17, оп. 86, д. 176, л. 4.

ГА РО, ф. р-2563, оп. 1, д. 35, л. 37.

но-политическую ситуацию на Дону и установить, когда именно политика нэпа начала действовать и оказала благотворное влия ние на взаимоотношения партийно-советского руководства и донских хлеборобов, особенно казаков.

Собственно, выше мы уже касались вопроса об отношении крестьянства и казачества Дона к большевистским декларациям о переходе к нэпу, цитируя критические крестьянские высказыва ния из передовицы «Красного Дона» («Советская власть нас об манула… [вместо нэпа] снова разверстка») и удрученные призна ния донских коммунистов на V областной партконференции в де кабре 1921 г. о том, что «фактически деревня не отличает нашего продналога от продразверстки».

Анализ содержания источников позволяет утверждать, что враждебно-недоверчивое отношение крестьян и казаков Дона к большевистским декларациям о переходе к нэпу представляло собой господствующую тенденцию. Причем, и это важно под черкнуть, донские земледельцы отрицательно относились не к нэпу как таковому, а к практике реализации данной политики.

Крестьяне и казаки хорошо понимали разницу между обещания ми большевиков о замене продразверстки продналогом и их дей ствиями, противоречившими этим обещаниям.

Подчеркивая указанный факт, члены Донецкого окружкома РКП(б) докладывали в июле 1921 г. в областной центр, что «от ношение крестьянства – середняков и зажиточного к продналогу одобрительно, но [крестьянство] с недоверием смотрит на прак тическое его осуществление, боясь что на практике налог превра титься в разверстку».1 О том же писал один из партийных ин спекторов, посетивший Донецкий округ в весенне-летний период 1921 г. По его словам, крестьяне и казаки «к продналогу относят ся сочувственно, но не доверяют… Объявили продналог, пред ЦДНИ РО, ф. 75, оп. 1, д. 20, л. 6.

ложили сделать его достоянием массы. Готово. Сделано. Нет кре стьянина, который бы не знал, что разверстка отменена. А между тем она продолжается и еще новая объявлена – объявлена чуть ли не секретным голым приказом.1 На местах растерялись. Что это?

Приказывали говорить одно, а делать заставляют другое! Почему одновременно, объявляя налог, не объяснили, что будет продол жаться разверстка? Завтра они поедут агитировать за разверстку.

Кто им поверит? Они потеряли доверие в массах. Вот почему не доверчиво относятся к продналогу крестьяне. «Та це ж все так;

це так!» – говорят они, – «а як це буде на диле?». Когда донские хлеборобы увидели, что «на диле», вместо обещанного снижения налогового бремени, «народная власть»

по-прежнему демонстрирует явные намерения содрать с них по следнюю шкуру, они отреагировали на попытки сбора проднало га и «единовременного продовольственного наряда» точно так же, как ранее реагировали на разверстку. Когда весной 1921 г. на Дону начался сбор «единовременного наряда», местные власти печально констатировали, что наряд «поступает слабо»,3 что «не сознательные крестьяне и казаки отказывают братьям-рабочим». От уплаты продналога крестьяне и казаки уклонялись так же, как и ранее от продразверстки, вследствие чего за «упорный невзнос продналога» Дон в сентябре 1921 г. был занесен на «черную дос ку».5 Только в ноябре 1921 г. члены Донкома РКП(б) смогли пе ревести дух, утверждая, что продналог собран на 75 %. Казалось, по мере упрочения нэпа размеры налогов и методы их собирания все меньше и меньше походили на продразверстку и Очевидно, имеется в виду объявление о необходимости выполнения «единовре менного продовольственного наряда». Как видим, сами большевики расценивали «на ряд» точно так же, как и «темные крестьяне», то есть, – как видоизмененную разверстку.

ЦДНИ РО, ф. 75, оп. 1, д. 20, л. 28, 28а.

Ник. Красный двухнедельник // Красный Дон. 1921. 26 июня.

Горин. Одумайтесь, хлеборобы! // Красный Дон. 1921. 26 июня.

Баев Н. Укор Дону // Красный Дон. 1921. 15 сентября.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 130, л. 17.

уже не напоминали крестьянам о мрачных временах «военного коммунизма». Однако, и по прошествии ряда лет с момента пере хода к новой экономической политике, многие деревенские скеп тики на Дону (как и по всей России) выражали сомнения в том, что новая аграрная политика большевиков кардинально отличается от старой, военно-коммунистической. Так, в 1924 г. один из красно армейцев, на два месяца приехавший домой по болезни, вопрошал редакцию «Крестьянской газеты»: «как должен взиматься [единый сельхозналог], все ли налоги в него входят? Не по плану ли прод разверстки, которую мы изжили, он идет?»1 Вопрос этот, разумеет ся, являлся риторическим, раз уж у задавшего его крестьянского сына возникли сомнения в заметных различиях между единым сельскохозяйственным налогом (ЕСХН) и продразверсткой.

Помимо нелицеприятных крестьянских высказываний, другим свидетельством того, что нэп наступил на Дону гораздо позже его формального провозглашения, является повстанческое движение. В советской историографии утверждалось, что «введение новой эко номической политики внесло успокоение в среду крестьянства и трудового казачества».2 Успокоение, действительно, наступило, однако далеко не сразу после объявлений о переходе к нэпу в марте 1921 г. Более того, в 1921 г. взаимоотношения между большевист ским руководством и крестьянско-казачьим населением Дона даже ухудшились. Возмущение донских хлеборобов насилием власти и тяжестью налогообложения переросло в открытые вооруженные выступления, традиционно трактуемые в советской историографии как «кулацкие мятежи» или «бандитизм». Вопреки успокоитель ным заверениям властей, «наибольшего развития повстанческое движение достигло к лету – началу осени 1921 г.»,3 то есть ко вре мени сбора того самого пропагандируемого натурального (продо Крестьянские истории. С. 103.

Очерки истории партийных организаций Дона. Ч. II С. 24.

Донская история в вопросах и ответах. С. 245.

вольственного) налога, который был введен взамен продразверстки и нацелен на успокоение земледельцев.

О том, что жители Дона далеко не сразу ощутили перемены к лучшему в связи с объявлением нэпа, свидетельствует и история возникновения полумифической тайной организации: «Донской повстанческой армии». В октябре 1921 г. военными властями бы ла предпринята попытка задержать в хуторе Ясыреве некоего Уварова, члена одной из повстанческих групп. Уварову удалось бежать (позже все-таки его поймали), но в брошенной им во вре мя бегства одежде красноармейцы и сотрудники ВЧК обнаружи ли любопытные документы, повествовавшие о существовании «Донской повстанческой армии». На документах имелись подпи си «командующего армии» Орленка и «начальника штаба армии»

Хохуленко.1 Так, совершенно случайно, представители советско партийного руководства на Дону узнали о существовании еще одной повстанческой организации, до этого никак себя не про явившей. Впрочем, данная организация существовала по большей мере в воображении ее создателей, а число ее участников, види мо, измерялось единицами и никаких антисоветских действий они не успели (или не могли) предпринять.

В рамках нашей работы наиболее интересны данные об орга низаторах «Донской повстанческой армии», времени и мотивах ее создания. В ходе расследования удалось установить, что за псевдонимом Орленок скрывался донской казак, уроженец ста ницы Великокняжеской (впоследствии переименованной в Про летарскую) Захарий Филиппович Абрамов, а под фамилией Хо хуленко – мещанин из г. Полтавы, Шемполонский Константин Ефимович. Пикантность ситуации придавал тот факт, что и Аб рамов, и Шемполонский прошли обучение в «Красной Академии Генерального Штаба», то есть являлись красными командирами.

РГАСПИ, ф. 17, оп. 84. д. 384, л. 23, 23об.

Больше того, на момент задержания Абрамов занимал должность начальника штаба 14-й кавалерийской дивизии, выполнявшей за дачи по искоренению политического бандитизма на Дону. Оказалось, что «Донская повстанческая армия» была сконст руирована ее создателями Абрамовым и Шемполонским (естест венно, на бумаге) в июне 1921 г., то есть, формально, в период нэпа. Одним из мотивов создания повстанческой организации яв лялось то, что красные командиры никак не ощущали перемен к лучшему, которые должна была принести новая экономическая политика. Объясняя причины своих антисоветских действий, Аб рамов на допросе сказал буквально следующее: «наша Республи ка, несмотря на все старания правительства[,] экономически гиб нет. Это можно констатировать из общего положения страны и в особенности Поволжья и Дона, где катастрофическое положение усилилось еще и стихийным бедствием – недородом». О том же рассказывал следователям и Шемполонский, утверждавший, что конечным результатом деятельности «Донской повстанческой армии» являлось «дать жизненные формы стране».2 Эти слова не только выражают крестьянскую боль «эпохи перемен», но и до вольно ясно показывают, что новая экономическая политика практически не ощущалась на Дону и в середине 1921 г.

Прекращение повстанческого движения и ликвидация поли тического бандитизма на Дону произошли только весной 1922 г.

Лишь в это время «прекратились налеты озверевших конников на станицы и села, кровавые расправы над коммунистами, комсо мольцами, активистами. Не разрывали больше ночную тишину ожесточенные перестрелки, не полыхали зарева пожаров от по дожженных бандитами сельсоветов».3 Современники свидетель ствовали, что лишь в этом году ситуация на Дону более или ме РГАСПИ, ф. 17, оп. 84. д. 384, л. 25.

Там же, л. 32об, 33об.

Сквозь ветры века. С. 185.

нее нормализовалась. Так, М.А. Шолохов писал, что банды «вла ствовали» на Дону до 1922 г.1 В марте 1922 г. члены Донкома РКП(б) утверждали: «среди крестьянских масс о[п]позиционного настроения по отношению к Советской власти – нет», а «полити ческий бандитизм по области почти вымер, чего, однако, нельзя сказать про бандитизм уголовный».2 Выражаясь словами руково дящих партийных работников Донской области, «свирепствую щий бандитизм»3 представлял собой «политический градусник», и вот только через год после провозглашения нэпа температура на этом градуснике, наконец-то, стала спадать.

Правда, ликвидация политического бандитизма на Дону от нюдь не означала исчезновения бандитизма уголовного. По этому поводу даже в сентябре 1924 г. Юго-Восточный крайком РКП(б) отмечал, что в перечень стоящих перед ним задач, которые долж ны «быть выдвинуты на первый план», входит и «борьба с банди тизмом, как наследием прежней темноты и дикости, подрываю щим благополучие крестьянского хозяйства». Итак, с точки зрения социально-политических критериев, но вая экономическая политика стала утверждаться на Дону никак не с весны 1921 г., а, как минимум, только через год, – с весны 1922 г. О том, что провозглашение нэпа и фактическая реализа ция данной политики на Дону отделены друг от друга довольно значительным временным промежутком, позволяет говорить и внимательный анализ социально-экономической обстановки.

Дело в том, что состояние сельского хозяйства на Дону улучшилось далеко не сразу после провозглашения нэпа. Спра Шолохов М.А. Автобиография // Шолохов М.А. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 8. М.. 1975. С. 33.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 104, л. 3.

Резолюция III Донской областной конференции РКП(б) «О посевной кампании»

от 1 марта 1921 г. // Восстановительный период на Дону (1921 – 1925 гг.). С. 60.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 67, л. 74а.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 178, л. 15.

ведливы утверждения, согласно которым «замена разверстки на туральным налогом, переход к товарно-денежным отношениям были понятны крестьянину и казаку» и «создавали мощный сти мул для развития сельскохозяйственного производства».1 Дейст вительно, среди крестьянства и казачества Дона после официаль ных деклараций о ликвидации военно-коммунистического вариан та аграрной политики распространились настроения, выраженные словами одного из земледельцев: «хотел только 5 десятин засеять, а теперь постараюсь и, может, 8 – 10 оборудую».2 Но позитивный настрой донских земледельцев оказался не в состоянии мгновенно изменить в лучшую сторону состояние аграрного производства.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.