авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«Байханов И. Б. Избирательный процесс в условиях глобализации Грозный – 2012 2 УДК 327 Рекомендовано к ...»

-- [ Страница 2 ] --

По одной из версий, наиболее распространенной на Западе, в особенности в США, конец холодной войны стал результатом солидарной и твердой западной политики сдерживания Советского Союза и в целом коммунизма. Для творцов американской послевоенной политики Мюнхен1 казался доказательством того, что для тоталитарных государств характерна ненасытная агрессивность, что мир неделим, что агрессивности необходимо противодействовать повсюду и что «умиротворение (трактовавшееся как любые результативные дипломатические контакты с тоталитарной властью) всегда является сумасшествием», – утверждал американский политолог Кристофер Лэйн2.

Мюнхенское соглашение 1938 г. - соглашение, составленное в Мюнхене сентября 1938 г. и подписанное 30 сентября того же года премьер министром Великобритании Невиллом Чемберленом, премьер министром Франции Эдуаром Даладье, рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером и премьер-министром Италии Бенито Муссолини. Соглашение касалось передачи Чехословакией Германии Судетской области.

Layne Ch. The Munich Myth and American Foreign Policy / The Meaning of Munich Fifty Years Later. Washington, D.C., 1988. P. 18.

Линия американской администрации на отказ от компромиссов с Кремлем, на жесткое противостояние с Советским Союзом на международной арене выявилась уже в конце 1945 г. – начале 1946 г. Эту политическую линию развил Черчилль, который призвал к созданию «братской ассоциации народов, говорящих на английском языке». Эта ассоциация была призвана противостоять укреплению международных позиций СССР – «железный занавес», по словам экс-премьера, опустился на Европейский континент и разделил его по линии от Щецина на Балтике до Триеста на Адриатике. К востоку от «железного занавеса» не существовало никакой подлинной демократии, господствовали полицейские правительства, стремившиеся установить тоталитарный контроль над обществом. Речь Черчилля в Фултоне стала рассматриваться как публичное объявление холодной войны Советскому Союзу2.

Необходимо подчеркнуть, что холодная война, хотя и была чревата кризисами и конфликтами, не переросла в большую горячую войну. Ни советские, ни американские руководители не стремились к развязыванию широкомасштабной войны с целью полного уничтожения противника. К тому же ни одна из сторон не обладала решающим перевесом сил для решения подобной задачи. Даже в период атомной монополии США в войне против СССР невозможно было одержать победу. Отсюда определенная стабильность биполярной системы международных отношений. По мнению профессора Гарвардского университета (США) Джозефа Найя, «самым знаковым аспектом холодной войны является то, что она не переросла в «горячую войну». Если посмотреть на ХХ столетие, то в его первой половине было огромное количество крови и человеческих жертв. Поэтому тот факт, что холодная война не стала Цит. по: Gaddis J.L. The Long Peace. Inquiries into the History of the Cold War.

New York, 1987. P. 32.

См.: Трухановский В.Г. Уинстон Черчилль. Политическая биография. М., 1968. С. 408–416.

«горячей войной» сам по себе замечателен, и очень важно постараться извлечь уроки»1.

В глобализируемом пространстве есть два главных типа угроз миропорядку. Первый тип – это традиционное соперничество между государствами, которое может привести к конфликтам и нарушению мирового равновесия. Другой тип угроз – транснациональная угроза терроризма, который представляет собой совершенно новое явление. Дж.

Най видит, и с этим нельзя не согласиться, несколько уроков для современного мира.

Первый урок состоит в том, что конфликт с применением насилия никогда не является неизбежным. Вероятность его может возрастать или ослабевать со временем, но такой конфликт не является неизбежным. Да и холодная война не была неизбежной. В конце Второй мировой войны, учитывая биполярность мира, существовала вероятность некоторых конфликтов. Но возникновение столь глубокого противостояния, каким оказалась холодная война, не было неизбежным.

Второй урок. Очень важно понимание роли отдельных лидеров и способа, с помощью которого они решают конфликты. Невозможно понять причины холодной войны, не зная, не представляя себе личности Сталина и Трумэна2.

Третий урок – о пределах военной мощи. Конечно, военная мощь важна. Ядерное сдерживание сыграло важную роль в предотвращении действий, которые могли привести к тому, что та или иная сторона перейдет черту и начнется настоящая война.

Другой «позитив» холодной войны касается уровня аналитической теории. Стратегические исследования времен холодной войны, на наш взгляд, до сих пор не превзойдены. Теория сдерживания, как ее Цит. по: Горбачевские чтения. Вып. 4. От Фултона до Мальты: как началась и закончилась холодная война / Горбачев-Фонд. М., 2006. С. 257.

Zubok V., Pleshakov C. Inside the Kremlin’s Cold War. From Stalin to Krushchev.

Cambridge, 1996. P. 37–38.

разрабатывали больше военные, чем дипломаты и политологи – это некий недосягаемый сегодня уровень военно-политической мысли. В свое время она повлекла за собой повышение уровня военно политического мышления не только аналитиков, но и политических лидеров. В дебаты по поводу ядерной стабильности включились достаточно широкие слои образованной элиты. Это, конечно, влияло на общества в целом и повышало их общий интеллектуальный уровень, в том числе уровень гражданских исследований в области международных отношений и политологии1.

В наше время распространены подозрения в том, что ключевую закулисную роль в инициировании «цветных» революций в Грузии, Украине и Киргизии сыграли американские организации, такие, как национальный демократический институт (National Democratic Institute, Международный республиканский институт (International NDI), Republican Institute, IRI), «Дом свободы» (Freedom House) и Институт «Открытое общество» (Open Society Institute). Помимо этих организаций были и активисты, которые пользовались различными руководствами.

Например, книга Д. Шарпа, основателя Общественного Института имени Альберта Эйнштейна, «От диктатуры к демократии»2 была впервые опубликована в Бангкоке в 1993 г. Комитетом по восстановление демократии в Бирме. Позже она неоднократно переиздавалась, в частности, в Сербии, Индонезии, Таиланде и Украине. В США книга издавалась дважды. Она стала подлинной библией подрывной деятельности. В ней искали практического вдохновения оппозиционные движения Югославии, Белоруссии, Грузии, Украины и многих других стран. Журналисты газеты «Нью-йорк таймс» высказали мнение, что Шарп мог стать идейным отцом современных арабских революций. Так, Gaddis J.L. The United States and the Cold War, 1941–1947. N.Y., 1992. P. 235.

См.: Шарп Дж. От диктатуры к демократии. Концептуальные основы освобождения // http://www.aeinstein.org/organizations/org/FDTD_Russian.pdf известно, что его труды были переведены на арабский язык. Эти работы, в частности, использовались на тренингах в Каире Международным центром ненасильственных конфликтов. Там с идеями американского ученого познакомились тунисские оппозиционеры. «Братья-мусульмане», которые выложили брошюру Шарпа «От диктатуры к демократии» на своем сайте, чтобы с ней мог ознакомиться любой желающий1.

Политики от Китая до Зимбабве, стремясь оправдать новые ограничения на получение западной помощи неправительственными организациями (НПО) и оппозиционными группами, открыто ссылаются на свою обеспокоенность тем, что такие события могут переброситься на их страны.

«Тактика распространения демократии, взятая на вооружение президентом Джорджем Бушем-младшим как одно из центральных направлений внешней политики Белого дома, – признает директор проекта «Демократия и верховенство закона» в Фонде Карнеги за международный мир Томас Карозерс, – очевидно, способствовала росту тревоги во всем мире. Некоторые автократические правительства добились значительной общественной поддержки, утверждая, что противодействие распространению западной демократии является не протестом против демократии, как таковой, а противостоянием американскому вмешательству. Более того, постоянно нарушая законность у себя в стране и за границей, администрация Джорджа Буша нанесла такой удар по глобальному образу США как символу демократии и прав человека, что легитимность дела распространения демократии снизилась еще больше»2.

Отпор худшему из того, что свойственно западному типу демократии, стал обычным делом на постсоветском пространстве.

Независимая газета. 2011.18 февраля.

Karozers T. Promoting the Rule of law Abroad // Foreign Affairs. 2006. № 2. Р.

45.

Президент Узбекистана Ислам Каримов свернул большинство западных программ. Еще в 2005 г. была прекращена деятельность более половины узбекских НПО. Контролируемые государством СМИ обвиняли США в том, что последние подрывало суверенитет Узбекистана, используя демократизацию в качестве троянского коня.

Западное демократическое «содействие» встречает сопротивление и за пределами бывшего Советского Союза в странах Азии, Африки и Латинской Америки. Одним из его активных участников – Китай. В апреле 2005 г. китайская газета «Жэньминь жибао» заклеймила «демократическое наступление» Соединенных Штатов на государства – бывшие республики Советского Союза и на друге страны как «своекорыстное, насильственное и аморальное предприятие». В мае г. Коммунистическая партия Китая наметила ряд мер против усилий США и Европы по продвижению «цветных» революций в КНР и соседних с ней государствах. Пекин отложил принятие нового закона, который смягчил бы правила функционирования НПО и усилил контроль над различными местными организациями, получающими финансовую помощь извне. Пекин также ужесточает ограничения для иностранных СМИ. Подобные ограничения ввели и правительства других государств Азии. Так, в Непале после полутора десятилетий относительной открытости правительство утвердило новые правила, резко лимитирующие деятельность «по содействию демократии».

Та же тенденция прослеживается и в Африке. Президент Зимбабве Роберт Мугабе выслал из страны все западные НПО и прекратил деятельность многих местных организаций, получавших внешнюю помощь, под предлогом того, что через эти группы западные «колониальные хозяева» ведут свою подрывную работу. В декабре г. парламент Зимбабве принял закон, запрещающий местным НПО получать помощь извне. Мугабе продолжил свои выступления против имеющего место вмешательства Запада.

В преддверии общенациональных выборов в мае 2005 г. из Эфиопии были высланы представители IRI, NDI и Международного фонда избирательных систем (International Foundation for Election Systems, IFES). Премьер-министр Мелес Зенауи заявил по эфиопскому телевидению, что «после выборов в стране не произойдет ни «розовой», ни «зеленой», ни какой-либо другой «цветной» революции1.

В Южной Америке президент Венесуэлы Уго Чавес периодически резко критикует Соединенные Штаты, утверждая, что распространение демократии – часть американской кампании по отстранению его от власти. Чавес обвиняет такие организации, как и IRI, в поддержке венесуэльской оппозиции и выступает с угрозами в адрес многих местных НПО, которые финансируются из-за границы. Проявлением растущего скептицизма стал отказ Организации американских государств принять предложение США об учреждении регионального механизма мониторинга за соблюдением правительствами демократических норм.

Во многих государствах волна «демократической помощи»

вызывает в памяти тайные операции США времен холодной войн. Тогда Вашингтон пытался, и зачастую успешно, повлиять на исход выборов или свергнуть законные правительства. Принятое в Вашингтоне понятие «распространение демократии» стало рассматриваться в других странах не как отражение американских устремлений принципиального характера, а как более благопристойный синоним термина «смена режима», означающего устранение «проблемных» правительств путем применения военной силы или иными средствами.

Более того, поскольку идея распространения демократии была использована Белым домом как главное обоснование вторжения в Ирак, ее начали напрямую ассоциировать с американской интервенцией и оккупацией. «Администрация Буша, – пишет Карозерс, – дала понять, что заинтересована в свержении других иностранных режимов, угрожающих www.inopressa.ru.

интересам безопасности Соединенных Штатов, в частности в Иране и Сирии, и этот факт представил задачи президента Буша в сфере распространения свободы в еще более угрожающем и враждебном свете.

Справедливость такого вывода подтверждается тем, что, когда Буш и его главные советники перечисляют «форпосты тирании», в их списке неизменно оказываются правительства, недружественно настроенные к США. В то же время дружественные, но не менее репрессивные режимы, в частности в Саудовской Аравии, не упоминаются»1.

«Глобальный крестовый поход американского президента Джорджа Буша в защиту демократии, – указывает профессор Джорджтаунского университета Норманн Бирнбаум, – представляет собой более или менее удавшийся синтез национальной самонадеянности и морализирующего лицемерия.

Этим он похож на вильсонизм. Когда президент Вудро Вильсон дал своему госсекретарю просмотреть проект «Программы мира» от 1918 г., состоявший из 14 пунктов, тот, возвращая его назад, написал на полях названия латиноамериканских стран, в которые ввел войска Вильсон…» Ошибки администрации Буша-младшего приходится исправлять администрации Барака Обамы, в частности ошибки в организации антитеррористической кампания США и НАТО в Афганистане. В связи с мировым финансовым кризисом США и странам НАТО стало не под силу эффективно продолжать военные действия, сопряженные с большими материальными расходами. Президент Обама, после консультаций со своими советниками заявил о стратегическом плане постепенного вывода американских войск с территории Афганистана, что знаменовало принципиально новую позицию руководства США. В администрации США осознали, что Афганистан можно считать Цит. по: Россия в глобальной политике. Т. 4. № 2. Март–Апрель. 2006. С. 154.

Бирнбаум Н. Искаженный образец. Американская демократия между претензией и действительностью // International Politic. 2003. № 4. С. 26.

«могильщиком» империй. Но, в соответствии с планом Обамы и в духе понимания своего имиджа США должны покинуть эту страну в «белой рубашке», однако, многочисленные нарушения прав афганского населения американскими военными, вплоть до убийств мирных граждан убеждают в сложности реализации такого плана.

И здесь в связи с упоминанием имиджа следует вернуться к словам Н. Бирнбаума, что главный недостаток американской общественной жизни состоит в том, что в ней участвует максимум половина населения.

К избирательным урнам идут скорее старые, чем молодые, может быть, потому, что они заботятся о своей доле в медицинском страховании пожилых людей, пенсиях или социальном страховании. Уменьшается участие в выборах афроамериканцев и самых бедных граждан. Поскольку законы о выборах устанавливают сами штаты, дискриминационные положения, которые применяются произвольно, приводят к отстранению многих граждан от выборов.

«В этих обстоятельствах, видимо, законно задаваться вопросом, – пишет Бирнбаум, – не является ли самой большой угрозой для американской демократии стремление к имперскому всевластию (тот, кто не с нами, тот против нас). Мы имеем здесь дело с усилением одной из тенденций 20-го столетия, которую историк Артур Шлезингер-младший назвал «имперским президентством». Мнимые потребности внешней и оборонной политики позволяют, видимо, президенту брать на себя властные полномочия, не предоставленные исполнительной власти конституцией»1.

Подытоживая краткий обзор действий руководства различных зарубежных стран по отношению к НПО, необходимо обратиться к статье В.В. Путина «Россия и меняющийся мир», где, в частности, активность НПО оценивается с позиций проявления «мягкой силы». «В ходу все чаще и такое понятие, как «мягкая сила» - комплекс инструментов и Там же. С. 33.

методов достижения внешнеполитических целей без применения оружия, а за счет информационных и других рычагов воздействия. К сожалению, нередко эти методы используются для взращивания и провоцирования экстремизма, сепаратизма, национализма, манипулирования общественным сознанием, прямого вмешательства во внутреннюю политику суверенных государств.

Следует четко различать - где свобода слова и нормальная политическая активность, а где задействуются противоправные инструменты «мягкой силы». Можно только приветствовать цивилизованную работу гуманитарных и благотворительных неправительственных организаций. В том числе - выступающих активными критиками действующих властей. Однако активность «псевдо-НПО», других структур, преследующих при поддержке извне цели дестабилизации обстановки в тех или иных странах, недопустима.

Имею в виду случаи, когда активность неправительственной организации не вырастает из интересов (и ресурсов) каких-то местных социальных групп, а финансируется и опекается внешними силами. В мире сегодня много «агентов влияния» крупных государств, блоков, корпораций. Когда они выступают открыто - это просто одна из форм цивилизованного лоббизма. У России тоже есть такие институты Россотрудничество, фонд «Русский мир», наши ведущие университеты, расширяющие поиск талантливых абитуриентов за рубежом»1.

Также представляется целесообразным проследить путь распространения демократии по пространству, которое в геополитических исследованиях несколько раз меняло название, но после всех политизированных перемен вернулось к прежнему – «Восточная Европа». Анализ исследований, посвященных формированию партийных предпочтений в странах этого региона, показывает, что, несмотря на Путин В.В. Россия и меняющийся мир // Московские новости. 2012. февраля.

значительные национальные различия, можно выделить общие для них черты.

Одной из них является высокий уровень нестабильности партийных предпочтений избирателей. Как отмечают исследователи, в странах Восточной Европы и бывшего СССР этот показатель значительно превышает подобный показатель стран Западной Европы в период нестабильности и социально-политической трансформации (Германия после Второй мировой войны, Испания, Португалия и Греция в 1970 – начале 1980-х гг.).

Общим является и феномен протестного голосования или/и негативной партийной идентификации, когда у избирателя отсутствует чувство близости с позицией хотя бы одной из партий. В частности, как показывают социологические исследования, в 1990-х гг. в Венгрии, Польше, Румынии и Словении среди избирателей 77% имели негативную идентификацию и только 30% – позитивную1. Эта ситуация объясняется не только несформированностью системы институтов политического представительства в «новых демократиях», но и особенностями формирования партийных предпочтений избирателей.

В политической науке существует несколько точек зрения на причины появления ярко выраженной специфики партийных предпочтений избирателей.

Сторонники первого подхода считают, что в первый период посткоммунистического развития в этих странах массовая поддержка партий не была связана напрямую с их политическими позициями, что проявляется в нестабильности партийных предпочтений. Причины этой нестабильности кроются в неустойчивости связей между социальными группами и партиями, которая обусловлена прошлым социалистическим См.: Мелешкина Е.Ю. Формирование партийных предпочтений в посткоммунистических странах Восточной Европы: основные концепции // Политическая наука. 2000. № 3. С. 52.

опытом и несформированностью гражданского общества. По мнению некоторых исследователей, на процессы посткоммунистического развития значительно влияет характер унаследованных от социалистического прошлого культурно-политических норм и ценностей.

Их специфика препятствует формированию партийно-политической идентификации в силу влияния характерного для коммунистических времен сочетания репрессивной и крайне централизованной деятельности государства, а также специфики крайне идеологизированной системы артикуляции интересов1.

Вместе с тем подчеркивается, что, в отличие от стран развитой демократии, где изменения в экономической ситуации напрямую влияют на формирование политических предпочтений, в посткоммунистических странах изменения в экономической ситуации оказывают опосредованное влияние на формирование политических предпочтений. Своеобразным фильтром при этом служат установки (attitudes) избирателей по отношению к институциональным проблемам («демократии» и «капитализму»). Неудовлетворенность экономической ситуацией может привести избирателей к разочарованию в рыночных и демократических институтах и заставить голосовать за партии, занимающие антидемократические и антирыночные позиции. Таким образом, подтверждается тезис С. Липсета о том, что в долгосрочном плане процесс легитимации новой системы, а также связанных с ней политических сил зависит от ее эффективности, способности удовлетворять материальные потребности граждан2.

Дж.Р. Клюгель и Д.С. Мейсон полагают, что особого рассмотрения требует вопрос о влиянии социодемографических и социально психологических факторов на электоральное поведение в переходный период. Их теоретические модели предполагают, что партийные White S., Rose R., McAllister I. How Russia votes. Chatham, 1997. P. 332.

Ibidem.

предпочтения формируются под влиянием тех же факторов, которые воздействовали на неконвенциональную политическую деятельность.

Партийные структуры в посткоммунистических странах приводили граждан в замешательство: чтобы понять, совпадают ли их интересы с программами отдельных партий, требовались значительные объемы информации и затраты прочих когнитивных ресурсов. Кроме того, многие партии левого толка, например коммунистические, избегали участия в первых выборах, вместе с тем возможность вступить в партию была больше у граждан, разделявших продемократические убеждения и ценности1.

Авторы используют данные исследований общественного мнения, проведенных в восьми тогда еще социалистических странах Центральной и Юго-Восточной Европы: Болгарии, Чехословакии, Эстонии, ГДР (Восточной Германии), Венгрии, Польше, России и Словении - и сравнивают их с данными по ФРГ (Западной Германии) и США. В ходе исследования респондентам предлагалось выбрать из десяти видов протестного политического участия те, в которых они когда-либо были задействованы. Это: написание петиции, участие в бойкоте, в демонстрации протеста, в митинге, в неофициальной забастовке, блокирование уличного движения, посылка письма в газету, написание послания в общенациональные органы законодательной власти, захват зданий. За исключением польского движения «Солидарность», в странах Восточной Европы в условиях социализма практически не было примеров подобного участия в политике до 1988–1991 гг. В большинстве бывших социалистических стран менее одной трети респондентов симпатизировали какой-либо политической партии, исключение составляет бывшая ГДР, к тому времени уже Клюгель Дж.Р., Мейсон Д.С. Политическое участие в Центральной и Восточной Европе в переходный период // Политическая наука. 2002. № 2. С. 122.

Urban M. December 1993 as a replication of late-soviet electoral practices // Post soviet affairs. Guilford, 1994. Vol. 10. № 2. Р. 127–158.

интегрированная в политическую систему ФРГ, обладающую полноценной и сформировавшейся партийной системой. Процент респондентов, голосовавших на первых свободных выборах, отражает распространение демократических форм политического участия на подавляющее большинство граждан посткоммунистических стран. Но даже на фоне демократического подъема число принявших участие в выборах было не намного выше соответствующих показателей США и ФРГ1.

Сравнение форм политического участия бывшей ГДР и ФРГ интересно и потому, что значительное число восточногерманских политических и общественных деятелей все больше и больше оказываются востребованными в объединенной Гемании. Так, 18 марта 2012 г. президентом страны стал Йоахим Гаук – один из самых уважаемых в Германии общественных деятелей. Он - активист антикоммунистического движения в ГДР, лютеранский проповедник, первый управляющий архивами Министерства государственной безопасности ГДР («Штази») после того, как они были открыты для публики. Пробыв десять лет в этой должности, Гаук немало помог не только раскрытию преступлений коммунистического режима, но и созданию новой атмосферы в немецком обществе, все еще травмированном десятилетиями раскола. В его собственном деле в архиве тайной полиции Хонеккера значилось: «Неисправимый антикоммунист». Гаук – один из авторов «Черной книги коммунизма», своего рода международной хроники преступлений левых режимов.

Вместе с Вацлавом Гавелом и другими европейскими интеллектуалами и политиками в 2008 г. этот бывший диссидент из Мекленбурга подписал Пражскую декларацию о европейской совести и коммунизме. Ее взял за основу Европейский парламент, когда учредил День памяти жертв Urban M. The rebirth of politics in Russia. Cambridge, 1997. Р. 429.

сталинизма и нацизма, что вызвало возмущение Российской Федерации, настаивающей на невозможности сравнивать сталинизм и нацизм1.

Кроме того, важно учитывать, что в постcоциалистических странах достаточно долго сохранялся контраст между факторами, детерминирующими политический протест и оказывающими решающее воздействие на ход выборов. Поэтому электорат в любой такой стране можно разделить на тех, кто протестовал и добивался падения коммунистических режимов, и тех, кто избирал наследников этих режимов2.

Актуальность связи экономической и политической трансформации в странах Восточной Европы подтверждается, прежде всего, тем, что прошедшая в мае 2004 г. самая значительная в его истории волна расширения Европейского Союза уже тогда выдвинула принципиальные вопросы: кто станет его новыми членами в будущем? И произойдет ли это вообще? Охватит ли интеграционный процесс весь европейский регион, включая Беларусь и Россию, или же на государствах, только что «вернувшихся в Европу», эксперимент закончится?

И тогда, и даже сейчас, особенно после развернувшегося кризиса и бурных дискуссий в руководстве ЕС о помощи Греции и о ее пребывании в зоне евро, преждевременно ставить вопрос о том, станут ли когда-либо претендовать государства СНГ на членство в ЕС. Но в любом случае опыт истории интеграции в Западной Европе должен послужить примером для стран бывшего СССР3, в частности, отметим уже упоминаемый евразийский проект.

«Новый президент ФРГ на дух не переносит наследие СССР, память о котором так дорога руководству России» // http://www.kommersant.ru/doc/1878399.

Urban M., Gelman V. The development of political parties in Russia // Democratic changes and authoritarian reactions in Russia, Ukraine, Belarus and Moldova // Ed. by Dawisha K., Parrott B. Cambridge, 1997. Р. 175–219.

Аблов М.С. Реформирование стран Центральной и Восточной Европы в условиях расширения Евросоюза // Журнал международного права и международных отношений. 2005. № 2. С. 7.

Вовлечение стран региона Восточной Европы в Европейский союз начиналось в июле 1993 г., когда в Копенгагене состоялся саммит ЕС, на котором были определены политические и экономические критерии для стран – кандидатов на вступление в ряды этой структуры. Основными среди них являлись: демократия и уважение прав человека, жизнеспособная рыночная экономика, соответствие законодательства, административной и юридической систем нормам, принятым в ЕС.

Курс на вступление заявили к тому времени десять восточноевропейских государств: Болгария, Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Румыния, Словакия, Словения, Чехия и Эстония. Основой отношений между ЕС и этими государствами стали так называемые Европейские соглашения – двусторонние договоры об ассоциированном членстве и свободной торговле, заключенные в течение первой половины 1990-х гг. Соглашения рассматривались как начальный этап включения этих стран в процесс европейской интеграции с перспективой их дальнейшего полноправного членства в организации. 1 января 2007 г.

членами ЕС стали Болгария и Румыния. Хорватия станет 28-м членом ЕС с 1 июля 2013 г.

В 2003 г. Евросоюз официально признал за тогда еще союзной Сербией и Черногорией право добиваться кандидатского статуса.

Переговоры начались в ноябре 2005 г. и с 8 ноября 2007 г.

концентрировались вокруг подписания Соглашения о стабилизации и ассоциации (ССА), которое, в частности, предусматривало упрощение визовых процедур, а затем и отмену виз для поездок граждан Сербии в страны Шенгенской зоны, а также договор о торговле. При этом главным условием для Белграда при подписании такого соглашения было сотрудничество с Международным трибуналом по бывшей Югославии в Гааге (МТБЮ). В частности, ЕС выдвинул требование к сербам выдать суду генерала Радко Младича, обвиненного в геноциде в Боснии, и президента Сербской Краины в Хорватии Горана Хаджича. И 1 марта 2012 г. Сербия получила приглашение стать членом Европейского Союза.

До крушения социализма в Восточной Европе в 1989 г.

преобладало мнение о том, что разделительная линия между Востоком и Западом – лишь политическая, и с крахом «реального социализма» все станет на свои места: страны ЦВЕ «возвратятся в Европу». Однако постсоциалистическое развитие показало основательность ментального барьера между восточно- и западноевропейскими странами как продукта пятидесятилетней изоляции, идеологического и экономического противоборства.

В Западной Европе более столетия складывалась демократическая система общественных отношений. Демократические институты в странах Восточной Европы существуют чуть более одного десятка лет, и до стандартов западного общества им предстоит проделать тяжелый путь.

Их включение в ЕС выглядит своего рода преждевременным «вторжением чужаков». Настороженность Запада имеет и серьезную социально-экономическую подоплеку: в развитых государствах Евросоюза опасаются наплыва дешевой рабочей силы с востока континента, а в результате – ощутимого роста безработицы. На Западе обнаружились и серьезные проблемы в создании мультикультурного общества, хотя они в большей степени затронули отношения с мигрантами из стран Азии и Африки, проявились и общие опасения о целостности национально-культурной идентичности.

Помимо этого выявились неожиданные сюжеты в связи с постсоциалистической трансформацией экономики. Было принято считать, что руководство страны переставало быть социалистическим, так как брало курс на построение либерального общества с рыночной экономикой. Однако известный польский профессор-экономист Г.

Колодко это утверждение оспаривает. По его мнению, первые реформы в политическом смысле являлись средством защиты и укрепления именно социалистической системы. Власти рассматривали допущение рынка как средства продления существования социализма, а оппозиция считала его инструментом свержения строя. То, что одни считали лекарством, другие расценивали как яд. Иными словами, оппозиция стремилась достичь «улучшения путем ухудшения»1.

Даже многие западные ученые скептически отнеслись к ускоренному переходу к рыночной экономике. Они считали, что рыночные институты являются продуктом длительного эволюционного развития. Например, англичанин П. Раймент, заместитель директора секции экономического анализа и прогнозов Европейской экономической комиссии (ЕЭК) ООН, в статье о проблемах реформирования в Восточной Европе подверг резкой критике «шокотерапию». Вместо нее он предлагал метод «демократической постепенности (градуализма)» для построения рыночной, а точнее «смешанной» экономики, подчеркивая на этом этапе важность государственной, а не частной финансовой поддержки со стороны Запада2.

Тем не менее, с 1997 г. в странах Восточной Европы все четче обозначалось намерение создать социально ориентированную экономику на основе новой модели социальных гарантий. Такая модель обеспечивала бы стабильное воспроизводство населения и учитывала организационные и структурные изменения в обществе, а также полезность многих форм социальной защиты при социализме3. Основы новой системы социальной защиты были заложены уже в первые годы преобразований. В отличие от России, где экономическая либерализация была по существу лишена социальных амортизаторов, большинству Колодко Г. От шока к терапии. Политическая экономия постсоциалистических преобразований // Эксперт. 2000. № 5. С. 37.

Инджикян Р. Восточноевропейские рыночные реформы в оценках экспертов ООН // Мировая экономка и международные отношения. 1996. № 5. С. 59–64.

Россати Д. Пять лет рыночных преобразований в Восточной Европе:

ожидания, результаты и задачи политики // Мировая экономика и международные отношения. 1996. № 4. С. 68–81.

стран региона в короткие сроки удалось обеспечить приемлемую защиту наиболее уязвимых категорий населения1.

Причины и сущность «бархатных революций» в странах Восточной Европе, бурные события и процессы конца 1980-х – начала 1990-х гг. в этом регионе Европе продолжают вызывать большой интерес ученых, политиков, широкой общественности. Исследователи к числу объективных внутренних предпосылок событий 1989 г. относят несоответствие характера производственных отношений уровню развития производительных сил.

Авторитарно-бюрократические или тоталитарные режимы стали препятствием на пути экономического и научно-технического прогресса своих стран, тормозом интеграционных процессов даже в рамках Совета Экономической Взаимопомощи (СЭВ). 45-летний опыт стран Восточной Европы показал, что они резко отстали от уровня передовых капиталистических стран, даже от тех, с кем они находились когда-то на одном уровне. Для ГДР – это сравнение с ФРГ, для Чехословакии и Венгрии – с Австрией, для Болгарии – с Грецией. По ВНП на душу населения ГДР, лидируя в СЭВ, занимала, по данным ООН, в 1987 г.

лишь 17 место в мире, ЧССР – 25-е, СССР – 30-е2.

В восточноевропейских странах стали складываться революционные ситуации. Наблюдая за процессом перестройки в СССР, восточноевропейская общественность ожидала собственных реформ3. Но в решающий момент сказалась слабость субъективного фактора:

отсутствие зрелых партий, способных на глубокие перемены. За долгие десятилетия бесконтрольного правления правящие партии потеряли способность к обновлению. Они утратили политический характер, Шестакова Е. Реформирование системы социальной защиты населения в странах Восточной Европы // Мировая экономика и международные отношения. 1997.

№ 1. С. 45–54.

Центрально-Восточная Европа во второй половине ХХ века.

Монографическое исследование в трех томах. М., 2000–2002. Т. 3. С. 15.

См.: Родович Ю.В. История Новейшего времени. М., 2004. С. 7.

становясь продолжением государственной машины, бюрократически переродились, все больше утрачивали связь с народом. Они не доверяли интеллигенции, недостаточно внимания уделяя молодежи, не нашли с ней общего языка. Их политика лишилась доверия масс – особенно, когда руководящий слой все больше разъедала коррупция, когда процветало личное обогащение, утрачивались моральные ориентиры. Достаточно сказать о клане Николае Чаушеску. Надо отметить и репрессии против «инакомыслящих» (в Румынии, Болгарии, ГДР и других странах).

Перестройка в СССР дала, казалось, импульс для социалистического обновления. Однако, как отмечает В.Л. Мусатов, руководители большинства стран Восточной Европы не смогли подняться до понимания назревшей задачи кардинального переустройства общества, не были способны принимать сигналы времени. Партийные массы, привыкшие получать указания сверху, оказались дезориентированными1.

Попытаемся выделить основные точки зрения по вопросу о сущности свершившихся в Восточной Европе социальных перемен, имевших непосредственное влияние на политические процессы и формирование электоральных предпочтений граждан.

Первая. В четырех странах (Болгария, ГДР, Румыния, Чехословакия) в конце 1989 г. свершились народно-демократические революции, в результате которых стал осуществляться новый курс2.

Скоротечным завершением длительных эволюционных процессов стали перемены революционного характера 1989 – 1990 гг. в Венгрии, Польше и бывшей Югославии. С конца 1990 г. аналогичные сдвиги стали происходить и в Албании.

См.: Мусатов В.Л. Россия и Восточная Европа: связь времен. М., 2008.

См.: Hyebey B., Murrell P. The Effect of Speed of Liberalization on Growth Transition // Journal of Policy Reform. 2002. Apr. – June.

Вторая. Эти события и процессы – верхушечные перевороты, приход к власти альтернативных сил, не имеющих четкой программы переустройства общества и потому обреченных на неудачу и скорый бесславный уход с политической арены.

Третья. Происшедшие события – нельзя относить ни к революциям, ни к контрреволюциям. С одной стороны, они носили антиноменклатурный, антикоммунистический характер, привели к отстранению от власти бывших правящих коммунистических и рабочих партий. С другой стороны, отказ в большинстве стран от социалистического выбора не был отказом от социального государства.

Вопреки всей специфике и разнообразию общая направленность движений была одноплановой – то были выступления против авторитарных или тоталитарных режимов, против грубых нарушений прав и свобод граждан, против социальной несправедливости в обществе, незаконных привилегий и коррумпированности государственных структур низкого или постоянно снижающегося уровня жизни народа.

Произошло массовое отторжение административно-командной, государственной бюрократической системы, преимущественно однопартийной модели, ввергшей все страны Восточной Европы в глубокие кризисы и неспособной найти из нее достойного выхода1.

События 1989–1990 гг., начавшись под флагом обновления модели социализма, вышли за эти рамки. Повсеместно была взята ориентация на формирование нового общественного устройства, базирующегося на принципах буржуазной демократии и свободного предпринимательства, социального рыночного хозяйства. Из конституций государств были исключены такие постулаты, как руководящая роль компартий в обществе, упоминание о социализме. Из названий государств исчезли См.: Kornai J. Ten Yeats After «The Road to a Free Economy»: The Author’s Self-Evaluation / Paper for the World Bank Annual Bank Conference on Development.

ABCDE. Washington, DC, Apr. 18–20, 2000.

слова «народная» или «социалистическая», сменились гербы. Расчет социал-демократических кругов в Европе на усиление общественной роли возрожденных социал-демократических партий, которые должны заполнить социалистический вакуум, пока не оправдываются. Маятник политического развития резко качнулся вправо1. У власти стоят в основном правоцентристские блоки.

В то же время в странах региона появилась масса крупных и мелких партий. Однако партии в 1989–1991 гг. не сформулировали для себя определенных стратегических целей. Не выкристаллизовывалась и их социальная основа. С уходом компартий на третьестепенные роли в массовых движениях усиливаются центробежные тенденции. Пока не вырос мощный средний класс, вряд ли появятся влиятельные центристские движения. Отсюда следует понимать, что долгое время могут сохраняться условия для существования конфронтационной модели политики. А при такой модели пришедшие к власти политические силы в целях удержания власти могут быть склонными к авторитарным формам правления.

В итоге всех преобразований страны Восточной Европы развиваются по пути демократических правовых государств, политического плюрализма, многопартийной системы. Осуществлен переход власти из рук партийного аппарата к органам государственной власти, действующим не на отраслевой, а на функциональной основе.

Обеспечивается принцип разделения властей, баланс между различными ветвями государственной власти2.

В восточноевропейских странах стабилизировалась парламентская система. Ни в одном из государств не сложилась президентская См.: Lambert-Mogiliansky A., Sonin K., Zhuravskava E. Capture on Bankruptcy:

Theory and Evidence from Russia / Published on Internet. Sept. 27, 2000;

Murrell P. What Is Shock Therapy? What Did It Do in Poland and Russia? // Post-Soviet Affairs. 1993. Apr.

– June.

Родович Ю.В. Указ. соч. С. 11.

республика, не утвердилась сильная президентская власть. Политическая элита сочла, что после периода тоталитаризма сильный президент может ослабить развитие демократического процесса. Такие выдающиеся общественные деятели, как Лех Валенса в Польше, Вацлав Гавел в Чехословакии, Жельо Желев в Болгарии пытались укрепить институт президентской власти, но парламенты и общественное мнение воспротивились этому. Нигде президент не является главой исполнительной власти, нигде не берет на себя определение экономической политики и ответственности за ее осуществление.

Политические свободы, высокая активность населения, складывающийся рынок формируют новую социальную структуру и новые интересы. Политический плюрализм стал реальностью. В Польше – около 300 партий и общественно-политических организаций – либеральных, социал-демократических, христианско-демократических1.

Влиятельными политическими партиями являются Гражданская демократическая партия в Чехии, Союз свободных демократов в Польше.

Из социал-демократических партий следует назвать Болгарскую социалистическую партию, Социал-демократию Республики Польша, Социалистическую партию Сербии.

Укрепление демократических партий в восточноевропейском регионе, как, впрочем, и в ряде других регионов мира, все же вряд ли позволяет говорить о наступлении «конца истории» в смысле торжества демократической линии. Пути демократии, как показывает богатый исторический опыт человечества, многотрудны. Значит, в политическом пространстве государства, любого региона, а также в формируемом глобальном политическом пространстве степень электорального участия граждан продолжает зависеть от комплекса электоральных предложений, подчас далеко выходящих за рамки демократического выбора.

Центрально-Восточная Европа во второй половине ХХ века. Т. 3. С. 112.

1.3. Отражение политической культуры общества в электоральном процессе В наши дни организаторы выборов, так же как и политики, не могут принимать решения в своей профессиональной сфере без оглядки на сложившиеся реалии, доставшиеся каждой стране, да и всему миру в наследство от эпохи холодной войны. Однако учитывать трагический опыт прошедшего столетия, отмеченного многочисленными конфликтами, социальной несправедливостью и насилием, необходимо с учетом всей разнородности социальных и политических явлений современности. Поэтому имеется концептуальный вопрос о том, в каком направлении организаторам выборов следует двигаться вместе с международным сообществом, чтобы иметь возможность заложить основы более стабильного, прочного и предсказуемого международного демократического порядка.

Обратимся к мнению А.А. Вешнякова, прекрасно знающего особенности избирательного процесса. Он пишет: «Учитывая явления «интернационализации» избирательного процесса, многие специалисты ставят вопрос ребром: а будет ли новый международный порядок в части организации избирательного процесса сориентирован на обеспечение чаяний преобладающей части мирового сообщества, или же он опять явится продолжением политики «большой дубинки» в новой, «демократической» упаковке, отражением текущего международного распределения силы и ответственности в каждом конкретном регионе мира? На достижение какого рода целей и идеалов должна быть направлена сегодня воля мирового сообщества при выработке правовых механизмов взаимной ответственности государств по укреплению основ демократического устройства?» Вешняков А.А. Международные избирательные стандарты // Международная жизнь. 2001. № 3. С. 23.

Чтобы ответить на поставленных вопрос, следует сделать вывод о том, что выборы в той или иной стране были демократическими в том смысле, что они предусматривали все демократические принципы избирательного права, требуется учитывать, по крайней мере, два положения.

Прежде всего, нужно знать, что все международные избирательные стандарты заложены в избирательной системе этой страны. Огромный объем информации о выборах и избирательных процессах (в первую очередь это относится к национальному избирательному законодательству), представляемый международными организациями, самими организаторами выборов и независимыми наблюдателями, помогает составить это первое суждение. Второе суждение грешит известной произвольностью. Существует мнение, что минимальный «порог демократичности» устанавливается примерно на уровне, соответствующем развитию демократии в Европе и Северной Америке, то есть в странах «старой демократии».

С подобным мнением нельзя согласиться по целому ряду причин.

Во-первых, оно дискриминационно по сути, поскольку основывается на «возрастном» факторе становления демократий. Поэтому страны, недавно вступившие на путь демократии, априори якобы не могут быть признаны демократическими только в силу их «молодости» (до признаваемого минимального «порога демократии», мол, им еще расти и расти). Соответственно, и проводимые в этих странах выборы признаются либо недемократическими, либо не вполне демократическими.

Во-вторых, это мнение не опирается на объективные признаваемые принципы и свободы, а основывается на сравнительных оценках (а это неверно, поскольку многие страны «старой демократии» сами не могут похвастать наличием у них идеальной избирательной системы). Все познается в сравнении. Это нехитрая истина, однако, всякий раз важно определить, что с чем сравнивать, дабы сравнение было корректным.

Наконец, в-третьих, подобное мнение служит «узаконенной»

основой для политических манипуляций вокруг выборов, в частности использования «двойных» стандартов оценки демократичности проводимых выборов.

Из имеющихся на сегодняшний день международных документов в области прав человека, касающихся свободных и справедливых выборов, пожалуй, только Декларация о критериях свободных и справедливых выборов, принятая в марте 1994 г. Советом Межпарламентского союза1, имеет наиболее широкий в понятийном плане характер. Признавая международные документы и обязательства государств по части решений ООН, а также «желая способствовать утверждению демократических плюралистических систем представительного государственного управления во всем мире», декларация призывает правительства и парламенты всех государств руководствоваться установленными в ней принципами и нормами. При этом следует отметить, что по своей природе декларация источником международного права не является, так как не несет юридических обязательств для государств2.

На глобальном уровне единые критерии реализации избирательных прав, среди которых следует выделить три категории – права граждан как избирателей, права участников избирательного процесса, а также права и обязанности государств, связанные с организацией выборов, были разработаны лишь в концептуальном формате. А вот на региональном, прежде всего, европейском уровне практические усилия по выработке единых стандартов проведения выборов и оценке избирательного процесса продвинулись дальше. Так, в итоговом документе, принятом на См.: О критериях свободных и справедливых выборов. (По документам Межпарламентского союза). М., 1994.

Вешняков А.А. Избирательные стандарты в международном праве и их реализация в законодательстве Российской Федерации. М., 1997. С. 13–19.

Копенгагенском совещании Конференции по человеческому измерению СБСЕ, проходившем в 1990 г., был впервые очерчен возможный круг международных обязательств государств–участников по защите прав и свобод человека, проистекающих из членства в этой организации.

Страны–участницы встречи предприняли попытку определить общий подход к проблеме защиты прав человека в проекции на организацию избирательного процесса. К числу элементов справедливости, которые исключительно необходимы для полного выражения достоинства, присущего человеческой личности, и равных и неотъемлемых прав всех людей, были отнесены:

свободные выборы, проводимые через разумные промежутки времени путем тайного голосования или равноценной процедуры свободного голосования в условиях, которые обеспечивают на практике свободное выражение мнения избирателями при выборе своих представителей;

представительная по своему характеру форма правления, при которой исполнительная власть подотчетна избранным законодательным органам или избирателям;

четкое разделение между государством и политическими партиями, в частности политические партии не будут сливаться с государством;

права человека и основные свободы гарантируются законом и соответствуют обязательствам по международному праву.

Так, в частности, в разделе 7 «О правильном обеспечении волеизъявления» народного 56 государств обязуются проводить свободные выборы с разумной периодичностью, как это установлено законом;

допускать, чтобы все мандаты по крайне мере в одной палате См.: Советское государство и право. 1990. № 11.

национального законодательного органа были объектом свободной состязательности кандидатов в ходе всенародных выборов;

гарантировать взрослым гражданам всеобщее и равное избирательное право.

При закладке основ нового избирательного законодательства в Российской Федерации страна пришла к тому, чтобы закрепить открытость национального избирательного процесса для международного наблюдения. Другими словами, Россия осознанно согласилась нести международные обязательства по соответствию выборов международным стандартам.

Сегодня на выборах Российская Федерация принимает рекордное количество иностранных (международных) наблюдателей, активно участвует в программах международного наблюдения за выборами за рубежом. Опыту России в отношении признания международных обязательств, связанных с проведением национальных выборов, последовали и другие страны, входящие в Содружество Независимых Государств.


Практика показывает, что без оформления унифицированных избирательных стандартов в рамках международно-правовых документов, скажем, такого, как конвенция стран–членов Совета Европы, двигаться в будущее затруднительно. Такая конвенция Совета Европы могла бы решить задачу кодификации международных избирательных стандартов путем приведения в единую систему действующих международных норм в более точной их формулировке, в отражении в договорной форме международных обычаев, а также выработки новых общеприемлемых норм1.

Анализ практики европейских стран, их законодательств о выборах демонстрирует общность базовых принципов и требований, определяющих поведение политических партий и средств массовой Вешняков А.А. Избирательные стандарты в международном праве и их реализация в законодательстве Российской Федерации. С. 28.

информации на выборах, которые также могут найти отражение в конвенции. Принципы финансирования избирательных кампаний кандидатов и политических партий, контроля расходования средств избирательных фондов со стороны избирательных комиссий и других уполномоченных органов, заложенные в основу многих национальных избирательных законодательств, имеют схожий характер.

Положения законодательств, содержащие базовые критерии обеспечения прозрачности избирательного процесса, также носят унифицированный характер. Таким образом, перечисление основных критериев, характеризующих признаваемые мировым сообществом принципы организации избирательного процесса, свидетельствует о возможности разработки и принятия Конвенции Совета Европы о стандартах свободных, справедливых, подлинных и периодически проводимых выборов, что отразило бы процесс формирования общей политической культуры в странах Совета Европы.

На этом фоне сама структура российского электорального пространства обеспечивает исследователям уникальные возможности анализа природы и деятельности социально-политических институтов, политической культуры российского общества, в том числе, механизмов формирования и выражения общественного мнения. В условиях повышенной общественной напряженности отдельные структуры и связи предстают более рельефными, обнажаются скрытые обычно внутренние механизмы социальных подсистем. Кроме того, результаты всеобщих выборов могут служить средством проверки не только исследовательских данных, но также моделей и гипотез относительно ряда параметров социальной и политической реальности1.

Важно помнить, что в российской общественной жизни нестабильный период 1993–1996 гг. оказался наиболее нагруженными избирательными кампаниями. В стране с осени 1995 г. до середины лета www.levada.ru.

1996 г. практически непрерывная электоральная ситуация определяла не только фон и меру, а в значительной мере и само содержание социально политической жизни, характер политических решений и требований. В острейшей конкуренции за передел власти выявились и закрепились основные компоненты структуры властных отношений в обществе, в том числе политический набор, реальные конкурентные механизмы, типология субъектов и символов политического действия1.

Именно электоральное пространство оказалось пробным камнем той неоформленной демократии, которая была реализована в постсоветской России2.

Парадоксы, которые постоянно предстают перед исследователями при работе с принципиально противоречивыми сериями данных, вынуждают искать более сложные модели учета избирательного участия граждан3. Готовность принять участие в голосовании можно считать относительно самостоятельным показателем электоральной мобилизации. Степень мобилизации показывает уровень напряженности избирательного «поля». Другой показатель электоральной ситуации – структура этого поля, то есть распределение выраженных интересов и потенциальных действий (намерений поддержать определенную партию, личность). В условиях низкой партийной организованности в межвыборный период такая структура слабо заметна.

Структура избирательного поля определяется двумя измерениями – поляризацией и персонализацией4. Мобилизованность, поляризация, персонализация достаточны для составления картины электорального пространства.

См.: Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. М., 2000.

Мединский В.Р. Глобальное информационное пространство как объект политического анализа // Ученые записки МГСУ. М., 2002. № 4. С. 107–122.

См.: Даль Р. Полиархия, плюрализм и пространство // Вопросы философии.

1994. № 3. С. 37–48.

Павлов Ю.М. Глобализация и мировое социальное пространство / Актуальные проблемы социологической науки и практики. М., 2003. Т. 1. С. 300-306.

Под электоральным пространством следует понимать такую абстрактную модель системы социальных действий, намерений и оценок, которая может быть описана через названные три измерения. Состояние этого пространства характеризует как общество, так и индивида, поскольку именно индивид выступает субъектом электоральной активности.

По сути, электоральная активность в постсоветском обществе была единственным средством прямого участия населения в политической жизни страны. Неразвитость политической организованности общества, «зрительский» характер политического участия придавали выборам характер экстраординарного массового действия.

Другой фактор электоральной мобилизации – обеспокоенность за собственное положение и ситуацию в обществе. Примерно в равной мере эта обеспокоенность находит свое выражение в стремлении сохранить существенную меру общественного порядка. Однополюсная структура социального пространства, характерная для мобилизационного общества советского и первого постсоветского периода, формально кончила свое существование с крушением советской социально-политической системы. Многопартийные выборы 1993 и 1995 гг. создали определенную видимость – и определенные элементы – политического плюрализма1.

Как показывает отечественный электоральный и парламентский опыт, почва для реальной плюралистической политической системы, – то ли в качестве «спектра» западноевропейского типа, то ли в качестве системы взаимных сдержек и противовесов, характерных для двухпартийных систем англо-саксонского типа, – в российском постсоветском обществе практически отсутствует. Для описания российской политической модели равно малопригодны и европейская Елисеева В.С. Пространство и время в характеристике всемирной цивилизации / Социальная философия и проблемы современного общества. М., 2003.

Ч. 1. С. 41–44.

картина одновременного «спектрального» плюрализма, и американская модель последовательного, двухтактного политического механизма.

Осью политической организованности общества оставалась властная вертикаль, которая отличается от тоталитарной вертикали большей неорганизованностью и большей терпимостью. Политическое господство было организовано по старому моноиерархическому образцу, лишенному, правда, своих идеологических и силовых опор1.

Из отмеченных особенностей развития российского политического пространства в начальный период может быть выведено как отсутствие на электоральной сцене влиятельной демократической структуры, так и неудача создания промежуточной «третьей силы». Достигнутый уровень демократичности (точнее, либеральной толерантности, допускающей существование определенных демократических ценностей и институтов) явился скорее вынужденным и побочным продуктом разложения тоталитарной партийно-государственной системы, чем результатом какого-то особого демократического движения.

Особенностью осевой дихотомии российской социально политической системы стало положение «крайних», между которыми не было промежутка, что вынуждало стороны занимать противоположные «углы» в политическом пространстве, акцентировать непримиримость позиций при значительной однотипности «номенклатурного» прошлого многих лидеров.

Следует подчеркнуть, что при неразвитости политических институтов политическое пространство оказывается личностно размеченным. Однако при этом, поскольку функции «вождей»

Левада Ю. Политическое пространство России за полгода до выборов: 1995 и 1999 гг. // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены = Russ. publ. opinion monitor. М., 1999. № 4. С. 7–13.

возлагаются на высших должностных лиц, не возникает реальный социальный спрос на лидеров харизматического типа1.

Как и любой экономический агент, правительство пытается извлечь максимум выгоды от пребывания у власти. Эмпирические исследования показывают, что во многих странах политика, проводимая правительством, носит циклический характер. Одной из возможных причин появления циклов в работе правительства являются выборы. В середине срока правления у правительства появляется некоторая свобода в выборе проводимой политики, что в большинстве случаев ведет к мерам, выгодным для находящихся у власти чиновников. В то же время в предвыборный период правительство старается преследовать популярные среди избирателей меры с целью возможности переизбрания на новый срок2.

Существует множество работ посвященных политическим бизнес циклам. Среди них работы как теоретического, так и эмпирического характера. Литература, посвященная политическим бизнес-циклам, развивалась на протяжении более чем полувека3. Появление термина «политический бизнес-цикл» произошло в начале 1940-х гг. Данная теория начала привлекать к себе особенное внимание в 1970-х гг. С тех пор она была значительно расширена и на данный момент существуют четыре основных направления развития литературы по политическим бизнес-циклам: а) чистые политические бизнес-циклы;

b) сильная партийная теория;

c) слабая партийная теория;

d) рациональные политические бизнес-циклы.

Эти типы различаются по политическим стимулам и предположениям относительно ожиданий избирателей. Модель чистых Миронов В.В. Из доклада «Культура в пространстве глобальной коммуникации» // Вестник Российского философского общества. 2002. № 1. С. 19–24.


Равичев А.С. Электоральные циклы в регионах России. М., 2001. С. 4.

См.: Akhmedov A. Human Capital and Political Business Cycles. Moscow: New Economic School, 2004 // http://www.nes.ru/dataupload/files/programs/econ/preprints/2005/Akhmedov.pdf политических бизнес-циклов в основном ассоциируется с заинтересованностью правительства только в поддержании своего положения у власти, а ожидания электората предполагаются статичными, что позволяет рассматривать случай, когда на решение избирателей влияет лишь проводимая правительством текущая политика. Эта версия политического бизнес-цикла подверглась серьезной критике и была заметно улучшена впоследствии. Например, делается различие между наивными и более искушенными избирателями. На мнение наивных избирателей можно повлиять текущей политикой, в то время как более искушенные избиратели не поддаются такому влиянию.

Второй тип моделей представляют собой партийные теории.

Модель чистых политических бизнес-циклов не рассматривает какие либо интересы правительства, кроме удержания власти. Этот же тип моделей рассматривает также интересы партии. Партии делятся на «левых» и «правых». Первые - заботятся о рабочих, в то время как последние - поддерживают предпринимателей. Эта разница приводит к различным экономическим приоритетам при проведении политики.

Поддержка различных партий на разных выборах ведет к существованию циклов. Партийные модели делятся на сильные и слабые. Первые - имеют дело со случаем, когда партийные интересы являются единственной мотивацией для правительства проводимая партией политика имеет постоянный эффект на экономику. Слабые же модели рассматривают изменяющееся влияние партий на экономику1.

Теория рациональных политических бизнес-циклов предполагает, как и теория чистых политических бизнес-циклов, что интересом правительства, является удержание власти. Разница между этими двумя подходами заключается в том, что теория рациональных политических Mayer K.R. Electoral cycles in federal government prime contract awards: State level evidence from the 1988 and 1992 presidential elections // American journal of political science. Austin, 1995. Vol. 39. № 1. P. 162–185.

бизнес-циклов предполагает рациональные ожидания избирателей.

Циклы появляются вследствие асимметричности информации между избирателями и правительством.

Исследователи показывают, что обе эти стратегии могут успешно применяться. Хотя в основном в странах с электоральными циклами используется первая стратегия, существует несколько примеров стран, где применяется второй способ повышения популярности правительства на выборах, например в Японии.

Рассматривая предпочтения избирателей, легко предположить, что люди не любят инфляцию, безработицу, высокие налоги, любых задолженностей со стороны правительства, но им нравится повышение их реальных денежных доходов, а также повышение социальных расходов в региональном бюджете. Следовательно, такие меры, как контроль над ценами, уменьшение налогов, повышение зарплат и пенсий, уменьшение задолженностей по зарплатам могут быть использованы местным правительством, для влияния на результаты выборов1.

Понимание цикличности такой практики часто заставляет исследователей цитировать Дж. Байрона:

Так вот каков истории урок:

Меняется не сущность, только дата.

За Вольностью и Славой — дайте срок! — Черед богатства, роскоши, разврата И варварства.

Но не все так мрачно. Можно сказать, что очевидные меры, предпринимаемые властями разных стран в избирательный период, так или иначе влияют на социальную картину, на степень политической активности избирателей и, более того, эти меры начинают трансформироваться под влиянием глобализации, отражая мировые тенденции, в то числе тенденции развития политической культуры.

Blais A., Nadeau R. The electoral budget cycle // Publ. choice. The Hague etc., 1992. Vol. 74. № 4. P. 389–403.

1.4. Роль реформатора в решении проблемы политического выбора Одной из таких тенденций глобального развития, несомненно, является усиление роли человеческого капитала. Этому способствовало множество факторов, но одним из них, несомненно, было повышение персональной ответственности за судьбоносные решения не только для семьи, рода, племени, а для государства или для всего мира. Прежде всего, речь идет о политиках, управленцах. Выше уже отмечался социальный спрос на лидеров харизматического типа. Но если смотреть на вещи шире, то надо ставить вопрос не о харизме, а о судьбе реформатора, особенно о том, как его судьба отражает судьбу и чаяния общества в сложный, а чаще всего переходный период.

В 2012 г. в России будут отмечать 150-летие Петра Аркадьевича Столыпина. Возможно, 150 лет – это именно такой срок, который необходим для того, чтобы при оценке роли той или иной исторической фигуры не только исчезли неизбежные искажения, появляющиеся вследствие того, что всегда находятся современники, относящиеся к крупным общественным и политическим деятелям в мягкой степени, скажем, предвзято, но и перестали волновать загадки, связанные с жизнью и смертью таких людей.

Это в полной мере относится к Столыпину, который и при жизни имел немало недоброжелателей, и после смерти оставил достаточное число загадок. В этом, кстати, проявилась похожесть его судьбы на судьбы многих реформаторов, как отечественных, так и зарубежных.

Еще одно немаловажное замечание. Гибель человека от рук убийцы всегда и во всяком обществе воспринимается как трагедия, отнюдь не личная, а социальная. Такой акт повсеместно был выражением болезни общества и болезни власти. Убийство реформатора может служить знаком того, что имеются те, кто считает, что поворот преобразований в обратную сторону способен вернуть стране необходимые силы. Следует заметить, что речь может идти об убийстве в прямом смысле слова, а может – об убийстве программы, политики реформ путем отставки реформатора, дискредитации его самого или сторонников. И восприятие такого хода событий подобно убийству наступает, как правило, после долгих лет исканий эффективной модели развития и убеждения в том, что когда-то и кем-то такой путь был предложен.

В то же время, если вернуться к судьбам реформаторов во власти, то вряд ли можно обойти вниманием тот факт, что их политическое поведение по отношению к своим оппонентам было безупречным. Ведь как бы ни малочисленны были те, кто настаивает на отказе от реформ, то, что их аргументы не слышат власти, каждый раз заставляет обращать внимание на то, что не учитывается многообразие общественных взглядов и интересов. А такое многообразие есть условие политической конкуренции. Важно только, чтобы в политике, как, впрочем, и в других сферах, конкуренция проходила по правилам.

Есть и еще один значимый аспект обостренного внимания к роли А.П. Столыпина в российской истории. Как крупная политическая фигура он фокусировал все существенные процессы в жизни государства.

А любой политический фокус, как точка, в которой пересекаются идущие от различных политических процессов лучи, позволяет лучше, четче разглядеть общую картину. В российской империи начала XX столетия эта картина отражала высокую конфликтность социальных отношений.

Особенность ситуации заключалась в том, что свои основания для недовольства были практически у всех крупных социальных групп. Но к этому добавлялись проблемы, связанные с многонациональностью и многоконфессиональностью Российской империи. В таких условиях без взвешенной, продуманной национальной политики ни о какой модернизации (а потребность в ней ощущалась не менее остро, чем сейчас) не могла идти речь. И, конечно же, такое время требовало реформаторов. П.А. Столыпин стал одним из них.

Через анализ государственной деятельности Столыпина мы можем выйти на ряд сквозных для российской политической истории тем.

Поскольку таких тем наберется достаточно много, в рамках статьи представляется целесообразным сосредоточиться лишь на проблемах становления российского парламентаризма.

Парламентаризм как система политической организации государства, при которой четко разграничены функции законодательных и исполнительных властей при значительном, а то и привилегированном положении парламента, складывается в западных странах в эпоху революций XVI-XVIII вв. Как система парламентаризм оформляется в Великобритании в XVIII в., но во Франции утверждается лишь в 1870-х гг.

Россия столкнулась с задачей развития парламентаризма в начале XX в. и его первый опыт связан с работой Государственной Думы (1906 1917). Парламентаризм – сложное политическое явление. Его можно оценивать с позиций эффективности государственного управления.

Возможен подход, позволяющий выявить специфику политической и партийной систем. Но не менее значимым представляется анализ влияния парламентаризма на выработку соответствующей политической культуры.

У политической культуры много разных проявлений. Одно из них – умение учитывать позицию политического оппонента. Это умение приходит в процессе политической практики, хотя оно, безусловно, характеризует общий уровень воспитания личности. Оказалось, что в России на разгонном этапе XX столетия такой практики не было. Потому вопрос о том, насколько внимательно готов был прислушиваться к голосам оппонентов сам Столыпин, следует поставить для того, чтобы понять сущность политической культуры и шире – особенности политического климата в стране, мучительно ищущей свой путь между революцией и реформой.

Ответ на этот вопрос мы можем получить, вчитываясь в слова тех, кто с болью отозвался на убийство Столыпина 5(18) сентября 1911 г. в Киеве. В речи в Петербургском клубе общественных деятелей 3 октября 1911 г. лидер партии октябристов А.И. Гучков говорил: »Искренний сторонник народного представительства, Столыпин в то же время был истинным демократом, так как полагал, что твердой основой государственных начал в народных массах должно быть обеспеченное, благоустроенное крестьянство. В этом направлении Столыпиным был проведен ряд серьезнейших мер» 1.

Русский религиозный философ, литературный критик и публицист В.В. Розанов в статье «Историческая роль Столыпина» рассуждает и о вкладе Столыпина в развитие российского парламентаризма. «Столыпин показал единственный возможный путь парламентаризма в России, которого ведь могло бы не быть очень долго, и может, даже никогда (теория славянофилов;

взгляд Аксакова, Победоносцева, Достоевского, Толстого);

он указал, что если парламентаризм будет у нас выражением народного духа и народного образа, то против него не найдется сильного протеста, и даже он станет многим и, наконец, всем дорог. Это - первое условие: народность его. Второе: парламентаризм должен вести постоянно вперед, он должен быть постоянным улучшением страны и всех дел в ней, мириад этих дел. Вот если он полетит на этих двух крыльях, он может лететь долго и далеко;

но если изменить хотя одно крыло, он упадет. Россия решительно не вынесет парламентаризма ни как главы из «истории подражательности своей Западу», ни как расширение студенческой «Дубинушки» и «Гайда, братцы, вперед»... В двух http://stolypinpetr.narod.ru/Guchkov.htm.

последних случаях пошел бы вопрос о разгроме парламентаризма: и этого вулкана, который еще горяч под ногами, не нужно будить»1.

Как видим, и Гучков, и Розанов отмечали, прежде всего, государственнический характер действий Столыпина, в которых воплощалась идея народного представительства. Однако были и те современники Столыпина, кто указывал на то, что он не только допускал, но и способствовал тому, чтобы в сложных социальных условиях парламентские усилия носили иллюзорный характер.

Именно об этом писал С.Ю. Витте: «Галантный, обмазанный с головы до ног русским либерализмом, оратор школы русских губернских и земских собраний, который и совершил государственный переворот июня, уничтожив выборный закон 17 октября, и введший новый закон июня — закон, который очень прост с точки зрения принципов, положенных в его основу, ибо он основан только на таком простом принципе: получить такую Думу, которая в большинстве своем, а следовательно, и в своем целом была бы послушна правительству. Думцы могут для блезира и говорить громкие либеральные речи, а, в конце концов, сделают так, как прикажут»2.

Такая оценка Витте вполне соответствовала восприятию частью российского общества избирательной системы 1907 г. Система выборов по Положению о выборах в Государственную Думу от 03 июня 1907 г., которое было принято после роспуска II Думы, использовалась при выборах в Думы III и IV созыва. Разработка нового избирательного закона велась в недрах Министерства внутренних дел, возглавляемого Столыпиным. Однако он не предпринимал каких-либо шагов по обнародованию материалов до конца весны 1907 г., когда стали проявляться результаты выборов во II Думу, где явно чувствовалось Розанов В.В. Историческая роль Столыпина // Новое время. 1911. 8 октября.

http://stolypinpetr.narod.ru/Vitte.htm.

присутствие депутатов, представляющих революционно настроенные партии. Их позиция вела к ухудшению отношений между правительством и Думой.

После того, как стала ясной невозможность организовать рабочие отношения правительства с Думой, начались заседания правительства, посвященные обсуждению избирательного закона, причем в обстановке строжайшей секретности. Она была вполне оправдана, потому что заседания выявили различия позиций. Высказывались предложения изменить избирательный закон и объявить годовую отсрочку созыва новой Думы, распустить Думу и дальше действовать по ситуации, распустить Думу и назначить новые выборы по старому закону.

Столыпин выступал за роспуск Думы, новый избирательный закон и немедленный созыв новой Думы.

Вместе с тем ситуация диктовала незамедлительное принятие закона. В этих целях к его обсуждению были привлечены члены Государственного Совета и бывшие министры, но и заседания в расширенном составе не привели к результату. И в этих условиях Столыпин должен был предложить императору Николаю II выбор из трех вариантов нового избирательного закона. Положение об избирательном законе было обнародовано утром 3 июня 1907 г. Но оно столь резко отличалось от предыдущего порядка формирования Думы, что события получили оценку Третьеиюньского переворота.

Переворот состоял в том, что в новой избирательной системе в Думе было увеличено представительство землевладельцев и состоятельных горожан и русского населения по отношению к национальным меньшинствам. Безусловно, на этой основе в III и IV Думах сформировалось проправительственное большинство. Это – с одной стороны. А, с другой стороны, происходило снижение доверия населения не только к Думе, но и к правительству, возглавляемому Столыпиным.

Что в избирательном законе способствовало такому ходу событий?

Во-первых, то, что выборы по Положению 1907 г. были непрямые, не предусматривавшие равного представительства и должны были проходить по куриальной системе, хотя официально курии именовались списками избирателей. Выделялись волостная (крестьянская), землевладельческая, 1-я городская (высший избирательный ценз), 2-я городская (низший избирательный ценз), рабочая курии. В некоторых местностях были выделены казачьи курии или разделены курии русских и нерусских избирателей. Другой особенностью было то, что выборы не имели партийного характера, так как не существовало официальных партийных списков. Поэтому все кандидаты в члены Думы формально считались самовыдвиженцами, в результате чего у них не было обязательств по присоединению в Думе к какой-либо фракции. Еще одной особенностью нового избирательного порядка стало введение многоступенчатой системы выборов. И это давало местным властям право на свое усмотрение организовывать избирательные съезды для избрания выборщиков для участия в губернском избирательном собрании, общем для всех курий. Также местные власти могли разделять съезды цензовых курий на разные съезды для более и менее состоятельных избирателей, выделять особый съезд для церквей и монастырей – землевладельцев, разделять русских и нерусских избирателей. Все это притом, что создавались условия проведения в Думу желательных правительству кандидатов, лишь усиливало непропорциональность представительства, а с этим и неизбежное недовольство правительством.

Специально подчеркнем, что для разных территорий страны были установлены собственные порядки организации выборов. И, например, для Кавказа избирательная система носила чрезвычайно запутанный характер. Было выделено 2 квотированных мандата для казаков, 1 мандат для русского населения Закавказья, а для Бакинской, Елизаветпольской и Эриванской губерний совместно – 1 мандат для мусульман и 1 мандат для немусульман.

Естественно, такой порядок нельзя было назвать справедливым.

Как нельзя было таким же назвать и избирательное право, к обладателям которого предъявлялись специальные критерии. А многие жители Российской империи и вовсе были его лишены [иностранные подданные, лица моложе 25 лет, женщины, учащиеся, военные, состоящие на действительной службе, бродячие инородцы, все лица, признанные виновными в преступлениях, отрешенные от должности по суду (в течение 3 лет после отрешения), состоящие под судом и следствием, несостоятельные, состоящие под опекой (под опекой помимо малолетних состояли глухонемые, душевнобольные и признанные расточителями), лишенные духовного сана за пороки, исключенные из сословных обществ по их приговорам, а также губернаторы, вице-губернаторы, градоначальники и их помощники (во вверенных им территориях) и полицейские (работающие в избирательном округе)]. Все это суживало социальную базу избирателей, а в итоге и социальную базу столь необходимых стране реформ.

Важно, анализируя политическую судьбу П.А. Столыпина, понимать, что принятие такой избирательной системы искажало не одну лишь социальную базу возможных преобразований в стране. Не было необходимых условий и для формирования полноценной партийной системы. И дело заключалось отнюдь не в отсутствии партийной привязанности кандидатов. Сама система не была настроена на четкое обозначение характеристик партийного спектра. И в представительном органе оказались депутаты, выражающие позиции сформировавшихся общероссийских партий с центральным управлением, согласованным с центром выдвижением кандидатов и определенной программой (Конституционно-демократической партии, Союза 17 октября, РСДРП), так и объединенные общей политической ориентацией правые депутаты, не представлявшие единой партии. Конечно, из-за наличия большого числа партий создавался определенный простор для формирования блоков. Однако потенциал блокировок усиливал неопределенность результатов принятия решений, что вызывало недоверие избирателей и ослабляло возможности правительства ориентироваться в настроениях депутатов.

И все же в стране создавалось правовое поле, в котором в ходе реформ могли развиваться так необходимые политические отношения.

На это была направлена деятельность П.А. Столыпина. И в таком смысле его можно относить не только к государственным деятелям, но и к просветителям, ведь помимо обычной грамоты существует грамота политическая. Хотя для многих территорий Российской империи в первое десятилетие XX в. актуален был вопрос обучения населения в первую очередь элементарной грамотности. По понятным причинам значительная часть неграмотных проживала в районах с преобладанием нерусского населения. К таким районам относилась и Чечня. Об этом писал в своих воспоминаниях А.И. Микоян: «Если не считать нескольких открытых при Советской власти школ в равнинной Чечне, остальные немногочисленные школы были религиозные, мусульманские, с преподаванием на малопонятном для чеченцев арабском языке.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.