авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 14 |

«УДК 947 ББК 63.3(2)5 Т 70 Рецензент: д-р ист. наук, заслуженный деятель науки РФ, проф. В.Г. Тюкавкин (зав. ...»

-- [ Страница 11 ] --

вышел закон об ограничении детского труда и введении фабричной инспекции). Из политических уступок, вырванных революционным подъемом, царизм одни взял обратно (например, “конституцию” М.Т. Ло рис-Меликова), но другие оставил: было ликвидировано III отделение, освобожден из сибирской ссылки Н.Г. Чернышевский. В области культуры примечательны отставка весной 1880 г. министра просвещения Д.А. Толстого и начавшийся пересмотр реакционнейших толстовских школьных правил, отмена 24 марта 1882 г. монополии императорских театров, воссоздание (с 1879 г.) грузинского и начало (с 1882 г.) украинского профессионального театра.

Но дело не в этих конкретных (разумеется, весьма ограниченных) уступках. Дело в том, что освободительное движение вступило в новый, решающий фазис своего развития. Во-первых, теперь определилась в стране более зрелая расстановка социальных и политических сил. Либеральная буржуазия еще раз после 1859— гг. доказала свою слабость. Революционные демократы как выразители интересов народных масс убедились, что для победы революции совершенно необходима не только и даже не столько в теории, сколько практически, опора на массы. В массовом движении как самостоятельный, качественно новый фактор революционной ситуации выделилась борьба рабочих и начала выдвигаться на первое место по значению. Таким образом, реальнее и яснее стали перспективы вызревания революции в России — революции демократической.

Установилась даже — ив сущности, и в протяженности — своего рода цикличность развития страны к грядущим потрясениям: через 20 лет после первой революционной ситуации — вторая, еще через 20 лет — третья революционная ситуация и первая революция. Это — во-первых.

Во-вторых, революционная ситуация 1879—1882 гг. явилась итоговой проверкой теоретической доктрины народничества на практике и воочию показала, что народничество как руководящая теория в условиях новой расстановки социально-политических сил уже несостоятельно. Тем самым опыт второй революционной ситуации ускорил переход русских революционеров от народничества к социал демократии. Новая доктрина, судя по тому, как она уже зарекомендовала себя в Европе, была более целесообразной и перспективной. К несчастью для России, здесь она приняла отличную от западной социал-демократии экстремистскую форму большевизма.

Историографическая справка1. Российские профессиональные историки до 1917 г. не изучали революционную ситуацию 1879—1882 гг.

как таковую. Не употребляли они и самого понятия “революционная ситуация”. Но они видели, что власть, общество, вся Россия оказалась на рубеже 70—80-х годов в кризисном состоянии, и пытались раскрыть смысл, причины и последствия этого кризиса.

Историки-охранители (граф С.С. Татищев, князь Н.Н. Голицын, жандармский генерал Н.И. Шебеко, агент III отделения А. П.

Мальшинский) усматривали главное препятствие национальному развитию в происках народнической “крамолы”, а главную причину кризиса — в слабом противодействии ей со стороны карательного аппарата империи. Целиком оправдывая “белый” террор царизма, они осуждали “диктатуру сердца” М.Т. Лорис-Меликова, который, мол, напрасно заигрывал с недоразвитым русским обществом и чуть ли не приободрял революционеров “мерами снисхождения и кротости”2.

Подробно см.: Троицкий Н.А. Историография второй революционной ситуации в России. Саратов, 1984.

ТатищевС.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование.

СПб., 1903. Т. 2. С. 653.

Либеральные историки (А.А. Корнилов, В.Я. Богучарский, С.Г.

Сватиков, Б.Б. Глинский), напротив, возлагали вину за национальную конфронтацию на царизм: “Неспособностью выносить малейшую оппозицию со стороны общества и склонностью прибегать для ее подавления к мерам произвольным и террористическим правительство сделало невозможным мирное развитие страны. Зачинщиком в том двойном терроре, при котором пришлось русскому обществу жить и развиваться после великих реформ 60-х годов, являлось именно правительство”1. Отвергая “двойной террор” (и “белый”, и “красный”), либералы старались доказать, что реформы суть движущая сила истории, а революция — это исторически несостоятельная крайность слева, как реакция — столь же несостоятельная крайность справа.

Советская историография приняла к руководству учение В.И.

Ленина о революционных ситуациях, но при этом, как и в изучении первой революционной ситуации, обычно преувеличивает размах и силу массового (особенно рабочего) движения 1879—1882 гг. в ущерб народовольческому2. Научно сбалансированная оценка крестьянского движения как социальной базы революционного народничества и как фактора, угрожающе воздействовавшего на политику царизма 1870-х годов, дана в статье A.M. Анфимова и в монографии В. Г. Чернухи3.

Либерально-демократическое движение до недавних пор вообще игнорировалось в советской историографии как исследовательская проблема. В 1966 г. на всесоюзной дискуссии о периодизации разночинского этапа освободительной борьбы в России акад. М.В.

Нечкина попыталась изъять либеральную оппозицию из самого понятия “освободительное движение”, заявив, что это понятие у В.И. Ленина — “синоним революционного” и что оно включает в себя только деятельность революционеров4. Лишь с 1970-х годов началось изучение либеральной оппозиции как вспомогательного фактора второй революционной ситуации в России5.

Корнилов А.А. Общественное движение при Александре II (1855— 1881). Исторические очерки. М., 1909. С. 259—260.

См.: Корольчук Э.А. “Северный союз русских рабочих” и рабочее движение 70-х годов XIX в. в Петербурге. М., 1971;

Соколов О.Д. На заре рабочего движения в России. 2-е изд. М., 1978;

Трофимов А.С.

Пролетариат России и его борьба против царизма (1861—1904). М.,1979.

См.: Анфимов A.M. Крестьянское движение в России во второй половине XIX в. // Вопросы истории. 1973. № 5;

Чернуха В.Г.

Крестьянский вопрос в правительственной политике России (60—70-е годы XIX в.). Л., 1972.

См.: Вандалковская М.Г., Колесниченко Д.А. Дискуссия о внутренней периодизации разночинского этапа русского освободительного движения // История СССР. 1966. № 4. С. 122, 129;

Алафаев А.А. Русский либерализм на рубеже 70—80-х годов XIX в. М., 1991.

См.: Петров Ф.А. Земское либеральное движение в эпоху второй революционной ситуации в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX в.). Дисс. канд. ист. наук. М., 1976.

Наиболее обстоятельно исследован такой компонент второй революционной ситуации, как кризис “верхов”, главным образом в монографиях П.А. Зайончковского и М.И. Хейфеца1. Итоговая коллективная монография “Россия в революционной ситуации на рубеже 1870—1880-х годов” под редакцией Б.С. Итенберга (М., 1983) освещает все вопросы темы, хотя некоторые из них (о периодизации революционного кризиса, соотношении между его восходящей и нисходящей фазами, компонентами и т.д.) остаются спорными.

В зарубежной историографии преобладает идея альтернативности русской революции, согласно которой реформы 60-х годов поставили Россию на единственно правильный путь национального прогресса, но революционеры своим безрассудным экстремизмом рассердили царский режим и вынудили его прибегнуть к контрреформам. Такую концепцию раньше других обосновал английский историк Б. Пейрс2, а сегодня ее развивают в числе других известные американские исследователи Р.

Пайпс и А. У лам3.

См.: Зайонч.ковский П.А. Кризис самодержавия на рубеже 1870— 1880-х годов. М., 1964, Хечфеи, М.И Вторая революционная ситуация в России. Кризис правительственной политики М.,1963.

Труды Б. Пейрса издавались в Англии и США с 1920-х годов. См., к примеру: Pares В. Russia. Between Reform and Revolution. N. Y., 1962.

См.. Ulam A. In the Name of the People: Prophets and Conspirators in pre-revolutionary Russia. N. Y., 1977;

Пайпс P Россия при старом режиме.

М„ 1993.

КОНТРРЕФОРМЫ 1889—1892 гг.

Подготовка Итак, с июня 1882 г. в России воцарилась реакция, которая заняла собою все время правления Александра III и вылилась в столь одиозные формы, что В.И. Ленин справедливо назвал ее “разнузданной, невероятно бессмысленной и зверской”. Верховным руководителем и олицетворением этой реакции был Александр III, “царь-удав”, как его называли;

идейным вдохновителем — К.П. Победоносцев, а главным деятелем—Д.А. Толстой. После смерти Толстого в 1889 г. его заменил И.Н. Дурново — толстовский выученик, “подобострастный чурбан” (так назвал его государственный секретарь А.А. Половцов) в отношениях с теми, от кого он зависел, и разнузданный бурбон по отношению к тем, кто зависел от него самого. Он столь же усердно, как сам Толстой, хотя и менее уверенно из-за недостатка ума и силы характера, продолжал толстовский курс, дав повод для каламбуров — ив прозе (“не нашли хорошего, назначили дурного”), и в стихах:

Наше внутреннее дело То толстело, то дурнело.

Кроме того, реакция 80-х годов имела и своих трубадуров, которые обслуживали и вооружали ее идейно.

Первым из них по значению был “публичный мужчина всея Руси” (по выражению А.И. Герцена), когда-то, в конце 30-х годов, радикал, идейно и даже лично близкий к В. Г. Белинскому и М.А. Бакунину, затем в 40—50-е годы бойкий либерал, а с 60-х годов неистовый охранитель, хозяин газеты “Московские ведомости” и журнала “Русский вестник” Михаил Никифорович Катков. Газету его звали “русской литературной полицией”, а сам Катков прослыл в демократических кругах “гасильником мысли” и “литературным бандитом”. И.С. Тургенев и М.Е.

Салтыков-Щедрин считали его “самым гадким и вредным человеком на Руси” (Тургенев свою опостылевшую подагру называл “катковкой”). Зато консервативные круги восхищались Катковым как “великим русским трибуном”. Ф.М. Достоевский в 1872 г. утверждал, что Катков — “гений”, “первый ум в России”. Трубадур реакции № 1 был умен и талантлив, блистал публицистическим красноречием, но мог бы сказать о себе словами Наполеона: “Легко быть красноречивым на моем месте”. В 80-е годы Катков был главным дирижером “общественного мнения” царской России, влиятельным настолько, что английский посол в шутку запрашивал своего шефа, при ком выгоднее для Англии аккредитоваться — при Александре III или при Каткове, а директор канцелярии Российского МИДа (будущий министр) В.Н. Ламздорф в своем дневнике не шутя называл царя и Каткова “их величествами”1.

Вторым трубадуром реакции был тогда князь Владимир Петрович Мещерский — внук Н.М. Карамзина и закадычный друг юности Александра III, издатель журнала “Гражданин”. Журнал этот негласно субсидировался царем2 и считался поэтому в осведомленных кругах царским рупором. И.С. Тургенев писал о нем в 1872 г., когда “Гражданин” еще не был таким реакционным, как в 80-е годы: “Это, без сомнения, самый зловонный журналец из всех ныне на Руси выходящих”.

“Гражданин” восславлял все реакционное, но в особенности — национальную потребность в розгах: “Как нужна соль русскому человеку, как нужен черный хлеб русскому мужику, так ему нужны розги. И если без соли пропадет человек, так без розог пропадет народ”3.

Сам Мещерский — подхалим, доносчик и сплетник (к тому же гомосексуалист) — был фигурой, настолько скомпрометированной морально, что даже единомышленники брезговали подать ему руку. Все в нем было отталкивающе, вплоть до внешности. В 1872 г. А.К. Толстой писал о нем: “Он еще молод, но у него вовсе нет зубов, а волос очень мало, да и те желтые”.

По влиянию на царя и его политику Катков и Мещерский стояли вровень с Победоносцевым и Толстым. Можно сказать, что внутреннюю политику империи при Александре III определял главным образом этот квартет.

Что касается рядовых деятелей реакции 80-х годов, то их наглядно, художественно отобразили два типа, два “бесшабашных советника” с характерными фамилиями — Удав и Дыба — из книги Щедрина “За рубежом”. Щедрин изобразил их как политические карикатуры. Но при Александре III такие “бесшабашные советники” встречались и в жизни, например, управляющий царскими конюшнями В.Д. Мартынов, которого самодержец назначил в Сенат. Все сенаторы всполошились тогда, вздумали. было роптать, но царь грубо пресек их ропот.

Верноподданный Е.М. Феоктистов меланхолично резюмировал: “Что же, могло быть и хуже. Калигула посадил в Сенат свою лошадь, а теперь в Сенат посылают только конюха. Все-таки прогресс”.

Впрочем, сам царь личной симпатии к Каткову не питал и, судя по записям в царском дневнике, сожалел о его смерти гораздо меньше, чем о гибели своей собачки Камчатки.

Так, в 1887 г., по свидетельству А.А. Киреева, царь ассигновал Мещерскому “на ведение журнала” 100 тыс. рублей.

Гражданин. 1888. 16 декабря.

Новый курс правительства был подчеркнуто дворянским. “Ваши предки создали Россию, но они нашими руками ее создали”,— заявил царю граф Толстой, вступая на пост главы правительства. Александр III тогда “покраснел и отвечал, что он этого не забывает”1. На коронационных торжествах в мае 1883 г. царь внушительно заявил приглашенным к нему волостным старшинам: “Следуйте советам и руководству ваших предводителей дворянства!” Более того, курс правительства Александра III отвечал интересам дворян-крепостников, которые требовали... восстановить крепостное право. Особенно громким в их хоре был голос уездного предводителя дворянства из Симбирской губернии А.Д. Пазухина.

“Человек бескорыстно-темных настроений”, по тонкому опре делению современника, Пазухин в 1885 г. напечатал в журнале Каткова “Русский вестник” статью “Современное состояние России и сословный вопрос”. “Великое зло реформ прошлого царствования”, доказывал Пазухин, выразилось в том, что они урезали сословные привилегии дворянства. Отсюда — “задача настоящего должна состоять в восстановлении разрушенного”: надо перереформировать земские и городские учреждения и от бессословного начала вернуться к сословному;

тогда Россия выйдет “на ту историческую дорогу, с которой она в половине 60-х годов сбилась в сторону” к “дезорганизации”. Так, усилиями Пазухина была намечена программа контрреформ.

Граф Толстой сразу обратил внимание на прыткого ретрограда и сделал его правителем канцелярии Министерства внутренних дел.

Именно Пазухину было поручено разработать проекты наиболее реакционных контрреформ, а именно закон о земских начальниках и новое положение о земстве. Составлял он и другие проекты, хотя на подпись царю их подносил от своего имени Толстой. Придворная знать смотрела на Пазухина свысока, называла его “государственным мальчишкой”, но, третируя его как личность, приветствовала идеи контрреформ, с которыми выступал Пазухин.

Царизм шел навстречу крепостникам в их стремлении пересмотреть законодательные акты 60—70-х годов. 21 апреля 1885 г., в день 100-летия екатерининской Жалованной грамоты дворянству, Александр III обнародовал высочайший рескрипт по адресу всего “благородного российского дворянства”. В этом рескрипте и были официально изложены основные (т.е. пазухинские) положения контрреформ. Однако заняться контрреформами царизм решился не сразу.

Прежде всего мешал ему страх перед “красным” террором народников, которые до конца десятилетия продолжали упорную борьбу против самодержавия, не исключая и попытки царе Валуев П.А. Дневник 1877—1884 гг. Пг., 1919. С. 208.

убийства. Страх этот, естественно, был острее в первые годы после убийства Александра II. Царизм насаждал тогда реакцию опасливо, как бы с оглядкой;

при дворе был разброд, правительству недоставало ни последовательности, ни уверенности. Министры заседали в Петербурге.

Царь отсиживался в Гатчине. Двор разрывался между Гатчиной и Петербургом, топя страх и уныние в небывалой оргии танцев (П.А.

Валуев назвал это “хореографическим пароксизмом”). Политика же, вроде бы определившаяся, оставалась все еще неустойчивой. Валуев, уволенный к тому времени с должности председателя Комитета министров, но сохранявший за собой кресло члена Государственного совета, 15 февраля 1883 г. записал в дневнике: “В делах у нас наполовину ход (большей частью задний), наполовину дрейф”.

Александр III из-за страха перед возможным покушением больше двух лет правил некоронованным. Предпринятая же в мае 1883 г. поездка его на коронацию в Москву (по традиции, освященной веками) походила на вояж завоевателя по чужой, только что оккупированной и еще не усмиренной стране. “Весь путь следования царя из Петербурга в Москву,— свидетельствовал очевидец,— был охраняем войском, расположенным по линии Николаевской железной дороги на расстоянии 606 верст. Эта линия была разделена на участки, порученные отдельным частям войск;

и беспрерывные цепи часовых, расставленных друг от друга на расстоянии от 300 до 500 шагов, тянулись таким образом от Петербурга до Москвы”. “Москва,— рассказывали другие очевидцы,— была переполнена войсками и шпионами, царя возили либо по улицам, оцепленным солдатами, либо задворками, как какой-нибудь контрабандный товар”.

Даже царские министры, участники коронации, были шокированы ее “изнанками”. “Печальное впечатление производят расставленные вдоль всей дороги часовые,— записывал в дневнике Валуев.— Слияние царя и народа! Обожаемый самодержец! A i между тем он едет короноваться, тщательно скрывая день и час своего выезда, и едет не иначе, как ощетинив свой путь часовыми”.

Даже в Гатчине царь не знал покоя. Кошмар покушений изводил его, тем более что заграничные агенты время от времени доносили, будто в Россию едут “с намерением совершить попытку, нового покушения” то известный народоволец Л.Н. Гартман, то некие Кондырев и Пристюк, то “неизвестные лица”1. Царь становился все более мнительным. Был случай, когда он застрелил на месте в дежурной комнате одного из своих адъютантов — барона Рейтерна (известного своим родством с председателем Комитета министров М.Х. Рейтерном), заподозрив его в намерении бросить бомбу. Оказалось, что барон курил папиросу и при ГА РФ, ф. 102, 3 д-во, 1881, д. 1520, л. 1—2;

д. 1521, л. 22.

неожиданном появлении царя стал прятать ее за спину. Лучше всего рисует состояние духа самодержца тех лет его меланхолическая помета на полях министерского доклада о раскрытии “умысла” народовольцев на цареубийство 1 марта 1887 г.: “На этот раз Бог нас спас, но надолго ли?” Беспокоились за себя и царские сатрапы. В страхе за свою жизнь они не прочь были подставить под бомбы и пули террористов кого-либо из помощников. Однажды помощник Д.А. Толстого И.Н. Дурново заметил, что министр напрасно передал всю полицию в распоряжение другого своего помощника — П.В. Оржевского. Толстой цинично отрезал: “Пусть на нем лежит ответственность, и пусть в него стреляют, а не в меня”.

Страх перед призраком грозной “Народной воли” теперь, когда реакция торжествовала, лишь подстегивал власти к ужесточению репрессий, чтобы доканать “крамолу”. Началом всех начал в борьбе с нею оставался полицейский надзор. Он удивлял и пугал современников своими масштабами, точно определить которые едва ли возможно. С одной стороны, официальные власти называли явно заниженные цифры (на. 1880 г.— 6790 политических поднадзорных). С другой стороны, иные неофициальные данные выглядят завышенными. Жена генерала Е.В. Богдановича, А.В. Богданович, к примеру, в том же 1880 г.

свидетельствовала (ссылаясь на члена Верховной распорядительной комиссии М.И. Батьянова): “Теперь по всей России находится 400 тыс.

человек под надзором полиции”. Как бы то ни было, в течение 80-х годов надзор “отечески бдительного” (ирония М.А. Бакунина) царского правительства за его подданными не слабел, а усиливался. Однако “вредоносное” влияние “крамолы” проникало повсюду. Надзирать приходилось за всеми слоями общества, за каждым обывателем.

Вот почему упомянутый генерал М.И. Батьянов еще при М.Т. Лорис Меликове предложил совершенно в лорис-меликовском духе взвалить надзор за обывателями на плечи самих обывателей, приставив их друг к другу в качестве шпионов. Самыми удобными и надежными исполнителями такого надзора Батьянов счел домовладельцев. “Надзор этот,— разъяснил генерал,— мог бы быть организован на основаниях круговой поруки, т.е. с ответственностью не только за себя, но и за соседа, чем и будет обеспечен не формальный только, не фиктивный, а действительный надзор, ибо домовладельцы будут контролировать бдительность друг друга”1.

Юридически проект Батьянова не был оформлен, но в жизнь 80—90 х годов почти все, что проектировал Батьянов, вошло. Отчасти по настоянию полиции, а частью и добровольно домовладельцы надзирали за своими постояльцами и друг за Проект Батьянова см.: ГА РФ, ф. 569, д. 84.

другом. Надзор становился всеохватывающим и невыносимым, доходил до абсурда. Показателен такой штрих: некто Дутиков, торговец железными изделиями из Ростова, находясь в Москве, получил от своего приказчика телеграмму: “25 000 гвардии готовы. Высылайте деньги”;

торговца немедленно арестовали и держали за решеткой до тех пор, пока не выяснилось, что по вине телеграфиста в текст телеграммы было вписано “гвардии” вместо “гвоздей”. Казалось, сам воздух, которым дышали тогда люди, был пропитан подозрением в политической неблагонадежности. Везде оказывались надзирающие, подозревавшие на всякий случай каждого. М.Е. Салтыков-Щедрин в 1884 г. невесело иронизировал:

“Нынче так много физиономистов развелось, что и выражение лица истолковывается”.

Разнузданный надзор влек за собой эпидемию доносов. Идеологи реакции вроде В.П. Мещерского публично и печатно возводили донос в ранг гражданской добродетели. Доносы сыпались в Департамент полиции отовсюду, не только по принуждению, как в блистательной сатире А.К.

Толстого “Сон Попова”, но и добровольно. “Доносят по злобе, по неудавшейся любви, доносят спьяна и т.д.”,— писала газета “Народная воля”. Агент “Народной воли” Н.В. Клеточников, прослуживший дня в недрах царского сыска, не боялся преувеличить, когда заявил на суде: “Меня просто поразило число ложных доносов. Я возьму громадный процент, если скажу, что из ста доносов один оказывается верным. А между тем почти все эти доносы влекли за собой арест, а потом и ссылку”.

Аресты (а в особенности обыски) в 80—90-е годы действительно наводнили Россию, иной раз даже самих карателей нервируя излишествами1. Товарищ обер-прокурора Сената Н.А. Хвостов в марте 1887 г. опасливо предостерегал К.П. Победоносцева: “Аресты делаются зря, забирает, кто хочет... Если бы кто захотел нарочно избрать такой способ действий, который может создать ” и для будущего запас горючего материала, то лучше трудно придумать”. Но заправилы реакции неистовствовали, предвкушая близкое искоренение “крамолы”, и не хотели внять каким-либо разумным предостережениям.

Итак, страх перед возможными действиями революционной (в первую очередь, конечно, народовольческой) “крамолы” и “занятость” репрессиями против нее — вот первая причина, которая удерживала царизм от контрреформ. Кроме того, требовалось подготовить и как бы подстраховать контрреформы экономически. Так, 3 июня 1885 г. был открыт Дворянский земельный банк с целью поддерживать разорявшееся в условиях капитализма помещичье землевладение. Процент ссуды в Дворянском банке “Нередко в постановлениях об аресте писали: "Арестовать впредь до выяснения причин ареста"”,— вспоминал современник.

был ниже (по “бедности”!), чем в банке Крестьянском: 6,5 против 8,5 %.

Зато операции Дворянского банка более чем в 8 раз превосходили операции Крестьянского банка: 42 млн. рублей в год против 5 млн.

Крестьянское законодательство при Александре III носило по преимуществу репрессивный характер. Крестьяне все настойчивее требовали больше земли и воли, чем они получили в 1861 г. Их волнения к середине 80-х годов участились: если за 1881—1883 гг. в среднем до в год, то за один 1884 год—110 волнений. “Лучше умереть от солдатской пули, чем от голода”,— говорили крестьяне, поднимаясь на борьбу с помещиками. Помещики мстили крестьянам за непокорность и этим еще больше ожесточали крестьян. В одном из уездов Екатеринославской губернии крестьяне просили помещика оставить за ними арендованную землю. Тот отказался: “Нужна для овец”. “Лучше порезать часть овец, чем губить людей голодом”,— предложили крестьяне. Помещик ответил:

“Порежьте своих детей!” В результате весь уезд был охвачен крестьянским волнением.

Сам царь, естественно, рассуждал по-помещичьи. Даже страшный голод 1891 г., отчасти повторившийся в 1892—1893 гг., не пробудил в Александре III сострадания к нуждам крестьянства. Он никак не отреагировал на сердобольный жест своего друга, министра двора графа И.И. Воронцова-Дашкова, который в 1891 г. посоветовал царю “объявить, что при высочайшем дворе не будет ни балов, ни больших обедов, а деньги, на это обыкновенно истрачиваемые, Вы жертвуете как первую лепту в фонд комитета для продовольствия”1. Более того. Вот свидетельство знаменитого адвоката О.О. Грузенберга: “Императора Александра III раздражали упоминания в печати о “голоде”, как слове, выдуманном теми, кому жрать нечего. Он высочайше повелел заменить слово “голод” словом “недород”. Главное управление по делам печати разослало незамедлительно строгий циркуляр”.

Антагонизм между крестьянами и помещиками рос угрожающе, он был чреват крестьянской революцией. Правительство же пыталось обезопасить себя не удовлетворением крестьянских требований, а возвратом к старым, дореформенным порядкам в деревне. Именно такую цель преследовал закон 1886 г. о найме сельскохозяйственных рабочих.

По этому закону рабочий при найме должен был подписать “договорной лист”, который давал помещику право в случае досрочного ухода рабочего предавать его суду. Помещик же мог уволить рабочего в любое время. Таким образом, закон 1886 г. отчасти восстанавливал в за маскированной форме крепостнические права помещиков.

Все это предшествовало контрреформам. Сами же контрреформы, призванные исправить “ошибки 60-х годов”, осуществлялись с 1889 по 1892 г.

Российские самодержцы. 1801—1917. М., 1993 С. 273.

Содержание контрреформ Первое место по значению в серии контрреформ занял скандальный закон 12 июля 1889 г. о земских участковых начальниках, который должен был нейтрализовать главный результат реформ 60-х годов — отмену крепостного права. Закон этот был настолько ретроградным, что в Государственном совете за него проголосовали лишь 13 членов, а (включая трех великих князей) были шокированы им и голосовали против, сославшись на то, что он не согласуется “с действующими установлениями”. Царь, однако, утвердил предложение меньшинства.

“Соглашаясь с мнением 13 членов, желаю...”—так начинается высочайшая резолюция по этому поводу1. Она подтверждает меткое наблюдение академика А.В. Никитенко: “У нас вся мудрость государственная заключается в двух словах: быть по сему”.

3акон 1889 г. подчинял все крестьянское самоуправление, введенное в 1861 г., земскому начальнику, каковым мог быть только потомственный дворянин — по назначению министра внутренних дел.

Все гражданские права и самая личность крестьянина были отданы на произвол земского начальника. Он утверждал и смещал должностных лиц крестьянской администрации, мог штрафовать и арестовывать без объяснения причин отдельных крестьян и даже целые сходы, чинить расправу над ними (например, выпороть любое должностное лицо из крестьян — волостного старшину, сельского старосту, членов волостного суда).

Мировой суд в деревне был упразднен, а его права перешли к земскому начальнику. Это значило, что земский начальник соединил в себе как административную, так и судебную власть. Харьковский губернский предводитель дворянства А.Р. Шидловский заметил по этому случаю, что “ни в отечественном, ни в иностранных законодательствах нельзя найти примера предоставления столь обширных полномочий не только отдельным должностным лицам, но даже и целым коллегиям”.

Земский начальник назначался по представлению губернатора, а губернаторы, как правило, подбирали в земские начальники дворян особенно реакционных, крепостников. Не зря поэтому даже такой апологет политики Александра III, как граф С.Ю. Витте, признавался, что среди земских начальников “порядочные люди” встречались лишь “как исключение”, хотя их было б тыс.

Наделенные почти неограниченной властью над крестьянами, земские начальники еще и злоупотребляли ею — особенно властью пороть крестьян, всех, без различия должности, возраста и пола.

Подобно дореформенным крепостникам, земские начальники Цит. по: Зайончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С.394.

унижали человеческое достоинство крестьян, глумились над ними. В романе М. Горького “Жизнь Клима Самгина” упомянут земский начальник Бронский, который “штрафует мужиков на полтинник, если они не снимают шапок перед его лошадью, когда конюх ведет ее купать”. Так было в жизни. Жаловаться на произвол земского начальника крестьянин мог только в уездный съезд земских начальников. Впрочем, сам царь не только не осуждал, а, напротив, поощрял порку крестьян и порознь и вкупе, целым “миром”, за что нелегальная печать переиначила его рептильное титло “царь миротворец” в другое: “царь-миропорец”.

Итак, по закону 1889 г. дворянство вернуло себе в лице института земских начальников значительную долю своей прежней, дореформенной вотчинно-полицейской власти над крестьянами. “Они,— писал о земских начальниках С.Н. Терпигорев (Атава),—каждый в своем участке положительно восстановили— разумеется, для себя лично — крепостное право”. Этот явно крепостнический институт просуществовал вплоть до 1917 г.

Второй по значению акт в цикле контрреформ — новое положение о губернских и уездных земских учреждениях от 12 июня 1890 г. Оно имело целью подорвать демократические основы земской реформы г., т.е. всесословность и выборность, и, как выразился С.Ю. Витте, “одворянствовать” земство. Только таким путем царизм рассчитывал приручить земство или, по крайней мере, пресечь его “либеральничанье”. Между тем губернаторы отовсюду жаловались царю на “вредное направление земства”, которое они усматривали в том, что земские учреждения “возбуждают и подвергают обсуждению дела, не входящие в круг их ведения”, т.е. главным образом защищают россиян от злоупотреблений властью со стороны царской администрации. На подобной жалобе вятского губернатора в 1886 г. Александр III пометил:

“Почти везде то же самое”. Особенно раздражали царя почерпнутые им из губернаторских отчетов факты “систематического препирательства” земских учреждений “почти со всеми правительственными установлениями: с губернатором, с полицией, с судебными следователями и Министерством юстиции, с духовенством, с инспекцией народных училищ и с учебным округом”. Так обрисовал в своем отчете за 1884 год деятельность Череповецкого земства новгородский губернатор А.Н. Мосолов. Александр III на полях его отчета грозно вопросил: “Какие же меры приняты правительством против этого безобразия?” По новому положению выборность крестьянских представителей в земство упразднялась. Отныне крестьяне могли избирать только кандидатов, а из них администрация губернии (как правило, те же земские начальники) назначала гласных, т.е. депутатов земства. Далее, бессословная избирательная курия землевладельцев была ликвидирована, а вместо нее учреждена курия дворян. В результате к 1903 г. удельный вес дворян в губернских управах земства достиг 94,1 %, в уездных—71,9 %. Наконец, функции земства были еще более ограничены. Если ранее губернатор мог отменять земские постановления только вследствие их “незаконности”, то теперь и по причине их “нецелесообразности”, с его, губернаторской, точки зрения.

Все эти меры так связали руки местному самоуправлению, что оно теперь казалось более декоративным, чем деловым. Однако со временем выяснилось, что необратимый процесс обуржуазивания дворянства расстроил планы царизма реакционизировать земство путем его одворянствования. Среди земцев-дворян, вопреки надеждам реакции, тоже преобладали не охранители, а либералы. Можно согласиться с П.А.

Зайончковским в том, что “земская контрреформа, несмотря на усиление правительственной опеки и на увеличение численности дворянства, не изменила оппозиционной сущности земских органов”, хотя и очень затруднила их деятельность. Показателен такой факт: только за один год, с ноября 1891 по ноябрь 1892 г., губернские по земским делам присутствия отменили 116 решений губернских и уездных земских собраний в 11 губерниях.

Вслед за земской была проведена в том же духе и городская контрреформа. 11 июня 1892 г. Александр III утвердил новое городовое положение вместо городской реформы 1870 г., которую он расценил как “нелепость”. Теперь были лишены избирательных прав не только рабочие, как в 1870 г., но и вообще все горожане без недвижимой собственности: квартиросъемщики, приказчики, мелкие торговцы. Резко уменьшилась политическая правомочность средней буржуазии.

Например, в Киеве из 7 тыс. домовладельцев 5 тыс. были лишены избирательных прав. Всего же по 132 городам с населением в 9,5 млн.

человек сохранили избирательные права по закону 1892 г. лишь 100 тыс.

горожан (1,05 %). Отныне в городском управлении главенствовали не торгово-промышленные круги, как ранее, а владельцы недвижимого имущества, т.е. прежде всего крупные домовладельцы, каковыми являлись преимущественно все те же дворяне и чиновники.

Тем не менее городское, как и земское, управление было поставлено под еще более жесткий контроль администрации, чем ранее.

Если городовое положение 1870 г. вверяло губернатору надзор “за правильностью и законностью действий” городских органов, то по закону 1892 г. губернатор мог направлять “оные действия согласно государственной пользе”1. Министр внутренних дел И.Н. Дурново удовлетворенно констатировал, что новое городовое положение согласовано “с земским в новом его строе”.

Однако и городская контрреформа не вполне удалась царизму.

“Лишив избирательных прав представителей мелкой буржуазии (местных торговцев, приказчиков), закон 1892 г. усилил в Цит. по: ЗайончковскииП.А. Указ. соч. С. 416.

городских думах роль владельцев недвижимой собственности, а также представителей учреждений, владевших в городах недвижимой собственностью,— заключал П.А. Зайончковский.— Тем самым увеличился в городских думах, а следовательно и управах, процент лиц со средним и высшим образованием. Это, естественно, увеличивало и процент оппозиционных элементов, т.е. представителей либеральной интеллигенции”.

К концу 80-х годов царизм фактически завершил и судебную контрреформу, начатую еще в 70-е годы: каждый из четырех краеугольных принципов судебной реформы 1864 г. был сведен совершенно или почти на нет.

Независимость суда от администрации была ограничена, а в низшем (т.е. самом важном для народных масс) звене ликвидирована совершенно с учреждением института земских начальников, которые объединили в себе административную и судебную власть.

Несменяемость судей обратилась в фикцию по закону от 20 мая 1885 г., который учредил Высшее дисциплинарное присутствие Сената, правомочное смещать или перемещать любых жрецов Фемиды (например, из Петербурга — в Сибирь) по усмотрению и представлению министра юстиции.

Гласность судопроизводства, резко ограниченная в отношении политических дел еще законами 1872, 1878, 1881 гг., была сведена к минимуму, почти к нулю по закону от 12 февраля 1887 г. В тот день именной царский указ дал право министру юстиции, если он “из дошедших до него сведений усмотрит, что публичное рассмотрение дела не должно быть допущено” (“в видах ограждения достоинства государственной власти” или по другим, столь же растяжимым мотивам), закрывать в любое время двери заседаний любого суда. Тем самым, как выразились даже составители панегирической юбилейной истории министерства юстиции, устанавливался порядок, “равносильный в существе своем замене суда, гласного по закону, судом гласным по усмотрению министра”.

Обстоятельства, при которых был принят закон 12 февраля 1887 г., весьма показательны для того, как вообще учреждались законы в самодержавной России. Крупнейший русский авторитет того времени в области международного права Ф.Ф. Мартене при обсуждении законопроекта 12 февраля в Государственном совете предупреждал, что административное закрытие судов неблагоприятно отразится на отношениях России с другими странами: за границей перестанут выдавать русских политических преступников. Мартенса поддержал министр иностранных дел Н.К. Гире. В результате 31 голос членов Государственного совета, включая его председателя, дядю царя, великого князя Михаила Николаевича, был подан против законопроекта и лишь 20 — за. Александр III пришел в ярость, “взмылил голову” (по его собственному выражению) великому князю и так наорал на Гирса, что тому “стало понятно, что человек этот мог бы разорвать себе подобного на куски”. После этого царь объявил, что он “согласен” с мнением меньшинства, которое и возымело таким образом силу закона.

В условиях ограниченной гласности ущемлялась и состязательность судопроизводства: судебные власти потворствовали прокуратуре и чинили всяческие препятствия обвиняемым (в особенности), а также их адвокатам на всех стадиях судебного разбирательства.

Судебная контрреформа выразилась в открытом ущемлении не только принципов реформы 1864 г., но и ее наиболее демократических институтов — суда присяжных и мирового суда. О суде присяжных Победоносцев в 1885 г. прямо писал Александру III: “От этого учреждения необходимо нам отделаться”. Правда, так далеко назад царизм не шагнул. Однако суд присяжных был до предела стеснен в его компетенции и отдален от дел, которые могли иметь хотя бы только оттенок “политики”. Закон от 7 июля 1889 г. изъял из юрисдикции присяжных обширный круг дел, предусмотренных 37 статьями Уложения о наказаниях. При этом Государственный совет опасливо подчеркнул именно связь таких дел с “политикой”: “значительное число оправдательных по сим делам приговоров в связи с усилившейся в конце 70-х годов деятельностью партии, выразившейся, между прочим, в целом ряде посягательств против должностных лиц”, не позволяет доверять такие дела присяжным.

Наконец, по закону от 12 июля 1889 г. о земских начальниках мировой суд был вообще ликвидирован в 37 губерниях и сохранен лишь в девяти самых крупных городах. Попутно этот закон подрывал еще одно — бессословное — начало в судах, поскольку земскими начальниками могли быть исключительно дворяне.

В условиях контрреформ была утверждена в 1885 г. новая и последняя при царизме редакция дореформенного Уложения о наказаниях 1845 г., где политические преступления квалифицировались как во много раз более тяжкие, чем уголовные, причем без различия между “поступком” и “умыслом”. Джордж Кеннан с изумлением констатировал, сравнив § 243 и 1449 Уложения 1885 г., что простое укрывательство лица, виновного в злоумышлении против жизни, благополучия или чести царя, считается в России большим преступлением, чем предумышленное убийство собственной матери.

Все контрреформы 1889—1892 гг. (крестьянская, земская, городская, судебная) носили ярко выраженный, насколько это было возможно в условиях развития капитализма, дворянско-крепостнический характер и сопровождались гонениями на всякое инакомыслие с тех же дворянско-крепостнических позиций. Так, печать при Александре III была терроризирована. Новые (после 1865 г.) “Временные правила о печати” от 27 августа 1882 г. ввели так называемую карательную цензуру: совещание четырех министров (юстиции, внутренних дел, просвещения и обер-прокурора Синода) получило право закрывать любое периодическое издание без предупреждения. Ранее это было возможно лишь после трех предупреждений.

Главное управление по делам печати с 1 января 1883 г. возглавил Е.М. Феоктистов — приказчик Победоносцева и Каткова. Он прибег к цензурному террору, руководствуясь непрерывными указаниями “русского папы”, считавшего, что все журналисты поголовно, кроме Каткова,— “сволочь или полоумные”. Впрочем, кроме Победоносцева и Каткова очень содействовала карьере Феоктистова чисто женскими средствами его жена (Феоктистиха, как ее звали), состоявшая в более чем дружеской связи с влиятельным министром М.Н. Островским. По этому поводу Д.Д. Минаев сочинил тогда ядовитый экспромт:

Островский Феоктистову На то рога и дал, Чтоб ими он неистово Писателей бодал.

Цензура при Феоктистове стала буквально непроходимой. Даже “контрабандная междустрочная словесность, с успехом провозившаяся прежде через цензурную таможню,— отмечал в 1884 г. современник,— ныне, подвергнутая тщательному досмотру, пресечена”. Всего за время царствования Александра III на прессу были наложены 174 взыскания, а 15 изданий запрещены, в том числе 9—только за 1883—1885 гг. Царь сопровождал доклады о репрессиях против печати довольными пометами: “Очень хорошо!”, “Поделом этому скоту!”.

Уже в 1883 г. были закрыты навсегда три наиболее влиятельные газеты либерального направления — “Голос”, “Страна” и “Московский телеграф”, а в следующем году их судьбу разделили газеты “Русский курьер”, “Восток” и самый демократический орган легальной прессы, журнал М.Е. Салтыкова-Щедрина “Отечественные записки”, который, по выражению самого Щедрина, “представлял собой дезинфектирующее начало в русской литературе, очищал ее от микробов и бацилл”. Журнал был закрыт 13 апреля 1884 г. О мотивах расправы с ним газета “Народная воля” писала так: “Это был почти единственный орган русской печати, в котором сквозь дым и копоть цензуры светила искра понимания задач русской жизни во всем их объеме. За это он должен был погибнуть — и погиб”.

Передовое русское общество восприняло закрытие “Отечественных записок” как национальное бедствие и личное горе каждого свободомыслящего гражданина. Поэт К.М. Фофанов откликнулся на это стихами:

Сердце мое разорваться готово, Ум помрачиться готов,— Сковано вещее, честное слово...

Печать при Александре III подгонялась под правило, которое Щедрин определил таким образом: “Коли не понимаешь,— не рассуждай! А коли понимаешь,— умей помолчать!” Как и печать, жертвой александровской реакции стало просвещение. Царизм предпринял в 80-е годы ряд крайне реакционных мер ко всей системе образования — от начального до высшего, возвращая его ко временам Николая I и к охранительным устоям “теории официальной народности”. Ради этого весной 1882 г. министром просвещения вместо либерального барона А.П. Николаи был назначен ярый реакционер И.Д. Делянов (“Деляшка” и “шут гороховый”, как звали его за глаза даже царские министры, а по мнению Б.Н. Чичерина, “отребье человеческого рода”). Узнав о назначении Делянова министром, Д.А. Милютин записал в своем дневнике: “Это почти то же, что если бы назначен был Катков;

это восстановление ненавистного для всей России министерства гр [афа ] Толстого. Между прежним режимом и будущим будет различие только в подкладке: у Толстого подкладка была желчь, у Делянова будет идиотизм. Бедная Россия!” Свой “идиотизм” Делянов проявил как министр почти тотчас, так ответив на вопрос, почему он уволил заслуженного профессора: “У него в голове мысли”. Тем самым был задан тон политике нового министра, адекватный указаниям свыше, и в дальнейшем вся его политика проводилась сообразно с таким “идиотическим” тоном.

В области высшего образования главным орудием реакции стал новый университетский устав 1884 г. Он полностью ликвидировал автономию университетов, впервые введенную еще при Александре I в 1804 г., затем отмененную при Николае I (1835) и вновь узаконенную после отмены крепостного права в 1863 г. Теперь университеты были опять отданы под контроль администрации — министра и попечителя учебного округа. Должности ректора, декана, профессора, которые по уставу 1863 г. были выборными, с 1884 г. снова замещались по назначению сверху, причем учитывались “не одни ученые качества и заслуги”, а и “религиозно-нравственное и патриотическое направление” (т.е. политическая благонадежность). Неблагонадежные, хотя бы и крупные, мирового значения ученые изгонялись из университетов, как, например, социолог М.М. Ковалевский, историк В.И. Се-мевский, правовед С.А. Муромцев, либо их выживали, как Д. И. Менделеева и И.

И. Мечникова.

Разумеется, изгнать и выжить всех неблагонадежных профессоров было нельзя. А между тем они встали в оппозицию к уставу 1884 г. Поэтому у властей оставалась одна надежда. Председатель Ученого комитета Министерства просвещения А.И. Георгиевский (клеврет Д.А. Толстого и М.Н. Каткова) прямо говорил, что “пока не переколеют все профессора, прошедшие в университеты на основании устава 1863 г., до тех пор новый устав не будет применен во всех подробностях”.

По отношению к студентам усилились гонения. Вновь была введена (в 1885 г.) отмененная в 1861 г. форма для студентов с целью облегчить надзор за ними во внеучебное время. Еще более жесткими и унизительными стали “Правила для студентов” (например, им предписывалось “в целях соблюдения вежливости” отвечать на экзаменах не сидя, а стоя, поскольку, мол, “такой порядок производства экзаменов существует в военных академиях”). Приняты были меры к “улучшению” социального состава студенчества: в 5 раз повысилась плата за обучение, а для получения стипендии требовался отныне отзыв университетской инспекции о “поведении” студента. Непокорных студентов царское правительство впервые додумалось в 1884 г. отдавать в солдаты.

Главным орудием реакции в области среднего образования стал печально знаменитый циркуляр 1887 г. “о кухаркиных детях”. Придумал его и гордился им как излюбленным плодом трудов своих министр просвещения Делянов. В циркуляре говорилось, что министр, “озабоченный улучшением состава учеников”, нашел необходимым закрыть доступ в гимназии для “детей кучеров, лакеев, поваров, мелких лавочников и т.п.”. Это “и т.п.” заключало в себе очень широкий смысл:

фактически под него можно было подвести все вообще простонародье.

Таким образом, циркуляр Делянова возвращал российскую гимназию во времена Николая I, когда она была уделом только детей дворян и чиновников.

Разумеется, Делянов, который, по отзывам современников, был еще более чутким “придворным флюгером”, чем даже П.А. Валуев, придумал такой циркуляр не сам лично, а с учетом воли царя и как бы идя ей навстречу. Ведь незадолго до деляновского циркуляра Александр III сделал тотчас получившую известность помету на судебном показании крестьянки М.А. Ананьиной о том, что она готовила сына в гимназию:

“Это и ужасно — мужик, а тоже лезет в гимназию!”1 Циркуляр “о кухаркиных детях” не просто обеспечил засилье дворян в российских гимназиях, но в связи с этим резко ограничил среднее образование россиян вообще. Так, по данным за 1887 г., в Витебскую гимназию были приняты из 52 подавших заявления только 13 человек, а во 2-ю Одесскую гимназию из 80-ти— 11, и т.д.

В области начального образования с 1884 г., когда было утверждено Положение о церковноприходских школах, все Поляков А.С. Второе 1 марта. М., 1919. С. 46.

собственно церковноприходские школы, а также однотипные с ними школы грамотности (т.е. почти все вообще начальное образование россиян) были подчинены духовному ведомству. Число церковноприходских школ выросло за 1884—1894 гг. с 4 тыс. до 31 835.

Профессиональный уровень преподавания в них был очень низок.

Церковноприходские школы были двух- и четырехлетними.

Учительствовали в них полуграмотные дьяки, которые сводили обучение к Закону Божьему, церковному пению и началам письма и счета. Школы грамотности открывались в малолюдных деревнях по типу церковноприходских школ, как бы вдесятеро облегченному (2—3 месяца обучения у тех же дьяков и “богобоязненных” крестьян).

В целом просвещение при Александре III вновь было взято в шоры, из которых оно вырвалось после отмены крепостного права. Сам Александр III выразил отношение царизма к просвещению в помете на докладе о том, что в Тобольской губернии очень низка грамотность: “И слава богу!” Разнузданная реакция захватила при Александре III и национальную политику. Ее главными проявлениями были насильственная русификация, религиозный гнет, антисемитизм. Царский указ от 5 марта 1885 г., вопреки робким протестам даже варшавского генерал-губернатора, сохранил в школах Польши старый порядок преподавания всех предметов на русском языке, “за исключением Закона Божия, иностранных исповеданий и природного языка учащихся, которые могут быть (а могут и не быть!—Я. Г.) преподаваемы также и на сем последнем языке”. По данным С.Н. Валка, “преподавание на русском языке было введено даже в школе глухонемых”. Именно при Александре III началась усиленная русификация “финляндского края”.

Он же санкционировал массовое обращение из лютеранства в православие прибалтов (за 1881—1894 гг.—37 416 человек).

Александр III считал себя “русским патриотом” и как таковой терпеть не мог всех вообще “инородцев”, особенно же отсталых, которые в его глазах были просто “дикарями”. Евреев он не любил за то, что они, как следовало из примитивно воспринятых им евангельских текстов, “распяли Спасителя”. Поэтому Александр III поощрял в 80—90 е годы небывалые ранее гонения на евреев. Их массами выселяли в черту оседлости1 (только из Москвы были выселены 20 тыс. евреев), установили для них Чертой оседлости называлась часть территории Российской Империи, на которой было разрешено постоянное проживание евреев.

Образовалась она в конце XVIII в. после разделов Польши и включала в себя Киевскую, Черниговскую, Полтавскую, Екатеринославскую, Таврическую, Херсонскую, Подольскую, Волынскую, Минскую, Могилевскую, Гродненскую, Ковенскую, Виленскую и Бессарабскую губернии. В Курляндской губернии, на Кавказе и в Средней Азии разрешалось проживать лишь “местным” евреям. Вне черты оседлости (включая Петербург и Москву) правом на жительство пользовались купцы 1-й гильдии, лица с высшим и специальным, образованием, ремесленники, военнослужащие.


процентную норму в средних, а затем и высших учебных заведениях (в черте оседлости — 10 %, вне черты — 5, в столицах — 3 %). Царь был также не против еврейских погромов. Он прямо говорил фельдмаршалу И.В. Гурко: “В глубине души я всегда рад, когда бьют евреев”.

Разумеется, личные симпатии (а точнее сказать, антипатии) царя во многом определяли национальную политику его правительства.

Итак, неограниченная власть самодержавия старалась при Александре III держать русский народ в угнетении, покорности и темноте. Писатель-острослов В.А. Гиляровский в 1886 г., по случаю издания пьесы Л.И. Толстого “Власть тьмы”, сочинил меткий экспромт:

В России две напасти:

Внизу—власть тьмы, Вверху — тьма власти.

Щедрин увековечил реакцию 80-х годов в образе “Торжествующей свиньи”, которая “кобенится” перед Правдой и “чавкает” ее. “Мы потрясли революционные ряды от Варшавы до Иркутска и от Архангельска до Крыма”,— хвастался в 1884 г. прокурор М.М.

Котляревский. Спустя четыре года Д.А. Толстой уверял даже, что в России не осталось ни одного революционера, дав повод Н.А.

Белоголовому съязвить в газете “Общее дело”:

По верноподданной реляции Толстого Последний нигилист заклепан в Шлиссельбург.

Действительно, торжество реакции выглядело тогда абсолютным.

Общественная активность в стране резко упала. Демократические круги, разочарованные в последствиях революционного натиска 1879— гг., стали склоняться к легальному культурничеству с таким предназначением, как определял его В. Г. Короленко: “Самодержавие— больной, но крепкий зуб, корень его ветвист и врос глубоко, нашему поколению этот зуб не вырвать. Мы должны сначала раскачать его, а на это требуется не один десяток лет легальной работы”. Под впечатлением повсеместного и, казалось, непреоборимого натиска реакции в обществе росли упадочнические, “кладбищенские”, как выразился один из героев Н.Г. Помяловского, настроения: “съежиться до минимума”, “ничего не делать и всего бояться”, “спасенье одно — под коряги, на дно” (выражение Е.А. Евтушенко).

Чуть ли не единственным видом общественных демонстраций были тогда похороны писателей, классиков литературы, которые при Александре III умирали, как мухи: в 1881 г.— Ф.М. Достоевский и А.ф.

Писемский, в 1882—Ф. Крейцвальд, в 1883—И.С. Тургенев, в 1886— А.Н. Островский, в 1888— В.М. Гаршин, в 1889 — М.Е. Салтыков Щедрин и Н.Г. Чернышевский, в 1891—И.А. Гончаров, в 1892 г.—А.А.

Фет. Это все — классики, писатели великие и знаменитые, а паузы;

между их похоронами заполняли похороны менее знаменитых писателей и других деятелей культуры. Вся мыслящая Россия жила тогда, как при затянувшихся похоронах.

Последствия Реакция торжествовала повсеместно и, казалось, бесповоротно. Но ее вожди, трубадуры и делатели не чувствовали уверенности ни в самих себе, ни в режиме, который они насаждали. Затеянный в 1890 г.

четырьмя министрами (военным — П.С. Ванновским, финансов — И.А.

Вышнеградским, государственных имуществ — М.Н. Островским и путей сообщения — А.Я. Гюббенетом) объезд страны с целью изучить положение дел на местах убедил правительство в том, что дела его плохи, “низы” голодают, протестуют и готовы восстать против “верхов”.

Впрочем, никаких улучшений этот объезд “низам” не принес, как свидетельствуют распространившиеся тогда стихи под названием “Всероссийское эхо после объезда министров”:

Вышнеградский приезжал? — жал...

В просвещенье есть успех? — эх...

Разве так Островский плох? — ох...

О Ванновском какой слух? — ух...

Сделал ли что Гюббенет? — нет...

Так все вышло ерунда? — да...

Ждете снова на весну их? — ну их...

Стоило же принимать их? — мать их...

Контрреформы не оправдывали надежд царизма. Правда, он сумел одворянствовать земство. Но развитие капитализма в России зашло уже так далеко, что значительная часть дворянства, на которое так рассчитывал царизм, обуржуазилась и превратилась из опоры самодержавия в оппозицию ему — очень умеренную, благомыслящую, но оппозицию. Более того, в самом правительстве не было ни политического, ни делового единения (не зря Катков умер со словами:

“Прошу единомыслия”). Министры заискивали перед царем и либо грызлись между собой, либо подсиживали друг друга. Главное же, внутренняя политика царизма стала терять логику. С одной стороны, царизм хотел “заморозить” страну, т.е. консервировать в ней крепостнические пережитки, дабы упрочить свою социальную, дворянскую опору;

с другой стороны — обзавестись современной, т.е.

капиталистической, промышленностью, чтобы не отстать от Запада и, при случае, успешно противостоять ему. “Вся система самодержавия сверху донизу,— пишет современный российский историк Ю.Б. Соловь ев,— раскалывалась сосуществованием этих двух взаимоисключающих главных направлений в проводимой политике. Отныне герб самодержавия — туловище о двух головах, глядящих в противо положные стороны,— приобретает вполне вещественное и роковое для самодержавия значение”.

Немудрено, что в таких условиях царизм год от году, несмотря на отдельные победы реакции, терял устойчивость и уверенность, а самодержец Всея Руси Александр III вообще ни в чем не был уверен — даже в собственной безопасности. Он умер 20 октября 1894 г. на 50-м году жизни, умер тем же гатчинским отшельником, каким начал царствовать. По официальной версии, причиной смерти еще далеко не старого, отличавшегося смолоду богатырским здоровьем самодержца была болезнь почек (пиелонефрит). В последнее время эта версия вновь обретает хождение: кончина Александра III изображается “благостной”1.

Однако более убедительной выглядит точка зрения современников царя, а также его собутыльников, по которой он умер от последствий алко голизма, в коем старался утопить постоянный страх за свою жизнь. Из воспоминаний начальника его охраны генерал-адъютанта П.А. Черевина явствует, что Александр III в последние годы жизни от страха и пьянства заметно терял человеческий облик: осушив вместе с Черевиным по полулитровой фляге коньяку, которые они прятали от императрицы Марии Федоровны в голенища сапог, царь валялся на полу дворцовой гостиной, лаял, хрюкал и норовил укусить всех проходивших за ноги2.

Черевин рассказывал, как они с царем напивались незаметно от царицы даже в ее присутствии: “Царица подле нас — мы сидим смирнехонько, играем как паиньки. Отошла она подальше — мы переглянемся: раз-два три! — вытащим фляжки, пососем и опять, как ни в чем не бывало.

Ужасно ему эта забава нравилась. Вроде игры. И называлось это у нас:

“голь на выдумки хитра”. Раз-два-три!... “Хитра голь, Черевин?” — “Хитра, Ваше Величество!” Раз-два-три — и сосем”3.

Таким образом, Александр III, по словам М.Н. Покровского, “не представляет исключения в ряду трех последних самодержцев: подобно своему отцу и своему сыну, он тоже был казнен революцией, только не сразу, а медленной и тем более мучительной смертью”. Кстати, сын Александра III — Николай II — растроганно вспоминал, что отец его умер “смертью святого”. Оно и понятно. Сам Николай смолоду (при жизни отца) вел похожий образ жизни, находя его, по-видимому, добродетельным. Вот что рассказывает об оргиях Николая и его собутыльников по См.: Российские самодержцы. 1801—1917. М., 1993. С. 305.

См.: ДиллонЭ.М. Александр III // Голос минувшего. 1917. № 5—6.

С. 99.

Там же. С. 100. Генерал Черевин обожал Александра III и был ему слепо предан. “Разве есть воля, кроме царской? — откровенничал он перед своим знакомым, выдающимся ученым-физиком П.Н.

Лебедевым.— Я совсем не злой человек, и вот вы, например, очень мне симпатичны, но велел бы государь: “повесь Лебедева!” — жаль мне было бы вас, но поверьте: не стал бы я спрашивать — за что?” лейб-гвардии гусарскому полку очевидец: “Пили зачастую целыми днями, допиваясь к вечеру до галлюцинаций... Так, нередко великому князю (будущему Николаю II. — Н.Т.) и разделявшим с ним компанию гусарам начинало казаться, что они не люди уже, а волки. Все раздевались тогда донага и выбегали на улицу... Там садились они на задние ноги (передние заменяли руками), подымали к небу свои пьяные головы и начинали громко выть. Старик буфетчик знал уже, что нужно делать. Он выносил на крыльцо большую лохань, наливал ее водкой или шампанским, и вся стая устремлялась на четвереньках к тазу, лакала вино, визжала и кусалась...” Время царствования Александра III не было беспросветным во всех отношениях. Наблюдался экономический прогресс, хотя и недостаточный, по сравнению с открывшимися в 1861 г. возможностями.

Империя добилась финансовой стабилизации во -многом благодаря тому, что именно пост министра финансов занимали при Александре III, сменяя друг друга, самые умные чиновники: Н.Х. Бунге (1881—1886), И.А. Вышнеградский (1887—1892), С.Ю. Витте (с 1892 г.) В сельском хозяйстве с 1871 по 1894 г. в 3,5 раза выросло потребление машин и на 30—40 % — средняя урожайность хлебов. В промышленности 40 % всех российских предприятий, существовавших к началу XX в., были построены за 90-е годы. Только на юге к двум металлургическим заводам, основанным в 70-е годы, прибавились за 80—90-е еще 152. В начале 80-х годов были открыты железорудные залежи в Кривом Роге, и после того, как Кривой Рог соединили железной дорогой с Донбассом, резко возросли уже к середине 90-х годов и добыча угля, и металлургическое производство. Лишь вследствие дореформенной отсталости Россия и в XX в. экономически оставалась позади Запада.


Главное же, этот прогресс российской экономики был достигнут при явном пренебрежении к социальным нуждам (как и к политическим правам) трудящихся масс, за счет беспощадного ограбления большинства нации в угоду привилегированным сословиям.

Кроме экономики, режим Александра III относительно преуспел во внешней политике. О ней речь пойдет особо в следующей главе, где будет показано, что этот царь заслужил титул “миротворца”. Однако ни экономические, ни внешнеполитические успехи не могли удовлетворить царизм, пока оставалась нерешенной главная задача: искоренение крамолы. Между тем, несмотря на все свои усилия, политическая реакция 80-х годов не могла остановить роста революционных сил.

Наоборот, она сделала Обнинский В. П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора России Николая II. М., 1992. С. 21—22.

См.: Хромов П.А. Экономическое развитие России. М., 1067. С.

284.

революционеров еще более непримиримыми, изобретательными и агрессивными.

“Да, мы, революционеры,— писал о том времени В.И. Ленин,— далеки от мысли отрицать революционную роль реакционных периодов... Ведь в России не было эпохи, про которую бы до такой степени можно было сказать: “наступила очередь мысли и разума”, как про эпоху Александра III... Именно в эту эпоху всего интенсивнее работала русская революционная мысль, создав основы социал демократического миросозерцания”. Это — очень верное наблюдение.

Здесь не место говорить о том, во что выльется через 20 лет и к чему приведет Россию большевизм. Здесь речь идет о кипучей работе загнанной глубоко в подполье революционной мысли 1880-х годов, которая повернула от народничества к марксизму.

Народники и в 80—90-е годы продолжали свою борьбу против царизма, но все заметнее уступали роль главной силы освободительного движения социал-демократам марксистского толка. Даже народовольческая группа П.Я. Шевырева — А.И. Ульянова, подчеркнуто именовавшая себя “Террористической фракцией партии "Народная воля"”, признала в своей программе некоторые социал-демократические идеи, включая тезис о “решающей роли” пролетариата как революционной силы. Практически, однако, группа действовала старыми методами “Народной воли” и попыталась даже осуществить марта 1887 г. цареубийство (так называемое “второе 1 марта”). За эту попытку и Петр Шевырев, и Александр Ульянов, и еще трое их товарищей были повешены.

В то же время, с 1883 г., в России шел процесс распространения марксизма. Росли количество социал-демократических организаций и влияние их на революционную молодежь. Вначале социал-демократия на русской почве казалась скороспелой и малоавторитетной. В.Д. Бонч Бруевич вспоминал, что первых русских марксистов пренебрежительно звали “марксятами”, между тем как народники слыли тогда внушительно “марксоедами”. Самый активный “марксоед” Н.К. Михайловский буквально издевался над доктриной марксизма, утрируя ее таким образом: в ней “нет героев и толпы, а есть только равно необходимые люди, в известном порядке выскакивающие из таинственных недр истории. В действительной жизни, однако, герои и толпа существуют, герои ведут, толпа бредет за ними, и прекрасный этому пример представляют собою Маркс и марксисты”1.

Тем не менее теоретическая несостоятельность народничества, проявившаяся со всей очевидностью в условиях второй революционной ситуации, отторгала от себя все большее число революционеров.

Ожесточаясь против реакции, они разочаровывались в народничестве и склонялись к новому, еще не Михайловский Н.К. Литература и жизнь // Русское богатство.

1894. № 1. С.114.

испытанному в России социал-демократическому варианту революции.

К середине 90-х годов, когда возник петербургский “Союз борьбы за освобождение рабочего класса”, социал-демократы уже возобладали как идейно, так и организационно над народниками. Возглавил этот союз младший брат Александра Ульянова будущий вождь — Коммунистической партии, Октябрьской революции и Советской власти Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

Итак, отбив революционный натиск 1879—1881 гг., самодержавно крепостническая реакция не смогла за 80—90-е годы повернуть вспять начавшийся после 1861 г. глубинный процесс экономического и социального обновления страны, процесс изживания крепостничества во всех его формах, включая самодержавие. Выбравшись из острого политического кризиса, царизм оказался беспомощным перед общим кризисом всей социально-экономической системы, частное проявление которого (и только) означал преодоленный с таким трудом политический кризис. Весь самодержавно-полукрепостнический порядок к 90-м годам уже прогнил насквозь. Поэтому любые попытки реакции капитально отремонтировать и укрепить его, подавить революционное движение оказывались тщетными. Они могли не предотвратить, а всего лишь отсрочить неизбежную гибель самодержавия.

Тринадцать лет Александр III, по выражению Г.В. Плеханова, “сеял ветер”. Его преемнику — Николаю II — выпало на долю пожать бурю.

Историографическая справка. Историография темы количественно невелика, хотя качественно внушительна. Русские дореволюционные историки не проявляли к контрреформам Александра III специального интереса. В общем плане их обозрел на страницах своего “Курса истории России в XIX веке” А.А. Корнилов, земскую контрреформу рассмотрел Б.Б. Веселовский1, образовательную С.В.

— Рождественский, но все это более фактологически, описательно, чем исследовательски, без должной критики (из цензурных соображений) реакционной сущности контрреформ. Зато в советской литературе контрреформам посвящен ряд превосходных обобщающих монографий подчеркнуто (иногда излишне) критической направленности.

Наиболее обстоятельно — с привлечением множества неизданных материалов — вся внутренняя политика Александра III и его контрреформы исследованы в книге П.А. Зайончковского3. Здесь См.: Веселовский Б.Б. История земства за 40 лет. СПб., 1910. Т. 3.

См.: Рождественский С.В. Исторический очерк деятельности Министерства народного просвещения. 1802— 1902. СПб., 1902. Гл. 8.

См.: Зайончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX ст. (Политическая реакция 80-х — начала 90-х гг.). М-, 1970.

ярко охарактеризованы сам царь, его окружение, их расчеты и способы действий, смысл, содержание и результаты контрреформ (лишь судебная контрреформа явно недооценивается). Ю.Б. Соловьев досконально исследовал дворянский вопрос во внутренней политике царизма при Александре III, показав, как “за фасадом внешнего могущества скрывалась возрастающая слабость режима”1. Земская контрреформа монографически исследована Л.Г. Захаровой, судебная — Б.В.

Виленским2. Их монографии, пожалуй, чрезмерно акцентированы на губительных для России сторонах и последствиях контрреформ без должного учета их незавершенности. Наконец, в труде С.Л. Эвенчик контрреформы 1889—1892 гг. рассмотрены (тоже с акцентом на масштабах вреда, который они причинили России) сквозь призму определяющего идейного, а зачастую и делового воздействия на них со стороны “русского папы” К.П. Победоносцева.

Карательный аспект внутренней политики Александра III стал предметом исследования в кандидатской диссертации Д.В. Черны шевского, где хорошо показаны масштабность, разносторонность и тщетность карательного террора самодержавия, хотя и сделан весьма сомнительный вывод о том, что ввиду малого числа казненных революционеров “ни о каком “белом терроре” (при Александре III. — Н.Т.) говорить нет оснований”4.

Апологетический труд А.Н. Боханова “Император Александр III” (М., 1998), где утверждается, будто контрреформ как таковых вообще не было, представляет собой поверхностный рецидив дворянско верноподданической историографии.

В зарубежной историографии специальных работ о контрреформах Александра III нет. Английский историк Ч. Лоу в биографии Александра оценил контрреформы как большую ошибку царя, свернувшего с пути реформ своего отца и потому упустившего “великий шанс” поднять Россию вровень с передовыми державами Запада5. Такова же, в принципе, точка зрения Т. Пирсона (США)6.

Соловьев Ю.Б. Самодержавие и дворянство в конце XIX в. Л., 1973. С. 14.

См.: Захарова Л.Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968;

Виленскчй Б.В. Судебная реформа и контрреформа в России. Саратов, 1969.

См.: Эвенчик С.Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Учен. зап. МГПИ им.

В.И. Ленина. 1969. № 309.

См.: Чернышевский Д.В. Карательная политика царизма 1881— 1894гг. Саратов, 1990. С. 18.

См.: Low Сh. Alexander III of Russia. L., 1895. P. 312.

См.: Person Th. S. Russian Officialdom in Crisis: Autocracy and Local Self-Government 1861—1900. Cambridge (Mass.), 1989.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА 1879—1894 гг.

Россия и “Союз 3-х императоров” Английский историк А. Тэйлор в капитальном труде под названием “Борьба за господство в Европе (1848—1918 гг.)” подметил: “В истории Европы Берлинский конгресс явился своего рода водоразделом. Ему предшествовали 30 лет конфликтов и потрясений;

за ним последовал 34 летний период мира”. Действительно, войн до 1912 г. в Европе не было (кроме двух скоротечных и безрезультатных между Сербией и Болгарией в 1885-м и Турцией и Грецией в 1897 г.), но опасность войны все эти годы буквально висела над Европой. “34-летний период мира”, о котором пишет Тэйлор,— это время острейшей и сложнейшей дипломатической борьбы, наращивания сил держав-соперниц.

Дипломатическое поражение царизма на Берлинском конгрессе ослабило международные позиции России и ударило по ее престижу в Европе. Период со второй половины 1878 до середины 1881 г. был для внешней политики царизма трудным временем, когда приходилось балансировать на грани войны и прорываться из кольца дипломатической изоляции.

Англия после Берлинского конгресса стала хозяйничать в зоне черноморских проливов, подчинив себе не только экономически, но теперь уже и политически Турцию. 22 марта 1879 г. военный министр России Д.А. Милютин оставил в своем дневнике такую запись: “При теперешнем положении дел Англия уже владеет фактически и Константинополем, и проливами. Настоящий хозяин в столице Турции — не султан, а представитель Англии”. До весны 1879 г. английский флот стоял в Мраморном море как пугало для царизма. Канцлер A.M.

Горчаков во второй половине 1878 г. периодически запрашивал у своего посольства в Лондоне информацию о том, готовится ли Англия к скорой войне против России. После долгих дипломатических трений между Петербургом и Лондоном английские корабли ушли из Дарданелл в Средиземное море, но оставались поблизости и в любой день могли опять появиться в проливах.

Австро-Венгрия тоже не скрывала своей вражды к России, поскольку обе эти державы равно стремились достигнуть одного и того же—гегемонии на Балканах. Весной 1881 г. на обеде в Зимнем дворце австрийский посол заговорил даже о возможной мобилизации “двух или трех корпусов” для защиты балканских интересов Австро-Венгрии. Александр III в ответ взял вилку, согнул ее петлей и бросил к прибору посла со словами: “Вот что я сделаю с вашими двумя или тремя корпусами!” Главное же, в лагере противников России оказалась после Берлинского конгресса Германия. Ее “железный канцлер” О. Бисмарк так и не простил русскому правительству его выступления в защиту Франции в 1875 г. Поскольку же Германия продолжала считать разгром Франции задачей № 1 своей внешней политики, Бисмарк перестал заискивать перед Россией и взял курс на сближение с Австро-Венгрией.

Для Германии выгодно было сохранять в лице Австро-Венгрии постоянный и сильный противовес России на Балканах. Иначе, если бы австро-венгерская монархия погибла (от войны извне или от революции изнутри), из-под ее развалин выделились бы национальные славянские государства, которые по логике истории ориентировались бы на славянскую Россию. В этом случае Россия могла чрезмерно (с точки зрения Германии) усилить свои международные позиции. Такого оборота событий Бисмарк не хотел допустить.

Русско-германские отношения после конгресса в Берлине очень быстро портились, и уже с конца 1878 г. между Германией и Россией началась война — сначала газетная, а потом таможенная. Русская (особенно славянофильская) пресса обвиняла тогда Бисмарка в неблагодарности, ибо он на Берлинском конгрессе якобы предал Россию, забыв о том, как она помогла ему своим благожелательным к Пруссии нейтралитетом в 1870—1871 гг., когда та громила Францию. Пресса Германии, в свою очередь, обрушивалась на россиян с упреками в том, что они не только неблагодарны, но и бестолковы, поскольку, мол, не понимают очевидной истины: Бисмарк в Берлине сделал для них больше, чем все их собственные дипломаты, вместе взятые.

Если газетную войну можно было не принимать всерьез, то другая, таможенная война сразу возымела серьезные последствия. Германия к тому времени представляла собой важнейший рынок для сырья из России (в 1879 г. поглощала 30 % русского экспорта). Между тем мировой аграрный кризис 70-х годов обострил борьбу за рынки сбыта продовольственных и сырьевых продуктов. В условиях кризиса германское юнкерство требовало оградить его от иностранной конкуренции. Бисмарк внял требованиям и в январе 1879 г. установил почти полный запрет на ввоз русского скота (под видом карантинной меры против вспышки эпизоотии в Астраханской губернии), а затем поднял таможенные пошлины на хлеб, ударившие по интересам российских помещиков еще больнее, чем его “ветеринарные” меры.

В то же время российские промышленники добились от своего правительства взимания повышенных (и притом в золоте) пошлин с германских промышленных товаров, чтобы пресечь экономическую экспансию Германии и не позволить ей, как писал об этом М.Н. Катков в 1879 г., “поставить Россию в те отношения к Германии, в каких Турция и Египет находятся по отношению к Англии и Франции”. В результате отношения между Россией и Германией ухудшились, как никогда со времен Семилетней войны.

Зато Австро-Венгрия охотно пошла на сближение с Германией. октября 1879 г. эти державы заключили в Вене секретный договор о союзе. Бисмарк хотел нацелить союз как против России, так и против Франции, но по настоянию его австро-венгерского коллеги Д. Андраши договор был направлен только против России. Бисмарк не очень огорчился, посчитав для начала достаточно выгодным и такой договор.

Характерно, что уговаривал он Андраши в примирительных выражениях:

“Извольте принять мое предложение, иначе... я приму ваше!” Договор был подписан в формулировке Андраши: “В случае, если бы одна из двух империй... подверглась нападению со стороны России, обе высокие договаривающиеся стороны обязаны выступить на помощь друг другу со всей совокупностью вооруженных сил своих империй”.

Австро-германский договор 1879 г. по форме был оборонительным.

Он предусматривал военное взаимодействие союзников только при нападении России на одного из них. Но поскольку война всего вероятнее могла возникнуть в результате русско-австрийского конфликта на Балканах, решение вопроса о том, кто на кого напал, оказывалось в компетенции Германии. Более того, Германия при благоприятном стечении обстоятельств могла использовать договор 1879 г. и против Франции, напав на нее (если бы при этом Россия вступилась за Францию, Австро-Венгрия поддержала бы Германию). Как бы то ни было, Германия и Австро-Венгрия образовали в 1879 г. военный блок, положивший начало одной из тех двух коалиций, которые развяжут в 1914 г. первую мировую войну.

Таким образом три из четырех великих держав Западной Европы того времени (Англия, Германия, Австро-Венгрия) заняли откровенно враждебные позиции по отношению к России. Что касается Франции, то она еще не оправилась от последствий франко-прусской войны 1870— 1871 гг. и не смела активно противодействовать политике Бисмарка.

Россия вновь, уже в который раз за XIX век, оказывалась в кольце дипломатической изоляции.

Затруднительность положения России усугублялась еще рядом внутренних факторов, исключавших на неопределенное время возможность наступательной внешней политики, а именно:

1) подъем освободительного движения (к 1879 г. в стране сложилась революционная ситуация и нарастал кризис “верхов”), 2) финансовое истощение после русско-турецкой войны 1877—1878 гг., 3) незавершенность военных реформ 1862—1874 гг., отдельные звенья которых (в особенности перевооружение армии) еще не были в полной мере реализованы.

Как же в таких условиях строилась внешняя политика царизма?

Главным врагом считалась Англия. Правда, регулярная война между Россией и Англией казалась маловероятной. Не зря их соперничество уподобляли “борьбе слона и кита”. Но в двух пунктах опасность военного конфликта России с Англией была реальной — в черноморских проливах и в Средней Азии. Наиболее опасна была угроза захвата проливов английским флотом. Чтобы нейтрализовать такую угрозу, надо было, конечно, обзавестись собственным, достаточно мощным флотом на Черном море. Но строительство флота только началось в 1881 г. (спустя 10 лет после отмены ограничительных статей Парижского договора!) и двигалось очень медленно из-за безденежья. Поэтому временно обеспечить защиту проливов от Англии должна была дипломатия. Ей предстояло решить главным образом три следующие задачи.

Во-первых, надлежало прорвать кольцо дипломатической изоляции, т.е. отделить от Англии ее возможных союзников и в первую очередь — Австро-Венгрию. В качестве средства для решения этой задачи Александр II и его советники избрали оптимальный вариант — возобновить “Союз 3-х императоров” (России, Германии, Австро Венгрии). Во-вторых, чтобы отвлечь внимание Англии от проливов, необходимо было создать угрозу величайшей колониальной сокровищнице британской короны — Индии. Средством решения этой задачи должно было стать русское продвижение в Средней Азии.

Наконец, в-третьих, пока не был построен флот, требовалось продвинуть хотя бы сухопутные войска поближе к проливам. Эту задачу предполагалось решить посредством усиления русских позиций в Болгарии, т.е. организации болгарской армии под руководством русских офицеров: господствуя над Болгарией, Россия могла держать проливы под присмотром и ударом.

К тому времени, когда русская дипломатия занялась решением этих задач, в руководстве внешней политикой России произошли важные перемены. Дряхлый князь A.M. Горчаков, которому летом 1878 г.

перевалило за 80, из-за физической немощи с середины 1879 г.

фактически устранился от дел, хотя формально продолжал занимать пост министра иностранных дел до 1882 г. Место Горчакова занял его сравнительно молодой помощник, 59-летний Николай Карлович Гире, который возглавлял МИД России до своей смерти в 1894 г., т.е. как раз все время царствования Александра III.

Гире был довольно бесцветной личностью. Заурядный (правда, с большим опытом и, главное, добросовестный, по-немецки пунктуальный) дипломат, невзрачный внешне, коробивший окружающих “огромными ушами” и “заячьим взглядом”, он имел две слабости, вредно отразившиеся на деятельности его ведомства. Во первых, Гире был безынициативен и робок. Не имея ни родовитости, ни состояния, он очень дорожил своим служебным положением и окладом, а потому был, по выражению С.Ю. Витте, “смирным” министром. Перед царем Гире трепетал, как мышь перед кошкой (когда он отправлялся к царю с докладом, его помощник В.Н.

Ламздорф шел в ближайшую церковь молиться об удачном исходе дела).

На заседании Государственного совета Гире, по записи очевидца, “как испуганный заяц, прячется в свое кресло и даже закрывает лицо руками”.



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.