авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Южно-Российский ...»

-- [ Страница 2 ] --

Большое значение для отечественной исторической науки в постсоветский период времени имела разработка новых теорети ко-методологических подходов к исследованию прошлого, край не необходимая в условиях утраты марксистской методологией своей монополии в сфере исторического познания, хотя далеко не все историки оказались готовы к ситуации полипарадигмально сти. Одним из таких новаторских для постсоветской историогра фии подходов, принципиально важным в рамках избранной нами темы, является теория модернизации. Разработанная ещё в сере дине XX в. М. Вебером, Э. Дюркгеймом, М. Леви, Т. Парсонсом, Ш. Эйзенштадтом и многими другими учёными, теория модерни зации в постсоветской России была обоснована и скорректирова на на российских материалах отечественными исследователями, анализировавшими с её позиций, в том числе и аграрные преоб разования в советской деревне.1 Кроме того, необходимо отме тить активизацию усилий отечественных специалистов в области разработки вопросов крестьяноведения,2 а также не менее актив Красильщиков В.А., Зиборов Г.М., Рябов А.В. Модернизация России (мировой опыт и наши перспективы) // Кентавр. 1992. Май – июнь;

Красильщиков В.А. Мо дернизация и Россия на пороге XXI века // Вопросы философии. 1993. № 7;

Его же:

Вдогонку за прошедшим веком: Развитие России в XX веке с точки зрения миро вых модернизаций. М., 1998;

Российская модернизация: проблемы и перспективы (Материалы «круглого стола») // Вопросы философии. 1993. № 7;

Алексеев В.В., Алексеева Е.В., Денисевич М.Н., Побережников И.В. Региональное развитие в контексте модернизации. Екатеринбург, 1997;

Алексеев В.В., Алексеева Е.В. Рас пад СССР в контексте теорий модернизации и имперской эволюции // Отечест венная история. 2003. № 5;

Вишневский А.Г. Серп и рубль. Консервативная мо дернизация в СССР. М., 1998;

Каспэ С.И. Империя и модернизация. Общая мо дель и российская специфика. М., 2001;

Корнилов Г.Е. Модернизация аграрной сферы России в XX веке: региональное измерение // Крестьяноведение. Теория.

История. Современность. Учёные записки. 2011. М., 2011, и др.

См., напр., работы В.П. Данилова, Л.В. Даниловой, А.В. Гордона, О.Ю. Яхши яна и др. в сборнике «Менталитет и аграрное развитие России (XIX – XX вв.). Ма териалы международной конференции. М., 1996»;

материалы теоретических се минаров «Современные концепции аграрного развития», публиковавшиеся в но мерах журнала «Отечественная история» с 1992 г.;

материалы круглого стола «Крестьянство и власть в истории России XX века», состоявшегося в Институте социологии РАН (редакция журнала «Власть») в ноябре 2010 г., а также: Кондра шин В.В. Голод в крестьянском менталитете // Новые страницы истории Отечест ва (по материалам Северного Кавказа. Межвузовский сборник научных статей).

ное осмысление и дополнение ими наработок зарубежных иссле дователей в данной области. Говоря о разработке теоретико-методологической базы ис следований советской доколхозной деревни, нельзя не отметить работы А.В. Баранова, в которых проведён анализ такого опреде ляющего для эпохи нэпа понятия, как «многоукладность». Соли даризуясь с рядом отечественных специалистов (в том числе, с представителями действовавшего в 1970-х гг. «нового направле ния»2), А.В. Баранов справедливо трактует многоукладность не просто как сосуществование различных форм производства, а «всеобъемлющее состояние, имевшее не только экономические, но и социальные, политические, ментальные проявления».3 По добное понимание многоукладности позволяет в комплексе рас сматривать сложную систему взаимодействия и взаимовлияния социально-экономических отношений на селе и коллективной психологии крестьянства, равно как и существенно расширить поле научного поиска при анализе доколхозной деревни Дона, Кубани, Ставрополья.

Вып. 1. Ставрополь, 1996;

Данилова Л.В. Природное и социальное в крестьянском хозяйстве // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1997.

М., 1997;

Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского историче ского процесса. М., 2001;

и др.

См., напр.: Шанин Т. Формы хозяйства вне систем // Вопросы философии.

1990. № 8;

Его же: Определяя крестьянство. Реферативное изложение к семинару «Современные концепции аграрного развития» // Отечественная история. 1993.

№ 2;

Скотт Д.С. Моральная экономика крестьянства. Нью-Хевн;

Лондон. (Реферат) // Отечественная история. 1992. № 5;

Вульф Э.Р. Крестьяне. Рефератив ное изложение к семинару «Современные концепции аграрного развития» // Оте чественная история. 1993. № 6;

Сиви Р.И. Голод в крестьянских обществах. Рефе ративное изложение к семинару «Современные концепции аграрного развития» // Отечественная история. 1995. № 4;

Левин М. Деревенское бытие: нравы, верова ния, обычаи // Крестьяноведение. 1997.

См., напр.: Гефтер М.Я. Многоукладность – характеристика целого // Вопросы истории капиталистической России: Проблема многоукладности. Сб. статей / Отв.

ред. В.В. Адамов. – Свердловск, 1972. С. 83;

Никольский С.А. Аграрная экономи ка, сельская общность и проблема социально-экономических укладов // Вопросы философии. 2001. № 12. С. 16 – 27.

Баранов А.В. Многоукладное общество Северного Кавказа в условиях новой экономической политики. Краснодар, 1999. С. 22.

Снятие политико-идеологических ограничений и открытие архивов предоставило возможность историкам постсоветского периода заняться тем, что не было дозволено их предшественни кам, а именно, – всесторонним и объективным анализом острых и потому ранее закрытых для изучения вопросов советского про шлого, в том числе имеющих отношение к доколхозной деревне Юга России. В частности, многие исследователи, писавшие об эпохе нэпа на Дону, Кубани и Старополье, освещали, помимо прочего, и трагические события времен голода 1921 – 1922 гг.

Среди специальных работ необходимо отметить диссертацию А.И. Кругова, публикацию Т.В. Панковой-Козочкиной и Р.Г. Ти киджьяна и, особенно, монографию известного российского ис торика-аграрника В.В. Кондрашина (которая посвящена Велико му голоду 1932 – 1933 гг., но содержит в себе и обширные сюже ты о предшествующей трагедии).1 Конечно, голод 1921 – 1922 гг., в отличие от голодомора 1932 – 1933 гг., не являлся запретной темой для советских историков: о его масштабах, численности жертв, методах и результатах противодействия было написано немало. Однако, именно в постсоветский период исследователи смогли убедительно доказать, что одной из важнейших причин голода начала 1920-х гг., наряду с неблагоприятными погодными условиями и разрушительными последствиями Гражданской войны, выступала аграрная политика большевиков, которые сильнейшим образом подорвали производительные силы сель ского хозяйства неумеренным применением продразверстки.

Восполняя пробелы в деятельности своих предшественников, образовавшиеся в силу политико-идеологических запретов, пред Кругов А.И. Голод 1921 – 1922 гг. в Ставропольской губернии. Дис. … канд.

ист. наук. М., 1995;

Кондрашин В.В. Голод 1932 – 1933 годов: трагедия российской деревни. М., 2008;

Панкова-Козочкина Т.В., Тикиджьян Р.Г. Голод 1921 – 1922 гг.

и 1932 – 1933 гг. на Юге России: сравнительно-исторический анализ // Историче ская память населения Юга России о голоде 1932 – 1933 г.: Материалы науч. практ. конф. / Под ред. Н.И. Бондаря, О.В. Матвеева. – Краснодар, 2009. С. 80-88.

ставители постсоветской генерации историков наиболее при стальное внимание обратили не на социально-экономические, а на социально-политические аспекты проблемы устройства и раз вития доколхозной деревни. Анализировались такие вопросы, как укрепление позиций компартии в деревне, репрессивные меры большевиков в отношении «социально-чуждых» и инакомысля щих жителей села, повстанческое движение на исходе Граждан ской войны и при переходе к нэпу, противодействие крестьянства аграрной и социальной политике большевистского режима, на гнетание «чрезвычайщины» в конце 1920-х гг., и пр. Здесь следу ет отметить исследования А.В. Баранова, А.В. Игонина, Р.М. Кущетерова, и др. В постсоветский период резко увеличилась численность ра бот о южно-российском казачестве эпохи нэпа, среди которых за служивают отдельного упоминания содержательные и новатор ские монографии Я.А. Перехова «Власть и казачество: поиск со Серебрякова Т.Е. Деятельность Северо-Кавказского крайкома (1924 – гг.): Дис. … канд. ист. наук. Ростов н/Д., 1990;

Токарева Н.А. Деформация соци ально-экономических отношений в станицах и сёлах Северо-Кавказского края в 1928 – 1929 гг. Дис. … канд. ист. наук. Ростов н/Д., 1994;

Кущетеров Р.М. Совет ское крестьянство в условиях тоталитаризма. Черкесск, 1995;

Его же: Аграрная политика Советского государства. 1917 – 1991 гг. (на материалах Северного Кав каза): Дис. … докт. ист. наук. Ставрополь, 1997;

Баранов А.В. Социальное и поли тическое развитие Северного Кавказа в условиях новой экономической политики:

(1921 – 1929 гг.). СПб., 1996;

Его же: Многоукладное общество Северного Кавказа в условиях новой экономической политики. Краснодар, 1999;

Игонин А.В. Пар тийно-государственная политика в сельских районах Ставрополья, Кубани и До на: историко-политический и теоретический аспекты (1928 – 1934 гг.): Автореф.

дис. … канд. ист. наук. Ставрополь, 1997;

Бейбулатов А.Ш. Кулацкий вопрос на Северном Кавказе: эволюция и особенности решения (1928 – 1935 гг.). Дис. … канд. ист. наук. Пятигорск, 2006;

Панкова-Козочкина Т.В., Тикиджьян Р.Г. Ини циирование создания «союзов хлеборобов» на Юге России в 1920-х гг. как протест крестьянско-казачьего населения против политики большевиков // Российская государственность в судьбах народов Северного Кавказа. Материалы регион. на уч. конф., Пятигорск, 14 – 16 ноября 2008 г. – Пятигорск, 2009;

Шпаков В.О. Кре стьянство и власть в период социального конфликта 1917 – 1923 гг. (на материа лах Ставрополья). Автореф. дис… канд. ист. наук. Ставрополь, 2009;

Лева кин А.С., Левакина О.В. «Кулак» в советской прессе в период «чрезвычайных»

хлебозаготовок (1928 г.) // Лосевские чтения: труды Всерос. ежегодной науч. конф., г. Новочеркасск, май 2011 г. – Новочеркасск, 2011.

гласия», Г.Л. Воскобойникова и В.Д. Батырева «Советская власть и казачество (1921 – июнь 1941)», А.П. Скорика и Р.Г. Тикиджьяна «Донцы в 1920-х годах: очерки истории». Как правило, в этих публикациях, диссертациях, монографиях анали зировались социально-экономические и социально-политические аспекты такого этапа истории донских, кубанских, терских каза ков, как 1920-е гг. При этом, социально-экономическая тематика (советские аграрные преобразования в станицах, демографиче ские тенденции, и пр.) уступала в популярности социально политической. На первый план выходили такие острые вопросы казачьего прошлого, как напряжённые взаимоотношения между казачеством и большевиками в первой половине 1920-х гг., поли тика «лицом к казачеству» и её судьба, особенности службы ка заков в Красной Армии, рецидивы сословного антагонизма, на растание репрессивных мер в отношении казаков на исходе 1920 х гг., протестное движение представителей казачьих сообществ. См., напр.: Кожанов А.П. К вопросу о социально-демографическом составе ка зачества Северного Кавказа (по материалам Всероссийской переписи населения 1926 года) // Известия СКНЦ ВШ. Общественные науки. 1992. № 3;

Его же: Дон ское казачество в 20-х годах XX века. Ростов н/Д., 2005;

Казачий Дон: Очерки ис тории. Ч. I / А.П. Скорик, Р.Г. Тикиджьян и др. – Ростов н/Д., 1995;

Воскобойни ков Г.Л. Казачество в Красной Армии в 20-е – 30-е годы XX в. // Кубанское казаче ство: Три века исторического пути. Материалы Междунар. науч.-практ. конф., ст.

Полтавская Краснодарского края, 23 – 27 сентября 1996 г. – Краснодар, 1996;

Чер нопицкий П.Г. Советская власть и казачество // Проблемы казачьего возрожде ния. Сб. науч. статей. Ч. 2. – Ростов н/Д., 1996;

Перехов Я.А. Казачество и власть:

поиск консенсуса // Возрождение казачества: история и современность. Сборник научных статей к V Всероссийской (международной) научной конференции. Изд.

2-е, исправл. и доп. – Новочеркасск, 1995;

Его же: Власть и казачество: поиск со гласия. Ростов н/Д., 1997;

Донская история в вопросах и ответах / Под ред. Е.И. Ду лимова и С.А. Кислицына. Т. I. – Ростов н/Д., 1997;

Донские казаки и в прошлом и настоящем / Под общ. ред. Ю.Г. Волкова. – Ростов н/Д., 1998;

Воскобойников Г.Л., Батырев В.Д. Советская власть и казачество (1921 – июнь 1941). М., 2003;

Водо лацкий В.П., Скорик А.П., Тикиджьян Р.Г. Казачий Дон: очерки истории и куль туры. Ростов н/Д., 2005;

Бондарев В.А. Казачество Юга России в социальном про тивостоянии деревни и власти (конец 1920-х - первая половина 1940-х гг.) // Рос сийское казачество: вопросы истории и современные трансформации: Материалы междунар. науч.-практ. конф. «Духовная культура донского казачества: прошлое и современность», г. Новочеркасск, 9 сентября 2005 г. / Отв. ред. А.П. Скорик. – Ростов н/Д., 2005;

Пантелеев Е.В. Верхнедонские округа: проблемы социально Ряд исследований был посвящён такой острой и практически не изучавшейся в советской историографии проблеме, как «рас казачивание», являвшееся ведущим вектором политики боль шевиков в отношении казачьих сообществ Юга России на протя жении 1920-х гг.1 Первоначально (прежде всего, в работах С.А. Кислицына) получила распространение теория о так назы ваемом «латентном расказачивании», согласно которой в эпоху нэпа большевики не отказывались от курса на десословизацию и, более того, полную ликвидацию казачьих сообществ, но, в отли чие от времён Гражданской войны, это делалось уже не демонст ративно, а тайно. Ряд исследователей (Я.А. Перехов, П.Г. Чернопицкий) критически высказывались в адрес этой свое образной теории большевистского антиказачьего заговора, но наиболее обоснованная критика была высказана в монографии А.П. Скорика и Р.Г. Тикиджьяна, вполне доказательно утвер политического и экономического развития (1918 – 1927 гг.). Автореф. дис. … канд.

ист. наук. Волгоград, 2005;

Скорик А.П. Казаки Юга России и советская власть в 1917 – 1929 гг.: взаимоотношения в преддверии «великого перелома» // Казачество России: прошлое и настоящее: Сб. науч. ст. Вып. 3. – Ростов н/Д., 2010;

Ско рик А.П., Тикиджьян Р.Г. Донские казаки и советская власть в ходе «чрезвычай ных хлебозаготовок» 1927 – 1928 гг.: от нэпа к «великому перелому» // Лосевские чтения: труды Международной ежегодной научно-теоретической конференции, г.

Новочеркасск, май 2008 г. – Новочеркасск, 2008;

Их же: Политика большевиков по отношению к казачеству в 1920-х – 1930-х гг.: различие и противоборство под ходов // Актуальные проблемы социальной истории: Сб. науч. ст. Вып. 10. – Ново черкасск;

Ростов н/Д., 2009;

Их же: Донцы в 1920-х годах: очерки истории. Ростов н/Д., 2010;

Их же: Крестьяне и казаки Дона в середине 1920-х гг.: рецидивы со словного антагонизма // Государственная власть и крестьянство в XIX – начале XX века. Сб. статей (по итогам III Междунар. науч.-практ. конф., 5 – 7 октября 2011 г., г. Коломна). – Коломна, 2011.

Варнавских И.А. Продналог и процесс «расказачивания» на Кубани // Кубан ское казачество: проблемы истории и возрождении. Тез. докл. науч. конф. (К 200 летию основания города Екатеринодара и 43 кубанских станиц). – Краснодар, 1992;

Генис В.Л. Расказачивание в советской России // Вопросы истории. 1994.

№1;

Кислицын С.А. «Расказачивание» – стратегический курс большевистской по литической элиты в 20-е гг. // Возрождение казачества: история и современность.

Сборник научных статей к V Всероссийской (международной) научной конферен ции. Изд. 2-е, исправл. и доп. – Новочеркасск, 1995;

Его же: Государство и раска зачивание. 1917 – 1945 гг. Ростов н/Д., 1996;

Демидова А.Н. Расказачивание в Хо пёрском округе в 1918 – 1931 гг. Дис. … канд. ист. наук. Волгоград, 2002.

ждавших, что «расказачивание» и в 1920-х гг. проводилось пра вящей в СССР партией открыто и последовательно.

Анализ постсоветской региональной историографии пробле мы жизнеустройства южно-российской доколхозной деревни и бытия крестьянско-казачьего населения Дона, Кубани, Ставропо лья позволяет утверждать, что собственно экономические аспек ты отмеченной проблемы несколько уступают в популярности социально-политической тематике и отошли на второй план. Тем не менее, можно назвать целый ряд диссертаций и публикаций, посвящённых специально осмыслению аграрного производства на Юге России в 1920-х гг. Смородина Е.В. Сельское хозяйство Кубани в условиях НЭПа (1921 – 1927 гг.).

Автореф. дис.... канд. ист. наук. Краснодар, 1994;

Токарева Н.А. Деформация со циально-экономических отношений в станицах и селах Северо-Кавказского края в 1928 – 1929 гг.: Дис. … канд. ист. наук. Ростов н/Д., 1994;

Макаренко М.Ю. Насе ление Кубани в 1920-1926 гг. (историко-демографический аспект): Дис.... канд.

ист. наук. Краснодар, 1997;

Кожура О.И. Социально-психологический облик ку банского крестьянства и казачества в годы НЭПа. Автореф. дис. … канд. ист. на ук. Краснодар. 1999;

Абрамова И.Е. Социально-экономическое развитие донской деревни в условиях новой экономической политики (1921 – 1927 гг.). Зерноград, 2000;

Булгакова Н.И. Сельское население Ставрополь во второй половине 20-х – начале 30-х годов XX века: изменения в демографическом, хозяйственном и куль турном облике. Дис. … канд. ист. наук. Ставрополь, 2003;

Засорина Т.Д. Новая экономическая политика: отношение населения Кубани (1921 – 1929 гг.). Дис. … канд. ист. наук. Майкоп, 2003;

Ставропольское село: в людях, цифрах и фактах / Под общ. ред. И.М. Зубенко. – Ставрополь, 2003;

Зинченко С.А. Южнороссийское крестьянство в системе советских аграрных отношений (1920-е – первая половина 1930-х годов). Дис. … канд. ист. наук. Пятигорск, 2006;

Савельев В.А. Эволюция хозяйственных представлений крестьянства и казачества на Дону и Кубани в ус ловиях новой экономической политики (1921 – 1929 гг.). Дис. … канд. ист. наук.

Армавир, 2009;

Мельникова Т.А. Состояние аграрного сектора в российской де ревне во второй половине 20-х гг. XX в. // Историческая и социально-образова тельная мысль. 2010. № 2;

Скорик А.П., Тикиджьян Р.Г. Переход к нэпу в про блемном поле локальной истории Дона // Диалог со временем. Альманах интел лектуальной истории. 2010. Вып. 3;

Ким Т.И. Советская государственная налого вая политика в период нэпа (1921 – 1929 гг.) (На материалах Кубани и Черномо рья). Автореф. дис. … канд. ист. наук. Краснодар, 2011;

Наухацкий В.В. Сельское хозяйство Северо-Кавказского края второй половины 1920-х гг. и проблема про довольственной безопасности // Государственная власть и крестьянство в XIX – начале XXI века. Сб. статей. – Коломна, 2011;

Скорик А.П., Федина И.М. Регули рование переселенческих потоков в кубанских станицах в 1920-е гг. // Лосевские чтения: труды Всерос. ежегодной науч. конф., г. Новочеркасск, май 2011 г. – Но вочеркасск, 2011;

Их же: Миграционное перемещение армян в кубанские станицы В этих работах анализировались демографические процессы сельской местности Дона, Кубани и Ставрополья, освещалось восстановление и развитие сельского хозяйства, рассматривалась налоговая и, в целом, аграрная политика большевиков, а также отношение к ней крестьянства и казачества. Отмечалось дестаби лизирующее воздействие на аграрное производство политики «чрезвычайщины» в конце 1920-х гг.;

в частности, данный вопрос обстоятельно исследовался в диссертации Н.А. Токаревой. Как правило, по итогам анализа сельскохозяйственного производства на Юге России в доколхозное десятилетие, исследователи прихо дили к справедливому, в целом, выводу о низкой эффективности индивидуальных крестьянских хозяйств, действовавших, к тому же, в условиях классово ориентированной аграрной политики большевиков и доминирования уравнительных (и, соответствен но – усреднительных) тенденций.

Внимание южно-российских исследователей привлекала также проблема формирования и деятельности сельскохозяйст венной кооперации в условиях нэпа. Здесь, в первую очередь, не обходимо отметить работы А.А. Панарина и З.Р. Кочкаровой, в которых тщательно анализировались ход и результаты создания сети сельхозкооперативов на Дону, Кубани, Ставрополье и спра ведливо отмечалось то негативное влияние, которое оказывали на самодеятельность крестьянства характерное для большевистского режима администрирование, гиперболизация классовых принци пов, стремление подчинить кооперацию партийному контролю. в 1920-е годы: опыт создания национального района // Армяне Юга России: исто рия, культура, общее будущее: Материалы Всеросс. науч. конф. (30 мая – 2 июня 2012 г., г. Ростов-на-Дону). – Ростов н/Д., 2012;

Ширяева Е.Г. Сельскохозяйствен ные иностранные концессии на Северном Кавказе в 1920-х – 1930-х и в 1990-х – начале 2000-х гг.: историко-сравнительный анализ. Автореф. дис. … канд. ист. на ук. Ставрополь, 2012.

Панарин А.А. Развитие сельскохозяйственной кооперации на Дону, Кубани и Ставрополье в 1921 – 1929 гг. Армавир, 2000;

Его же: Социально-экономическая трансформация отечественной кооперации в 1921 – 1929 гг.: На материалах Дона и Северного Кавказа. Дис. … докт. ист. наук. Армавир, 2004;

Кочкарова З.Р. Со В целом, анализ региональной историографии проблемы жизнедеятельности советского (южно-российского) крестьянства и казачества эпохи нэпа позволяет констатировать, что за весь хронологический отрезок времени научного осмысления данной темы учёным-историкам удалось относительно подробно осве тить целый ряд её аспектов. Среди них: восстановление сельского хозяйства в условиях нэпа, землеустройство и землепользование, налоговая политика большевиков, нагнетание режима «чрезвы чайщины» в конце 1920-х гг., и т.п.

Вместе с тем, процесс исследования затронутой нами про блематики весьма далёк от завершения. Целый ряд важнейших сюжетов социально-экономического развития южно-российской деревни эпохи нэпа нуждается в дальнейшем освещении. В осо бенности, это относится к проблеме модернизации аграрного производства на Дону, Кубани и Ставрополье в 1920-х г. В част ности, необходимо осуществление тщательного анализа земле устройства, землепользования, налоговой и социально-классовой политики большевиков как факторов модернизации. Практически не изучался такой любопытнейший вопрос, как деятельность кре стьян-«культурников», выступавших в качестве социальной базы модернизации сельского хозяйства. Ряд из обозначенных вопро сов мы и попытались рассмотреть в настоящей монографии.

ветская партийно-государственная политика в отношении сельскохозяйственной кооперации (на материалах Северо-Кавказского региона). Ставрополь, 2002;

Её же: Эволюция отечественной кооперации и её социально-экономическая транс формация в условиях модернизации российского общества (на материалах Дона, Кубани и Ставрополья). Дис. … докт. ист. наук. Владикавказ, 2011.

Очерк второй Земельный вопрос на Дону, Кубани, Ставрополье в 1920-х гг.

Поскольку в 1920-х гг. сельское хозяйство представляло со бой ведущую отрасль экономики Юга России и основной (а, за частую, единственный1) источник средств существования мест ных хлеборобов, исключительную важность для них представля ла земля как непременное условие занятий крестьянским трудом.

Земля выступала в качестве первостепенного условия, основопо лагающего фактора аграрного производства, без которого все ос тальные факторы, – орудия труда, тягловый скот, удобрения и прочее, – попросту теряли смысл.

Уместно добавить, что в данное время крестьянско-казачье население Дона, Кубани, Ставрополя рассматривало землю не только в качестве средства производства, но и, – в соответствии с характерной для всех земледельческих обществ традицией, – как некий сакральный объект.2 Перед нею преклонялись, её боготво рили, относились к ней как к «Матери Сырой Земле». Один из добровольных корреспондентов «Крестьянской газеты» в 1925 г.

тонко подметил: «земля у нас считается жизнью каждого кресть В уже цитировавшемся выше отчёте Северо-Кавказского крайзу, а также мас се других документов, неоднократно констатировалось, что сельское хозяйство выступает в качестве доминирующей отрасли народного хозяйства как, края в целом, так и практически всех входящих в него районов. Например, в сентябре 1924 г. члены Брюховецкого райкома РКП(б) отмечали, что «население района исключительно занимается хлебопашеством» и что местные земледельцы «других источников дохода и заработка не имеют» (ЦДНИ КК, ф. 8, оп. 1, д. 31, л. 8).

Надо подчеркнуть, что в традиционных обществах одной из очевидных причин сакрализации земли выступал низкий уровень агротехники, так как примитивная обработка почвы ставила под сомнение саму возможность получения урожая и, сле довательно, способствовала укреплению веры крестьянства в сверхъестественные силы. По справедливому замечанию Е.В. Реутова, «земледельческий народ, к тому же обладающий примитивными аграрными технологиями, не может относиться к земле только как к территории» (Реутов Е.В. Земля как ценность в русских посло вицах // Социс. 2002. № 9. С. 115).

янина и казака».1 Столь почтительное отношение к земле как ис точнику жизни способствовало усилению стремлений хлеборобов упрочить свои владельческие права на землю, расширить собст венные наделы и придавало дополнительную остроту конфлик там на почве землепользования.

Традиционное преклонение перед землёй российских аграри ев в дореволюционную и доколхозную эпоху резко контрастиру ет с апатичным отношением сельского населения постсоветской России к вопросу о владельческих правах на земельный фонд.

Здесь мы видим ещё одно трагическое следствие коллективиза ции и совершившегося в XX столетии раскрестьянивания. Базисное положение земли в сфере аграрного производства, равно как и особенности землепользования, превращают такого рода вопросы в первостепенный предмет исследовательского внимания. Соответственно, научный анализ состояния, развития и модернизации сельского хозяйства на Юге России в эпоху нэпа необходимо начинать с рассмотрения поземельных отношений.

Отметим, что вопросы крестьянско-казачьего землепользования на Дону, Кубани и Ставрополье в 1920-х гг. многократно рас сматривались в региональной историографии, о чём убедительно свидетельствует осуществлённый нами обзор научной литерату ры по теме исследования. Данное обстоятельство позволяет нам РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 575, л. 37.

Здесь нельзя не согласиться с А.Н. Анциферовым, который пишет: «Что пора жает больше всего в реакции российской общественности на планы приватизации российских сельхозугодий, так это отсутствие всякой реакции. Отсутствие – то тальное, убийственное, вызывающее... Будто и не было в истории России последних 400 лет с их крестьянскими войнами, бунтами – массовыми всенародными траге диями, морями крови и чередой страданий. Словно из генетической памяти сооте чественников напрочь стёрлись имена Болотникова, Разина, Пугачёва, народо вольцев. Ну, ладно, положим – что нам до них! – было и было, и быльём поросло.

Но ведь относительно недавно, ещё на памяти нынешних старожилов, за землю, за волю поднимались целые казачьи армии, тачанкой и клинком отстаивала свою не зависимость крестьянская республика батьки Махно, восставали тамбовский му жики и шли на Голгофу страданий миллионы раскулаченных» (Анциферов А.Н.

Земля и воля // Русский мир. 2004. Январь – февраль. С. 45, 46).

ограничиться освещением ведущих тенденций землепользования и землеустройства в селах и станицах Юга России эпохи нэпа.

Этому и посвящён данный раздел настоящей монографии.

К началу 1920-х гг. земельный фонд Дона и Северного Кав каза составлял 29,3 млн. га, из которых пахотные земли охваты вали 15,3 млн. га.1 В досоветский период, владельческими права ми на эти огромные пространства обладало далеко не всё сель ское население Юга России. Как известно, большая часть земель ного фонда принадлежала казачьим войскам, члены которых по лучали в пользование наделы-паи. В то же время, иногородние крестьяне земли не имели. По имеющимся данным, к 1917 г. сре ди казаков безземельные составляли только 0,7 %, тогда как сре ди иногородних – 96,4 %. Иногородние были вынуждены арендовать землю, что, есте ственно, далеко не лучшим образом сказывалось на их матери альном благополучии и эффективности функционирования их хо зяйств. Требования иногородних крестьян о проведении уравни тельного земельного передела встречали резко негативную реак цию казачества, смотревшего на землю как на собственное дос тояние, добытое «ценою своей крови, пролитой в вековой борьбе с крымскими татарами и шайками кочевников».3 Острота земель ного вопроса и межсословных противоречий в казачьих районах Юга России выступила одной из важнейших причин той ожесто чённости, с какой здесь проходила Гражданская война.

После установления в 1920 г. на Юге России советской вла сти уравнительный земельный передел, столь давно ожидаемый иногородним крестьянством, был, наконец, осуществлён. В ос новном, конфискация помещичьих и войсковых земель и пере распределение их среди земледельческого населения по уравни Чернопицкий П.Г. Деревня Северокавказского края в 1920 – 1929 гг. – Рос тов н/Д., 1987. С. 15.

Там же, С. 20.

РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 570, л. 272.

тельному принципу, завершились к 1921 г. В результате этих мер в пользование хлеборобов перешло около 1,3 млн. десятин поме щичьих и 1,5 млн. десятин войсковых земель.1 В данном случае, вполне можно было согласиться с В.И. Лениным, который ещё в октябре 1919 г. утверждал, что «в крестьянской стране первыми выиграли, больше всего выиграли, сразу выиграли от диктатуры пролетариата крестьяне вообще».

Впрочем, уравнительный земельный передел оказал благо творное воздействие на формы и размеры землепользования не только крестьян, но и беднейшей части казачества на Юге Рос сии. Ведь, казачья беднота (равно как и основная масса средних слоёв казачества) справедливо рассматривалась лидерами ком партии в качестве столь же надёжной социальной опоры в стани цах, что и иногороднее крестьянство. По этому поводу руково дящие работники южно-российских региональных партийных комитетов убеждённо заявляли: «между трудовым казачеством и трудовым иногородним населением разницы нет. Обе группы на селения – трудовые хлеборобы, которые должны идти с нами». Однако, существовали обстоятельства, которые самым серь ёзным образом отравляли радость российского крестьянства, вы званную исполнением его вековечных мечтаний о «чёрном пере деле». Оказалось, что осуществление этих мечтаний привело к несколько иным результатам, чем ожидали земледельцы.

Прежде всего, земля не являлась собственностью советских аграриев: они лишь пользовались ею, а верховным владельцем выступало государство. В Земельном кодексе 1922 г. со всей оп ределённостью указывалось, что «все земли в пределах РСФСР, в чьём бы ведении они ни состояли, составляют собственность Ра Чернопицкий П.Г. Деревня Северокавказского края в 1920 – 1929 гг. С. 20.

Ленин В.И. Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата // Ле нин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 39. М., 1974. С. 276.

Отчёт III Кубанского окружного съезда Советов 19 – 24 марта 1927 г. – Крас нодар, 1927. С. 39.

боче-Крестьянского государства», а земли сельскохозяйственного назначения «составляют единый государственный земельный фонд, который находится в заведывании Народного Комиссариа та Земледелия и его местных органов». В Советской России установилось трудовое землепользова ние, основанное на личном труде земледельцев, исключающее эксплуатацию чужого труда, куплю-продажу земли и её аренду (последняя, впрочем, в условиях нэпа была разрешена, как и наём рабочей силы).2 Соответственно, размер земельного участка оп ределялся трудовым потенциалом работника, что исключало за конную возможность образования крупных земельных массивов в пользовании одного человека. Согласно Земельному кодексу, право трудового пользования землёй прекращалось в случаях:

добровольного отказа от таковой всех членов двора;

прекращения двором ведения самостоятельного хозяйства;

выморочности дво ра;

переселения его в другое место с прекращением в прежнем месте самостоятельного хозяйства;

лишения прав на пользование землёй по суду за указанные в законе преступления;

занятия зем ли для государственных и общественных надобностей (пути со общения, разработки ценных ископаемых и т.п.).3 При этом ли шение прав на землю за неуплату налогов не допускалось.

Безусловно, трудовое право на землю являлось наиболее близким крестьянским представлениям о справедливых формах и методах пользования земельными угодьями. Тот факт, что кре стьяне являлись не собственниками, а лишь пользователями зем Земельный кодекс. С дополнительными узаконениями и разъяснениями Нар комзема РСФСР. – М., 1924. С. 5.

«Право на пользование землёй для ведения сельского хозяйства имеют все граждане РСФСР (без различия пола, вероисповедания и национальности), же лающие обрабатывать её своим трудом. Граждане, желающие получить землю в трудовое пользование, наделяются землёй или земельными обществами, в состав которых они входят, или земельными органами, если в распоряжении последних имеется запасная земля, предназначенная для трудового пользования» (Земель ный кодекс. С. 8).

Земельный кодекс. С. 13.

ли, вряд ли волновал большинство из них. Ведь, во-первых, принципы частной собственности на земельные наделы не полу чили распространения и признания в сельском социуме: россий ские крестьяне твёрдо считали, что земля «Божья», то есть ничья, и принадлежать должна тому, кто её обрабатывает в данный мо мент. Во-вторых, основная масса деревенского населения не раз биралась в юридических тонкостях «владения» и «пользования»

землёй и полагала, что имеющиеся в её распоряжении наделы представляют собой неотчуждаемое достояние.

Правда, в ряде случаев крестьяне всё-таки сталкивались с не приятным для них открытием о том, что владельческие права го сударства на землю могут ущемлять их интересы. Особенно час то это происходило при создании совхозов и расширении границ их землепользования. В таких случаях факт отсутствия частной собственности на землю в РСФСР (СССР) действовал против земледельцев, что вызывало их протесты;

но, об этом мы погово рим в дальнейшем.

Наибольшее же разочарование российских (советских) агра риев результатами уравнительного «чёрного передела» было вы звано тем, что их коренные ожидания (социальные экспектации) не оправдались: земли всё равно не хватало на всех. Веками кре стьяне боролись и убежденно полагали, что если отобрать землю у помещиков и справедливо поделить эти территории между все ми трудящимися на них, то в деревне обязательно наступят вре мена всеобщего благополучия, довольства и процветания. Наибо лее прозорливые отечественные учёные, государственные и об щественные деятели говорили об ошибочности подобных умона строений. Так, П.А. Столыпин справедливо писал: «бедность кре стьянина часто зависит от малоземелья, но я не думаю, чтобы до резка земли или широкая деятельность Крестьянского банка в том направлении, в котором он действует теперь, могли бы раз решить вопрос. Это необходимый паллиатив, который даст толь ко передышку».1 Конечно, крестьяне, равно как и действовавшие от их имени политические силы (прежде всего, эсеры), не верили в справедливость подобных заявлений. Однако, жизнь показала, что уравнительный передел, действительно, не способен корен ным образом решить проблему малоземелья и кардинально улучшить материальное положение крестьянства.

Уже в начале 1920-х гг., когда «демократический аграрный передел земли был доведён до логического завершения»,2 оказа лось, что конфискованных и переданных крестьянам помещичь их, войсковых, государственных земель далеко недостаточно для обеспечения каждого агрария обширным наделом. По подсчётам экономиста-аграрника Л.Н. Литошенко (который был репресси рован сталинским режимом в 1938 г. и чья блестящая работа о социализации земли в Советской России увидела свет лишь в 2001 г., благодаря усилиям коллектива видных отечественных и зарубежных учёных), в результате конфискации помещичьих зе мель в 71 губернии Европейской России земельная прибавка на каждое хозяйство составляла всего лишь 0,4 десятины, а на душу сельского населения – только 0,08 десятин. Не очень впечатляющими итоги земельного передела оказа лись и на Юге России. Как отмечал П.Г. Чернопицкий, здесь «обеспеченность землёй после революции изменилась незначи тельно».4 Например, в Кубано-Черноморской области в 1917 г. на душу сельского населения приходилось 2,64 десятины удобной для занятий землепашеством земли, а в 1923 г. – 2,87 десятины. В целом, осуществлённый к началу 1920-х гг. грандиозный «чёрный передел» не удовлетворил население советской докол Цит. по: Рогалина Н.Л. Власть и аграрные реформы в России XX века. М., 2010. С. 43.

Медведев А.В. Социальное развитие деревни (1917 – 1920 гг.) и эволюция кон цепций кооперирования крестьян // Социс. 1999. № 12. С. 44.

Литошенко Л.Н. Социализация земли в России. Новосибирск, 2001. С. 373.

Чернопицкий П.Г. Деревня Северокавказского края в 1920 – 1929 гг. С. 34.

Там же, С. 34.

хозной деревни. Как писал Л.Н. Литошенко, «земли нетрудового пользования казались заманчивым призывом революции только издалека. Осуществление «заветной мечты» русского крестьянст ва принесло горькое разочарование».1 Партийно-советские ра ботники констатировали в 1920-х гг., что «крестьяне часто жалу ются на малоземелье, а тем более середняки и бедняки, что у них мало земли, да и взять её негде».2 Указывая на так и не решённую проблему малоземелья и нараставшее в эпоху нэпа аграрное пе ренаселение, современники мрачно замечали, что «в деревне об разовался какой-то склад безработных людей».3 Как видим, ха рактерные для досоветских времён жалобы на малоземелье исхо дили от сельского населения и в 1920-х гг. Кардинального реше ния этого актуального вопроса достичь не удалось.

Неудовлетворенность размерами землепользования в совет ской доколхозной деревне имела своим следствием многочислен ные земельные конфликты, практически неотличимые по содер жанию и методам разрешения от их дореволюционных аналогов.

Сёла и станицы Дона, Кубани и Ставрополья не представляли со бой никакого исключения из общего правила. Более того, южно российские регионы нередко выступали в числе лидеров по рас пространённости и остроте земельных споров. Ведущей причи ной такого сомнительного лидерства являлась то, что здесь и в эпоху нэпа сохранялись напряжённые отношения между кресть янством и казачеством.

Согласно правомерным утверждениям специалистов, на Юге России «землепользование казачества и крестьянства до 1923 г.

не порождало между ними особых трений», так как «общий упа док сельского хозяйства и наличие большого количества свобод ных земель давали возможность обрабатывать столько земли, Литошенко Л.Н. Социализация земли в России. Новосибирск, 2001. С. 375.

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 2, л. 8.

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 134, л. 5.

сколько любое хозяйство способно было освоить».1 Значитель ные людские потери в годы Первой мировой и Гражданской войн имели своим закономерным следствием запустение земель, по скольку оставшиеся бесхозными наделы попросту некому было обрабатывать. Даже имея желание запахать как можно больше земли, южно-российские хлеборобы зачастую не могли его реа лизовать по причине дефицита или полного отсутствия орудий труда и тягла: современники говорили по этому поводу, что «земли много, но она мало привлекает нас, ибо её не на чем обра батывать».2 Запреты большевиков арендовать землю и нанимать работников ещё более усложняли сложившуюся ситуацию.

Однако, переход к новой экономической политике повлёк за собой восстановительные процессы в аграрной сфере. Увеличи валось количество скота, в том числе и рабочего, изыскивались семена, приобретались сельхозорудия. Был дан старт и позитив ным демографическим тенденциям. Причём, на Юге России при рост населения был выше среднего по России. Если в 1926 г. по казатели рождаемости, в целом по стране, выражались в 23,6 чел.

на тысячу населения, то на Кубани – 27,6 чел. на тысячу.3 Вместе с тем, все эти позитивные явления имели и одно негативное след ствие, – реанимацию вражды из-за земли, ибо, по мере развития сельского хозяйства и роста численности сельского населения, в земельных участках вновь стал ощущаться недостаток.

В источниках содержится огромный массив информации о земельных конфликтах в сёлах и станицах Юга России на протя жении 1920-х гг. Анализ этой информации позволяет констати Воскобойников Г.Л., Прилепский Д.К. Казачество и социализм: Исторические очерки. Ростов н/Д., 1986. С. 100.

Крестная ноша. Трагедия казачества. Ч. I. Как научить собаку есть горчицу.

1924 – 1934 / Сост. В.С. Сидоров. – Ростов н/Д., 1994. С. 29.

Щетнёв В.Е. Население Северокавказской деревни в начале социалистической реконструкции // Октябрьская революция и изменения в социальном облике сельского населения Дона и Северного Кавказа (1917 – 1929 гг.). Сб. науч. трудов.

– Краснодар, 1984. С. 92.

ровать многомерность такого рода конфликтов, которые вспыхи вали как между соседними селениями, так и внутри этих селений, между их жителями. Иными словами, субъектами столкновений на почве землепользования и землеустройства выступали: распо ложенные рядом друг с другом сёла, станицы и хутора, жители которых претендовали на часть соседских наделов;

коренное на селение Юга России и переселенцы;

беднейшие и более обеспе ченные слои сельского населения;

казаки и крестьяне. Кроме то го, следует указать и на такие конфликты из-за земли, участника ми которых выступали, с одной стороны, земледельцы из какого либо села, станицы, хутора и, с другой, – коллективные хозяйст ва, либо государство в лице совхозов.

Межселенные земельные споры являлись весьма распростра нённой событийностью на Дону, Кубани и Ставрополье в 1920-х гг. Так, в мае 1925 г. Ставропольской окружной РКИ была полу чена жалоба жителя хутора Солёное Озеро В.П. Слюсарева, кото рый просил у представителей власти защиты от группы жителей села Петровского. Слюсарев утверждал, что селяне самовольно, не имея на то законных оснований, захватили расположенный рядом с хутором участок земли, на котором располагались все колодцы и водопой для скота. Ближайший незанятый водопой находился от Солёного Озера в 7 км, куда хуторянам и приходи лось гонять стадо скота численностью до 500 голов. Не редкостью являлись земельные конфликты между бедно той и средними слоями деревни, с одной стороны, и зажиточной её верхушкой, – с другой. В полном соответствии с классовой доктриной, представители партийно-советского руководства уде ляли особое внимание разрешению таких конфликтов, защищая, разумеется, «социально близких» им бедняков и середняков.

Заявление жителя хутора Солёное Озеро В.П. Слюсарева в Ставропольскую окрРКИ о проведении землеустройства. 21 мая 1925 г. // Голоса из провинции: жи тели Ставрополья в 1917 – 1929 годах. Сб. документов. Ставрополь, 2009. С. 109.

Впрочем, в период нэпа, когда компартия ещё недостаточно пол но контролировала ситуацию на селе, большевики зачастую не имели возможности эффективно патронировать свою социальную клиентуру в сёлах и станицах. Поэтому, заметно было стремле ние бедноты уйти куда-нибудь на выселки, подальше от могуще ственных зажиточных односельчан.

В частности, в мае 1925 г. группа малоимущих крестьян села Сухая Буйвола Ставропольского округа Северо-Кавказского края направила в окружную РКИ прошение следующего содержания:

«мы, нижеподписавшиеся, не в большом числе граждане, бедняки села Сухой Буйволы, просим о том, что мы желаем отделить всех бедняков села от зажиточных, выделить всем беднякам села землю в одном близком и удобном для нас месте, то есть, чтоб все бедняки были в одной категории». Поскольку заявление по ступило от «социально близкой» бедноты, сотрудники РКИ и ок ружное партийное руководство оперативно на него отреагирова ли, предложив членам районного земельного совещания «провес ти вопрос в порядке землеустройства». Оказалось, что в 1920-х гг. не стали наследием прошлого и межсословные конфликты на почве землепользования, участни ками которых выступали казаки и крестьяне. Подобные явления происходили вопреки политике советской власти, стремившейся предупредить саму их возможность.

Ещё на проходившей 11 – 12 марта 1920 г. конференции чле нов партийных организаций Донской области (на которой, прав да, присутствовали коммунисты только из четырёх округов Дона, – Ростовского, Таганрогского, Черкасского, Миллеровского) от мечалось, что среди негативных особенностей региона, наиболее существенно осложняющих процесс советского строительства, Заявление жителей села Сухая Буйвола в Ставропольскую окрРКИ об отделе нии бедняков от зажиточных крестьян. 15 мая 1925 г. // Голоса из провинции: жи тели Ставрополья в 1917 – 1929 годах. Сб. документов. Ставрополь, 2009. С. 104.

следует выделить сохранявшуюся «рознь между казачьим и кре стьянским населением». Донские коммунисты констатировали, что «земельные привилегии казачества и особенности его воен ной службы создали из него строго замкнутый класс-касту, отно сившийся к крестьянству почти так же свысока, как в средней и северной России относились к нему мелкие помещики». Конфе ренция пришла к выводу, что подобное положение нетерпимо в условиях советской власти, и определила в качестве одной из за дач борьбу «с этим пережитком крепостничества». Помимо прочего, эта классовая по своей направленности борьба велась и путём уравнения землепользования казаков и иногородних крестьян. Для этого следовало «неуклонно прово дить в жизнь принципы равенства всего трудового земледельче ского населения в пользовании землёй». Однако же, полностью уравнять земельные наделы казаков и крестьян оказалось чрезвычайно затруднительно. Прежде всего, большевики опасались повсеместных волнений казаков, которые примирились с социализацией войсковых земель, но могли взбунтоваться при попытке конфискации части своих наделов:

всё это способно было уничтожить хрупкий гражданский мир, жизненно необходимый разорённой Советской России. Также партийно-советским органам пришлось принять во внимание и тот факт, что дальнейшая урезка казачьих наделов и перекройка землепользования в станицах между казаками и крестьянами бы ла нецелесообразна по экономическим соображениям: ведь, её осуществление отрицательно сказалось бы на аграрном произ водстве, дезорганизовав его. Не случайно, на вышеупомянутой партконференции четырех округов Донской области в марте г. было решено, что переделы земель в данное время нежелатель ны, ибо «могут только помешать весенней посевной кампании … ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 3, л. 20.

Там же, л. 20.

и вызвать внутренние ссоры в станицах и столкновения между станицами, хуторами и деревнями». В итоге, 18 ноября 1920 г. ВЦИК и СНК РСФСР приняли декрет «О землепользовании и землеустройстве в бывших ка зачьих областях», который «гарантировал оставление за казаче ством его надельных земель».2 Вследствие этого, в 1920-х гг.

размеры землепользования основной массы казачества на Юге России оставались заметно выше, по сравнению с крестьянским населением.

Так, в середине 1920-х гг. в Семикаракорском районе Дон ского округа Северо-Кавказского края на каждого едока в казачь их земельных обществах приходилось 3 – 8 десятины, а члены крестьянских земельных обществ довольствовались участками по 3,5 – 4,5 десятин;

в Ейском районе того же округа казаки облада ли участками в 2 – 2,8 десятины, крестьяне – от 1,5 до 2,5 деся тин.3 В Маньково-Березовском районе Шахтинско-Донецкого ок руга Северо-Кавказского края крестьяне хутора Маньковка поль зовались наделами по 3,5 десятины на едока, а казаки хутора Петровского, – по 7,5 десятин.4 В то же самое время в станице Старо-Величковской Кубанского округа Северо-Кавказского края «сильное казачество как имело свои участки, так и остались опять за ними», а иногородние довольствовались наделами по 1 – 1,5 десятины на едока. Разумеется, наличествовавшая более высокая земельная обеспеченность казаков вызывала всеобщее возмущение кресть янства, особенно беднейших его представителей. Крестьяне ре шительно и открыто требовали земельного равенства, продолже ния эгалитаристских преобразований в сфере землепользования, ЦДНИ РО, ф. 4, оп. 1, д. 3, л. 21.

Перехов Я.А. Власть и казачество: поиск согласия. Ростов н/Д., 1997. С. 46.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 141, л. 61.

ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 75, л. 124.

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 281, л. 15, 16.

конечной целью которых должна была стать полная и повсемест ная унификация наделов и в сёлах, и в станицах.

Такие требования пользовались поддержкой и пониманием представителей партийно-советских властных структур и сель ских коммунистов, причём не только в силу их стремления дове сти «расказачивание» до логического завершения, но ещё и про сто потому, что многие из них крайне негативно относились к ка закам, по старой памяти видя в них «приспешников царизма», «нагаечников» и «контрреволюционеров».1 Однако, в условиях нэпа большевики не имели возможностей эти требования реали зовать в силу уже изложенных выше экономических и социально политических факторов.

О самостийных же попытках иногородних забрать землю у казаков нам не удалось обнаружить каких-либо упоминаний в ис торических источниках. Это позволяет предполагать, что таких попыток либо не было вовсе (трудно представить нечто подобное в районах компактного проживания казаков, где они численно подавляли иногородних), либо таковые являлись единичными, и не могли оказать сколь ни будь существенного влияния на урав нение средних показателей землепользования в казачьих стани цах и крестьянских сёлах.


Вместе с тем, крестьяне являлись лишь одной стороной в зе мельных спорах в казачьих районах Юга России в 1920-х гг., со хранявших ярко выраженный сословный характер. Другой сторо ной выступали сами казаки. В середине 1920-х гг. современники утверждали, что на Дону (и, добавим, на Кубани и Тереке) оста лись «некоторые разногласия между казачеством и иногородни О том, что неприязненное отношение большевиков к казакам сохранялось и в относительно либеральные времена нэпа, свидетельствует, например, стенограм ма второй Донской окружной конференции крестьянок, проходившей в Ростове на-Дону 24 – 28 февраля 1925 г. Среди других выступлений, здесь зафиксированы слова и некоей ростовчанки Аксёновой, заявившей, что она и её товарищи пре красно помнят, как в 1905 г. «нам приходилось быть битыми нагайками прокля тых казаков» (ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 35, л. 62).

ми на почве земельных отношений и землеустройства».1 Данное обстоятельство весьма тревожило южно-российских партийных руководителей, поскольку свидетельствовало о неудовлетвори тельном проведении политики десословизации казачьих сооб ществ («расказачивания»).

Хотя в 1920-х гг. члены казачьих сообществ Дона, Кубани, Терека и сохраняли известные преимущества в области земле пользования, они также высказывали недовольство своим поло жением. Многие казаки мечтали о возвращении дореволюцион ного статус-кво. Причём, сказанное относилось не только к тем зажиточным станичникам, кто всё-таки утратил часть своих об ширных земельных площадей в ходе уравнительного передела.

Немало казаков возмущались и осуществлённой советской вла стью конфискацией войсковых земель по той причине, что тако вые представляли собой резервный фонд для наделения паями молодых членов станичных сообществ;

закономерным следстви ем исчезновения этого фонда должно было стать измельчание ка зачьих наделов по мере роста численности населения.

В первой половине 1920-х гг. донцы, кубанцы и терцы не смели и пытаться вернуть себе отошедшую к иногородним зем лю. По крайней мере, в источниках не содержится никакой ин формации о такого рода попытках, а если они и были, то не име ли сколь ни будь широкого распространения. Многие казаки не отваживались даже помышлять о столь неразумных поступках, неизбежно бы повлекших ответные суровые меры со стороны партийно-советских органов. Решимости членам казачьих сооб ществ придала реализация большевистским руководством поли тики «лицом к деревне» и, особенно, – проказачья резолюция ап рельского (1925 г.) пленума ЦК РКП(б).

Как отмечали донские партработники, провозглашение ло зунга «лицом к деревне» вызвало в станицах распространение ЦДНИ РО, ф. 12, оп. 2, д. 233, л. 2.

«ура-казачьих» настроений.1 Донцы очень воодушевлённо и ис кренне заговорили о том, что неплохо бы выселить «иногородних из казачьих районов», о том, что наконец-то «власть хохлов кон чилась, скоро придут наши».2 Под «нашими», как нетрудно дога даться, подразумевались казаки-белоэмигранты;

коммунисты, та ким образом, и в период нэпа оставались для широких слоёв ка зачества «не нашими».

На волне таких «ура-казачьих» настроений в станицах, – не только донских, но и кубанских, и терских, – во всеуслышание раздавались призывы «о лишении земли иногородних крестьян». Эти намерения озвучивались казаками столь часто и повсемест но, что не могли остаться незамеченными представителями пар тийно-советского руководства. Поэтому, участники состоявшего ся в апреле 1925 г. расширенного пленума Донского окружкома РКП(б) констатировали: «вопрос о земле становится одним из центральных политических вопросов», борьба за землю обостря ется, принимая характер сословной розни. У донских партработников, равно как и их кубанских и тер ских коллег, были вполне весомые основания для проявления тревоги. Дело в том, что нередко казаки не ограничивались толь ко словами, но пытались на деле вытеснить иногородних за гра ницы своего землепользования. В конце 1925 г. члены Донского окружкома РКП(б) фиксировали «попытки казачества закрепить в порядке землеустройства дореволюционные земельные отно шения, с готовностью идти на некоторые уступки по отношению к иногородним, давно поселившимся в станицах».5 О том же го ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 70, л. 168 - 169.

ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 69, л. 23.

Там же, л. 22.

Резолюция расширенного пленума Донского комитета РКП(б) о землеустрой стве. 13 апреля 1925 г. // Наш край. Из истории Советского Дона. Документы. Ок тябрь 1917 – 1965 / Отв. ред. А.Г. Беспалова. – Ростов н/Д., 1968. С. 166 – 167.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 33, л. 21.

ворили сами иногородние, а вместе с ними и получившие землю при советской власти казаки-бедняки. В ходе участившихся с середины 1920-х гг. земельных кон фликтов казаки применяли различные приёмы воздействия на своих оппонентов, – иногородних крестьян и казачью бедноту, которая нередко выступала союзником последних. Казаками от крыто применялись методы психологического давления, запуги вания крестьян с целью заставить их отказаться от земли или во все покинуть станицу.

На наш взгляд, один из наиболее ярких примеров такого пси хологического давления относится к лету 1929 г., когда в кубан ской станице Новомышастовской началось уравнительное земле устройство, ударившее по интересам казаков. Пытаясь сорвать землеустройство, казаки распустили слух, что они намерены 1 ав густа устроить «чёрную ночь», в ходе которой «будет проходить избиение бедноты и иногородних». Вероятно, казаки уже не пер вый раз выступали с такими угрозами (может, даже пытались привести их в исполнение), потому что предполагаемые жертвы «чёрной ночи» пришли в смятение. По сообщениям очевидцев, «в ночь на 1 августа большинство иногородней бедноты не спало, были случаи, когда бедноты собиралась по 20 человек в один дом, вооружались, кто, чем может, и ждали «чёрной ночи», мно гие бедняки выезжали на эту ночь в степь. Женщины-беднячки соседки собирались по три-четыре семьи, чтобы не так было опасно, прятались на чердаках и т.п.»2 К счастью, «чёрная ночь»

прошла спокойно, никаких избиений не было. Но, учитывая ре В частности, о намерениях зажиточной верхушки казачьих сообществ Дона отобрать землю у иногородних и казачьей бедноты в пользу «коренных Ермаков цев» (то есть, казаков), писал осенью 1925 г. в «Крестьянскую газету» один из дон ских селькоров (РГАЭ, ф. 396, оп. 3, д. 575, л. 37).

Из письма курсанта Кубанской окружной совпартшколы К.Ф. Пальчикова об антисоветской агитации кулачества в станице Новомышастовской. 2 августа г. // Коллективизация и развитие сельского хозяйства на Кубани (1927 – 1941 гг.).

Сб. документов и материалов / Под ред. И.И. Алексеенко. – Краснодар, 1981. С. – 53.

акцию иногородних, можно заключить, что угрозы представляли собой достаточно эффективный способ достичь победы в земель ных конфликтах.

Бывали, впрочем, и случаи физического воздействия казаче ства на крестьянство. В частности, в 1925 г. в станице Кагальниц кой отмечалось «мордобитие» между казаками и иногородними «в процессе проведения внутриселенного землеустройства». Применяли казаки и относительно законные способы выда вить иногородних за пределы своих земельных обществ. С этой целью устраивались станичные сходы, на которых казачество вы ступало сплочённой массой и принимало решения об исключе нии иногородних из числа членов земельного общества. В част ности, весной 1925 г. в одном из селений Маньково-Березовского района Шахтинского округа Северо-Кавказского края казаки «постановили выселить иногородних и за пользование землёй на ложить штраф до 10 рублей с головы крупного скота и по 2 рубля с мелкого».2 Правда, после вмешательства членов парторганиза ции соседнего села, разговоры о штрафах прекратились, но и вос станавливать иногородних в правах владения землёй казаки не спешили.3 Примерно в то самое же время казачье большинство хутора Прогнойский Тарасовского района Донского округа Севе ро-Кавказского края отобрало земельные наделы у местных ма лороссиян;

конфискованная земля была возвращена последним только после вмешательства районного руководства. На Кубани и Тереке наблюдались сходные явления. В ноябре 1925 г. сотрудники ОГПУ констатировали, что в Сунженском ок руге Северо-Кавказского края со стороны казаков станицы Не стеровской «наблюдается враждебное отношение к иногородним из-за земельного недостатка». Казаки «высказываются за оконча ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 70, л. 46.

ЦДНИ РО, ф. 118, оп. 1, д. 69, л. 10.

Там же, л. 10.

РГАЭ, ф. 396, оп. 5, д. 58, л. 61.

тельное выселение иногородних из пределов округа» и, более то го, последним уже «отказано в земле впредь до проведения зем леустроительных работ». В декабре того же года один из кубанских селькоров утвер ждал, что казаки станицы Андреевской намеревались исключить из земельного общества иногородних и вдов красноармейцев.

Пока же, писал селькор, специально созданная станичным обще ством комиссия постановила лишить права пользования землёй двух пастухов на том основании, что они занимаются ремеслом и не являются земледельцами. Правда, в ходе дальнейшего разби рательства комиссия заняла более толерантную позицию и при шла к выводу, что один из пастухов, – казак, – всё-таки может ос таться в составе земельного общества. Зато второй пастух, хотя и родившийся в станице, не являлся казаком и, к тому же, был де мобилизованным красноармейцем: последнее обстоятельство ни как не могло создать ему симпатий в казачьей среде станицы, так как многие из кубанцев воевали в годы Гражданской войны на стороне белых. Неудивительно, что этот человек не дождался смягчения своей участи и лишился надела: станичники напутст вовали его словами «иди, добивайся себе земли».2 Летом 1926 г.


в станице Новолабинской проходило землеустройство, в ходе ко торого члены соответствующей комиссии выделяли наделы каза кам, «а иногородним отказывали, хотя те имели полное право на получение земли». Как видим, в середине 1920-х гг. земельные конфликты меж ду казачеством и иногородним крестьянством на Юге России вспыхнули с новой силой: «выплыла наружу… сословная Сводка № 4 материалов информотдела ОГПУ по землеустройству в нацио нальных восточных республиках и автономных областях на 15 ноября 1925 г. ( ноября 1925 г.) // Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД: Документы и материалы в 4-х т. 1918 – 1939. Т. 2. Советская деревня глазами ОГПУ. 1923 – 1929. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова – М., 2000. С. 356.

ГА КК, ф. р-371, оп. 1, д. 20, л. 50.

Селькор. Вредители землеустройства // Красное знамя. 1926. 4 июня.

рознь».1 Однако, во-первых, региональные партийно-советские структуры активно противодействовали распространению таких конфликтов. Во-вторых, в 1926 г. политика «лицом к деревне»

ушла в небытие, что повлекло за собой прекращение проказачьих правительственных инициатив и, соответственно, постепенное затухание (но, вместе с тем, не исчезновение) сословной розни в сфере землепользования.

Ещё одна линия противостояния в земельных конфликтах на Дону, Кубани и Ставрополье в 1920-х гг. проходила между мест ным крестьянско-казачьим населением и переселенцами из дру гих регионов Советской России и республик СССР. Грандиозные потрясения, которые довелось пережить нашей стране в 1917 – 1922 гг., стронули с места миллионы соотечественников, заставив их покидать родные края и устремляться в разные уголки необъ ятной России за лучшей долей. Пока шла Гражданская война, мирное население спасалось бегством от наступающих армий, несущих с собой разорение и смерть. Затем мощным фактором миграций стал голод 1921 – 1922 гг. В мирных же условиях нэпа ведущей причиной переселений сельских жителей стало малозе мелье и влекомая им хозяйственная неустроенность. Как отмеча ли сотрудники Наркомзема СССР в январе 1926 г., «в некоторых местах вопрос землеустройства и малоземелья принимает особо острый характер. Это, очевидно, и передаётся на крестьянскую бедноту», группы которой, «добиваясь выхода из тяжёлого поло жения, устремляются в переселение». Переселение в РСФСР и СССР, как и ранее в Российской им перии, мыслилось в качестве эффективного средства борьбы с малоземельем и аграрным перенаселением. В этом смысле, досо ветские и советские варианты организации крестьянских пересе Г.П.Н. Дело с землеустройством продвигается вперёд // Красное знамя. 1926.

30 мая.

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 134, л. 2.

лений мало, чем отличались друг от друга. Хотя, большевистская идеология сказывалась и в данном случае. Так, в октябре 1925 г. в ЦК РКП(б) поступили тезисы И. Рыжика «К вопросу об индуст риально-сельскохозяйственной колонизации в СССР на коопера тивно-социалистических началах». Автор предлагал свой проект организации переселений в СССР, указывая: «наиболее целесо образной и возможной в наших теперешних условиях является форма централизованной общественно-коллективной, индустри ально-сельскохозяйственной колонизации на кооперативно социалистических началах». 1 С этой целью, Рыжик предлагал создавать кооперативные товарищества с минимальным паевым взносом, каждое из которых «получает от правительства СССР на концессионных началах область для колонизации». С каждым годом масштабы переселения в РСФСР и СССР не уменьшались, но росли, что косвенным образом свидетельство вало о сохранении проблемы малоземелья в деревне. По данным Народного комиссариата земледелия, содержащимся в подготов ленных в 1926 г. к третьему Всероссийскому совещанию земель ных органов тезисах «Перспективы и очередные задачи пересе ленческой работы», динамика численности заявок на переселение выглядела следующим образом: в 1923 г. пожелали переселиться 73 тыс. человек, в 1924 г. – 154 тыс. (то есть, вдвое больше), в 1925 г. – 311 тыс., в 1926 г. – уже 431 тыс.3 В ближайшие десять лет, отмечали сотрудники Наркомзема, планируется переселить 5,6 млн. человек, из которых в первые пять лет переселению под лежат не менее 1,2 млн. Правда, плановые показатели далеко не всегда выполнялись по причине дефицита необходимых для переселения средств, ко РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 134, л. 75.

Там же, л. 76.

Тезисы докладов Н.К.З. к 3-му Всероссийскому совещанию земорганов. М., 1926. С. 53.

Там же, С. 54.

торый остро ощущался не только у крестьян, но и у государства.

В тех же тезисах Наркомзема констатировалось, что в 1923 г. из пожелавших переселиться 73 тыс. человек фактически пересели лись всего лишь 1 376 человек (1,9 %), в 1924 г., соответственно, – 154 тыс. и 22 682 тыс. человек (14,7 %), в 1926 г. – 311 тыс. и 128 057 тыс. человек (41,2 %). Вместе с тем, необходимо учитывать, что миграционные по токи в Советской России (Советском Союзе) охватывали не толь ко плановых переселенцев. Множество крестьян переезжали из одних краёв, областей или республик в другие вне плана, по соб ственной инициативе, на свой страх и риск, в поисках лучшей до ли, с надеждой найти на новом месте надёжное пристанище и хлеборобскую удачу. Потоки внеплановых переселенцев, зачас тую не учитывавшихся официально статистикой, компенсирова ли невыполнение планов по переселению.

Дон и Северный Кавказ находились в числе тех благодатных регионов, которые не только притягивали к себе наибольшее ко личество плановых и внеплановых переселенцев, но и рассматри вались органами власти как территории, куда следует направлять основные миграционные потоки. Характерно, что сотрудники Наркомзема СССР, планируя в 1926 г. переселить в ближайшие пять лет 1,2 млн. человек, намеревались направить значительную часть из них в районы Северного Кавказа, после чего был бы практически исчерпан «почти весь запас свободного земельного фонда лёгкого освоения» в этих районах. Уже в самом начале 1920-х гг. Дон и Северный Кавказ пере жили наплыв мигрантов, который «значительно превысил свои Тезисы докладов Н.К.З. к 3-му Всероссийскому совещанию земорганов. С. 54.

В.В. Кабанов, основываясь на других материалах, утверждал, что в 1925 г. факти ческое выполнение плановых намёток по переселению было ещё ниже и состав ляло только 22 % (Кабанов В.В. Пути и бездорожье аграрного развития России в XX веке // Вопросы истории. 1993. № 2. С. 43).

Тезисы докладов Н.К.З. к 3-му Всероссийскому совещанию земорганов. С. 54.

дореволюционные размеры».1 Безусловно, в данное время веду щей причиной миграции стал масштабный голод 1921 – 1922 гг.

Спасаясь от голодной смерти, на Юг России бросилось множест во крестьян из разных районов РСФСР, а также из Белоруссии, Украины, Закавказья и других областей бывшей Российской им перии, справедливо рассчитывая своим трудом изменить своё ви тально-материальное положение. В то же время, в границах Дона, Кубани и Ставрополья наблюдалась и внутренняя миграция:

здесь произошли перемещения местного населения, уходившего из поражённых недородом местностей в те районы, где ситуация с продовольственным обеспечением была лучше. Так, осенью 1921 г. Донской областной комитет РКП(б) фиксировал массовое переселение жителей неурожайных местностей в более урожай ные районы, прежде всего, на Кубань. На протяжении последующих лет южно-российские регионы по-прежнему играли роль Эльдорадо, куда стремились массы пе реселенцев. Согласно данным Всесоюзной переписи населения 1926 г., Северо-Кавказский край являлся одним из наиболее ак тивных в миграционном отношении регионов. На 3,825 млн.

сельских хозяев, постоянно проживавших в крае, приходилось свыше 322 тыс. хозяев, прибывших из других регионов, и около 98,2 тыс. хозяев, которые являлись местными уроженцами, но постоянно проживали в других регионах СССР. Таким образом, в Северо-Кавказском крае коэффициент прибытия составлял 8,4 %, убытия – 2,6 %, коэффициент миграционного баланса – 53,3 %. Это были одни из наиболее высоких миграционных показателей по Советскому Союзу.

Бородкин Л.И., Максимов С.В. Крестьянские миграции в России / СССР в первой четверти XX века (Макроанализ структуры миграционных потоков) // Отечественная история. 1993. № 5. С. 141.

Чернопицкий П.Г. Деревня Северокавказского края в 1920 – 1929 гг. С. 95.

Бородкин Л.И., Максимов С.В. Крестьянские миграции в России / СССР в первой четверти XX века (Макроанализ структуры миграционных потоков) // Отечественная история. 1993. № 5. С. 130.

В целом, в 1921 – 1926 гг. на Дон и Северный Кавказ пересе лилось около 700 тыс. человек, основная масса которых осела в донских и кубанских районах.1 Учитывая экономическую специ фику Юга России, подавляющее большинство прибывших сюда мигрантов являлись земледельцами и намеревались по прибытии заниматься сельским хозяйством. Для этого, разумеется, требова лась земля, которой, как мы уже отмечали, не хватало и местному населению;

а тут ещё прибывали переселенцы… В этих условиях, земельные конфликты между местными жителями и мигрантами становились неизбежными.

Надо сказать, что в начале 1920-х гг. мотивов для такого рода конфликтов на Юге России практически не существовало. Ведь, как уже отмечалось, следствием грандиозной хозяйственной раз рухи и значительных потерь населения стало запустение обшир ных пространств, которые просто некому было обрабатывать.

Поэтому, мигранты могли вполне свободно занимать и обра батывать запустевшие земли Юга России. В Земельном кодексе 1922 г. подобная практика получила определение «трудовой за имки», под которой понималось «приложение личного труда к свободной (не находящейся в чьём либо пользовании, никому не предназначенной и состоящей в непосредственном распоряжении государства) земле с целью постоянного её использования для надобностей сельско-хозяйственного производства». Но, по мере восстановления аграрного производства в 1920-е гг. площади свободных земель на Юге России неуклонно сокра щались, вследствие чего в глазах местного населения мигранты выглядели уже не очень желанными (либо, и вовсе незваными) гостями. По иронии судьбы, именно позитивные тенденции в экономической сфере привели к тому, что в Юго-Восточном, а Щетнёв В.Е. Население Северокавказской деревне в начале социалистической реконструкции // Октябрьская революция и изменения в социальном облике сельского населения Дона и Северного Кавказа (1917 – 1929 гг.). С. 92.

Земельный кодекс. С. 11.

затем и Северо-Кавказском краях «серьёзно стояла проблема пе реселенцев». Конечно, члены правительственных органов РСФСР и СССР, равно как и сотрудники региональных партийно-советских струк тур на Юге России, не могли не осознавать, что широкие и, не редко, неконтролируемые миграционные потоки чреваты соци альными конфликтами между местным и пришлым населением.

Поэтому, представители власти старались изыскивать наиболее действенные «способы сочетания интересов коренного старо жильческого населения с переселенцами». Там, где это было возможно, переселенцев наделяли землёй из специальных фондов, создававшихся за счёт государственных земельных имуществ (ГЗИ). В Земельном 1922 г. кодексе ГЗИ расплывчато определялись как земельный остаток, пребывающий в собственности государства после наделения землёй трудящего ся населения: «все земли, остающиеся в едином государственном земельном фонде после предоставления из него земель в непо средственное пользование трудовых земледельцев и их объеди нений, городов и поселений городского типа, – составляют земли непосредственного государственного владения и являются госу дарственными земельными имуществами».3 Тем самым, в опре делённой степени территории государственных земельных иму ществ представляли собой резервный фонд для обеспечения пе реселенцев наделами.

В первой половине 1920-х гг. на Ставрополье и Тереке име лись площади ГЗИ, составлявшие около 1 млн. десятин, в Саль ском округе Донской области – 1 млн. десятин, на границе Дон Кураев В.Д. Динамика сельского и городского населения Северного Кавказа в 1921 – 1927 гг. // Октябрьская революции и изменения в социальном облике сель ского населения Дона и Северного Кавказа (1917 – 1929 гг.). Сб. науч. трудов. – Краснодар, 1984. С. 88.

ГА РФ, ф. А-406, оп. 2, д. 2001, л. 290.

Земельный кодекс. С. 7.

ской и Кубанской областей – около 200 тыс. десятин.1 В 1925 г. в Северо-Кавказском крае наличествовало 2 678,2 тыс. десятин ГЗИ, из которых государственный земельный запас составлял 1 826,7 тыс. десятин.2 Из этих земель в краевой фонд расселения было выделено 717 628 десятин. На протяжении 1924 – 1925 гг. в краевой фонд расселения было зачислено свыше 7 тыс. пересе ленцев, в 1925 – 1926 гг. – уже более 32,7 тыс. человек.3 Под черкнём, что это были именно плановые переселенцы;

внеплано вые, обычно, расселялись, как могли.

Вышеперечисленные меры оказывали существенное влияние на снижение конфликтности во взаимоотношениях коренного и пришлого населения на Юге России, но полностью преодолеть эту проблему были не в состоянии. Даже когда плановые пересе ленцы получали землю из фондов ГЗИ, местные хлеборобы вы ражали ревнивое недовольство, поскольку и сами были не прочь заполучить эти фонды в условиях стремительного сокращения свободных земель по мере роста населения и развития хозяйства.

Особенно же раздражали аборигенов внеплановые переселенцы, расценивавшиеся членами казачьих и крестьянских земельных обществ как нежеланные гости и потенциальные захватчики их природной земли.

В источниках нередко встречаются сведения о напряжённо сти во взаимоотношениях коренных жителей Дона, Кубани, Ставрополья и прибывавших в эти регионы переселенцев, а так же вражды между первыми и последними. В частности, в январе 1925 г. сотрудники земельных органов Донского округа Северо Кураев В.Д. Динамика сельского и городского населения Северного Кавказа в 1921 – 1927 гг. // Октябрьская революция и изменения в социальном облике сель ского населения Дона и Северного Кавказа (1917 – 1929 гг.). С. 89.

Отчёт Северо-Кавказского краевого земельного управления за 1924 – 25 опе рац.ионный год. С. 41.

Кураев В.Д. Динамика сельского и городского населения Северного Кавказа в 1921 – 1927 гг. // Октябрьская революция и изменения в социальном облике сель ского населения Дона и Северного Кавказа (1917 – 1929 гг.). С. 89.

Кавказского края фиксировали «большое количество самоволь ных переселенцев из Сибири и разных губерний Центральной России», которые прибыли и осели на территории округа. По скольку вновь прибывшие всячески старались укрепиться на До ну, во взаимоотношениях между ними и «старожилым населени ем» были явно заметны ««нежелательные в политическом отно шении обострения».1 В январе 1926 г. коммунисты станицы Ка гальницкой информировали своих коллег по донской парторгани зации, что к ним прибыли переселенцы-белорусы из-под Гомеля, с которыми «казачество весьма не ладит». Разгоравшиеся социальные конфликты между коренным кре стьянско-казачьим населением Юга России и переселенцами, за частую возникавшие именно из-за земли, не являлись редкостью и не были единичными, в связи с чем лидеры региональных пар тийных организаций серьёзно задумались о нормализации скла дывавшейся ситуации. В резолюции о задачах и направлениях землеустройства, принятой на состоявшемся в апреле 1925 г.

расширенном пленуме Донского окружкома компартии, специ ально отмечалось, что одной из разновидностей земельных кон фликтов в регионе являлось противостояние между коренным и пришлым населением. Члены Донского окружкома РКП(б) резю мировали необходимость недопущения новых таких конфликтов и всемерного разрешения уже возникших. Характерно, что руко водящие партработники Дона мотивировали предупреждение зе мельных конфликтов между местными жителями и приезжими не только интересами развития экономики, но и, в лучших традици ях большевистской идеологии, – ещё и соблюдением классовых принципов. Дело в том, что большинство переселенцев являлись бедняками;

когда они подвергались притеснениям со стороны донских, кубанских, ставропольских или терских казаков и кре ГА РО, ф. р-2563, оп. 1, д. 47, л. 1.

ЦДНИ РО, ф. 5, оп. 1, д. 70, л. 46.

стьян, большевики видели в этом покушение на свою социальную опору в деревне. Ещё одна линия противостояния в земельных конфликтах на Дону, Кубани и Ставрополье в 1920-х гг. проходила между кре стьянско-казачьим населением, с одной стороны, и совхозами, коллективными хозяйствами, кооперативными объединениями, – с другой. Анализ исторических источников позволяет нам утвер ждать, что наибольшую неприязнь земледельцев вызывали не столько колхозы и кооперативы, сколько советские хозяйства.

Колхозы в данное время были относительно немногочисленны, невелики и не обладали внушительными земельными площадями, вследствие чего индивидуальные хлеборобы относились к ним с известной долей терпимости. К тому же, в рамках нэпа коллек тивные хозяйства ещё выглядели и воспринимались окружаю щим населением как добровольные объединения, члены которых в социальном плане были родственны крестьянству. Не так дело обстояло с совхозами.

Как известно, советские хозяйства (совхозы) отличались от коллективных хозяйств (колхозов) тем, что представляли собой не общественные, кооперативные, а государственные сельхоз предприятия, с государственной собственностью на землю и ору дия труда. Объективно, политика советского государства по фор мированию совхозов была вполне разумной и обоснованной, так как крупные хозяйства обладали гораздо большей производи тельностью, чем отдельные крестьянские дворы. Совхозы могли с большей эффективностью использовать технику, применять но вейшие достижения агрономии, и пр.

Но, дело в том, что, как правило, совхозы создавались на базе бывших помещичьих имений, которые отличались наиболее вы Резолюция расширенного пленума Донского комитета РКП(б) о землеустрой стве. 13 апреля 1925 г. // Наш край. Из истории Советского Дона. Документы. Ок тябрь 1917 – 1965 / Отв. ред. А.Г. Беспалова. – Ростов н/Д., 1968. С. 167.

соким уровнем организации аграрного производства. Совхозам отходила и помещичья земля: а ведь, крестьяне давно имели на неё свои виды. Всё это порождало крайне негативное отношение населения советской доколхозной деревни к совхозам, в которых земледельцы видели своеобразную реинкарнацию дореволюци онных помещичьих латифундий, возглавлявшихся теперь не дво рянами, а директорами, – «красными помещиками».

В самых разных краях, областях, районах РСФСР и респуб ликах СССР крестьяне выражали недовольство созданием совхо зов, обвиняя большевиков в возрождении помещичьих имений и чуть ли не восстановлении дворянской корпорации: «дворян ко леном согнали, а сами на их место»,1 «экономии как были, так и есть, только назвали иначе: «Совхозами».2 Особенно убийствен ная критика звучала в адрес совхозов в тех случаях, когда их ди рекция не могла эффективно использовать средства производства и наладить высокодоходное хозяйство. В таких случаях земле дельцы злословили, что на смену помещикам пришли «совхозы, в которых засели новые горе-помещики, бездарные пьяницы». Но, разумеется, наиболее существенной причиной негативно го отношения земледельцев к советским хозяйствам выступало то, что в их границах остался главный предмет крестьянских меч таний, – помещичья земля. Как писали селькоры в редакции со ветских газет, крестьяне возмущались тем, что часть помещичьих земель так и не попала в их руки: «воевали, говорят, за землю, а земли нет, вся земля, говорят, у кулаков, в Госфонде, в совхозах, которую и сдают в арендное содержание кулакам…»4 (в послед нем случае имелся в виду тот факт, что земли ГЗИ передавались в аренду на конкурсной основе;



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.