авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«Труды • Том 187 Министерство культуры Российской Федерации Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств ИСТОРИЯ РУССКОГО ...»

-- [ Страница 4 ] --

Так гид и турист постепенно меняются ролями, и настоящим гидом становится тот из двоих, чей взгляд на действительность более верен. В конечном счете, обладателем правильного взгляда оказывается читатель путеводителя. Это образцовый советский человек, который не знает де талей европейской жизни, но хорошо знает ее внутреннюю, буржуазную суть. Путеводитель по Парижу адресован тем, кто никогда не поедет в Париж.

Экскурсии по Парижу в путеводителях советских авторов пережива ют аккуратное, постепенное, медленное снижение. Снижается все, что традиционно считается парижской красотой. Например, водная прогулка по Сене. В книге В. Инбер парижская река поначалу, как водится, пре красна:

Сена рассекает Париж на две части. Сена, эта избалованная, столько раз воспетая река, небрежно брошена вдоль города, как рука вдоль бар хатного платья. Она перехвачена несчетными браслетами мостов. … Солнце, дождь, туман, изморозь – все ей на пользу, все красит ее, потому что она сама красива. Иногда она так хороша, что жалко бросить в нее окурок223.

Первое снижение – окурок. Его, может, и не бросят в реку, но, будучи упомянутым в этом контексте, он как бы уже плавает в ней. Дальше – отдельные окурки разрастаются до нефтяных пятен:

Чем дальше от главных мостов, тем проще река. Она снимает с себя все наряды и остается в будничном, буром, рабочем платье, измазанном сажей и нефтью224.

И наконец, нам показывают уже не совсем Сену, а так называемые «каналы» – отведенные от русла рукава;

на их берегах стирают прачки.

Стирают в нечеловеческих условиях, подрывающих здоровье. И наконец, Никулин Л. Вокруг Парижа. С. 61.

Инбер В. Америка в Париже. С. 76.

Там же. С. 77.

весь облик красавицы Сены завершает отвратительная, облезлая кошка – венец экскурсии:

Рядом с ней [прачкой. – Е. П.], на груде мокрого белья, сидит шелу дивая одноглазая кошка и смотрит на воду. От взгляда этого единствен ного кошачьего глаза становится так скверно, что дальше смотреть нель зя. Дождь идет весь день225.

В экскурсии по Сене тоже оставлена лакуна, специально организую щая читательское восприятие. Читатель, вроде бы, реагирует сам, но эта реакция заложена в тексте. «Охрана труда, – где ты?»226, – говорит у Л. Никулина осматривающий Париж Галкин по другому поводу. Но эту раз прорвавшуюся фразу можно переадресовать и сюда.

Другое снижение традиционных городских маршрутов – глава «Ули ца веселья» в книге Л. Никулина. Стоит упомянуть рисунок Юрия Ан ненкова (еще не ставшего невозвращенцем), и самые веселые и посещае мые места вечернего Парижа превращаются в свою противоположность:

У Юрия Анненкова есть рисунок – «Rue de la gaiet» – улица весе лья, темная безотрадная, безрадостная улица при свете дня.

Три театра ревю (Мулен Руж, Фоли-Бержер, Казино де-Пари. – Е. П.) находятся в разных местах города, но их как бы соединяет «Rue de la gaiet»227.

«При свете дня» в цитате – это, с одной стороны, нетуристический поступок (посещение вечерних районов Парижа днем, когда нет вечерних «прикрас»), с другой же – корректирующий взгляд советского человека, истинное видение вещей. Рядом рассыпаны слова-маячки, исподволь ор ганизующие впечатление: «работорговля», «человеческий товар», «сбыт человеческого тела». И когда советский человек идет по Парижу вечером его не обманет блеск электрических огней, в его сознании картина за вершена:

Тысячи женщин искали сбыта на бульваре и тротуарах, и гул барабанов и рычание саксофонов рвались на улицу из дверей дансингов и баров228.

Снижаются и картины местных нравов, обязательные в путеводителе:

Инбер В. Америка в Париже. С. 79.

Никулин Л. Вокруг Парижа. С. Там же. С. 24.

Там же. С. 68.

Детей здесь поколачивают, это считается нормальным для всех классов населения. Детям раздают затрещины и в парке Монсо и здесь, в рабочем предместье, на тротуаре перед кафе. Бьют главным образом по лицу. Никто не вмешивается – такая уж система воспитания. У нас обя зательно бы нашлись люди, вразумившие почтенного родителя или ро дительницу ссылками на Песталоцци, Ушинского, Наркомпрос и, нако нец, милицию229.

Механизм тот же: в текст уже заложена реакция советского читателя.

Ее нужно только разделить. Показательно, что снижение распространяет ся на все классы населения – поведение рабочих не отличается от пове дения эксплуататоров. Здесь видно, как путеводитель избавляется от классового мышления, приобретая национальное.

Наконец, традиционные красоты могут исчезать за вспышками рево люционных видений. Л. Никулин заканчивает восторженное (восторг, по видимому, следует атрибутировать Галкину) описание Площади Согла сия резким рывком:

– Здорово, – сказал Галкин и оглянулся назад, на Луксорский обе лиск.

– Сто тридцать семь лет назад здесь стояла гильотина, – сказал я. – На этом месте отрубили голову королю. Гильотина работала семьсот дней и в среднем казнили сорок человек230.

Обрыв интонации соотнесен с композиционным обрывом: это по следнее предложение главы. Кажется, что рассказ путеводителя должен быть продолжен, но он остановлен на революционном напоминании.

Концовка контрастирует со всем предшествующим повествованием и воздействует на читателя своей неожиданностью. Читатель может сде лать разные выводы, но, в любом варианте, красота Конкорда перечерк нута кровавой картиной.

Путеводитель превращается в антипутеводитель. Читателю подробно объясняют, куда ему не следует ходить, чего не следует видеть. Он дол жен ощутить удовольствие оттого, что никогда не поедет в Париж.

Именно так реагирует герой-повествователь в «Театральном романе»

М. А. Булгакова на парижские рассказы Измаила Александровича Бонда ревского:

Никулин Л. Вокруг Парижа. С. 71.

Там же. С. 62.

Как представлю себе Париж, так какая-то судорога проходит во мне и не могу влезть в дверь. … И как ни талантлив Измаил Александро вич, но очень уж противно в Париже231.

Превращение путеводителя в антипутеводитель организуют слова маячки – носители идеологических значений. Их не замечает читающий текст иностранец, они рассчитаны на организацию впечатления советско го соотечественника. Маячки указывают читателю, как понимать то или иное впечатление. Так, с одной стороны, возникает иллюзия объективно сти повествования, а с другой, у читателя создается нужное восприятие эпизода. Например, путеводитель Л. Никулина совершает прыжок от витрин Шарля Коти в королевский Версаль, к истокам французской пар фюмерии. Объективный, на первый взгляд, исторический экскурс, под крепленный ссылками на мемуары современников, насыщен мелко по рубленными идеологическими косточками:

Вши и блохи одолевали королей и королев, принцев и принцесс. Ко ролевы и принцессы не умывались годами. … Аллеи Версальского парка у стоков воды были буквально завалены нечистотами. Приблизи тельно так же выглядели галереи Версальского дворца, по свидетельству мемуаристов-современников. Самые неэстетические запахи исходили от королев, принцесс и вельмож, и для того, чтобы сколько-нибудь отбить эти запахи, изобретали ароматические и благовонные жидкости. Таким образом французская парфюмерия обязана своим развитием старому ре жиму и королевской Франции232.

Марксистская идея о закономерном разложении королевской власти получает физиологическое подтверждение, духи скомпрометированы как порождение имущих классов, прекрасный Версаль завален исторически ми нечистотами и, тем самым, превращен в неприятное место, не стоящее осмотра.

К середине тридцатых годов центральный и прекрасный Париж окончательно пропадет со страниц советских травелогов. В 1933 г.

И. Г. Эренбург публикует альбом «Мой Париж» (1933), где сделанные им фотографии сопровождаются длинными публицистическими пояснения ми. Альбом наполнен снимками клошаров, бедняков, стариков, грязных улиц и дворов – это городские антивиды, антидостопримечательности.

Лейтмотив альбома:

Булгаков М. А. Избранные произведения: в 2 т. Т. 2. Киев: Днiпро, 1989. С. 215.

Никулин Л. Вокруг Парижа. С. 101.

Париж нестерпимо стар. Он задыхается среди исторических воспо минаний… Символом дряхлеющего Парижа становятся старухи, разгуливающие по городу в домашних туфлях.

Для того, чтобы увидеть домашние туфли, совершенно не нужно ехать на другой конец Европы. Победившему соцреализму нужны были лишь путеводители по Москве.

Мой Париж: [альбом] / текст и фотографии И. Эренбурга. М.: Изогиз, 1933. С. 18.

П. Н. Базанов Типология читателей политических организаций русской эмиграции (1917–1988 гг.) Традиционно в отечественном книговедении при определении крите риев типологии книги выделялось читательское назначение – как наибо лее широкая и многоаспектная категория234. Советские схемы типологии читателей создавались по демографическим, психологическим и профес сиональным признакам, социальному положению, Интеллектуальному уровню и даже целям чтения, выработаными на основе издательской и библиотечной практики в 60–80-е гг. ХХ в.235 Нужно учитывать, что они создавались в условиях монопартийности, а лучшие классификации вы рабатывались на основе анализа издания и чтения в СССР художествен ной и классической литературы236. Надо отдать должное, что серьезные ученые-книговеды реально оценивали такую ситуацию, сложившуюся в отечественной науке о книге: «Очень мало внимания уделяется в обще книговедческих работах одному из основных критериев типологии кни ги – читательскому адресу. Этим занимаются только библиотекари – ис Иоффе А. М. Введение в книговедение: учеб. пособ. для библ. фак. ин-тов культуры. М.: МГИК, 1984. С. 55.

См. например, наиболее классические определения и схемы: Книговеде ние. М., 1982. С. 596;

Ханин М. Г. Читатель // Книга. М., 1999. С.708–709;

Типо логия изданий. М., 1990. С. 206–208, а также С. 19, 85, 150, 80–81, 98, 186, 194– 195;

Умнов Б. Г. Теоретические и методологические проблемы типологизации читателей // Проблемы дифференциации читателей и психологии чтения. Л., 1980. С.5–37;

Баренбаум И. Е. Основы книговедения. Л., 1988. С. 81–84;

Иоффе А. М. Введение в книговедение: учеб. пособ. для библ. фак. ин-тов культуры. М.:

МГИК, 1984. С. 55–56;

Зубов Ю. С. На пути создания научной классификации читателей // Сов. библиотековедение. 1977. № 2. С. 36–53;

Тугов Ю. М., Куликова А. П. Психолого-педагогические основы классификации читателей // Сов. биб лиотековедение. 1980. № 4. С. 51–65;

Беляева Л. И. К вопросу о типологии чита телей // Проблемы социологии и психологии. М., 1975. С. 157–159 и мн. др.

Трубников С. А. Типология читателей художественной литературы. М., 1978. 58 с.;

Тихомирова И. И. Современные концепции дифференциации читате лей художественной литературы // Проблемы дифференциации читателей и пси хологии чтения. Л., 1980. С. 58–75;

Беляева Л. Основания и критерии типологии читателей художественной литературы // Проблемы дифференциации читателей и психологии чтения. Л., 1980. С. 76–87;

Умнов Б. Г., Акифьева И. О. Опыт типоло гизации читателей ОПЛ // Труды ЛГИК им. Н. К. Крупской. Т. 65: Психологиче ские проблемы чтения. Л., 1981. С. 21–39 и др.

следователи чтения»237. Впрочем, и в работах признанного специалиста в изучении чтения М. Г. Ханина политические убеждения читателей фак тически не учитываются238. Известный историк книги и теоретик книго ведения И. Е. Баренбаум отмечал, что пока довлеют социальные, демо графические факторы, которые мешают созданию единой общей типоло гии читателей239. Проблема эта не преодолена и по сей день. Казалось бы, в России уже почти 20 лет существует многопартийная система, сняты все идеологические, политические и цензурные препятствия, но по прежнему, наука застыла на месте.

Известный исследователь и теоретик исследования читателя в нашей стране М. Г. Ханин в своей статье в энциклопедии «Книга», с одной сто роны подчеркивает, что сложилась новая дисциплина: «Одной из цен тральных проблем изучения Читателя является их дифференциация и построение научно обоснованных типологий, чем занимается сравни тельно недавно сложившаяся специальная дисциплина читателеведение, в историко-ретроспективном плане опирающаяся на исследование исто рии читателя»240. Далее М. Г. Ханин пишет: «Для собственно книговеде ния преимущественно используются классификации Читателя, основан ные на социально демографических характеристиках (пол, возраст, обра зование, профессиональный характер труда, место жительства и т. п.), которые наиболее отчетливо влияют на формирование читательских ин тересов»241. То есть мы видим, что воспроизводится старая советская схема. Это более чем странно, учитывая, что М. Г. Ханин пишет в той же работе как раз между двумя выше приведенными цитатами: «Если в ши роком смысле проблем Читателя представляет интерес для многих гума нитарных областей (изучение истории как таковой, развитие обществен ных, религиозных, философских, социально-политических движений, литературы, средств массовой информации и т. п.)»242, то становится еще более непонятно почему и по выше выделенным признакам нельзя про водить типологию читателей, пусть даже и как второстепенную. Можно, конечно, заметить, что еще основатель типологии читателей Н. А. Рубакин выделял, прежде всего, психологический фактор в своей Типология изданий / подгот. В. С. Агриколярский и др. М.: Кн. палата, 1990. С. 9.

Ханин М. Г. Социальные функции печати и личностные функции чтения // Труды Гос. б-ки СССР им. В. И. Ленина. Т.15: Социология и психология чтения.

М., 1979. С. 58–73;

Ханин М. Г. Читатель // Книга. М., 1999. С. 708–709.

Баренбаум И. Е. Основы книговедения. Л.: ЛГИК, 1988. С.84.

Ханин М. Г. Читатель. С. 708.

Там же. С. 708.

Там же. С. 708.

известной классификации243, но и у него политический аспект, как всем известно, присутствовал.

Вторая проблема, которая присутствует при рассмотрении темы данной статьи – это взаимосвязь типологии книги (изданий) и типоло гии читателя, а именно аспекты типологии политической книги и «по литического» читателя. В советское время существовал, крайне не удачный термин «массово-политические издания», т. к. считалось, что политические издания читают в СССР все – рабочие, колхозники, ин теллигенция, дети и т. д. Не выдерживает критики и читательский ад рес массово-политических изданий – т. н. «массовый читатель», под которым понимают все взрослое население (от 14 лет до пенсионного возраста), в большинстве своем имеющем среднее или незаконченное среднее образование244.

Проблемы типологии читателей напрямую связаны с типологией книги (изданий или как сейчас модно говорить документов). Идеологиче ская функция книги формирует в обществе идеологию социальных групп и течений, служит важнейшим способом политического влияния.

А. М. Иоффе к тому же отдельно выделял среди социальных функций книги «агитационно-пропагандистскую». Идеологическая агитация и пропаганда соответствует целевому назначению массово-политических изданий. Несмотря на то, что этот термин закрепился в советское время в книговедческой научной литературе, еще тогда исследователи М. В. Ист рина и В. П. Смирнова считали его семантически не четким и предлагали более правильный с их точки зрения вариант – «издания агитационно пропагандистской общественно-политической литературы»245. Сам тер мин «агитационно-пропагандистская» был использован еще в 1934 г.

К. И. Пропиной и А. А. Терновской в их схеме построенной по принципу «социального заказа» («целевого назначения»)246. Традиционно издания политических организаций относят к виду массово-политическим, т. е.

«содержащие произведения общественно-политической тематики, агита ционно-пропагандистского и воспитательного характера, форма изложе ния которых доступна широким кругам читателей»247. Подобное же оп ределение дается и в современном международном стандарте «Издания.

Основные виды, термины и определения ГОСТ 7.60-2003» в разделе Рубакин Н. А. Психология читателя и книги: кратк. введ. в библиолог.

психологию. М.: Книга, 1977. С. 163–169.

Типология изданий. М., 1990. С. 19.

Истрина М. В., Смирнова В. П. Издания массово-политической литерату ры: теория и практика. М., 1976. С. 4, 13–14.

См. подробнее: Пропина К. И., Терновская А. А. Практика классификации книж ной продукции по социальному назначению // Сов. библиогр. 1934. Сб. 2. С. 5–22.

Типология изданий. М., 1990. С. 76.

«3.2.4.1. Виды изданий по целевому назначению» дается следующее оп ределение: «3.2.4.8. массово-политическое издание: издание содержащие произведение общественно-политического характера и предназначенное широким кругам читателей»248. Внутреннее деление этого вида по В. П. Смирновой таково: Массово-политические издания: 1. докумен тальные (по составу и объему информации выделяются еще две группы документов: моноиздания и сборники документов, в основном тематиче ские);

2. теоретико-пропагандистские (по способу изложения материала выделяются тексты: объяснительные, проблемные и полемические);

3. публицистические (основные жанровые направления: информацион ные, аналитические и художественно-публицистические)249.

Схема эта появилась, как антитеза классификации А. А. Реформатор ского 30-х гг. предложившего деление «агитмассовой литературы» на четыре группы: (1. листовка, 2. агитброшюра, 3. пропброшюра, 4. сбор ник агитматериалов), так же как и его деление читателей (на неподготов ленных, имеющих определенный навык работы с книгой, содержащей теоретический текст, и обладающих высоким уровнем работы с научным текстом), которая была признана устаревшей250.

Нужно отметить, что и определение М. В. Истриной и В. П. Смирно вой (т. е. «издание агитационно-пропагандистской общественно-полити ческой литературы»), не соответствует вышепроцитированному внутрен нему делению этого вида, именно третьему пункту. Художественные произведения особенно в российской традиции прекрасно могут служить примерами агитационно-пропагандистской деятельности. Современные исследователи используют термин пропаганда как способ воздействия на общественное сознание, а не область деятельности, в значении воздейст вия на интеллектуально-рациональную сферу восприятия, с целью пре вращения знания в убеждения. Главная задача пропаганды – теоретиче ски воспитывать на основе знания, и она при этом оперирует логически ми доводами, преимущественно методами убеждения. Агитация же воз действует на эмоционально-волевую сферу восприятия человека, ее глав ная задача – эмоционально воздействовать на аудиторию, пользуясь ме тодами внушения251.

Уязвимыми сторонами предложенных типо-видовых схем, является то, что они были созданы, основываясь на опыте моноидеологической и Стандарты по издательскому делу: сб. док. / сост. А. А. Джиго, С. Ю. Ка лин. М.: Экономистъ, 2004. С. 195.

Истрина М. В., Смирнова В. П. Издания массово-политической литерату ры. С. 4, 13–14.

Типология изданий. М., 1990. С. 79.

Шевцов А. В. Непериодические издания русских либеральных и консерва тивных партий начала ХХ века: библиогр. указ. / Рос. нац. б-ка. СПб., 2002. С. 13.

однопартийной системы, строго подавлявшей любые попытки появления иного мировоззрения и даже мнения. К тому же мало понятно, на каком основании из числа «массово-политических изданий» были исключены:

«рекламные пропагандистские издания» (видимо за «несерьезность» све дений они попали в рекламные)252, массово-политические изоиздания (плакаты, открытки и альбомы, предположительно как нетекстовые были отнесены в изоиздания)253. Несовершенство схемы, предложенной М. В. Истриной и В. П. Смирновой, хорошо видно, даже если сравнить ее с внутренним делением вида политико-воспитательных изданий (для де тей и юношества) А. А. Александровой из той же коллективной моногра фии «Типология изданий», где к трем подвидам прибавляется четвер тый – «практические пособия», т. е. руководства, планы и конкретные рекомендации партийной работы с подрастающей сменой (у нее комсо мольской и пионерской)254. Поэтому уже в наши дни известный украин ский книговед, доктор исторических наук, профессор Ровенского госу дарственного гуманитарного университета Г. Н. Швецова-Водка в свой классификации документов «По сферам возникновения информации»

приводит тип просто «политический»255. Далее она поясняет: «Политиче ские документы фиксируют деятельность различных политических и об щественных объединений. Среди опубликованных документов это – по литические первоисточники, публицистическая и массово информационная литература»256. В другой своей работе дает несколько иную внутреннюю классификацию: «Среди массово-политических изда ний целесообразно выделить: издание политических первоисточников (документов общественных организаций), агитационное издание, пропа гандистское издание, публицистический очерк, сборник публицистиче ских статей, мемуарное издание»257.

В условия идеологического плюрализма, многопартийности, борьбы различных философских, религиозных и даже научных концепций абсо лютно ясно, что термин «массово-политический» не соответствует ни исторической правде, ни современной действительности. Современный историк книги, доктор филологических наук, профессор Российского Типология изданий. М., 1990. С. 104.

Там же. С. 149.

Там же. С. 166.

Швецова-Водка Г. Н. Некоторые дискуссионные вопросы типологической классификации документов // Книга: исслед. и материалы. 2002. Сб. 80. С. 196.

Там же. С. 197.

Швецова-Водка Г. Н. О пересмотре государственного стандарта «Издания.

Основные виды. Термины и определения» // Книга и мировая цивилизация: мате риалы XI междунар. конф. по проблемам книговедения (Москва, 20–21 апреля 2004 г.): в 4 т. Т. 1. М.: Наука, 2004. С. 270.

государственного педагогического университета им. А. И. Герцена А. В. Шевцов первым поставил под сомнение этот термин. В своей моно графии, анализируя издательскую деятельность русских несоциалистиче ских партий начала ХХ в. он указал: «некоторые издания трудно назвать „массовыми“, по характеру информации и читательскому адресу они скорее относятся к научным изданиям»258. А. В. Шевцов также указывает наличие в партийной издательской деятельности изданий информацион ного характера, справочники, календари, рекламные, учебные, картогра фические, нотные, изобразительные, литературно-художественные (по этические и прозаические) и т. д.259 Следует отметить, что все типы изда ний имели «„политическую подкладку“, отражая партийную идеологию и участвуя в решении агитационно-пропагандистских, воспитательно просветительских и организационных задач»260.

Даже авторы стандарта «Издания. Термины и определения ОСТ 29.130-97», повторяя в разделе «Виды изданий» – 2.1 по целевому назна чению – вид 2.11 «массово-политическое издание»261, буквально через страницу в определении видов «По читательскому адресу», приводят на ряду с массовыми – «для служебного пользования, популярное, элитар ное» и т. д.262 Следуя логике авторов ОСТ 29.130-97 должны существо вать не только вид «массово-политический», но и «политическое для слу жебного пользования», популярно-политическое и главное «элитарно политическое».

Обобщение автором обширного эмпирического материала исследо вания позволяет отказаться от понятия «массово-политические издания»

в пользу термина «агитационно-пропагандистские издания» являющегося основой для тематико-типологической модели «издания политических организаций русской эмиграции». В эту модель входят издания, которые одновременно относятся к «агитационно-пропагандистскому», «научно вспомогательному» и «учебные». Вместе с тем, программы и уставы по литических организаций, проекты конституции и сводов законов, цирку ляры можно квалифицировать как «нормативные издания» («официаль ные»), многочисленные плакаты, изобразительные открытки, портреты и листовки-карикатуры вне всякого сомнения, относятся к изоизданиям. В меньшей степени выпускались нотные издания (песенники), информаци онные издания (библиографические пособия), рекламные, справочные, для детей и юношества и др. Отдельно нужно выделить литературно Шевцов А. В. Издательская деятельность русских несоциалистических партий начала ХХ в. СПб.: Изд-во РНБ, 1997. С. 259.

Там же. С. 259–260, 270–271.

Там же. С. 260.

Стандарты по издательскому делу. С. 508.

Там же. С. 509.

художественные: поэтические и прозаические издания, имевшие четко выраженную политическую направленность. Особенностью издательской деятельности политических организаций русской эмиграции было и то, что многие издания относятся к научному типу, в котором есть как науч но-исследовательские (монографии, избранные труды, собрания сочине ний, сборники статей, отчеты, материалы и тезисы конференций и съез дов и симпозиумов), так и источниковедческие издания, причем встреча ются даже академического характера, то есть все, что можно считать «элитарно-политическим». Все вышеизложенное позволяет определить тип исследуемых изданий как «издание политической организации» на основании наиболее четко выраженных качеств. Особенность «изданий политических организаций русской эмиграции» выражается в функцио нальном (целевом) назначении, читательском адресе и даже материаль ной конструкции.

Читательский адрес политических изданий напрямую связан с прин ципом идеологических пристрастий читателей. В советских схемах типи зации этого вопроса касались только когда писали о дореволюционном времени, да и то по принципу – «читатель прогрессивной литературы революционный демократ», (книги)», «читатель «разночинно демократический» и т. д.263. Только последнее время российские ученые стали затрагивать, весьма поверхностно, идеологические взгляды читате лей дореволюционного времени264. Важную роль в чтении жителей Рос сии даже при выборе художественной и развлекательной литературы все гда играло классическое деление на западников и славянофилов, евра зийцев и почвенников, космополитов, интернационалистов и национал патриотов и т. д. Отрицать фактор идеологических и политических сим патий и антипатий бессмысленно. Часто возражают, что сторонники од ной политической партии или идеологического течения читают, издания противников, хотя бы в виде контркритики. Но если так рассуждать, то многие взрослые читают произведения детской литературы, люди опре деленной профессии, регулярно самосовершенствующиеся в своем деле, читают книги для развлечения и из других областей, если не из-за посто янного увлечения («хобби»), то хотя бы из интереса. Поэтому типология читателей по политическому признаку, хотя, конечно, и носит опреде Например: Баренбаум И. Е. Разночинно-демократический читатель в годы демократического подъема (втор. половина 50-х – нач. 60-х гг. XIX в. // История русского читателя. Вып. 3. Л., 1979. С. 23–25 (Труды / ЛГИК им. Н. К. Крупской;

т.

42);

Банк Б. В. Изучение читателей в России (XIX в.). М.: Книга, 1969. 262 с. и др.

Шапошников А. Е. История чтения и читателя в России IX–XX вв.: учеб.

пособ. М.: Либерия, 2001. 80 с.;

Аскарова В. Я. Динамика концепции российского читателя (конец Х – нач. ХХI в.). СПб., 2003. С. 222–362.

ленно некоторый элемент абстрактности, но не более чем по профессио нальному или демографическому (возраст и пол) признакам.

Читатель русской эмиграции – это настоящая «терра инкогнита» для отечественной науки. В то время как особенности книжного дела, лите ратуры и культуры русской эмиграции убедительно указывают на второ степенность старых схем классификации читателей.

Предлагаемая схема автором статьи основывается на анализе обшир ного эмпирического материала. Первая классификация, конечно, хроно логическая, соответствующая трем «волнам» эмиграции из России. Вто рую классификацию можно провести по принципу территориального местонахождения в эмиграции или на Родине. Первая категория сами русские эмигранты всех трех «волн». Вторая категория русское коренное населения стран лимитрофов – среди них было много крестьян, порой даже малограмотных. И, наконец, третья категория читателей в Совет ской России – СССР, «подсоветский» по терминологии тех лет. В метро полии даже очень образованный, начитанный человек из-за «железного занавеса» не мог знать порой элементарных достижений гуманитарных и социальных наук и находился в своеобразном информационном вакууме.

С конца 1950-х – начала 1960-х гг., наоборот, среди эмиграции распро странялась политическая «агитка», а в СССР читателя больше интересо вала интеллектуальная литература.

Третья классификация проводится по принципу идеологических при страстий читателей. Русская эмиграции отличалась настолько обострен ной политической непримиримостью и антитолерантностью, что не толь ко представители основных идеологических направлений и политических течений, но даже сочувствующие элементы из принципа не читали изда ния противников. Даже И. А. Бунин демонстративно отказывался читать книги и периодику, напечатанную на новой орфографии, только потому, что ее приняли официально большевики. Основные идеологические те чения русской эмиграции в целом соответствуют группам читателей: со циалисты, республиканцы, монархисты, с дальнейшим появлением чита телей конкретных политических организаций русской эмиграции. Осо бенность состоит в том, что выработался тип читателя, который по поли тическим и идеологическим вопросам читает только непериодические и сериальные издания своей политической организации.

Предлагаемая автором классификация читателей политических орга низаций почти полностью совпадает с классификацией самих политиче ских организаций. В первую группу политических организаций русской эмиграции автор выделяет политические партии, сложившиеся еще в до революционной России и просто перенесшие свою деятельность в Рус ское Зарубежье, не меняя основ идеологии и организационных структур.

К ним относятся политические организации меньшевиков, эсеров и каде тов. Эти партии быстро распались в эмиграции на непримиримые фрак ции и группы и не пользовались в Русском Зарубежье ни большим влия нием, ни популярностью. Кстати, именно эти политические партии луч ше всего исследованы в отечественной историографии, а эмигрантский период их деятельности даже освещен в энциклопедии «Политические партии России: конец XIX – первая треть ХХ в.»265. Сохраняться в усло виях эмиграции меньшевикам и эсерам удавалось за счет их четко выра женного кадрового характера, а кадеты, более всех в дореволюционной России приближавшиеся к партии «прагматического» характера, именно из-за этого и прекратили свое существование в начале 20-х гг. ХХ в.

В следующую группу выделяются русские политические партии и группы, созданные из существовавших до революции и во время Граж данской войны организаций, которые изменили в эмиграции свою струк туру и стратегию, но остались на старых философско-идеологических позициях. Примерами таких организаций в русском зарубежье могут служить: «Народный союз защиты Родины и Свободы» (Б. В. Савинкова), «Братство Русской Правды», «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьян ская партия», объединение»

«Республиканско-демократическое (П. Н. Милюкова), «Борьба за Россию» (С. П. Мельгунова). Общее назва ние для них можно сформулировать как «новотактические» (в честь, т. н.

«Новой тактики» П. Н. Милюкова) или «новоструктурные» организации.

К ним же можно отнести и многочисленные монархические организации, которые в эмигрантский период стали сильно отличаться от своих доре волюционных предшественников – черносотенцев, октябристов, правых кадетов и др. Поражение Белого движения вызвало кризис старой поли тической партийной системы и возникновение новых политических орга низаций. Этот процесс затянулся почти на все 1920-е гг. Большинство политических лидеров и их сторонники жили надеждами, что вот-вот на родине восстанут крестьяне, красноармейцы, выйдут из лесов «белые»

или «зеленые» партизаны, и советской власти, несмотря на поражение белых регулярных армий, придет конец. Новые организационные струк туры возникали как блоки групп (остатков старых партий), где признава лось личное и коллегиальное членство.

Часто к ним современники и историки присоединяют и РОВС, кото рый нельзя считать политической организацией, прежде всего на основа нии приказа № 82 от 8 сентября 1923 г. П. Н. Врангеля о запрещении по литической деятельности в рядах РОВСа. При этом прекрасно известно, что в составе союза существовал ряд структур, организаций и групп, осуществлявших политическую организационную и террористическую деятельность в Русском Зарубежье и России. В частности, одним из са мых громких террактов был взрыв в партийном клубе в Ленинграде в М.: РОССПЭН, 1996. 872 с.

1927 г. Самым лучшим доказательством того, что РОВС не был полити ческой партией, служит его издательская деятельность. Ни сам союз, ни его многочисленные отделы и входящие на правах коллегиального член ства организации и кружки не выпускали никакой политической или пар тийной литературы. Издававшаяся литература носила военный, военно мемуарный и военно-исторический характер. РОВС имел свой неофици альный печатный орган – журнал «Часовой», который можно назвать военно-политическим, но и при нем выходившие книги и брошюры но сили военный и реже справочный характер. Например, «Армия и флот:

военный справочник» (под ред. В. В. Орехова, Е. Тарусского. Paris: Изд во Часовой, 1929).

Третьей наиболее многочисленной была категория политических ор ганизаций, сформировавшихся на базе принципиально новых идеологи ческих течений и начавших играть ведущую роль в политической жизни Русского Зарубежья в конце 20-х – начале 30 гг. ХХ в. «Идеократиче ские» или «новоидеологические» политические организации пользова лись среди эмигрантов, в особенности среди молодежи, большой попу лярностью, и именно такой тип эмигрантских организаций оказался са мым многочисленным по числу сторонников в Русском Зарубежье. В современной политологии такие организации дифинируют как «идейно политические» или «мировоззренческие»266. К ним относятся: евразийцы, младороссы, пореволюционеры (национал-максималисты, утвержденцы, новоградцы), солидаристы-новопоколенцы, «Русское Трудовое Христи анское Движение», «Русский Национальный Союз Участников Войны», русские фашисты и т. д. Синонимом у большинства исследователей к понятию идеократические (новоидеологические) организации является термин «пореволюционные» (т. е. признавшие факт революции)267.

На рубеже 1920–1930-х гг. ведущую роль в политической жизни Рус ского Зарубежья начали играть организации, рожденные в ходе поиска принципиально новых идеологий: евразийцы, младороссы, пореволю ционеры (национал-максималисты, утвержденцы, новоградцы и др.), со лидаристы-новопоколенцы, «Русское Трудовое Христианское Движе ние», «Русский Национальный Союз Участников Войны», русские фаши сты и т. д. Будущую Россию они видели «идеократическим» государст вом, где правящая политическая организация включена в государствен ную структуру, а идеология проникает во все формы жизни. В. Д. Порем Политология: энцикл. слов. / общ. ред. и сост. Ю. И. Аверьянова. М.: Изд во Моск. коммерч. ин-та, 1993. С. 246.

См., например: Онегина С. В. Пореволюционные политические движения российской эмиграции в 20–30-е годы (к истории идеологии) // Отеч. история.

1998. № 4. С. 87–99.

ский для их типизации пользовался словосочетанием «политические но вообразования»268, желая подчеркнуть отличие от дореволюционных пар тий и политических организаций наследников Белого Движения. Для большинства исследователей синонимом понятия идеократические (но воидеологические) организации служит термин «пореволюционные»

(т. е. признавшие факт революции)269. Понятия «пореволюционеры», «пореволюционность» объединяли различные политические кружки, партии, группы, чаще всего не связанные организационно, но имевшие ряд общих идеологических установок, определявших схожесть порево люционных программ и проектов. Все так называемые пореволюционные организации и течения сходились на двух постулатах: принципиальное отрицание возможности реставрации в России дореволюционного госу дарственного строя и попытки найти в Революции 1917 г. положительные черты, которыми можно воспользоваться в идеологической борьбе. На пример, князь Ю. А. Ширинский-Шахматов призывал: «нужно не бо роться с революцией, а овладеть ею, выбирая при этом путь не снижения процесса, а интенсификации и углубления революции»270. Другой люби мой идеей всех идеократических организаций была концепция «россий ской нации», по которой Россию населяет одна нация, состоящая из мно жества народов. В их число одни включали украинцев и белорусов, дру гие считали их областными группами русских, а ультраправые напротив, исключали евреев-иудаистов из «российской нации», а фашисты – даже крещеных в православие.

Собственно пореволюционные организации (или левые пореволю ционеры, как их правильнее называть), сложились в обстановке идеоло гического разлада эмигрантской молодежи с «поколением революции»

(людей, чья политическая деятельность развернулась еще до 1917 г.).

Молодое поколение эмиграции ставило в вину идеологии «отцов», как левой – либерально-социалистической, так и правой – консервативно монархической – Революцию 1917 г. и поражение в Гражданской войне.

«Дети» эмиграции создавали собственные партийные и блоковые струк туры, построенные на неприятии эмигрантской политики старшего поко ления. Они даже именовались символично «Молодая Россия», «Нацио нальный Союз Нового Поколения» (курсив мой. – П. Б.) подчеркивая от межевание от «отцов» и формирование самостоятельных и самобытных духовно-политических и идеологических течений. Левые пореволюцио Поремский В. Д. Стратегия антибольшевицкой эмиграции: избранные ста тьи за 1934–1997. М.: Посев, 1998. С. 233.

Онегина С. В. Пореволюционные политические движения российской эмигра ции в 20–30-е годы (к истории идеологии) // Отеч. история. 1998. № 4. С. 87–99.

Варшавский В. С. Незамеченное поколение. М.: Информ-Экспресс, 1992. С. 45.

неры (или собственно пореволюционеры) заняли положение между пра выми пореволюционными организациями и евразийцами и сменовехов цами.

Самыми многочисленными и влиятельными у левых пореволюционе ров были младороссы, но они настолько политически самобытны и свя заны с легитимистским монархическим движением, что легко вместе с солидаристами-новопоколенцами выделяются в центр этого течения.

Возможна иная классификация – по отношению к фашизму. Так, солида ристы ориентировались на португальский корпоративизм А. Салазара, младороссы на итальянский фашизм Б. Муссолини, «Русский Нацио нальный Союз Участников Войны» на испанский франкизм, многочис ленные мелкие националистические эмигрантские организации на все оттенки между итальянским фашизмом и германским национал социализмом, а русские фашисты в Манчжурии и Германии на национал социализм Гитлера. Левые же пореволюционеры ко всем вышеперечис ленным моделям относились крайне отрицательно, порой предпочитая даже большевиков. Другой критерий – это «активизм» – если правые по революционеры открыто жаждали борьбы с советской властью, то левые жили ожиданием момента «когда Бог орду переменит» (внутренних из менений в СССР).

В последнюю категорию выделяются политические организации, дей ствовавшие после Второй мировой войны. После 1945 г. сформировались:

«Союз Адреевского Флага», «Союз Борьбы за Освобождение Народов Рос сии», «Лига Борьбы за Народную Свободу», «Российское Народное Дви жение», «Комитет Объединенных Власовцев», «Российское Общенацио нальное Народно-Державное Движение», «Союз борьбы за свободу Рос сии». Продолжали существовать: НТС (учитывая его раскол на три органи зации), меньшевики, эсеры и многочисленные монархические организации.

Но все вышеперечисленные организации ориентировались на вторую эмиграцию или даже были созданы представителями второй «волны». По слевоенные политические организации русской эмиграции пережили три «пика» развития. Первый приходится на 1947 г., когда с началом «холод ной» войны перестали выдавать в СССР советских граждан и когда разре шили в «дипийских» лагерях деятельность антикоммунистических органи заций. Второй «пик» приходится на 1949 г., совпадающий с началом фи нансовой и «моральной» помощью США и Великобритании. И последний «пик» приходится на 1951 г., когда американские государственные и около государственные структуры попытались создать из русских эмигрантских политических организаций парламент и правительство в изгнании. После этого начинается спад, приведший к гибели в 60-х гг. почти все политиче ские организаций русской эмиграции.

С другой стороны, появляются ангажированные читатели, которые читают все работы (книги, брошюры, статьи, интервью и т. д.) любимого автора, чьи политические, идеологические, научные и литературные взгляды они отождествляют со своими. Наиболее характерными приме рами в русской эмиграции могут послужить читатели изданий П. Н. Ми люкова, А. Ф. Керенского, Ю. О. Мартова, И. Л. Солоневича и др. Клас сификации, построенные по принципу идеолого-политических симпатий, могут успешно применяться в изучении не только истории книжного де ла, но и помогут разобраться в особенностях читательского интереса со временной России.

Несмотря на отсутствие работ посвященных читателю русской эмиг рации, тем более узкой темы, заявленной в названии статьи, отечествен ные исследователи однозначно признают существование широкого и по литически ангажированного круга чтения у эмигрантов из России. Из вестный историк русской эмигрантской литературы доктор филологиче ских наук, заведующий сектором литературы русского зарубежья Инсти тута мировой литературы им. А. М. Горького РАН О. Н. Михайлов писал:

«И поэтому можно считать, что литература русской эмиграции именно как литература состоялась: со своим массовым читателем (как бы верши на оторванной пирамиды), широко разветвленной сетью издательств, журналов, газет, библиотек, читален. Имелись издания, что называется на все вкусы… для читателей различной степени подготовленности и раз ных духовных и эстетических запросов („свой“ читатель был, скажем, у Бунина и „свой“ – у Шмелева или Набокова), для сторонников тех или иных партий – от меньшевиков и эсеров до монархистов (курсив мой. – П. Б.)»271. Из этой цитаты мы видим, как с чисто литературоведческих позиций О. Н. Михайлов подошел в принципе к сходным положениям.

Другое дело мнение профессора Московского государственного универ ситета культуры А. Е. Шапошникова. В единственной статье, посвящен ной читателю русской эмиграции «первой волны», он совершенно верно утверждает: «Русские читатели-эмигранты могли беспрепятственно зна комится с различными течениями общественной мысли: монархически ми, либерально-республиканскими, идеями сменовеховцев, евразийцев и др.»272. При этом в следующем же предложении допускает ошибку, свя занную с преувеличением фактора художественной литературы при ти пологии читателя и с доверчивым отношением к стереотипам советского времени: «Исключительно широким был спектр читательских интересов в области художественной литературы. Круг чтения включал не только газеты, журналы, книги, вывезенные из России или изданные за рубежом, но и литературу советских издательств, закупленную через „Междуна Михайлов О. Н. Литература русского зарубежья. М., 1995. С.12.

Шапошников А. Е. Русские читатели за рубежом (1920–1940 гг.) // Абра мовские чтения. М., 2004. С. 59.

родную книгу“. Огромной привлекательностью пользовался „Тихий Дон“ М. Шолохова. Привлекали имена таких писателей как Михаил Зощенко, Леонид Леонов, Исаак Бабель и др.»273. В то время, как известно, русские эмигранты демонстративно не читали советские издания, напечатанные по правилам новой орфографии, демонстративно не интересовались большевистской литературой, а отзывы в прессе на них носили, как пра вило, отрицательный характер. Только левый фланг Русского Зарубежья (пражский журнал «Воля России» или откровенно сменовеховские изда ния) специально интересовались вышеперечисленными авторами и реко мендовали их своим читателям. Только когда писатель подвергался в СССР острой критике или гонениям, интерес к нему выходил за пределы узкого круга литературных критиков или информационных аналитиков.

В заключение можно подвести некоторые итоги этой статьи. До на ших дней не разработана не только типология читателей по идеолого политическим признакам, но типология книги (изданий). Читатель рус ской эмиграции ХХ века наименее исследованный объект в отечествен ном читателеведении, не только из-за слабого пока развития эмигранто ведения, но из-за пока не решенных вопросов типологии. Читатель эмиг рантской книги в СССР даже на этом фоне удостоился пока только упо минаний, правда, в самых разнообразных работах, о своем существова нии. Предстоит долгая и кропотливая научная работа. Выскажу даже очень смелую мысль: образование новых направлений и областей в оте чественном книговедении и читателеведении.

Шапошников А. Е. Русские читатели за рубежом. С. 59.

М. Е. Бабичева Особенности читательского адреса в литературе второй волны русской эмиграции Русские писатели, оказавшиеся после (и в результате) Второй миро вой войны за пределами СССР, среди множества проблем столкнулись, в частности, с проблемой полной изоляции от основной массы русскоя зычных читателей. Это обусловило формирование специфического, сложного читательского адреса, что, в свою очередь, неизбежно отража лось непосредственно в самих произведениях. Главным образом, это от носится к произведениям эпическим и драматургическим, по самой при роде своей предназначенным прежде всего отражать действительность (а не восприятие этой действительности автором, как это свойственно ли рике).

Заветная мечта большей части писателей-эмигрантов – быть услы шанными и принятыми на родине. В этом смысле авторы, о которых идет речь – не исключение. Так, в предисловии к американскому изданию сво его романа В. Юрасов писал: «…я думаю, что может статься (полужир ный мой. – М. Б.), и мой „Параллакс“ найдет дорогу до города моей юно сти Ленинграда или до города моего детства Ростова-на-Дону». И даль ше: «…когда я думаю, что моему роману, может быть удастся про рваться (полужирный мой. – М. Б.) на родину, мне хочется рассказать о себе»274. Сама стилистика высказывания в данном случае подтверждает, что желанная возможность быть прочитанным на родине представляется писателю маловероятной и трудно достижимой. Он с горечью признает:

«Писал я роман для русского читателя, но основной русский читатель живет за семью замками (полужирный мой. – М. Б.) в Советском Сою зе»275.

Однако и эта слабая надежда озвучена уже в 1970-е годы. В конце 1940-х годов авторы, выросшие и личностно сформировавшиеся в СССР предвоенных лет, осознавали, что к отечественному читателю их произ ведения смогут дойти только через значительный промежуток времени.

И этот российский читатель будущих поколений с большой долей веро ятности будет читателем именно советским, плохо понимающим пробле мы второй эмиграции и ее литературу, а то и вовсе лишенным информа ции и о том, и о другом.

Юрасов В. И. Параллакс. Нью-Йорк, 1972. С. 3,4.

Там же. С. 9.

Отсюда, повидимому, и вытекают две взаимосвязанные особенности рассматриваемого литературного феномена. С одной стороны, важное место среди затрагиваемых писателями тем занимает их рассказ «о вре мени и о себе». Иными словами, о самом явлении «второй эмиграции» и о его представителях. Широкий исторический контекст предназначен в данном случае для объяснения (и, возможно, оправдания) в глазах буду щего отечественного читателя жизненного выбора этой части военного поколения. С другой стороны, сам этот контекст, в значительной мере состоящий из описания повседневной жизни в предвоенном СССР, явля ется своего рода «визитной карточкой» второй эмиграции, презентует ее как гео-социальный феномен новой для него среде обитания.

Таким образом, в координатах «здесь – там» и «сейчас – потом» обо значилась двойственность читательского адреса прозы второй эмиграции, во многом определившая и наиболее распространенная в темы, и особен ности их раскрытия.

Будущему отечественному читателю, в первую очередь, предназна чен рассказ о пережитом «новоэмигрантами» во время и после Второй мировой войны. Прежде всего, это – «другая правда» о самой войне, те реальные факты и события, которые были полностью изъяты из офици альной советской истории, и, соответственно, вплоть до перестройки в нашей стране не находили никакого отражения в советской литературе.

Для писателей второй волны эмиграции Великая Отечественная вой на не самостоятельное историческое событие, но важнейшая составная часть глобального исторического катаклизма – Второй мировой войны.

Соответственно, совершенно иначе, чем в советской литературе, обыгры вается и оценивается фактор внезапности вступления в войну для СССР.

Советские писатели в этой ситуации видели в первую очередь проявле ние вероломства противника, жертвой которого стала вся их родина, и, отчасти, оправдание военных неудач и потерь СССР в первые месяцы войны. Для писателей-эмигрантов неизбежность вступления в мировую войну одной из крупнейших держав мира – СССР представляется оче видной. Во внезапности этого вступления они склонны видеть историче скую вину руководства страны перед народом. И резко осуждают прави тельство и лично Сталина за преступную неподготовленность СССР к войне, повлекшую бесчисленные и бессмысленные жертвы. В. Алексеев, Г. Андреев Г. Климов и некоторые другие писатели второй волны эмиг рации рисуют в своих произведениях положение рядовых советских сол дат в первые дни Великой Отечественной войны. При этом до натура лизма подробно описывается плохое обмундирование, скудное питание, не приспособленные для жизни бараки и почти полное отсутствие ору жия в лагерях и на сборных пунктах, где формируются части для отправ ки на фронт. Особо подчеркивается, что значительная часть новобранцев не только не имеет достаточной военной подготовки, но зачастую и во обще к военной службе непригодна.


Так, в «Солдатской России» В. Алексеев пишет: «Суп получали в бачках и делили за столами по тарелкам и кружкам. Многие подростки (полужирный мой. – М. Б.) ломали и теряли ложки, а поэтому пили суп прямо из тарелок. Грязь в столовой-землянке была фантастическая. Кро ме столовой, были столы на улице около кухни. Землянка не могла вме стить всех даже по очереди, и каждый день какая-нибудь рота обедала на морозе. Есть суп при температуре в 15–20 градусов ниже нуля было не очень приятно, а для не имевших ложек и опасно. Суп в жестяных тарел ках моментально остывал и можно было обморозить язык об металличе ские края. О бане в распределительном батальоне никто и не мечтал»276.

Более того, для этой части отечественной литературы характерно ут верждение, что советское военное руководство проявило в первые меся цы Великой Отечественной войны особый цинизм, непосредственно обу словленный господствующей в стране коммунистической идеологией.

Подменив главную задачу тренировочных лагерей, их из центров обуче ния бойцов сделали местом превращения людей в бездумные и послуш ные автоматы. Это делалось для того, чтобы оружие ни в коем случае не попало в руки человека, сохраняющего собственное достоинство и спо собного самостоятельно принимать решения. Именно с такой ситуацией столкнулся автобиографический герой романа Г. Климова «Берлинский кремль»: «Многие из нас искренне возмущаются методом обучения сол дат в запасных частях перед отправкой на фронт. Там солдат учат почти исключительно строевой подготовке, повиновению команде „направо“ и „налево“, отдаче чести начальству и хождению в сомкнутом строю.

Сплошь и рядом винтовки у солдат деревянные. Часто солдаты попадают на фронт, ни разу не выстрелив из настоящей боевой винтовки … Ино гда это объясняется причинами местного порядка. Но общие планы идут сверху и имеют свой глубокий смысл. Для Кремля не важно, если солдат умрет, но гораздо хуже, если солдат не будет повиноваться. Исходя из этого планируется обучение»277.

Противостояние СССР и нацистской Германии показано в литературе второй волны русской эмиграции в контексте всей Второй мировой вой ны. Соответственно, философские категории добра и зла имеют несколь ко иное, чем в советской литературе о Великой Отечественной войне, конкретно-историческое наполнение. В последней оценки по данному вопросу были однозначны: воплощением зла считалась «фашистская си ла темная», добро олицетворял «советский воин-освободитель». В эмиг Алексеев В. И. Россия солдатская. Нью-Йорк, 1954. С. 145.

Климов Г. П. Берлинский Кремль. Франкфурт-на-Майне, 1953. С. 45.

рантской же литературе проблема представлялась гораздо сложнее. Со ветская Россия рассматривалась здесь как неразрывное единство двух составляющих, по вопросу добра и зла разнесенных по противополож ным полюсам. С одной стороны, Родина, отстаивающая свою независи мость, и в этом противопоставленная фашистским агрессорам (добро). С другой, – тоталитарное советское государство, сражающееся за мировое господство, и в этом плане идентичное государству фашистскому. В ми ровом противостоянии добра и зла оно выступает на стороне последнего.

В произведениях писателей послевоенной эмиграции отражена мучи тельная раздвоенность, которая в первые месяцы Великой Отечественной войны была характерна для многих (по мнению авторов) советских граж дан. Люди встали перед неразрешимой дилеммой: защищая родину от иноземных захватчиков, они автоматически становились союзниками и защитниками строя, о крушении которого мечтали (а некоторые, подобно героям «Невидимой России» В. Алексеева, даже действовали подпольно, готовя его свержение).

Те же, кто воспользовался моментом, чтобы вступить в борьбу с со ветской властью, автоматически оказались сражающимися на стороне оккупантов. И хотя главной их целью было освобождение своего народа (от сталинского режима), фактически они воевали за его, народа, пора бощение (фашистами).

В такой ситуации оказалось и большинство бойцов РОА – Русской Освободительной армии, сформированной немцами для ведения боевых действий против СССР. По имени командующего этой армией генерала Власова ее бойцы получили нарицательное название «власовцев». Ко нечно, были среди них трусы и предатели, просто спасающие любой це ной свою жизнь или ищущие выгоды в любых ситуациях. Именно на этом аспекте проблемы долгое время делала акцент советская литература о войне. Писатели второй волны эмиграции, не отрицая этого факта, ак центы расставили иначе. В центре их внимания те из «власовцев», кото рые действительно любили родину, но поставленные перед труднейшим выбором, решили, что сталинизм для России все же большее зло, чем немецкая оккупация. Этот мучительно трудный выбор между националь ным интересом, с одной стороны, и свободой личности – с другой, выну ждены делать герои Г. Андреева, Г. Климова, Л. Ржевского, В. Юрасова.

В прозе второй волны эмиграции многократно повторяются сцены и эпизоды, показывающие, что в самом начале Великой Отечественной войны определенная часть русского крестьянства достаточно лояльно отнеслась к немецкой оккупации. Авторы объясняют этот факт тем, что для исконного крестьянства колхозный строй является бльшим порабо щением, чем даже иноземное иго. Доведенные до отчаяния бесправием и материальными лишениями, крестьяне готовы были признать господство немцев при условии возвращения частной собственности на землю. О первых месяцах оккупации рассказывается в произведениях В. Алексее ва, Г. Андреева, Л. Ржевского. В большей степени, свидетельствуют, не сговариваясь, разные писатели, немцев доброжелательно встречали в черноземных южных областях.

Еще одна страница истории Второй мировой войны, написанная в основном прозаиками второй волны эмиграции и предназначенная ими, повидимому, в первую очередь будущему российскому читателю, посвя щена фашистским лагерям для военнопленных. В очерковой форме быт такого лагеря эпизод за эпизодом детально воспроизводится в очерках Г.

Андреева «Минометчики». Одно из лучших художественных его описа ний дано в романе Л. Ржевского «Между двух звезд». Рассказывается об этом также в произведениях В. Свена и Т. Фесенко. Последняя, кроме того, знакомит читателей с бытом так называемых «рабочих лагерей», созданных на территории Германии для беженцев «с востока» и по усло виям жизни немногим отличавшимся от концентрационных лагерей.

Эксклюзивным жизненным материалом, раскрытым преимуществен но писателями второй эмиграции, стало все, связанное с лагерями пере мещенных лиц, возникшими в послевоенной Европе. Именно в этой час ти отечественной литературы нашли отражение история возникновения таких лагерей, подробное описание быта в них, анализ состава их весьма своеобразного населения, его проблем, целей и надежд. Здесь же утвер дилось, став полноправным русским термином и само обозначение Ди Пи, восходящее к аббревиатуре английского звучания словосочетания «перемещенные лица» (displaced persons).

Детально о жизни Ди-Пи в лагерях рассказано также в романах Л. Ржевского, В. Юрасова, повести Т. Фесенко, поэме Е. Кукловской.

Многие произведения самых различных жанров – от рассказа (Б. Филип пов) до целой книги мемуарного характера (Б. Ширяев) посвящены этой теме полностью. Более того, заглавие книги Ширяева включает этот тер мин: «Ди-Пи в Италии».

Все авторы, пишущие о лагерях Ди-Пи, подчеркивают, что самым мучительным для «перемещенных лиц», являвшихся ранее советскими гражданами, был постоянный страх перед возможной насильственной репатриацией. В целый ряд произведений вошли и сами сцены «выдачи»

людей советским властям. По глубине эмоционального воздействия эти страницы относятся к сильнейшим во всей литературе второй волны рус ской эмиграции. Наиболее ярко и художественно совершенно воспроиз вели трагические эпизоды «выдач» В. Юрасов, рассказавший о событиях в лагере Платтлинг (Германия), и Б. Ширяев, описавший, как это проис ходило в Римини (Италия). Единый для всех авторов пафос – глубочай шее сочувствие к преданным союзниками соотечественникам и осужде ние союзников, из соображений политической выгоды обрекших сотни тысяч невинных жертв на мучительную гибель – выразительнее всего звучит в поэме Е. Кукловской при описании трагедии, разыгравшейся «в казачьих больших лагерях» у города Лиенца (Италия).

Насильственная репатриация была дамокловым мечом и для послево енных «перебежчиков»: советских граждан, чаще всего – военнослужа щих, оказавшихся в оккупированной Европе и бежавших на Запад. Эти люди также находились под постоянной угрозой выдачи советским вла стям. Судьба такого перебежчика составляет сюжетный стержень рома нов В. Юрасова «Враг народа», Г. Климова «Крылья холопа», пьес С. Малахова «Летчики» и «Беглецы», очерков В. Алексеева. Во всех этих произведениях «феномен перебежчика» исследуется глубоко и всесто ронне: в социальном, историческом, психологическом, этическом и на циональных аспектах. Касаются этой темы и другие авторы – Л. Ржев ский, Г. Андреев, Б. Филиппов;

Б. Ширяев.

Прежде всего будущему отечественному читателю адресован, по видимому, и рассказ эмигрантов второй волны о собственном трудном «врастании» в мирную, послевоенную чужеземную жизнь. О специфиче ском ощущении «повторной» эмиграции при переезде из Европы за оке ан, в частности, в США (а также в Бразилию, Аргентину, Австралию).

А вот описание особенной, только этой части эмиграции присущей «отрицающей» ностальгии, в которой любовь к покинутой родине и тос ка по ней органически сочетаются с животным страхом перед даже гипо тетической возможностью на родине оказаться, предназначено, вероятно, в первую очередь для современников: жителей западной Европы и «ста рых» русских эмигрантов. Различные герои Л. Ржевского в очень разных жизненных обстоятельствах говорят об этом сложном психологическом феномене практически одними и теми же словами. «Благодарю Тебя, Господи, что унес меня из этой несчастной страны!» – искренне воскли цает в задушевной беседе с соплеменником герой рассказа «Полдюжины талантов»278. «Спасибо Тебе, Господи, что унес меня из той окаянной страны», – почти слово в слово вторит ему «задумчивый старикан» (он же – повествователь), подводящий итоги своей жизни в позднем, одно именном рассказе279. Герой рассказа «Малиновое варенье» чистосердечно признается: «Представьте, иногда прямо-таки заболеваю ностальгией.


Потом встречу оттуда приехавших и расскажут такое, что страшно ста нет»280. А «старый» эмигрант в повести «Между двух звезд» утверждает:

«Это совершенно беспримерная в истории мира дрожь людей при мысли о возвращении на родину, тем и беспримерна, что она массовая. Все дро Ржевский Л. Д. За околицей: рассказы разных лет. Тенефлай (Нью Джерси), 1987. С. 147.

Там же. С. 175.

Там же. С. 40.

жат. Все подсоветские. И природа этой дрожи вполне своеобразна… Это – рецидив того страха, которого все наглотались там»281.

Автобиографический герой Б. Ширяева пытается объяснить собесед нику из «старых» эмигрантов (а в значительной степени – осмыслить сам) упорное нежелание эмигрантов послевоенных возвращаться в СССР: «…вы увезли с Графской пристани память о лучших годах вашей жизни, а мы сквозь все наши проволочные заграждения – память о муке, страдании, нищете, тесноте, унижениях тащили. Мы эту память волокли, а она нас под зад толкала. Для вас Европа разом стала минусом, а для нас даже вот эта мусорная куча ировская все-таки плюсом»282.

С непревзойденным чувством юмора эта особенная ностальгия оха рактеризована в «Дипилогической азбуке» И. Сабуровой: «Р – родина.

Над утратой ее пролито немало горьких слез. Но дипилогическое объяв ление о потере гласит так: Потеряна горячо любимая родина. Умоляем не возвращать»283.

Как уже отмечалось выше, эксклюзивная тематика в прозе второй волны русской эмиграции, предназначенная, главным образом, для одной из двух основных категорий читателей, как правило, вписана в более ши рокий исторический контекст, имеющий как раз двуаспектный читатель ский адрес. Эмигрантская судьба героя, обычно показывается на фоне его предшествующей жизни (в предвоенном СССР, и очень часто – пребыва ния в ГУЛАГе).

Соответственно, проза второй волны русской эмиграции тяготеет к большим эпическим формам. Почти все авторы писали романы, причем многие – с продолжением, объединяя романы в дилогии и даже трилогии.

Романы эти часто складывались постепенно, из отдельных частей, публи кующихся в разных периодических изданиях в разное время. При этом с точки зрения сюжетной хронологии приращение шло в обе стороны: и в будущее, и в прошлое. Подобным же образом складывались и циклы очерков. Для творчества некоторых авторов вообще характерно создание единого художественного пространства, в котором кочуют из произведе ния в произведение одни и те же персонажи.

Можно предположить, что этот исторический контекст предназначен даже в большей степени для нового окружения писателей – читателей из среды эмигрантов первой волны и тех иностранцев, которые проявили интерес к судьбе «новой эмиграции». Удается даже выделить отдельные тематические аспекты именно с этим читательским адресом. Задача в Ржевский Л. Д. Между двух звезд. Нью-Йорк, 1953. С. 404.

Ширяев Б. Н. Ди-Пи в Италии: записки продавца кукол. Буэнос-Айрес, 1952. С. 213.

Сабурова И. О нас. Мюнхен, 1972. С. 108.

данном случае, главным образом, – информационная. Однако и для бу дущего отечественного читателя этот пласт литературы также содержит определенный «мессидж». Это не «другая правда», как в случае с Вели кой отечественной войной, но принципиально другой ракурс картины, неоднократно воспроизводимой в литературе социалистического реализ ма. И этот ракурс позволяет высветить совершенно другие характерные черты действительности, служащие, в частности, причиной и оправдани ем для решения покинуть родину.

Двойственность задачи определяет и двуаспектность раскрытия те мы. Наряду с объективной информацией об отображаемой действитель ности эта часть новоэмигрантской прозы включает сведения, делающие картину в целом откровенно тенденциозной. Эта тенденциозность помо гает авторам создать у людей, впервые сталкивающихся с темой, именно то (сочувственное) мнение об их предвоенном прошлом, которое они стремятся создать. Кроме того, именно благодаря этой тенденциозности, изображение советской действительности, созданное новыми эмигранта ми, отчасти дополняет, отчасти противостоит тому одностороннему ее изображению, которое существовало в литературе социалистического реализма. Таким образом, писатели обретали сочувствующую аудиторию «здесь и сейчас» и в то же время закладывали предпосылки для того, чтобы быть адекватно воспринятыми читателем в будущем на родине (при том, что речь идет о двух очень разных категориях читателей и с социо-культурной, и с идеологической точек зрения).

В прозе послевоенной эмиграции усиленно акцентируется нищета большей части населения СССР в эти годы, убогость быта, в особенности в провинции. В художественной форме эта материальная скудость суще ствования блестяще описана в романе Н. Нарокова «Мнимые величины».

Среди очерков на эту тему выделяется первая часть книги Г. Андреева «Горькие воды».

В дилогии В. Алексеева эта картина, в ее органическом единстве пе ретекает из романа в роман, объединяя в единый обвинительный текст и собственно повествование, и публицистические отступления, где автор выражает свою горечь прямо от собственного лица. Очереди, дефицит практически всех товаров, коммунальные квартиры, плохая работа транспорта, характеризующие в произведениях Алексеева быт относи тельно благополучной Москвы, воспринимаются большинством персо нажей дилогии как норма жизни. Еще хуже дело обстоит за пределами столицы: на больших стройках люди живут в бараках, в деревнях бедст вуют, в областных центрах влачат унылое существование. Сама стили стика фраз раскрывает боль и негодование автора: «Когда Григорий вы шел с вокзала в Туле, его сразу поразило убожество и бедность города (полужирный мой. – М. Б.). Было начало апреля. Набухшие облака бежа ли над грязными (полужирный мой. – М. Б.), полными до краев снега улицами. Было десять часов утра. Около хлебных магазинов толпились очереди (полужирный мой. – М. Б.): бородатые мужики, повязанные платками женщины, оборванные (полужирный мой. – М. Б.) ребятиш ки… В целом, по сравнению с концом НЭПа, в глаза бросалась грязь, нищета и измученность (полужирный мой. – М. Б.) народа;

дома были давно не ремонтированные, хмурые и унылые (полужирный мой. – М. Б.)»284.

В произведениях Б. Филиппова и Л. Ржевского показано, что боль шинство жителей, соответственно, Москвы и Ленинграда существуют не в лучших условиях, осложненных еще и неразрешимостью квартирного вопроса. С убогим, полунищенским существованием киевлян в этот пе риод знакомит читателя Т. Фесенко. О нищете колхозного крестьянства средней полосы России рассказывает С. Максимов в дилогии о Денисе Бушуеве.

Первыми в отечественной литературе, задолго до того, как это стало возможно на родине, писатели второй волны эмиграции осветили еще одну историческую трагедию – искусственно организованный голод, как они считали, на Украине в 1933 году. Выразительные картины вымерших деревень, описание ужасающих человеческих страданий: физических и нравственных, связанных с голодом в плодороднейших местах можно найти в произведениях Т. Фесенко, М. Соловьева и некоторых других авторов.

Писатели второй волны эмиграции показывают и начавшееся в «бес классовом» обществе социально-материальное расслоение. На фоне то тального обнищания людей, «новая аристократия» предстает явлением вызывающим и безнравственным. В настоящей роскоши живет партийно правительственная элита, а также те, кто власть ее обеспечивает как с военной, так и с идеологической позиций. Среди «избранных» генерали тет армии, высшие чины НКВД, люди искусства. Настоящие Валтасаро вы пиры устраивают писатели в подмосковном дачном поселке в дилогии С. Максимова. Маленькой усадьбой является, по-существу, генеральская дача в пьесе того же автора «Семья Широковых». Большую и просто рную московскую квартиру с мастерской занимает угодный властям скульптор Петр Николаевич в рассказе В. И. Алексеева «Возвращение».

Практически безграничны материальные возможности Любкина в «Мни мых величинах».

Это расслоение чревато назревающими конфликтами как в общест венно-политической, так и в частной жизни. Односельчане невзлюбили родителей Дениса Бушуева, которым преуспевший сын выстроил в род ном селе роскошные хоромы. В очерках В. Свена жители сел в окрестно Алексеев В. И. Россия солдатская. С. 239.

стях Селигера ненавидят праздных и нарядных дачников. Но открыто выражать протест народ пока не решается.

Двойственность читательского адреса при изображении советской действительности в прозе второй волны русской эмиграции определяет возможность и даже распространенность «автономного» существования этой темы (вне контекста последующей судьбы героя). Наглядный тому пример – дилогия С. Максимова о Денисе Бушуеве. Это большое эпичес кое полотно показывает в различных ракурсах жизнь в СССР в 1931– 1936 годах (роман первый – «Денис Бушуев») и в 1940–1941. Картина эта содержит штрихи, невозможные в советской литературе соответствую щего периода. Помимо упомянутых выше нищеты в колхозах и социаль но-экономического расслоения общества, автор затрагивает проблему несвободы советской интеллигенции («художник и власть»). Она рас крывается, прежде всего, на примере судьбы главного героя. Талантли вый деревенский юноша Денис Бушуев получает от советского государ ства большую помощь в развитии своего поэтического дарования. Но только до тех пор, пока держится в предписанных идеологических рам ках. Попытка же за эти рамки выйти приводит его к физическому унич тожению.

Поскольку перечисленные аспекты играют значимую роль в дилогии Максимова, картина советской действительности в целом, созданная в этом произведении, значительно отличается от той, которая создавалась параллельно в литературе социалистического реализма. А значит, может представлять интерес для читателей «по ту сторону железного занавеса».

И в то же время дилогия содержит множество деталей, в советской лите ратуре неоднократно отраженных, предназначенных скорее для читателя западного. В первую очередь, конечно, это восторженный гимн Волге.

Великая русская река для писателя символ и в то же время материальное воплощение самой русской души. На западного читателя, в значительной степени, ориентированы, вероятно, и массовые сцены, выписанные дина мично и рельефно. Это и коллективный выход на покос, сочетающий в себе настоящий тяжелый крестьянский труд и праздник. И традиционное народное гуляние на Троицу, традиционно же заканчивающееся жесто ким побоищем между парнями соседних деревень. И многолюдные кре стьянские свадьбы, и зимние шумные сборища молодежи по домам, по тому что «клуб – клубом, а посиделки – посиделками». Все эти события, включая даже кровавую массовую драку взрослых уже молодых людей, описаны автором с большой теплотой и полным приятием происходяще го. Все это – естественные составляющие реальной жизни народа, выра ботанные веками способы взаимодействия между людьми. И покос, и посиделки, на которых лучшая плясунья деревни самозабвенно пляшет «барыню» – сцены, написанные в традиции Л. Толстого и с откровенным подражанием соответствующим сценам в его романах.

Такая же двойственность читательского адреса и у первой книга ди логии В. Алексеева – «Невидимая Россия». Действие в ней охватывает период с 1925 года до самого начала Великой Отечественной войны. Ин тригующе-расплывчатое заглавие обещает читателю информацию, не доступную невооруженному взгляду, сокрытую. Действительно, главным объектом изображения в этом романе является существовавшее в России 1920–1930-х годов антибольшевистское подполье. Эта сторона жизни, естественно, не имела отражения в советской литературе тех лет. В то время Алексеев красочно изображает также бедственное материальное положение большей части российского населения накануне войны. Для советского читателя это – в общем-то знакомая картина, необычна лишь авторская позиция, для западного – информация о неведомом мире, не менее интересная, чем рассказ о борьбе с большевизмом внутри страны.

Двойственность читательского адреса свойственна прозе второй вол ны русской эмиграции и при раскрытии темы сталинских лагерей. Опи сание тюремно-лагерного быта, большой части писателей известного по собственному опыту, повидимому, предназначено в первую очередь для западного читателя. Анализ «изнанки процесса», внутренний мир чеки стов, «классификация» этих людей, самая сущность того сложного орга низма, который представлял собой застенок ЧК – НКВД – ГПУ, показан ные Н. Нароковым в «Мнимых величинах», в равной степени неведомы и интересны современному автору зарубежному и будущему российскому читателю. То же, вероятно, можно сказать о версии, предложенной Г.

Климовым в дилогии «Князь мира сего» и «Имя мое легион». Сталинские репрессии этот автор объявляет результатом действия… нечистой силы.

И детально на многочисленных примерах свою гипотезу обосновывает.

А вот акцентирование специфического, «утешительного» аспекта ла герного бытия, скорее всего, – для будущего отечественного читателя.

Наличие этого аспекта в значительной мере отличает развитие темы у писателей послевоенной эмиграции. Они создают фактически ту же кар тину, что и оставшиеся на родине бывшие узники ГУЛАГА. Но картина эта освещена особым светом. Светлое, жизнеутверждающее начало в раскрытии «лагерной темы» писатели послевоенной эмиграции связыва ют с проявлением некоторыми заключенными в самых нечеловеческих условиях высочайшей духовности, лучших свойств личности. Такое по ведение большинство авторов напрямую соотносит с религиозностью персонажей. Так, в дилогии В. Алексеева наиболее достойно и мужест венно из трех (весьма положительных) главных героев ведет себя в за ключении Николай Осипов – человек не просто верующий, но истинный фанатик православия. Заключение Николай воспринимал как часть необ ходимой для спасения родной страны искупительной жертвы. А потому этот крестный путь был для него хотя и мучительным, но исполненным великого смысла. И, действительно, смысл этот был: заключенные, по добные Николаю, помогли обрести веру (и благодаря этому выжить) многим товарищам по несчастью. В романе С. Максимова подобную функцию выполняет дед Дениса, Северьян Бушуев. Человек глубоко ве рующий, он добровольно отправился на советскую каторгу, взяв на себя чужую вину.

Особенно наглядно влияние религии на состояние души и всю повсе дневную жизнь заключенных показано в произведениях, рассказываю щих о Соловецком лагере особого назначения – печально знаменитом СЛОНе. Поскольку лагерь располагался непосредственно в стенах быв шего православного монастыря, атрибуты службы, присущие этой кон фессии, почти сливались в сознании узников с явлениями природы. Мо настырские строения, отдельные предметы церковной утвари, немногие оставшиеся на острове монахи, сопутствующие этим местам церковные легенды – все становилось для заключенных неотъемлемой составной частью их повседневной жизни. При этом, именно на Соловках находи лось множество заключенных священников. Их влияние на нравственную атмосферу в лагере показано в повести Г. Андреева «Соловецкие остро ва». Осужденные священники воздействовали на других заключенных, проповедуя слово Божие, и личным примером, и даже самой причиной своего ареста. Большинство из них осуждены именно за несогласие от речься от сана (и от Бога – даже формально!), за то, что продолжали, не смотря на запреты, служение церкви. О влиянии на жизнь Соловецкого лагеря религии вообще и заключенных-священнослужителей, в частно сти, пишет и Б. Ширяев. Одну из глав книги о СЛОНе он так и назвал:

«Сих дней праведники».

К пафосу всех произведений второй эмиграции о сталинских лагерях в определенной степени относятся слова, написанные критиком В. Ар сеньевым о книге Б. Ширяева: «Соловецкие ужасы автор не смакует, а отодвигает на задний план. Передний же – почти радостный, „утеши тельный“. Все его внимание сосредоточено на жемчужинах духа, концла герная обстановка их лишь оттеняет»285.

«Лагерная» литература послевоенной эмиграции богата также пол ными лиризма красочными пейзажами, данными от имени героев рассказчиков. Это природа, увиденная глазами и воспринятая душой за ключенного: суровая красота соловецкого края у Б. Ширяева и Г. Анд реева, таежный европейский Север в различные времена года у С. Мак симова и В. Алексеева. Большая часть пейзажей вызывает ощущение светлой, легкой грусти, характерной для эмигрантского взгляда на род ную природу из новой жизни. Целый ряд картин подчеркивает мощь, грозную, подавляющую, непреодолимую силу природы, что характерно Арсеньев В. Свет во тьме // Грани. 1955. № 24. С. 140.

для восприятия родины послевоенными эмигрантами. Есть в этой части отечественной словесности и другие российские пейзажи: Москва и Подмосковье в повестях Ржевского, Волжские просторы в дилогии С.

Максимова, Ставропольские степи в эпопее М. Соловьева. Окрашенные глубоким лирическим чувством, эти зарисовки представляют далекую родину новому окружению писателей.

Еще одна, немногочисленная, но очень значимая категория читателей прозы второй волны русской эмиграции – сами послевоенные эмигранты, в первую очередь, писатели и литературные критики из этой среды. По отношению к авторам они нередко выступали в роли «alter ego» и даже материализованной совести. Прежде всего, именно к собратьям по судь бе, со-чувствующим, понимающим и способным оказать моральную под держку, обращены страницы, отражающие мучительные попытки оправ дать свой жизненный выбор, осмыслить свое место в новой ситуации.

Читатели второй эмиграции, действительно, проявили большой интерес к создаваемой в их среде литературе. Практически каждое произведение становилось предметом обсуждения в прессе, причем в число рецензен тов входили почти все писатели. Ведущее место среди писателей рецензентов занимал яркий прозаик – Л. Д. Ржевский. Ему принадлежат рецензии на отдельные произведения и книги «новых» эмигрантов (С. Максимова, Н. Ульянова, Б. Ширяева и некоторых поэтов), а также обзорные статьи «Художественная проза „новой“ эмиграции»286, «Черты эмигрантской литературы послевоенного времени»287 и др. Он же в одной из рецензий (на «Ди-Пи в Италии» Б. Ширяева) отмечает: «…книгу все время выклянчивают, того и гляди зачитают»288 – (полужирный мой. – М. Б.). Это замечание, сделанное в скобках, свидетельствует о том, что ситуация хотя и значимая, но не представляющая собой чего-то сверхординарного. Еще один штрих к портрету современного авторам читателя делает критик В. Зеелер. О том же произведении Б. Ширяева он пишет: «Я читал книгу с карандашом в руке, чтобы отметить особо яркие факты»289 – (полужирный мой. – М. Б.). К слову, начинается само рецензируемое произведение открытым письмом «Куда-то в Аргентину»

одному из таких же послевоенных эмигрантов. А заканчивается призы вом идти вперед, невзирая на трудности, также обращенным к послево енным эмигрантам, обитателям лагеря для Ди-Пи.

Сам Ширяев, в свою очередь, тоже являлся внимательным читателем и критиком произведений «новых» эмигрантов. Он, например, живо от Русская литература в эмиграции: сб. ст. Питсбург, 1973. С. 83–94.

Новое Русское Слово. 1967. 16 апр.

Ржевский Л. Книги Б. Ширяева // Грани. 1954. № 18. С. 137.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.