авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«А.П. Скорик, Р.Г. Тикиджьян Донцы в 1920-х годах: очерки истории Ответственный редактор доктор исторических наук, профессор В.А. ...»

-- [ Страница 5 ] --

теперь же необходимо кратко рассмотреть, как складыва лось положение на государственных конных заводах и какие ме ры принимало партийно-советское руководство с целью обеспе чения кавалерийских формирований (и призывного контингента территориальных кавчастей) конским составом. Ведь обеспече ние лошадьми, как армии, так и призывников в основном могло осуществляться за счет государственных конзаводов. Это был наиболее стабильный и контролируемый источник качественного конского поголовья для кавалерийских частей.

В ходе Гражданской войны, как частные, так и государствен ные конные заводы были практически полностью разрушены. По сведениям НК РКИ, к 1920 г. на Дону и Северном Кавказе из «мно гочисленных конзаводов ни один не уцелел, даже частично».1 Ко мандование СКВО докладывало в ЦК РКП(б) 26 июня 1922 г., что «особенно сильно пострадало Коннозаводство Юго-Востока Рос сии, бывшее ареной сильных, жестоких и изменчивых по успеху боев, при чем погибли, главным образом, лошади верхового (ре монтного) сорта… Юго-Восток России, в частности, Донская об ласть, издавна был поставщиком военной лошади и вот именно этой-то лошади имеются на лицо весьма незначительные остатки». Восстановление конных заводов, вследствие общего обнища ния страны, продвигалось замедленными темпами. Инспектор ка валерии РККА С.М. Буденный 25 мая 1925 г. направил в ЦК РКП(б) докладную записку, в которой писал, что донских конных заводов (где производилась «лучшая кавалерийская и в то же время рабочая» лошадь донской породы) «сохранилось 40 % от всех в Союзе». Всего по стране (в подчинении разных ведомств) насчитывался 21 конный завод;

в том числе в ведении Наркомво ГА РФ, ф. А-406, оп. 5, д. 330, л. 7.

РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 445, л. 25.

енмора на Дону и Северном Кавказе имелось 8 таких заводов, «с поголовьем почти равным всем конзаводам НКЗ РСФСР».1 К ле ту 1925 г. в Северо-Кавказском крае имелось 10 конных заводов, из которых, правда, уже только 7 были в подчинении Военведа. Мало того, что численность конных заводов и к середине 1920-х гг. оставалось низкой;

следует принять во внимание еще и их весьма скромные возможности вследствие организационно хозяйственных неурядиц. С.М. Буденный в мае 1925 г. призна вал: «печальное состояние наших коневых средств общеизвест но».3 Состояние коннозаводства вызывало у властей большие опасения, так что не случайно Северо-Кавказской РКИ в 1924 г.

предписывалось обследовать местные конные заводы. Того количества лошадей, которое могли произвести уцелев шие и восстановленные конезаводы, не хватало для РККА. В сен тябре 1923 г. председатель РВС СССР констатировал: «наличие конского состава в армии постепенно падает и на 1 июля выра жалось в 126 872 лош[ади], что при штатной численности в 145 000 дает 12,5 % некомплекта. С этим некомплектом еще мож но было бы мириться, хотя и с явным ущербом для боевой подго товки, но главное – это почти полное несоответствие конского состава условиям военной службы, особенно в коннице и артил лерии. Гражданская война, а затем фуражный кризис довели кон ский состав армии до такого состояния, что требуются большие средства для его освежения». В октябре 1924 г. С.М. Буденный докладывал в РВС СССР о некомплекте лошадей в кавчастях, выражавшемся цифрой более РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 1014, л. 17, 17об, 22, 23.

ГА РФ, ф. А-406, оп. 5, д. 330, л. 7об.

РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 1014, л. 17, 17об, 22, 23.

ГА РФ, ф. А-406, оп. 2, д. 1566, л. 48.

Циркулярное письмо председателя РВС СССР командующим войсками округов и фронтов «Об основных мероприятиях по военному ведомству» от 6 сентября 1923 г.

// Реформа в Красной Армии. Кн. 1. С. 43.

чем 26 тыс.1 В январе 1925 г., по данным М.В. Фрунзе, в артилле рии и кавалерии наблюдался «громадный», грозящий «катастрофи ческими последствиями», дефицит конского состава в 32,3 тыс.

лошадей («на штатное число потребных для всей конницы 49 верховых лошадей фактическое число их не превышает 17 588»). То есть совокупные возможности государственных конных заводов СССР не могли удовлетворить даже потребности кадровой армии.

Что уж говорить о территориальных кавалерийских частях, лично му составу которых, будь ситуация получше, государство могло бы предоставить лошадей на льготных условиях.

Помимо восстановления конных заводов, органы власти пы тались в деле увеличения конского поголовья использовать воз можности и ресурсы сельского населения, в том числе казаков. В СССР создавались коневодческие товарищества, иногда даже в масштабах районов. Так, в Новочеркасском районе Северо-Кав казского края в 1927 г. было решено «повсеместно провести ор ганизацию подворно-табунного коневодства. Это должно было привлечь к разведению верховой лошади на кооперативных на чалах широкие массы хлеборобов, тем более что подворно-табун ное коневодство допускает использование племенных маток для работ в хозяйстве». Районные власти отвели товариществу до тыс. десятин земли, десятая часть которых передавалась под кор мовые культуры, а остальное использовалось для пастбищ. Кроме того, большевики использовали столь характерный для них строжайший учет и контроль за конским поголовьем, на ходящимся в собственности населения. В целях контроля были Из доклада Инспекции кавалерии РККА в РВС СССР о состоянии кавалерийских частей и школ и необходимости их улучшения. 1 октября 1924 г. // Реформа в Красной Армии. Кн. 1. С. 245.

Доклад зам. председателя РВС СССР М.В. Фрунзе о состоянии РККА и Флота и мерах по усилению мобилизационной готовности. 16 января 1925 г. // Реформа в Красной Армии. Кн. 1. С. 314.

Михаил Ф. Организация подворно-табунного коневодства // Новая деревня.

1927. № 13. С. 30.

введены «учетно-конские книжки», выдававшиеся крестьянам и казакам волостными исполкомами и уездными военкоматами. В книжках давалось подробнейшее описание лошади (возраст, масть, расположение, форма и цвет пятен на голове, крупе, ногах, форма ушей, особые приметы). Владельцы обязаны были регист рировать своих лошадей, проходить каждую весну и осень пере регистрацию, сообщать о продаже коня или о покупке нового (теоретически, как отмечалось в прессе, «без учетно-конской книжки лошадь не может быть ни куплена, ни продана»). В определенной степени все перечисленные мероприятия способствовали увеличению численности конского поголовья, которое можно было использовать для нужд армии. Однако ре зультаты этих мероприятий все же не были настолько значитель ны, чтобы говорить о полном обеспечении и кадровых кавале рийских частей, и красноармейцев-переменников территориаль ной конницы, необходимым количеством лошадей. Как же об стояло дело с кредитованием покупки лошадей призывниками теркавчастей, относящимися к столь обожаемым большевиками батрацко-бедняцким слоям деревни?

Говоря о финансах, следует отметить, что в 1920-х гг. у Совет ского государства просто не было денежных сумм, потребных для кредитования беднейших и средних слоев крестьянства и казачест ва с целью покупки ими лошадей для прохождения военной служ бы в территориальных кавчастях. Поэтому командование по-преж нему предпочитало закрывать глаза на социальное происхождение казаков, прибывающих на службу со своими лошадьми. Даже в июне 1928 г., несмотря на ужесточение контроля за социальным обликом терармейцев, Управление по войсковой мобилизации и укомплектованию армии Главного Управления РККА отмечало, что в СКВО заметно «явно выраженное стремление ставки на ко ГА РО, ф. р-1198, оп. 1, д. 154, л. 14а – 15а;

Покупка и продажа лошадей // Новая деревня. 1926. № 7. С. ня, недостаточное внимание к вопросу привлечения бедняцкого состава с использованием кредитования». О неудовлетворительном кредитовании крестьянско-казачьей бедноты, подлежащей отправлению на службу в терконницу, пол нотой говорилось в обширном письме, направленном Северо-Кав казским крайкомом ВКП(б) в ЦК ВКП(б) 1 сентября 1928 г. (под писал письмо «за секретаря» крайкома некто А. Ударов). В письме говорилось, что «вопрос о службе рабочих на коне решается путем призыва на сборы кавчастей лошадей государственных учрежде ний и частных лиц. Что-же касается бедняков и маломощных кре стьян[-]однолошадников, то обеспечить прохождение службы ими в территориальных кавалерийских частях, должно льготное креди тование для покупки лошадей». Кредитование «начало проводить ся в Северо-Кавказском крае с 1925 – [19]26 г.г. (то есть предложе ния А.И. Микояна были оперативно реализованы – авт.). В теку щем году Центральным Сельско-Хозяйственным банком для кре дитования переменников была отпущена сумма в 466.000 руб. Эта сумма дает возможность кредитовать, если исходить из расчета руб. для каждого, около 20 % общего количества призываемых очередного возраста». Как видим, отпущенных сумм хватало лишь на пятую часть призывников, что не могло удовлетворить руководство Северо Кавказского края. Поэтому далее в письме указывалось: «отпус каемых средств для кредитования недостаточно» по ряду причин.

Во-первых, в связи с созданием новых кавчастей необходимо было обеспечить кредитами «не только переменников очередного призывного возраста, но и старших возрастов, т.к. в противном случае будет много пеших».

Доклад Управления по войсковой мобилизации и укомплектованию ГУ РККА в УД НКВМ об итогах территориального строительства за 927 год. 19 июня 1928 г. // Ре форма в Красной Армии. Кн. 2. С. 221.

ЦДНИ РО, ф. 7, оп. 1, д. 760, л. 651 – 651об.

Во-вторых, следовало отпустить дополнительные суммы для создания кавчастей в «менее мощных» округах края, «где коне водство подорвано гражданской войной (это были такие округа, как Шахтинско-Донецкий, Сальский, часть Донского и Майкоп ского). В противном случае территориальную конницу в этих ок ругах невозможно было обеспечить «нужным контингентом пе ременников», то есть бедняками и середняками.

В-третьих, дефицит рабочих в территориальных кавалерий ских частях, возникший из-за крайней узости пролетарской базы на Юге России, предполагалось возместить путем увеличения численности призывников из бедняцко-батрацких слоев сел и станиц: «в целях политической устойчивости кавалерийских час тей, необходимо приписывать в переменный состав по меньшей мере 35 % бедняков и маломощных середняков».1 Но эта мера требовала и дополнительных кредитных сумм.

Кроме того, отмечалось в письме Северо-Кавказского край кома ВКП(б), «своевременность отпуска кредита центром также играет большое значение. Из вышеуказанной суммы поступило 111.000 р., следовательно, часть переменников-бедняков важный период обучения – новобранческие сборы должны были прохо дить пешими... Наряду с своевременным получением средств для кредитования и извещения в начале года о размере суммы, кото рая будет отпущена, необходимо обращение поступающих пла тежей от кредитуемых переменников в специальный фонд для дальнейшего кредитования».2 Наконец, следовало обратить вни мание и на условия погашения кредитов, весьма стеснительные для крестьянско-казачьей бедноты. В совокупности платежи «по ссудам и по Госстраху» составляли 7 % годовых (4 % банковских и 3 % страховых). Хотя еще в марте 1928 г. СНК РСФСР было ЦДНИ РО, ф. 7, оп. 1, д. 760, л. 651об.

Там же, л. 651об.

принято решение о снижении банковского процента до 2 %, Цен тральный сельхозбанк не торопился его выполнять. Исходя из вышеизложенного, Северо-Кавказский крайком ВКП(б) просил «содействия ЦК партии по следующим вопросам»:

увеличить сумму кредитования переменников кавчастей до 1 млн рублей и об аккумуляции поступающих от населения платежей по кредитам в специальный фонд для дальнейшего кредитования;

своевременно отпускать кредитные суммы (в начале хозяйственно го года) и извещать краевое руководство накануне призыва о раз мере кредита, который будет отпущен на следующий год. Однако, несмотря на эти дельные предложения, ситуация с кредитованием переменников в конце 1920-х гг. уже не имела шансов на улучшение. Совсем недолго оставалось до «великого перелома», в ходе которого ресурсы государства в такой мере были брошены на социально-экономическую модернизацию страны (в том числе и на техническое перевооружение армии), что лишь минимум средств оставался даже не продовольственное обеспечение городского населения, а крестьяне в смысле пропи тания и вовсе были предоставлены самим себе. Да и, в любом случае, никакие кредиты не могли существенно изменить поло жение из-за недостаточно высокой численности конских табунов (нелишне в данном случае добавить, что сплошная форсирован ная коллективизация в конце 1920-х – первой трети 1930-х гг.

еще более сократила конское поголовье в СССР).

Как видим, эффективность развертывания территориальных кавалерийских частей в казачьих районах Юга России (и, в част ности, на Дону) снижалась дефицитом пригодных для этих целей лошадей и недостаточным кредитованием безлошадных призыв ников. Эти же обстоятельства до крайности затрудняли больше викам регулирование социального состава призывных казачьих ЦДНИ РО, ф. 7, оп. 1, д. 760, л. 652.

Там же, л. 652.

контингентов в сторону вытеснения «зажиточно-кулацкого эле мента» терармейцами из числа батраков, бедняков, середняков.

Однако, несмотря на все неблагоприятные обстоятельства, ак тивизировавшийся после апрельского (1925 г.) пленума ЦК РКП(б) процесс формирования территориальной конницы в ка зачьих районах Советской России продолжался полным ходом. В мае 1926 г. начальник Главного Управления РККА В.Н. Левичев полагал, что «дальнейшее развитие кавалерийских территориаль ных формирований может базироваться только на районы СКВО – Майкопский, Ставропольский, Донской и Морозовский». Это предположение оказалось верным, так как через год, в мае 1927 г., Северо-Кавказский крайком ВКП(б) разослал Арма вирскому, Сальскому, Ставропольскому и Терскому окружкомам ВКП(б) циркулярные письма, в которых говорилось, что «осенью текущего года в ряде округов и районов Северного Кавказа будет приступлено к организации новых территориальных кавалерий ских формирований. В частности, впервые начнут развертываться территориальные кавалерийские части в Сальском и Ставрополь ском округах и будут охвачены новые районы в Армавирском и Терском. Указанная работа имеет большое значение как в воен ном, так и в политическом отношениях. В особенности это важ но, как опыт, в крестьянских районах, где население ранее не призывалось для службы в войсках со своим конским составом». Дабы оптимизировать процесс создания кавтерчастей в новых округах и районах Северо-Кавказского края, члены крайкома обя зывали нижестоящие властные инстанции оказать содействие при бывшим подразделениям в расквартировании, помочь командному составу в изучении районов расквартирования, а также «развернуть широкую разъяснительную кампанию среди населения». Подчер Тезисы доклада начальника ГУ РККА В.Н. Левичева в РВС СССР по организацион ным выводам терстроительства. 13 мая 1926 г. // Реформа в Красной Армии. Кн. 1. С. 581.

ЦДНИ РО, ф. 97, оп. 1, д. 69, л. 2.

кивалось, что Ставропольскому и Сальскому окружкомам следует «на проведение кампании обратить самое серьезное внимание, учи тывая слабую осведомленность населения о теркавформировании, а в отдельных случаях некоторое предвзятое отношение к целесо образности и возможность их организации в крестьянских районах (Ставропольский округ)». «Необходимо учесть», подчеркивали краевые руководители, «что несвоевременно развернутая работа, судя по прошлогоднему опыту теркавстроительства в Майкопском округе, может привести к скрытию годного для приписки конского состава и тем самым затруднит работу частей». Эти слова, кстати сказать, лишний раз свидетельствуют о том, что крестьянское население Юга России, в отличие от каза ков, не очень-то горело желанием отправляться на службу в кава лерийские части переменного состава. Это, в общем, понятно.

Ведь крестьяне видели в необходимости служить в теркавчастях дополнительную повинность, которую они ранее не выполняли (плюс к этому – нежелание сельских хозяев отрывать от сельхоз работ не только членов своей семьи, но еще и лошадей). Напро тив, казаки стремились служить именно в кавалерии, видя в этом восстановление столь чтимых ими воинских традиций.

В сентябре 1928 г. Северо-Кавказский крайком ВКП(б), от мечая, что территориальная конница формировалась, прежде все го, в тех районах, «где население имело опыт прохождения воен ной службы на собственном коне (б.[ывшие] казачьи области)», констатировал: «таким образом, районы комплектования кавале рийских частей, включив в начале часть Кубанского, Армавир ского и Терского округов, теперь охватили полностью и распро странились на Шахтинско-Донецкий, Донской, Сальский и часть Ставропольского и Майкопского округов. Вместо одной террито риальной кавалерийской дивизии на Северном Кавказе после ЦДНИ РО, ф. 97, оп. 1, д. 69, л. 2 – 2об.

прошлогоднего развертывания стало две и одна кавалерийская бригада».1 Иными словами, кавалерийские подразделения пере менного состава к исходу 1920-х гг. были созданы во всех ка зачьих округах Северо-Кавказского края.

Итак, в 1920-х гг. правительственные органы Советской Рос сии, несмотря на идеологически обусловленное неприятие казачьих сообществ и стремление к расказачиванию, не только доброжела тельно относились к привлечению «классово-близких» казаков в РККА, но считали это необходимым. Вопреки логике расказачива ния, большевики, не создавая специально казачьих формирований, все же учли значительный потенциал казачества в деле укрепления территориальной конницы. Со своей стороны, большинство каза ков (в частности, донцов), при всех различиях и нюансах в их от ношении к большевистскому режиму и советской власти, изъявля ли желание проходить военную службу, особенно в кавалерии. Во енная служба в определенной степени примиряла большевиков и казаков, позиции которых в иных областях жизнедеятельности бы ли во многом различны, а то и непримиримы.

Новый порядок воинской службы с повсеместным распределе нием казаков по разным частям, в том числе и пехотным, хотя и вызывал у донцов неприятие, но позволял им сохранить традици онный уклад, пройти социальную реабилитацию, получить новые возможности для последующего жизнеустройства. Казачья моло дежь вольно или невольно втягивалась в советскую орбиту миро понимания, хотя идеалы мировой революции приветствовали дале ко не все молодые казаки. Причем, военная целесообразность службы казаков нередко брала верх над социальной лояльностью части донцов, а они, в отличие от иногородних, менее тяготились военной обязанностью. Главное же – донцы даже в новых условиях службы сохраняли свой военно-корпоративный потенциал.

ЦДНИ РО, ф. 7, оп. 1, д. 760, л. 651.

Очерк пятый Крах политики «лицом к казачеству»

Изложенные в предыдущих разделах нашей работы материа лы убедительно доказывают тот факт, что политика «лицом к ка зачеству», как и ожидали большевистские лидеры, вызвала рас пространение просоветских настроений среди донцов. По всей видимости, осуществленный с конца 1924 г. комплекс проказачь их мероприятий действительно мог оказать существенное стиму лирующее влияние на интеграцию казаков в сообщество «строи телей социализма» и на процесс расказачивания, – и на Дону, и в других казачьих регионах Советской России. Казалось, замыслы творцов политики «лицом к казачеству» сбываются. Однако, уже в 1926 г. проказачья риторика большевистских лидеров посте пенно минимизируется, да и в целом, по справедливому замеча нию А.В. Баранова, в этом году «явно выдохся и постепенно был прекращен курс РКП(б) на сотрудничество с трудовым казачест вом».1 В чем же заключались причины того, что политика «лицом к казачеству» была свернута примерно через полтора года с мо мента начала ее фактического осуществления? В данном очерке мы попытаемся ответить на этот вопрос.

Как представляется, основной причиной свертывания поли тики «лицом к казачеству» послужило то, что целый ряд ее ре зультатов оказался неожиданным и, более того, неприемлемым для большевистского руководства. Собственно, подобные выво ды можно сделать и в отношении, в целом, политики «лицом к деревне». Объявив об «оживлении» советов и ориентации на Баранов А.В. «Военная тревога» 1927 г. как фактор политических настроений в нэповском обществе (по материалам Юга России) // Человек на исторических поворо тах XX века / Под ред. А.Н. Еремеевой, А.Ю. Рожкова. – Краснодар, 2006. С. 13.

«широкое крестьянское поле», лидеры РКП(б) через некоторое время с удивлением и огорчением осознали, что рост самостоя тельности и самодеятельности населения деревни несовместим с единодержавием компартии. После того, как большевики отказа лись от курса на безусловное доминирование в сфере сельского самоуправления, крестьяне, без всякого почтения к партийным структурам, стали проводить в сельсоветы тех односельчан, ко торые пользовались их уважением: как правило, это были креп кие, зажиточные хозяева, а не рекомендуемые коммунистами бедняки и батраки, расценивавшиеся сельским социумом как не исправимые лентяи и тунеядцы. Подобные предпочтения сель ского электората вели к ослаблению позиций большевистского режима в деревне, что естественно, не радовало верхушку ком партии: ведь лидеры РКП(б) никогда, ни при каких обстоятельст вах не собирались делиться с кем бы то ни было властью, дер жась за нее мертвой хваткой. Видя, что «оживление» советов действует на позиции РКП(б) в деревне как сказочная мертвая вода, большевики бросились восстанавливать свое подорванное доминирование на селе и «отвратили лицо» от крестьянства.

Подобные же мотивы определили и свертывание политики «лицом к казачеству». Кроме того, учитывая социальную специ фику Дона, коммунисты были обеспокоены не только подрывом своих позиций в сфере самоуправления казачьих станиц, но еще и обострением взаимоотношений казаков и иногородних на почве землепользования и землеустройства. В источниках содержится немало фактов, подтверждающих это суждение.

Прежде всего, нужно сказать, что многие донские казаки, по добно крестьянам, расценили политику «лицом к казачеству» как явное свидетельство ослабления компартии и как возможность реванша. Та часть донцов, которая негативно относилась к боль шевистскому режиму и советской власти, выступила с призывом «дожать» коммунистов и, воспользовавшись моментом, восста новить досоветские порядки;

сотрудники Шахтинско-Донецкого окружкома ВКП(б) отмечали по этому поводу, что казачество по лагает, будто «партия новым курсом дает ему почти старые при вилегии».1 На волне подобных настроений в Константиновском районе в 1925 г. наблюдались «случаи монархической пропаган ды, [антисоветчики из числа казаков] будировали слухи, что коммунисты прижаты, что Кирилл Владимирович воцарился на Всероссийском престоле».2 Селькор из села Поповского Вешен ского района Донецкого округа осенью 1925 г. писал в «Кресть янскую газету», что политика «лицом к казачеству» понята зажи точными казаками несколько иначе, чем того ожидали большеви ки: «наши казаки воспользовались неправильным понятием о де мократии, особенно Зажиточные, почувствовавшие себя как зверь сорвавшийся с цепи, [и говорят, что] теперь мол все по[-]старому, коммунистов нужно гнать всех в шею». Антисоветские настроения зажиточной верхушки казачьих сообществ не являлись, конечно, для лидеров и идеологов РКП(б) неприятной неожиданностью и вряд ли вызвали у них большое волнение. Каждому большевику было известно, что «кулаки» яв ляются непримиримыми врагами советского устройства, готовы ми использовать любую оплошность компартии для дискредита ции ее среди сельского населения. Но каждый большевик знал и то, что позиции сельской буржуазии следует ослаблять путем уг лубления социальной дифференциации крестьянства, что борьбу с «социально чуждыми» группами деревни необходимо вести, опираясь на группы «социально близкие» (на бедняков и батра ков). Следовательно, антисоветской деятельности казачьего «ку лачества» большевики могли не опасаться, установив союз с ка ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 69, л. 97.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 33, л. 4.

РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 575, л. 36 – 36об.

зачьей беднотой. Именно в этом заключалась одна из задач поли тики «лицом к казачеству», которая, как уже отмечалось, была направлена на раскол казачьих сообществ по социально имущественным критериям, на сплочение казачьей и иногород ней бедноты, изоляцию казаков-«кулаков» и, тем самым, укреп ление позиций советской власти в донских станицах.

Проблема, однако, состояла в том, что казачья беднота не редко игнорировала призывы коммунистов к «классовому един ству», храня верность корпоративной сплоченности и видя своих недругов не в казаках-«кулаках», а в иногородних крестьянах.

Подчеркивая этот факт, члены Донского комитета РКП(б) указы вали, что, хотя «вследствие гражданской войны казачество обес силело экономически и разница между ним и крестьянством Со ветской России весьма уменьшилась», все же в сознании казаче ства «осталось субъективное убеждение в его обособленности». Более того, в 1925 г. широкие слои казачества зачастую не только не выступали против своей зажиточной верхушки, но еще и демонстрировали ей доверие, избирая ее представителей в органы местного самоуправления. Отчасти отмеченные предпочтения ка зачьего электората базировались на тех же соображениях, что и у крестьян: казаки наделялись, что зажиточные станичники сумеют вести общественные дела так же разумно, как собственное процве тающее хозяйство. Вместе с тем, в данном случае у казаков име лись специфические мотивы, не характерные для крестьянства. Де ло в том, что нередко казаки избирали представителей своей зажи точной верхушки в советы по, так сказать, старой (и доброй) памя ти, ибо эти люди в досоветские времена часто занимали посты ста ничных и хуторских атаманов, писарей, и т.д. Кроме того, среди выдвигаемых в станичные советы кандидатур были и бывшие офи церы, пользовавшиеся уважением станичников-однополчан.

ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 3, л. 34.

Случаи прохождения в состав местных советов зажиточных казаков, авторитетных и уважаемых среди станичников (хотя и ненавидимых коммунистами) наблюдались на Дону и до 1925 г., однако тогда они представляли собой не правило, но исключение из него. Широкое же распространение подобные случаи получи ли только в рамках инициированного компартией курса на «оживление» и «оказачивание» советов. Разумеется, большевики, трактовавшие события сельской и станичной жизни с позиций классовой доктрины, расценили пополнение органов местного самоуправления на Дону хозяйственными, инициативными кре стьянами и казаками как рост «кулацкой» активности. Так, член Донского окружкома ВКП(б) Патрикеев охарактеризовал итоги пе ревыборов советов весной 1925 г. следующим образом: «в совет прошли те, которые за несколько месяцев тому назад нами сами ми отбрасывались, кулаки и контрреволюционеры».1 Полномоч ный представитель ОГПУ по Северо-Кавказскому краю Е.Г. Евдо кимов утверждал, что «до лозунга «лицом к деревне» кулак, глав ным образом казачий кулак, отсиживался», а затем стал активно бороться за места в сельских и станичных советах, землеустрои тельных комиссиях и других местных органах и учреждениях. Помимо «окулачивания» советов, большевики были сильно обеспокоены их чрезмерным «оказачиванием». Перевыборы стансоветов весной 1925 г. показали, что казаки, получив свободу выбора, нередко стремятся заполнить их своими представителями на 100 %. При этом казачий электорат, всячески ратуя за сослов но близкие ему кандидатуры, усиленно выражал недоверие ино городним и стремился оттеснить последних от участия в местном самоуправлении. Сотрудники Донского окружкома РКП(б), оце нивая итоги перевыборов, тревожно отмечали, что в это время «низовой советский аппарат почти повсеместно сталкивался с ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 33, л. 6.

ЦДНИ РО, ф. 7, оп. 1, д. 704, л. 74.

проявлением сословной розни».1 Зачастую, даже после того, как в советы проходило значительное количество казаков, они все рав но заявляли о необходимости дальнейшего «оказачивания» мест ных управленческих структур. Так, казаки Ажиновского хутора (Багаевский район), внимательно заслушав осенью 1925 г. отчет райисполкома, приняли решение, в котором, между прочим, го ворилось: «собрание считает недостаточным сословное предста вительство в сельсовете казаков».2 В том же районе, во время от четной кампании сельсоветов в 1926 г., на собраниях звучали во просы о том, почему в районном исполкоме «мало казаков». Причем, такие настроения в донском казачьем сообществе оказались весьма устойчивы, и в определенной степени опреде лили результаты избирательных кампаний в 1926 – 1927 гг.4 (не смотря на то, что в эти годы отчетливо проявилось нежелание большевиков продолжать политику «лицом к казачеству»). Пар тийные функционеры на Дону, разумеется, негативно расценили стремление казаков к доминированию в сфере местного само управления, охарактеризовав его, как явный «перегиб» в деле «оказачивания» станичных советов. Повсеместно распространенные действия донцов по «окула чиванию» и максимально возможному «оказачиванию» местных ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 33, л. 21.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 45а, л. 255.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 74, л. 17а.

Местные партийные работники, присутствовавшие на состоявшемся в Донском окружкоме ВКП(б) в марте 1927 г. совещании по итогам перевыборов советов, нередко говорили о том, что «получилось оказачивание совета», «много вовлечено в совет каза ков». Причина «оказачивания» заключалась в том, что «в тех избирательных участках, где большинство было казаков, … провалились иногородние, а прошли в большинстве казаки»;

«в казачьих станицах, где можно было сделать больше напора со стороны ка заков, казаки делали больший напор на крестьянство и мы имеем в некоторых местно стях [«оказачивание» советов], несмотря на то, что там крестьян 20 – 30 % и не провели ни одного крестьянина [в совет]» (ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 98, л. 105, 106, 122).

На том же совещании об итогах перевыборов советов, состоявшемся в марте 1927 г. при Донском окружкоме ВКП(б), один из его участников прямо заявил: «полу чился перегиб в сторону оказачивания советов» (ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 98, л. 106).

управленческих структур ясно свидетельствовали о том, что, во преки большевистской логике политики «лицом к казачеству», донское казачье сообщество намерено сохранять свою корпора тивную сплоченность и обособленность. Хотя в ответ на проказа чьи лозунги и мероприятия РКП(б) донцы демонстрировали по ложительное отношение к советской власти, они, все же, не же лали расказачиваться;

данное обстоятельство не только обес смысливало классовые мотивы политики «лицом к казачеству», но и ставило под сомнение целесообразность этой политики как таковой. Таким образом, печальные уроки, полученные партий но-советскими руководителями Дона в 1925 г., во время перевы боров органов местного самоуправления в казачьих районах и станицах, заставили их сильно сомневаться в необходимости про должения проказачьего курса.

Особенное же беспокойство большевиков было вызвано за метным обострением сословной розни между казаками и иного родними на базе земельных отношений. Причем, надо подчерк нуть, что рост напряженности между казаками и иногородним крестьянством на Дону в середине 1920-х гг. был спровоцирован именно развертыванием политики «лицом к казачеству».

Земельный вопрос традиционно являлся основой длительной, упорной и непримиримой сословной вражды между казачьим со обществом Дона и иногородними крестьянами. Это вполне по нятно, поскольку речь шла об источнике не только материально го благосостояния, но самого существования донских хлеборо бов;

ведь, как выразился один из селькоров в 1925 г., «земля у нас считается жизнью каждого крестьянина и казака».1 Непримири мая вражда из-за земли продолжала подпитывать сословную рознь на Дону и в 1920-х гг., хотя партийные агитаторы не уста вали твердить, что в Советской России наличествует только «од РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 575, л. 37.

на дружная рабочая семья из казаков, рабочих и крестьян»,1 что «ныне нет места сословиям. Есть только трудящиеся и нетрудя щиеся».2 Вражда эта даже обострилась во втором десятилетии XX века, что объяснялось особенностями аграрной политики большевиков в казачьих регионах РСФСР.

Последовательная реализация коммунистической аграрной политики на Дону привела к тому, что иногороднее крестьянство (ранее практически безземельное) получило землю при одновре менном сокращении размеров землепользования казачьих станиц.

Тем самым, советская власть стремилась не только к десослови зации казачества, но и к воплощению принципов социальной справедливости, изложенных крестьянами в своих наказах и по служивших основой знаменитого «Декрета о земле». Как мы уже отмечали, для основной массы представителей донского казачьего сообщества земельные потери не были ката строфическими, а беднейшая часть казачества даже выиграла от аграрных преобразований. Больше того, – не столь редкими были случаи, когда после уравнительных переделов у казаков все рав но оставалось больше земли, чем у крестьян. Представители Дон ского окружкома ВКП(б) отмечали: «после проведения землеуст ройства, земельные наделы на едока в казачьих земобществах по сравнению с крестьянскими наделами остаются выше, как на пример: в Семикаракорском районе в казачьих земобществах на Обращение Верхне-Донского окрисполкома об организованном проведении па хоты и сева. 26 марта 1920 г. // Наш край. Из истории советского Дона. С. 118.

О казачестве // Молот. 1925. 15 мая.

В Декрете о земле, принятом II Всероссийским съездом Советов рабочих, сол датских и крестьянских депутатов 26 октября 1917г., содержались, как известно, поло жения «Крестьянского наказа о земле», охарактеризованного как «выражение безус ловной воли огромного большинства сознательных крестьян всей России». В частно сти, пункт седьмой «Наказа» гласил: «землепользование должно быть уравнительным, т. е. земля распределяется между трудящимися смотря по местным условиям, по трудо вой или потребительной норме» (См.: Декрет II Всероссийского съезда Советов рабо чих, солдатских и крестьянских депутатов «О земле» от 26 октября 1917 г. // История колхозного права. Сборник законодательных материалов СССР и РСФСР. 1917 – 1958 гг. В 2-х т. Т. I. 1917 – 1936 гг. М., 1959. С. 18).

дел равен от 3 до 8 дес. на едока, а в земобществах с крестьян ским населением от 3,5 до 4,5 дес., в Ейском районе в первом случае от 2 до 2,8 дес., во втором от 1,5 до 2,5».1 В начале 1926 г.

руководство Маньково-Березовского района Шахтинско-Донец кого округа докладывало, что в крестьянском хуторе Маньковка на едока приходилось по 3,5 дес. земли, а в соседнем казачьем хуторе Петровском, – по 7,5 дес. В этой ситуации, отмечали представители районного комитета компартии, «крестьяне тре буют уравнения земли [и] говорят, что власть боится казаков и поэтому не отбирает у них землю». Но, хотя казачьи станичные общества лишились далеко не всех своих наделов, все-таки казаки выражали возмущение кур сом советской власти на уравнение их в земельных правах с кре стьянством. Как говорил в мае 1927 г. представитель партийного руководства Донского округа Черепахин, в первую очередь, тот факт, что у казаков Гниловской станицы из прежних 23 тысяч де сятин земли осталось только 7 тысяч десятин, «определяет в ос новном настроение казака. Можно ли будет разбить у казака те глухие неприязненные отношения к совет.[ской] власти и комму нистической партии, которые он держит у себя. Ясное дело, что при таком положении невозможно».3 При этом казаки демонст рировали «неприязненные отношения» не только к партийно советским структурам, но и к иногородним, ставшим владельца ми значительной части казачьей земли.

До той поры, пока хозяйство Дона лежало в руинах и запус тевших земельных площадей хватало на всех, враждебность во взаимоотношениях казачества и крестьянства тлела подспудно, не разгораясь ярким пламенем. Однако, с 1923 г. начинается посте пенный рост донской экономики, в аграрной сфере нашедший вы ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 141, л. 61.

ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 75, л. 124.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 145, л. 104.

ражение в освоении хлеборобами временно заброшенных полей.

Так, в Донском округе в 1925 г. освоенные площади равнялись 1 173,5 тыс. дес., в 1926 г. – 1 173,7 тыс. дес., в Донецком округе – соответственно 374,9 тыс. дес. и 394,2 тыс. дес., в Сальском округе – 466,5 тыс. дес. и 586,1 тыс. дес.1 Развитие сельского хозяйства, конечно, оказывало положительное воздействие на благосостоянии хлеборобов. Но, чем меньше оставалось ничейных земель, тем ча ще возникали трения между казаками и крестьянами, тем громче первые возмущались передачей их наделов во владение последних.

По этому поводу в резолюции пленума Донского окружкома ВКП(б) от 5 февраля 1926 г. совершенно справедливо отмечалось, что сословная рознь между казаками и крестьянами особенно «обо стряется в тех станицах, где имеется на-лицо малоземельность». Землеустроительные работы, проводившиеся в донских стани цах и во второй половине 1920-х г., чаще всего лишь усиливали со словную вражду, поскольку основывались на классовых принципах и преследовали цель дальнейшего уравнения крестьянского и ка зачьего землепользования. Хотя ряд большевистских деятелей на Дону полагал возможным говорить о сглаживании сословной розни в результате землеустройства,3 большинство партийно-советских работников не обманывалось на сей счет. Многие из них были со лидарны с мнением одного из донских партработников, Фролова, высказанным им в ноябре 1926 г.: «землеустроительная работа как будто должна была внести некоторое успокоение в деревне, а на самом деле мы видим, что [э]та работа не только не внесла успо коения, а наоборот создала обострение в борьбе». Северо-Кавказский край. Цифры и диаграммы. Ростов н/Д., 1926. С. 16.

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 60, л. 18об.

Так, в начале 1927 г. члены Донского окружкома ВКП(б) оптимистично уверяли, что «проведенное землеустройство в некоторых частях способствовало ослаблению со словной розни» (Материалы к отчету Донского комитета В.К.П. (больш.[евиков]) на XII окружной партконференции (ноябрь 1925 – январь 1927 г.). Ростов н/Д., 1927. С. 19).

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 51, л. 45.

Даже политика «лицом к казачеству» с ее демонстративно уважительным отношением руководства коммунистической пар тии к казачьим традициям и укладу жизни не была способна мгновенно ликвидировать десятилетиями копившуюся враждеб ность. По этому поводу уже упомянутый выше Черепахин со вершенно справедливо говорил в мае 1927 г.: «вопрос заключает ся не в формах (то есть в признании права казаков на ношение свое формы – авт.), не в традициях, не в конских скачках на сель.[ско-]хоз.[яйственных] выставках, сельских, районных и т. д.», а «в первую очередь, цепляется [за землю]».1 В публика ции, помещенной в газете «Молот» в середине мая 1925 г., при знавалась неприятная истина: «взаимоотношения между казаче ством и крестьянами (иногородними) во многих местах нашего Северо-Кавказского края остаются пока до известной степени на тянутыми».2 Разумеется, в мае 1925 г. было еще рано говорить о каких-либо заметных результатах политики «лицом к казачеству»

в области социальных отношений в крестьянских селах и казачь их станицах Дона. Однако и позже представители донского руко водства констатировали, что конфликтность между казачеством и крестьянством не только не ослабевает, но усиливается: «сослов ная вражда из-за земли усугубляется». Необходимо еще раз подчеркнуть, что реализация политики «лицом к казачеству», вопреки замыслам ее творцов, не только не привела к нормализации взаимоотношений между казаками и крестьянами, но ухудшила их. Задумывавшаяся как средство рас пространения в казачьих сообществах просоветских настроений и как метод стимулирования расказачивания, политика «лицом к казачеству» в реальности привела к усилению корпоративного самосознания казаков и к усилению сословной вражды. Воспри ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 145, л. 104.

О казачестве // Молот. 1925. 15 мая.

ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 69, л. 10.

нимая проказачьи правительственные заявления и мероприятия как свидетельство слабости коммунистов (по принципу выдавать желаемое за действительное), казаки попытались вернуть важ нейшую из своих досоветских привилегий, – безраздельное право на владение землей в пределах Области Войска Донского.

Представители партийно-советских структур Дона, анализи ровавшие ситуацию в станицах в 1925 г., указывали, что «в большинстве казачьих станиц создалось такое мнение, что с нами начинает заигрывать партия, она признала наши казачьи особен ности[,] раз сказала «а», то мы ждем когда она скажет «б». Если признавать казачество, то давайте признавать его до тех преде лов, какие имело казачество в прошлом, на этой струнке играет сейчас и казачья беднота… [которая] ждет получения того ка зачьего уровня[,] какой она имела в дореволюционный период». Донцы во всеуслышание стали критиковать аграрную политику большевиков, требовать возвращения своих земель (переданных иногороднему крестьянству), а в ряде случаев даже переходили от слов к делу, пытаясь либо отобрать землю у иногородних, ли бо вовсе исключить таковых из числа членов станичных обществ.

Одним из характерных примеров того, с какими критическими заявлениями об аграрной политике РКП(б) выступали казаки на собраниях в период реализации политики «лицом к казачеству», служит беспартийная казачья конференция, прошедшая в станице Митякинской Тарасовского района Северо-Кавказского края 11 ок тября 1925 г., то есть спустя пять месяцев после апрельского пле нума. Первый доклад, заслушанный на конференции, именовался «Советская власть и трудовое казачество». Докладчик, некто Ко няев, посвятил свое выступление отстаиванию тезиса о нормали зации отношений между казаками и советской властью. Доклад был выдержан в таких благостных тонах, что даже земельный во ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 72, л. 13.

прос, – самый, пожалуй, болезненный для казаков, – докладчик сумел подать таким образом, будто его острота уже устранена.

По словам Коняева, советская власть решила земельный вопрос «в том смысле, что уравнивает права на землепользование всех трудящихся независимо от сословий и национальности». Причем, казаки, якобы, ничего не потеряли от уравнительного земельного передела, проведенного на Юге России, начиная с 1922 г. Ведь, как утверждал Коняев, вместо юртовых земель, которые были перераспределены между казаками и иногородним населением на уравнительных началах, казачьи сообщества получили «церков ные, монастырские и офицерские земли», которые «в значитель ной степени их (то есть казаков – авт.) вознаграждают». Однако во время прений слова Коняева большинством вы ступавших казачьих делегатов были если не раскритикованы (что, видимо, все же являлось небезопасным занятием), то под вержены сомнению. В частности, делегат Ушаков заявил, что «казачество имело большое право на землю, чем иногородние так, как они (то есть казаки – авт.) купили эту землю ценою сво ей крови, пролитой в вековой борьбе с крымскими татарами и шайками кочевников». Казак Попов справедливо заметил, что «многие иногородние занимаются ремеслом [и] не могут сами обрабатывать своего земельного надела и если бы они отказались в пользу (настоящих) хлеборобов, то было бы лучше». Добавим, что весьма умело Коняев подал и налоговую политику большевиков:

«налоговый вопрос особенно задевает и волнует казачество. При царском строе казаки, как будто не несли налоговой тяжести в той форме, как сейчас[,] но за то они несли значительные материальные расходы в связи с обязательной военной службой и целым рядом общественных повинностей. Теперь служба в Красной арме (армии – авт.) не связана почти ни с какими материальными затратами. В чем придешь в том и прини мают[,] ран[ь]ше же не то: справ[ь] седло, купи лошад[ь,] да не абы какую, а хорошую.

В отношении взысканий с/хоз (сельскохозяйственного – авт.) налога нет различий ка зака от иногороднего крестьянина» (РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 570, л. 271об).

РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 570, л. 272. Довольно острая критика прозвучала со стороны казачьих делегатов и по второму выступлению, посвященному экономическому положению Советского Союза (докладчик Учакин). В прениях по выступлению казак Поляков пытался Характерно, что Коняев предпочел не заметить вполне опреде ленной казачьей позиции по земельному вопросу. Вопреки выступ лениям казачьих делегатов, он оптимистично заявил, что «ни кто из выступавших тов.[арищей] казаков не отметил ни одного резкого серьезного разногласия между казачеством и соввластью. Мнения казаков о землепользовании совпадают с положениями по этому во просу советской власти».1 Понятно, что это была хорошая мина при плохой игре, прекрасно отражающая степень растерянности мест ных партийно-советских работников переходом к политике «лицом к казачеству» (партия вдруг приказывает дружить с казаками, а как же это совместить с курсом на расказачивание?). О каком совпаде нии интересов могла идти речь, если большевики проводили урав нительный земельный передел, а казаки ратовали за сохранение своих наделов в неприкосновенности!

Помимо критики, в 1925 – 1926 гг. на станичных и хуторских собраниях казаки нередко выступали с заявлениями о лишении иногородних права на владение землей. Сотрудники Каменского райкома РКП(б) свидетельствовали весной 1925 г.: «казачество по няло новый курс работы на селе, как полную свободу действий на месте и повело работу в плоскости восстановления своих «казачь их» прав, ставя вопросы о лишении земли иногородних крестьян». Каменский район не был исключением, так как в данное время и в других районах и станицах Дона на собраниях можно было слы шать заявления о «выселении иногородних из казачьих районов», «объяснить недостаток промтоваров, тем, что рабочие работают не 12 часов в ден[ь], как это делают крестьяне а только 8 часов». Другой делегат, Головков, заметил, «что лозунг «лицом к деревне» осуществляется плохо, так например цены на хлеб не объявляются во всех газе тах, что дает работникам хлебозаготовительных пунктов [возможность] злоупотреблять при установлении цен на принимаемые от крестьян зернопродукты. Денежную ссуду государст во дает в то время когда на хлеб стоят высокие цены, а платить эту ссуду приходится когда цены на хлеб низки (весьма современные замечания, вполне понятные и близкие постсовет ским фермерам!) (Там же, л. 274).

РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 570, л. 273.

ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 69, л. 22.

Там же, л. 23.

о том, что «Дон для казаков»,1 что «власть хохлов кончилась, скоро придут наши»2 (то есть казаки-эмигранты, которые, как ожидали в станицах, вернутся в Советскую Россию вместе побе доносными войсками интервентов).

Представитель Манычской партийной ячейки Езолка на со вещании секретарей сельских ячеек ВКП(б) Донского округа в январе 1926 г. рассказывал, что «после лозунга лицом к деревне, казачество почувствовало у себя так называемое «ура казачьего настроения[»], и привел в подтверждение любопытный пример.

По словам Езолки, в середине января того же года в станице было собрание, на котором, с докладом об истории казачества, высту пал казак Манычской станицы Донсков.3 Как только докладчик прибыл на собрание, местные казаки, повествовал Езолка, задали ему вопрос: «Миша, скоро ли к нам приплывет Тихий Дон». [Он спрашивает: «]Какой мол Тихий Дон[»]. «Да скоро ли мы этих хамов выгоним». Когда же он «повел линию, как партиец, они чуть ли не всем собранием в целом начали кричать: «эей ты, до лой, чего ты начал защищать хамов». Это на собрании сельсове та, это при районной нашей головке. Вот какова товарищи, у нас в станицах сословная рознь, она далеко еще не изжита». Когда же на этом собрании один из иногородних осмелился сказать «дура ки вы, казаки, не понимаете линии советской власти и партии», и в этот же вечер, когда выходили из народного дома, а он на вто ром этаже, его толкнули с лестницы и он сломал себе ногу». Помимо словесных нападок на иногородних, казаки в период реализации политики «лицом к казачеству» стали предпринимать ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 69, л. 23.

Там же, л. 23.

Вероятно, здесь имеется в виду М. Донецкий, автор выдержанной в просоветском духе книги по истории донского казачества, которая была издана в Ростове-на-Дону в се редине 1926 г. с обширным предисловием А.И. Микояна (См.: Донецкий М. Донское каза чество (Историко-публицистические очерки) / Предисл. А. Микояна. – Ростов н/Д., 1926.).

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 70, л. 168 - 169.

и практические меры, нацеленные на восстановление прежних своих правил и норм землепользования. Подчеркивая данное об стоятельство, члены Донского окружкома РКП(б) указывали в конце 1925 г., что в округе наблюдаются «попытки казачества за крепить в порядке землеустройства дореволюционные земельные отношения, с готовностью идти на некоторые уступки по отно шению к иногородним, давно поселившимся в станицах». О том же свидетельствовали и крестьяне, имевшие несчастье ощутить на себе специфику практического воплощения апрельских решений ЦК РКП(б). Как писал один из донских селькоров в «Кре стьянскую газету» осенью 1925 г., «кулаки ведут свою волчью по литику», стремясь отобрать землю у «крестьян и маломощных ка заков» и передать ее «коренным Ермаковцам, а в последнее время – Деникинцам»2 (Ермак, ермаковец, – так иногородние на Дону ино сказательно именовали казаков). С особенной остротой и яркостью сословное противостояние из-за земли наблюдалось в тех районах и округах Дона, где наличествовали значительные по численности группы и казачества, и крестьянства. К числу таких администра тивно-территориальных единиц относился, например, Шахтинско Донецкий округ, руководство которого еще в 1924 г. отмечало, что здесь «сельское население представляет собой разнородный эле мент: полу[-]казацкое, – полу-крестьянское». Меры воздействия казаков на иногородних с целью восстано вить досоветский статус-кво в области земельных отношений, не отличались особенным разнообразием. Нередко казаки стреми лись запугать или избить своих соседей-иногородних, надеясь та ким образом отобрать у них землю. Так, представители Кагаль ницкой парторганизации уверяли в 1925 г., что у них «резкой со словной розни не наблюдается»;


правда, добавляли они, есть ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 33, л. 21.

РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 575, л. 37.

ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 33, л. 40а.

«скрытая сословная рознь, которая могла быть замечена в про цессе проведения внутриселенного землеустройства, когда она выражалась на почве мордобития»1 (интересно, что же в таком случае кагальницкие коммунисты понимали под «резкой сослов ной рознью», если даже «мордобитие» их не особенно волнова ло?). В связи с отсутствием соответствующей статистики трудно судить о том, каковы были масштабы этого «мордобития» и в Ка гальнике, и в других населенных пунктах Дона в период реализа ции политики «лицом к казачеству». Осуществив контент-анализ источников, можно лишь с большей или меньшей уверенностью утверждать, что методы психологического (угрозы) и физическо го (побои) воздействия казаков на иногородних не были единич ны, хотя и не являлись повсеместно распространенными.

Чаще, чем о «мордобитиях», в источниках встречаются упо минания о более публичных и, с точки зрения казаков, вполне за конных, методах решения земельного вопроса: о принятии на ста ничных сходах решений о конфискации земли у иногородних и об исключении таковых из числа полноправных домохозяев. Так, руководители Шахтинского округа сообщали в августе 1925 г., что «переход земель в трудовое пользование от прежних ее поль зователей (казаков) встречает с их стороны большие препятствия, выливающиеся в отдельных случаях в очень резкие формы. Наи более резкий случай был в Маньково-Березовском районе, где в одном селе казаки постановили выселить иногородних и за поль зование землей наложить штраф до 10 рублей с головы крупного скота и по 2 рубля с мелкого». Приняв такое решение, казаки последовательно приступили к взиманию штрафов (которые в этом случае приобретают вид арендной платы), но о факте притеснения иногородних узнали коммунисты соседнего села. Они предъявили распоясавшимся ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 70, л. 46.

ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 69, л. 10.

станичникам земельный кодекс, в котором провозглашалось ра венство всех граждан РСФСР в правах на землю. Это, впрочем, не произвело на казаков особого впечатления, поскольку они от казались восстанавливать иногородних в своем земельном обще стве, сделав лишь одну уступку: «Пусть подают иногородние за явления, мы будем их принимать в казаки». Однако это были пу стые обещания, ибо, когда один крестьянин действительно подал такого рода заявление, казаки «временно воздержались» от прие ма его в свое сообщество. Докладывая о произошедшем в Маньково-Березовском рай оне ЧП, шахтинские руководители назвали «характерным» тот факт, что «[казачье] население оправдывая свой поступок, ссыла ется на будто-бы происходящее выселение иногородних в других местах».2 Конечно, массового выселения иногородних «в других местах» не наблюдалось, это были лишь приятные для казаков слухи;

советская власть не допустила бы распространения подоб ных явлений. Но, вместе с тем, тревожная ситуация в Маньково Березовском районе не являлась уникальной. Политика «лицом к казачеству» вдохновила на противозаконные действия в отноше нии иногородних не только казаков Шахтинского округа. Факты выселения иногородних и лишения их права пользования землей в станичных обществах наблюдались и в ряде других округов и районов Северо-Кавказского края. Так, в августе 1926 г. крестья не из Прогнойского земельного общества Тарасовского района Донского округа жаловались в «Крестьянскую газету», что в ху торе Прогнойском казачье большинство не только приняло реше ние «нет ни вершка земли хохлу на казачьей земле», но и провело его в жизнь, отобрав у жалобщиков земельные наделы.3 Получив это письмо, шокированная редакция «Крестьянской газеты» на ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 69, л. 10.

Там же, л. 10.

РГАЭ, ф. 396, оп. 5, д. 58, л. 61.

правила запрос в Северо-Кавказское краевое земельное управле ние (крайзу), откуда в начале 1927 г. пришел ответ следующего содержания: «факт лишения земли иногородних в Прогнойском земобществе действительно был, при чем право пользования зем лей за лишенными гражданами было восстановлено районной зе мельной комиссией».1 Как видим, вызванная политикой «лицом к казачеству» эйфория донцов была настолько сильна, что они, в ряде случаев, не ограничивались заявлениями о желательности восстановления дореволюционного землепользования (и о воз вращении иногородних в досоветское, приниженное и подчинен ное, состояние), но и предпринимали соответствующие меры.

Нелишне добавить, что нередко казаки в 1920-х гг. выступали совместно с коренными крестьянами против переселенцев, при бывших на Дон из других областей и краев СССР после установ ления здесь советской власти.2 Например, в январе 1925 г. работ ники землеустроительных органов Донского округа отмечали «большое количество самовольных переселенцев из Сибири и разных губерний Центральной России, осевших в Донском окру ге», что вносило «нежелательные в политическом отношении обострения [во взаимоотношениях] переселенцев со старожилым населением».3 В Кагальнике поселились переселенцы-гомельцы, с которыми, как признавал в январе 1926 г. секретарь местной партячейки, «казачество весьма не ладит».4 Таким образом, кон фликты в сфере земельных отношений на Дону (как и в других казачьих регионах России) носили не только сословный характер.

Учитывая подобные факты, становится ясно, почему в одном из составленных сотрудниками Наркомата Рабоче-Крестьянской ин спекции планов по обследованию переселенческого дела специ РГАЭ, ф. 396, оп. 5, д. 58, л. 60.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 33, л. 23 – 24.

ГА РО, ф. р-2563, оп. 1, д. 47, л. 1.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 70, л. 46.

ально подчеркивалась необходимость отыскать наиболее эффек тивные «способы сочетания интересов коренного старожильче ского населения с переселенцами». Представители власти измышляли различные способы пре одоления сословной розни. Так, представители Донского окруж кома ВКП(б), прислушавшись к советам специалистов из крайзу, предлагали: «земельные потери казачьих станиц могут быть воз мещены только путем, интенсификации земледелия».2 Иными словами, казакам (да, впрочем, и крестьянам) следовало перехо дить на возделывание более рентабельных, по сравнению с коло совыми, сельхозкультур (например, технических и пропашных), заниматься садоводством, виноградарством, огородничеством, и т.п. Думается, подобные предложения отнюдь не были лишены смысла. Однако вряд ли их удалось бы реализовать на практике в необходимых масштабах, поскольку сами же окружные руково дители печально признавали, что интенсификации земледелия в сильнейшей мере препятствуют «прошлое казачества, его быто вые навыки, уровень материального и культурного развития». Наиболее же привычными для большевиков (и потому наи более распространенными, а точнее, безраздельно господствую щими) являлись такие меры в отношении казачества, как админи стративное принуждение, прямые репрессии и, конечно, осовре мененная методика «разделяй и властвуй», на сей раз, – в виде классовой дифференциации казачьих сообществ. Видя, что про казачьи декларации и мероприятия способствуют не расказачи ванию, а, наоборот, сплочению казаков и их активизации в борь бе за свои интересы, большевистское руководство в пожарном порядке сосредоточило усилия на классовом расслоении казаче ства, на работе с казачьей беднотой, на привлечении ее к «социа ГА РФ, ф. А-406, оп. 2, д. 2001, л. 290.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 33, л. 22.

Там же, л. 22.

листическому строительству» и борьбе с «кулаками». Констати руя, что политика «лицом к казачеству» пока не привела к изжи ванию сословной розни,1 лидеры Донской парторганизации при звали местных коммунистов и работников советского аппарата всемерно усилить деятельность по сплочению казачьей бедноты, соединению ее с иногородней беднотой, дабы использовать этот союз в целях ослабления зажиточных верхов казачьих сообществ.

Подобные призывы громко зазвучали уже в начале 1926 г.:

именно в это время руководство Донского округа указывало, что необходимо организовать крестьянскую и казачью бедноту, про тивопоставив ее кулачеству, которое на Юге России усиливается быстрее, чем в центральных районах страны.2 Но с наибольшей четкостью, на наш взгляд, отмеченную задачу разъяснил пред ставитель Донского окружкома ВКП(б) Бальян в мае 1927 г.: «в [19]24 – [19]25 г.г. наша партия резко поставила вопрос о казаче стве, но сейчас есть кое-что новое в постановке этого вопроса.

Если мы раньше ставили вопрос о максимальном привлечении казачества [к советскому строительству], если мы раньше выяв ляли актив из казачества, но недостаточно критически подходили к социальному составу этого актива и к тому, что нужно прово дить четко и ясно классовую линию, поскольку в [19]24 – [19] году сословная рознь была сильна», то теперь «мы должны всю нашу работу перевести на классовые рельсы целиком», сплотить казачью и иногороднюю бедноту против кулаков, ибо сейчас особую остроту приобретает вопрос о том, «куда мы растем, во прос о том, кто кого». Призывы об усилении внимания мерам по классовой диффе ренциации казачьих сообществ, в общем-то, соответствовали ха рактеру политики «лицом к казачеству». Однако идеи о необхо РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 60, л. 4, 18об.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 45, л. 87а.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 145, л. 44 – 45, 46.


димости опоры на казачью бедноту вызвали у многих членов пар тийной организации Дона скептическое отношение. Немало дон ских коммунистов предрекали минимальный успех в работе с беднейшими слоями казачества, указывая на их специфические характеристики и корпоративную сплоченность, подавлявшую классовые мотивы.

Прежде всего, местные партработники, непосредственно жившие в станицах и общавшиеся с казаками, с сомнением гово рили, что курс на тесное сотрудничество с крестьянско-казачьей беднотой противоречит духу политики «лицом к казачеству», ибо неизбежно усилит сословную рознь. На втором пленуме Донского окружкома ВКП(б) в феврале 1926 г. целый ряд его участников указывал, что организация бедноты «это дело очень опасное, в особенности в условиях Дона, при наличии этой розни… ставя за дачу и принимая меры организации бедноты мы обострим ту со словную рознь, которая у нас имеется».1 Один из выступавших, Гречко, детализировал эти опасения: «вся беда в том, что когда мы рассматриваем дифференциацию, расслоение нашей деревни, то мы получаем 55 % средняков. Кто туда входит. Казаки. [Есть] 32 % бедняков. Кто туда попадает – 25 % иногородних. Вот и ска жите пожалуйста, как вы будете рассуждать, когда весь вопрос о бедноте упирается в сословную рознь… Как тут подходить и ор ганизовывать бедняка, чтобы сказали, что городовиков (то есть иногородних – авт.) хотят организовать против казаков». Следующей причиной, заставлявшей донских коммунистов сильно сомневаться в результативности курса на союз с казачьей беднотой, являлась корпоративная сплоченность казачества. На том же втором пленуме Донского окружкома ВКП(б) в феврале 1926 г. отмечалось: «есть казачество и традиции казацкие, это до некоторой степени сглаживает рознь между имущими казаками и ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 45, л. 85 – 85а.

Там же, л. 115.

беднотой казацкой. Заблуждаясь[,] беднота иногда забывает свои материальные интересы классовые, увлекаясь так сказать «ура» – казачеством, увлекаясь теми традициями, теми завоеваниями, ко торые существуют».1 Да и на других партийных форумах их уча стники подчеркивали, что «[какой-либо казак] бедняк совсем, а говорит, что он не бедняк», «[казак-бедняк] не назовет себя бед няком… я казак, какой же я бедняк»2 (впрочем, не все партийцы разделяли вышеизложенную точку зрения, уверенно заявляя, что казачья беднота практически идентична бедноте крестьянской3).

Многие донские партработники, соглашаясь с мнением о со словной сплоченности казачества, добавляли, что, помимо соци альной и социально-психологической общности, казаков крепко связывают еще и родственные узы. Зачастую казачья беднота на ходится в родственных отношениях с зажиточными и «кулака ми», вследствие чего крайне сложно использовать ее в «классо вой борьбе»: «в казачьих станицах значительно трудней, чем ра бота с крестьянской беднотой… Может быть потому, что влияет бывшее привилегированное положение, бывшая обеспеченность казачества, наконец, влияют родственные отношения: там все кумовья, сваты, браты и там практикуется помощь друг другу, которая дается без %% за оказание услуг в дальнейшем. Возмож но что эти услуги стоят больше чем % эти, но процентов не бе рут».4 Один из донских партработников, Гвоздевский, в развитие этой темы говорил в ноябре 1926 г., что беднейшие представите ли казачьих сообществ нередко не отвергают большевистские идеи о «классовом сплочении», но, тем не менее, выступать про ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 45, л. 86а – 87.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 70, л. 76, 136.

В частности, на совещании секретарей сельских ячеек ВКП(б) Донского округа в январе 1926 г. представитель Донского окружкома ВКП(б) Фирсов утверждал: «не правда, что казаки говорят: «я казак и не бедняк». Ничего подобного, абсолютно такого понимания у казаков нет» (ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 70, л. 145).

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 145, л. 130.

тив своей зажиточной родни отказываются наотрез: «[в станицах] родственная связь настолько крепка, что не всегда можно поста вить [дело] так, что работа с беднотой дала бы сразу положитель ные результаты. В течении года мы имеем массу может быть не определенно оформившихся групп, главным образом по этой причине. Как только [местный работник] попробует записать официально бедноту в эту группу, она приходить не будет, а не трогайте ее, не записывайте и она будет со вниманием вас слу шать, поддерживать… Как только попробуешь официально запи сать и официально связать какого-нибудь бедняка с этой группой, а тем самым ему придется выступать против своего братишки по 12 – 13 поколению, голосовать против своего братишки, как этот момент имеет уже известное отражение». Наконец, партработники, хорошо знакомые с ситуацией в станицах, указывали еще и на неоднородность казачьей бедноты.

В феврале 1926 г. члены Донского окружкома ВКП(б) предупре ждали соратников по партии от безоглядно-доверчивого отноше ния ко всем, без различий, «социально-близким» казакам: «у нас имеется огромное количество бедноты, которая была очень бога той и [обеднела] только в результате гражданской войны, потому, что они участвовали в белых армиях, потому, что они были про тивниками советской власти, репрессии к ним применялись, и благодаря репрессиям, конфискациям и т.д. они теперь преврати лись в бедноту».2 Такая беднота, утверждали представители вла сти, не думает о «классовой борьбе», а «ждет получения того ка зачьего уровня[,] какой она имела в дореволюционный период». Более того, эти казаки-бедняки, утверждали секретари партийных ячеек Багаевского района на своем совещании в сентябре 1926 г., являются не союзниками, но противниками советской власти: «в ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 51, л. 4.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 45, л. 86.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 72, л. 13.

среде бедноты имеется некоторая часть, которая происходит из бывших кулаков и которая, пользуясь всякой трещиной в нашей работе, фактически вредит нам, а не помогает»1 (о том же гово рил коммунист из Аксайского района Козодеров в январе 1926 г.:

«это самый нехороший, самый надоедливый бедняк, иногда хуже кулака»2).

В конечном счете, члены большевистской организации Дона выражали уверенность в том, что казачья беднота являет собой гораздо менее ценную социальную группу, чем беднота кресть янская («казачья беднота и иногородняя имеют различные тен денции»3). Степень пренебрежения, с которым донские коммуни сты относились ко многим (а то и ко всем) казакам-беднякам, прекрасно передает презрительное высказывание уже упоминав шегося выше Гвоздевского на втором пленуме Донского окруж кома ВКП(б) в феврале 1926 г.: «кто из нас не знает Александ ровки, которая в [19]18 году дала еще две бригады в Красную Гвардию, да и сейчас, если можно пересчитать то видимо, можно прекрасную бригаду организовать из старых красноармейцев, ко торые работали в течение 3-х – 4-х лет, но вы попробуйте органи зовать в ст. Маныческой, Богаевской (Елизаветинской – [голос с места]) и Елизаветинской, совершенно верно. Это совершенно другая беднота, и совершенно иначе нужно с ней разговаривать… это хуже чем всякий может быть в среднем средняк-казак или даже кулак… Вот такая беднота. Конечно, крестьянская беднота совершенно другая». Итак, немало представителей партийно-советских структур на Дону были уверены, что попытки опереться на беднейшие слои казачьих сообществ для борьбы с «кулачеством» и для наи ЦДНИ РО, ф. 30, оп. 1, д. 4а, л. 18об.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 145, л. 203.

Там же, л. 171.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 45, л. 124.

более эффективного осуществления расказачивания, изначально обречены на провал. Тем не менее, свои намерения по классовой дифференциации казачьих сообществ лидеры парторганизации Дона попытались воплотить в жизнь во время перевыборной кампании советов 1926 г.

К началу выборов была издана более жесткая, чем в 1925 г., избирательная инструкция, согласно которой процент «лишен цев» опять увеличился. Эта мера, разумеется, не могла не кос нуться казаков, среди которых весьма и весьма многие подходили под определение «врагов советской власти», – бывших или на стоящих. Большевики не скрывали при этом, что в условиях Дона новая инструкция по выборам в советы преследовала двоякую цель: во-первых, сократить численность казачьих депутатов в сфере местного самоуправления, во-вторых, улучшить их соци ально-классовые характеристики. По словам члена Донского ок ружкома Хасмана, в советы должен был пройти казачий актив, «который делает погоду [в станицах, но делает,] товарищи, со ветскую погоду, а не кулацкую». Классово-ориентированные мероприятия донского партийно советского руководства были с восторгом поддержаны иногород ними, которые на выборах 1926 г. действовали очень активно, не желая более терпеть резко активизировавшиеся в предыдущем году сословные претензии казачества. Анализируя ход выборов 1926 г., лидеры донской парторганизации с удовлетворением от мечали, что в избирательной кампании «особенную активность проявила иногородняя беднота, главным образом, бывшие парти заны. У них кое[-]где были такие настроения, которые мы изжили примерно год тому назад, что вот Вы казачество, Вы побежден ный слой, а мы Ваши победители».2 То есть, иногородние, воз мущенные самоуправством казаков, в 1926 г. демонстрировали то ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 45а, л. 160а.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 98, л. 20.

же отношение к казачеству, какое господствовало в 1924 г. и ра нее. Уже одно это обстоятельство свидетельствовало, что поли тике «лицом к казачеству» осталось существовать недолго.

Итоги выборов 1926 г. оказались весьма противоречивы. С одной стороны, выборы, по заверениям партийно-советских чи новников, показали снижение сословной розни в сравнении с предшествующей избирательной кампанией 1925 г.1 В органы местного самоуправления прошло 37,2 % казаков (то есть боль ше, чем в 1925 г., показатели которого составили 32,1 %2);

тем самым, тенденции «оказачивания» советов сохранялись. Но, к полному удовлетворению партийных лидеров Дона, дальнейшее «оказачивание» советов уже в слабой степени сопровождалось их «окулачиванием». По словам донских партийных лидеров, вслед ствие ужесточения контроля за социальным составом кандидатов, казаки, прошедшие в органы местного самоуправления, «по каче ству… ближе стоят к нам и мы лучше сможем обеспечить свое влияние на казачьи массы через этих представителей».3 Кроме того, в ходе выборов, по замечанию Я.А. Перехова, «начался про цесс уменьшения в советах числа беспартийных делегатов в пользу делегатов – членов партии», так что «вопрос о том, кому принадлежит реальная власть – советам или партии, не должен был вызывать никаких сомнений». Но, с другой стороны, попытки расколоть казачьи сообщества принесли минимальные результаты. Настроить казачью бедноту против казачьего же «кулачества» большевикам удалось в весьма малой степени: казаки по-прежнему стремились к сохранению корпоративной сплоченности, хотя и в казачьих сообществах на личествовали достаточно острые противоречия между зажиточ Перехов Я.А. Власть и казачество… С. 114 – 115.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 141, л. 61а.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 145, л. 145, 146.

Перехов Я.А. Власть и казачество… С. 115.

ными и бедняками. Члены донской парторганизации признавали, что на выборах 1926 г. «в казачьих станицах старо-казачье – ку лацкая верхушка, в целях защиты своих интересов усиленно раз жигала сословную рознь, выкинув лозунг: «Нам нечего делиться на бедняков и кулаков, мы все казаки», зная, что это является лучшим способом защиты их интересов». Эти призывы находили отклик в сознании казаков, поскольку и на протяжении последующих лет большевики сокрушались по поводу тех трудностей, которые им приходилось преодолевать при попытках социального размежевания казачьих сообществ.

Так, в начале 1927 г. Донской окружком ВКП(б) признавал:

«парторганизация проделала значительную работу по поднятию активности бедноты и батрачества [и] по укреплению их блока с середняками. Хуже обстоит дело в работе с казачеством. Работа с казачеством подвигается туго. Сельские парторганизации еще не нашли надлежащего подхода к этой работе и не охватили казаче ства своим руководством в достаточной мере. В будущем, несо мненно, казачеству надо уделить больше внимания, в особенно сти имея в виду перевыборы советов».2 Даже в мае 1930 г. пред ставители власти и активисты Тарасовского района, где казаки составляли немалую часть населения, сетовали: «бедноты у нас много, но качество ее плохое». Сохраняя корпоративную сплоченность, казаки расценили ужесточение избирательной процедуры в 1926 г. не как метод улучшения социального состава «народных избранников», а как новый знак недоверия казачеству как таковому. В итоге явка ка заков на выборы в следующем, 1927 г., несколько снизилась (впрочем, и в целом по отношению к сельскому населению в этом году фиксировалось падение избирательной активности, вызван ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 93, л. 19об.

Там же, л. 2об.

ЦДНИ РО, ф. 110, оп. 1, д. 30, л. 37.

ное, очевидно, возрождением большевистского курса на заполне ние советов «социально-близкими» и партийными кандидатами:

в частности, в Донском округе голосование проигнорировали примерно 2 % избирателей). Сохранение корпоративной сплоченности казачьего сообще ства Дона, помимо прочего, являлось существенной помехой на пути сглаживания сословных противоречий. Хотя выборы советов в 1926 г. показали некоторое ослабление сословной розни (да и современники свидетельствовали, что «вражда между казаками и иногородними[,] т.е. крестьянством постепенно сглаживается и на место их выдвигается разслоение на основе экономической»2), о ее полном прекращении говорить было нельзя. Указания на то, что между казаками и иногородними не прекращается вражда, с пе чальной регулярностью встречаются в документах партийно советских органов Дона и в 1927 – 1928 гг. В частности, в начале 1927 г. члены Донского окружкома ВКП(б) вновь отмечали нали чие «больших споров, имевших место между казачьим и иного родним населением на основе так называемой сословной розни». Участники Донецкой окружной конференции бедноты в ноябре 1928 г. констатировали «еще не окончательно изжитую сословную рознь».4 Можно привести немало других сообщений такого рода. Видя сомнительный эффект мер по активизации казачьей бедноты, по сплочению ее с беднейшим крестьянством и батра ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 98, л. 10, 11, 12, 13, 19.

РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 570, л. 168.

Материалы к отчету Донского комитета В.К.П. (больш.) на XII окружной парт конференции (ноябрь 1925 – январь 1927 г.). Ростов н/Д., 1927. С. 18.

ЦДНИ РО, ф. 75, оп. 1, д. 109, л. 12.

Например, на совещании работников прессы в ЦК ВКП(б) в 1927 г. утверждалось, что из казачьих регионов Юга России «идет масса писем неудовлетворительного порядка это антагонизм между казаками и иногородними – все это старая отрыжка и в некоторых губерниях до сих пор продолжается» (РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 204, л. 50). В 1928 г. Севе ро-Кавказский крайком ВКП(б) констатировал: «сословная рознь между казаками и иного родними… является и до настоящего времени окончательно неизжитой. Обострение со словной розни происходит в период массовых кампаний и особенно при перевыборах в Советы и землеустройстве» (ЦДНИ РО, ф. 7, оп. 1, д. 754, л. 149).

чеством, донские большевики, в конечном итоге, избрали путь наименьшего сопротивления и предпочли не столько привлекать к себе беднейших представителей казачьих сообществ, сколько во обще прекратить реализацию политики «лицом к казачеству».

На наш взгляд, ликвидация политики «лицом к казачеству»

относится к 1926 г. Но, при этом, следует подчеркнуть, что про цесс свертывания комплекса проказачьих мероприятий не имеет четко определенной рубежной даты. Ведь, с одной стороны, «ока зачивание» советов, как мы уже отмечали, продолжалось и в это время: если в 1925 г. казаки составляли в органах станичного са моуправления 32,1 %, то в 1926 г. – 37,2 %, с сохранением достиг нутого показателя и в 1927 г.1 Подсчет казачьего населения, осу ществленный в рамках Всесоюзной переписи 1926 г., также свиде тельствовал о том, что большевики не сразу утратили интерес к работе по распространению среди казаков просоветских и про коммунистических настроений.

Но, наряду с этими фактами, в документах партийных органов Дона именно в 1926 г. постепенно нарастает вал критических за мечаний в отношении политики «лицом к казачеству», в результа те чего эту политику постепенно замолчали (не объявляя, однако, во всеуслышание о ее ликвидации). Думается, четкое осознание того, что политика «лицом к казачеству» не принесла ожидаемых результатов и потому должна быть свернута, появилось у лидеров партийной организации Дона весной 1926 г., после перевыборов сельских и станичных советов, в ходе которых «социально близкие» группы казачьих сообществ не оправдали возложенных на них надежд. Во всяком случае, на партийных форумах, созы вавшихся после этих перевыборов, неоднократно звучали заявле ния о трудностях работы с казачьей беднотой, о бесперспективно сти использования ее в классовой борьбе, и т.д.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 141, л. 61а.

С 1926 г. представители партийно-советских структур Дона постепенно отказываются от безоглядно-позитивных заявлений в адрес «трудового казачества», характерных для начальных этапов реализации комплекса проказачьих мероприятий. На смену таким заявлениям идет жесткая риторика, в которой отчетливо звучат классовые мотивы. Поскольку же стимулирование социальной дифференциации казачьих сообществ продвигалось с черепашьей скоростью, большевики предпочли отказаться от политики «ли цом к казачеству», которая не смогла в кратчайшие сроки преодо леть корпоративную сплоченность казаков и привела не к расказа чиванию, а к нарастанию сословной розни (вполне возможно, что в долговременной перспективе проказачьи меры компартии все же привели бы к полной десословизации казачества и его мирной ин теграции в советское общество;

но, как известно, история не знает сослагательного наклонения).

При этом следует подчеркнуть, что, по нашему мнению, вина за свертывание политики «лицом к казачеству» должна быть воз ложена не только на большевиков, но и на самих казаков. Ведь, восприняв эту политику как признак слабости большевистского режима, казаки попытались восстановить свои досоветские при вилегии, притесняя при этом иногороднее население. Хотя отме ченная тенденция любопытным образом сочеталась с возросши ми симпатиями казачества к советской власти, это никак не могло служить ему оправданием. Угрозы в адрес иногородних, попытки выселить их за пределы станиц или отобрать у них землю, – все эти, нетерпимые при советской власти, действия, естественно, возмутили неказачье население Дона, обеспокоили партийно советские структуры и стали одним из факторов постепенного, но неуклонного свертывания политики «лицом к казачеству».

Очерк шестой Слом нэпа в казачьих станицах Дона Политика «лицом к казачеству», породившая у донских каза ков радужные надежды на восстановление их былых прав и при вилегий, оказалась недолговечной и была свернута большевист ским руководством уже в 1926 г. Отказ лидеров ВКП(б) от про должения проказачьего политического курса не привел, однако, к резкому обострению во взаимоотношениях большевиков и каза чества. Казаки, разумеется, не могли не заметить ослабления внимания к ним со стороны партийно-советских структур и не могли дать положительную оценку этому факту;

тем не менее, они по-прежнему демонстрировали возросшее доверие и благо желательное отношение к советской власти. Но, уже в 1927 г.

общественно-политическая ситуация в казачьих станицах Дона стала изменяться в худшую сторону, поскольку именно в это время формировавшийся и укреплявшийся сталинский режим на чал проводить мероприятия, направленные на слом нэпа.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.