авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

Сигщмунд Нитаноиич Н.пк

(|КЬ7— 1475)

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ОТДЕЛЕНИЕ ИСТОРИИ

Археографическая комиссия

Институт российской истории

Санкт-Петербургский филиал

С. Н. ВАЛК

ИЗБРАННЫЕ

ТРУДЫ

ПО ИСТОРИОГРАФИИ

И ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЮ

НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ

0

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

«НАУКА»

2000

сХ)-ЛЧст

УДК 930

ББК 63.2

В 15 Сипомунд Натанович Вал к (1887— 1975) — ученый с мировым именем, выдающийся представитель петербургской исторической школы Сборник от­ ражает широчайший тематический и хронологический диапазон научных ин­ тересов С Н Валка — от Русской Правды XI в и частных актов XIV—XV вв до источниковедческого анализа документов 25 октября 1917 г. В сборник вошли классические труды ученого об исторнофафии Русской Правды и «Ис­ тории Российской» В И Татищева, дополненные ранее не публиковавшимися частями, мастерски написанные творческие биографии известных историков F А Романова и И И Смирнова, статьи по источниковедению Особое место занимает очерк о развитии исторической наук

и в Петербургском—Ленинград­ ском университете ia 125 лет, изданный пол пек а назад и ставший библиогра­ фической редкостью При подготовке к публикации ранее издававшихся работ учтена правка автора на оттисках, находящихся в личном фонде С Н Ватка, приводятся варианты текстов, опускавшихся по цензурным соображениям Все работы, вошедшие в сборник, обстоятельно прокомментированы. Ре­ альному комментарию предшествуют аналитические очерки, раскрывающие пктал С И Ватка в историографию и источниковедение истории России XI— XX вв В таком виде труды С. Н. Ватка издаютса впервые Издание рассчитано на спспиатистов-историков. источник оводов и архео­ графов Редакционная коллегия:

В Н ГИНЕВ (ответственный редактор), М п ИРОШНИКОВ, А Н Ц А И У Г А Д И ^С Л ШМИДТ Составители:

В Н ГИНЕВ. В М ПАН ЕЛX, М К СВЕРДЛОВ Рецензенты Т В Андресса, Р Ш Ганелин, В Г Чернуха Исследование проведено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фон*1а (РГНФ) проект № 96*0/- Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научном ф*нгКг (РГНФ) проект N* W О! -160$$ Til 99-11 О Издательство «Паука», 2(МЮ ISBN 5 02 0?Н422-Х ОТ ОТВЕТСТВЕННОГО РЕДАКТОРА Сигизмунд Натанович Валк (1887— 1975) — уче­ ный с мировым именем, выдающийся представитель петербургской исторической школы. Несколько де­ сятилетий его научная и преподавательская деятель­ ность была связана с Ленинградским отделением Ин­ ститута истории Академии наук (сейчас Санкт-Пе­ тербургский филиал Института российской истории РАН) и Ленинградским университетом. Научное на­ следие профессора С. Н. Валка необычайно по тема­ тическому разнообразию и хронологическому диапа­ зону: более 300 принадлежащих ему работ охваты­ вают период от Русской Правды XI в. до Декретов Советской власти, и каждая из его работ — образец блестящего научного проникновения в суть исследу­ емой проблемы.

Свою научную деятельность С. Н. Валк начал еще учась в Петербургском университете (1907— гг.) в семинарии А. С. Лаппо-Данилевского. Вер­ ность и благодарность учителю С. Н. Валк пронес через всю свою долгую жизнь. При содействии дру­ гого знаменитого российского историка — В.И.С е мевского с 1912 г. он стал сотрудничать в Энцикло­ педических словарях Брокгауза и Ефрона и братьев Гранат.

В 1920-х гг. С. Н. Валк — один из ведущих со­ трудников Петроградского историко-революционно­ го архива, где оказались сосредоточенными фонды карательных органов самодержавия с XVIII в. до февраля 1917 г. Близость к таким первоклассным источникам, ранее почти недоступным историкам, породила глубокий и плодотворный интерес С. Н. Вал­ ка к историко-революционной тематике. Именно в 1920-е и первой половине 1930-х гг. появляются его многочисленные статьи, рецензии и публикации до­ кументов по истории народничества, социал-демок з готовительных очерков, примыкающих к исследова­ ниям С. Н. Валка по историографии Русской Правды и «И стори и Российской» В. Н. Татищева, публи­ куются по со х р ан и вш и м ся в архиве С. Н. Валка автографам. Общее название этих очерков, состоящих из отдельных фрагментов, даны составителями Фа­ милии историков, творчество которых явилось пред­ метом изучения С. Н. Валка, выделены в соответ­ ствующих фрагментах полужирным шрифтом. То же сделано в примечаниях к указанным очеркам. К статье о Б. А. Романове в подстрочных примечаниях подведены имеющие смысловое значение соответст­ вующие места из первоначального варианта статьи, сохранившейся в машинописи, которые не вошли в печатный текст, очевидно по цензурным соображе­ ниям. Авторские примечания обозначены в текстах арабскими цифрами сплошной нумерацией и поме­ шены за текстом каждой статьи. Сноски даны по современному стандарту. Реальные примечания ком­ ментаторов обозначены арабскими цифрами со звез­ дочкой и помещены после их аналитических очер­ ков.

Археографическая подготовка текстов С. Н. Валка и их сверка осуществлены Т. А. Базаровой, Г. А. По бслимовой, С. В. Сафроновой, К). Б. Фоминой. Конт­ рольная сверка всех текстов С Н. Валка проведена К), Б Ф ом и н ой. На стадии корректуры к сверке были привлечены также О А. Абеленисва, Е. А. Аид ресва и И. В. Кротевич, Авторы комментариев: кан­ дидат исторических наук В. Г. Вовина-Лебедева (к трем работам С Н. Валка о В Н. Татищеве), доктора ис­ торических наук В Н. I инев (к предисловию С. Н Вал ка к воспоминаниям О. С. Любатович), М II Ирош ников (к статье «Документы 23 октября 1^17 года»), Б. С. Каганович (к статье «Историческая наука н Ле­ нинградском университете за 125 лет»), В. М. Панеях (к статьям «Борис Александрович Романов», «Иван Иванович Смирнов», «Начальная история древне­ русской) частного акта», «Грамоты полные» и к ре цсизии С. И Валка на книгу А С. Лаппо Данилевско­ го), М Б. Свердлов (к работам С. И. Валка о Русской Щ Правде).

ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА В Л Е Н И Н Г Р А Д С К О М У Н И В Е Р С И Т Е Т Е З А 125 Л Е Т История каждого из русских университетов теснейшим об­ разом связана не только с историей общих судеб русского про­ свещения, но и с теми особыми и местными условиями, в ко­ торых жил и развивался каждый из университетов. Трудно оспаривать то, что ни школа В. Б. Антоновича, ни, например, А. П. Щапов не могли бы появиться на кафедре в Петербург­ ском университете. Не только они, но и такие деятели, как например Грановский, в условиях, в которых находился Петер­ бургский университет в те времена, не могли бы, если бы даже они здесь появились, получить то значение, которое они имели в Москве. С такой точки зрения изучение развития историче­ ской науки в каждом из университетов представляет интерес и с точки зрения изучения общих судеб русской историографии, и с точки зрения изучения судеб русской университетской науки вообще.

I В первом составе профессоров Петербургского университета был ряд выдающихся ученых того времени — Куницын, Галич, Арсеньев и др. Менее других кафедр повезло кафедре истории.

Здесь ординарным профессором стал Эрнст Раупах, уже ранее бывший профессором Главного педагогического института, а его помощником — Трофим Осипович Рогов. Программа курса в сделанном самим Раупахом в 1821 г. ее изложении должна была охватить и древнюю, и новую (сюда входило и средневе­ ковье) историю, начиная «историей египтян и эфиопов» и кон­ чая теми «переменами» «существующей политической систе­ мы», которые произошли в 1790— 1820 гт. 1 Однако Раупах ос­ танавливался в своих чтениях, как свидетельствует о том его тогдашний слушатель и будущий ректор университета П. А. Плет­ нев, главным образом на древней истории, среднюю излагал «гораздо поверхностнее», а новой совсем не читал, рекомендуя распространенные в те времена книж ки Кайданова или Ш рек к а. Раупах был в Галле учеником церковного историка И. Зем лера, который развивал учение, что христианство — это «право индивида иметь свою собственную интимную религию в проти­ воположность всему тому, что выдает себя за религию господ­ ствующую и обязательную». Мы не знаем в точности текста лекций Раупаха, но когда в 1821 г., при разгроме университета Руничем, Раупаху был предъявлен ряд обвинений, то среди них было и то, что Раупах стремится «потрясти достоверность книг священного писания», и то, что он учит тому, что «верховная власть есть токмо насильственное завладение народной свобо­ дой».3 Раупах довольно известен в немецкой литературе как плодовитый романист и драматург, среди произведений которо­ го есть такж е написанные на русские бытовые и исторические темы, но у него нет исторических работ. Навряд ли научная сторона его исторических чтений, вне хорош о ему известной области церковной истории, была на должном уровне знаний.

Но прекращ ение его лекций в условиях Рунича повело к на­ стоящей катастрофе исторического преподавания.

Преемником Раупаха был назначен проф. Дегуров, уже ранее зарекомендовавший себя в свою бытность в Харьковском уни­ верситете своим решительным участием при изгнании оттуда философа проф. Шада, а теперь оказавшийся ближайшим по­ собником Рунича при обличениях Раупаха. Дегуров в начале своей профессорской карьеры одновременно предлагал свои ус­ луги Х арьковском у университету в качестве п роф ессора то сельского хозяйства, то всеобщей истории;

оказавшись в Пе­ тербургском университете, читал здесь французскую словес­ ность. Теперь Дегуров счел за лучшее не читать своих истори­ ческих лекций, а препоручил их только что окончившему уни­ верситет A. J1. К ры лову и упоминавшемуся уже Т. О. Рогову, отличавшемуся, по отзывам, «более трудолюбием, чем способ­ ностями». Ученость и одного и другого была основана на учеб­ нике Кайданова, и нельзя даже ставить вопроса о каком-либо значении для науки этого благонадежного преподавания. Воз­ духом науки повеяло на исторической кафедре университета лишь в тридцатых годах, когда в 1835 г. преподавание русской истории переш ло в руки Н. Г. Устрялова, а всеобщей исто­ рии — М.С. Куторги.

Н. Г. Устрялов, прошедший свое университетское образова­ ние в первые годы после разгрома университета, вступил в уни­ верситет в 1831 г., сперва как преподаватель «российского язы­ ка». К этому времени Устрялов уже стал известен своими тру­ дами в о б л а с ти русской и стори и. Р а з ы с к а н и е и издание памятников в эти годы было предметом увлечения многих. Ус­ трялов увлекся повествованиями иностранцев о Смуте и издал сперва сочинение Маржерета «Состояние Российской державы в начале XVII века» (СПб., 1830), а затем свои, не потерявшие еще до сегодняшнего дня значения, «Сказания современников о Димитрии Самозванце» (СПб., 1831;

изд. 3-е, 1859). Вслед за тем он впервые издал «Сказания князя Курбского» (СПб., 1833;

изд. 3-е, 1868). Все это были темы и авторы, тогда еще запрет­ ные для исторической науки. Издание Маржерета могло со­ стояться лишь после особого постановления Комитета минис­ тров;

митрополит Филарет возражал в письме к министру на­ родного просвещения против издания Бера в связи с его суждениями о канонизации царевича Дмитрия;

4 относительно издания сочинений Курбского Погодин писал в «Телескопе», что «недавно еще со страхом было произносимо это имя. Вы­ говорить слово о печатании считалось преступлением у неко­ торых наших живых анахронизмов. И вот Курбский отпеча­ тан!». Издание этих сочинений явилось несомненной заслугой Ус трялова перед тогдашней исторической наукой. Но оно харак­ теризовало также начинавшего свою ученую деятельность мо­ лодого университетского преподавателя. Устрялов уже не стал читать курса по Кайданову либо по другому чужому учебнику.

В. Григорьев, оказавшийся в числе первых университетских слу­ шателей Устрялова, пишет о начале преподавания Устрялова как о «радостной новости, открывавшей им путь к самостоя­ тельным занятиям, о существовании которых не говорили до­ толе ни слова».6 Все лучшие годы преподавания Устрялова мы видим его за выработкой своего курса, первого русского уни­ верситетского курса «Русской истории». Помимо этого, Устря­ лов принялся за составление многотомной «Истории Петра Ве­ ликого», для которой перед ним были по приказанию Николая I открыты двери русских архивов и для которой Устрялов про­ извел ряд розысков в архивах Западной Европы. Прошло сто лет со времени розысков Устрялова, итоги которых, впрочем, не сразу увидели свет, несмотря на разрешение, наперед данное Николаем, печатать всю петровскую историю Устрялова.7 О впечатлении, которое произвела на современников «История Петра Великого», можно судить по обширнейшему разбору ее Н. А. Добролюбовым, который закончил свой разбор заявлени­ ем, что эта «История» «останется надолго одним из лучших украшений нашей исторической литературы» и что «для исто­ рии Петра труд г. Устрялова будет иметь значение истории Ка­ рамзина».

8 И до сих пор в особенности шестой том этой исто­ рии, содержащий материалы о деле царевича Алексея Петро­ вича, остается лучшим по этому делу собранием документов. Если от преподавания Устрялова и повеяло свежим духом, то тем не менее он не мог явиться ни создателем университет­ ской школы, ни творцом нового направления в нашей историо графии. Для первого у Устрялова не хватало подготовки и не было такж е ясного сознания значения выработки научных при­ емов исторического исследования. Для второго, т. е. для созда­ ния историографического направления, помехой была та о ф и ­ циальная теория самодерж авия, православия и народности, перед которою преклонялся и которой следовал Устрялов. Из­ лагая основные идеи своего университетского курса, Устрялов писал, что России возросла «без вредных плевел, одушевляемая отличительным свойством народного характера, беспредельною преданностию вере и престолу», и что теперь, во времена Н и­ колая I, в ней «живее, чем когда-либо, пробудилась мысль о необходимости органического устройства державы, основанно­ го на истинных началах народности и образования». Немногим позже Устрялова, в 1835 г., в число преподавате­ лей Петербургского университета вступили сперва Н. В. Гоголь, а затем М.С.К у то р га. Преподавание Гоголя, — и в педагоги­ ческом, и в ученом своих значениях, — было эпизодом, не оставившим заметного следа ни в истории нашего университета, ни в истории нашей науки. Начавший же чтение своих лекций в январе 1836 г. М.С.К у то р га оказался настоящим основопо­ ложником той исторической школы нашего университета, к о ­ торая в литературе уже получила название «петербургской ис­ торической школы».

Куторга вступил на кафедру, получив после пребывания в Петербургском университете прекрасную подготовку в Дерпт ском проф ессорском институте и в университетах Парижа, Мюнхена, Гейдельберга и Берлина. Но и в начале и во всей последующей своей научной деятельности Куторга сумел сохра­ нить свою самостоятельную точку зрения и на общие вопросы изучения истории, и на специально изучаемые им предметы античного прошлого. Отношение Куторги к господствовавшей тогда в Германии так называемой исторической школе права и немецкому историческому романтизму вообще вполне отчетли­ во сказалось в первой же после возвращения из-за границы работе Куторги, в его докторской диссертации о «Политиче­ ском устройстве германцев до шестого столетия». Называя ос­ новоположников немецкого исторического романтизма, Мезера и Эйхгорна, Куторга утверждает, что «последователи этой ш ко­ лы объявляют обыкновенно ложною ту или другую цитату, не стараясь вникнуть в сокровенную причину их различия». Говоря о таком выдающемся представителе этого направления, как Гримм, Куторга полагает, что в своих работах он достиг только первой ступени исторического исследования, установления фактов, «внешних проявлений идеи», того, что Куторга назы­ вает работою «анатомика», но не поднялся до понимания «внут­ ренних законов, всем управляющих», не «облагородив анато­ мию физиологией». 11 В. П. Бузескул, характеризуя в своем ис­ ториографическом обзоре труды Куторги, заметил, что Куторга «не разделял многих из господствовавших в науке того времени воззрений, был вообще против ходячих мнений и приходил к своим, большей частью своеобразным, выводам». Появление Куторги на университетской кафедре, по выра­ жению только что окончившего тогда курс будущего историка университета В. В. Григорьева, было «эпохою». «Перед тем мы не слыхали ничего подобного», «от Куторги послышалась стро­ гая наука», — говорит один из первых слушателей Куторги, впоследствии профессор греческой литературы Г. С. Дестунис.

Куторга излагал, по его словам, «преимущественно историю внутреннего развития государств;

события же внешние предос­ тавлял студентам проходить по пособиям, на которые он ука­ зывал». Но кроме ученой в преподавании Куторги была и общест­ венно-политическая сторона, особенно существенная в услови­ ях николаевского политического режима. Весьма недоброжела­ тельно настроенный к Куторге один из первых его слушателей упрекает Куторгу за его «либеральные выходки» в чтениях пер­ вого года его преподавания. По истечении этого года, пишет он, «источник его либерализма самым резким и наглядным об­ разом неожиданно иссяк», и не без оснований причину этого искали в «начальническом замечании». 14 Однако Куторга ни­ чуть не изменил своих убеждений. Через все его сочинения проходит одна и та же либеральная идея, идея свободы науки, выработку понятия о которой Куторга относил к заслугам новой европейской истории.15 Подводя в конце жизни итог сво­ ему изучению эллинства, Куторга полагал, что две идеи были выработаны древними эллинами — идея свободы гражданина и идея свободы мысли и что в то же время «ни одно начало не произвело на русскую народность такого сильного влияния и не проникло так глубоко, как начало эллинское». Куторга читал в университете курсы по древней, средневе­ ковой и новой истории, читал также курс «Введение в науку истории». Но ученая деятельность Куторги была направлена почти исключительно на изучение истории Греции, в области которой он дебютировал в 1832 г. своей магистерской диссер­ тацией «De tribubus Atticis eorumque cum regni partibus nexu»

и над которой он усидчиво продолжал работать, уже уйдя от преподавательской деятельности, в провинциальном своем уче­ ном кабинете. Куторгу занимала в его разысканиях история общественного и государственного устройства древней Греции, история происхождения сословий и сложения и развития гре­ ческого государства. Для русской науки работы Куторги имели первостепенное значение. По словам В. П. Бузескула, в его уже упоминавшемся выше историографическом труде, Куторга был «первым выдающимся и совершенно самостоятельным русским п исследователем в области изучения греческой истории», «пер­ воначальником у нас науки об эллинстве». В размышлениях о ходе развития исторической науки Ку­ торга широкими мазками наметил основные периоды ее разви­ тия в новой Европе. Первый — время ренессанса, когда исто­ рики древности приобрели господство в области историогра­ фии: «на них смотрели, как на образцы слога и изложения, их изучали для приобретения сведений, им подражали при расска­ зе событий своего времени». Второму периоду положила начало философия Декарта. Теперь историки «создали историю, кото­ рую по всей справедливости можно назвать идеальною, или фантастическою», так как «эта история вовсе не описывала происшествия в их постепенном развитии и не рассматривала критически, но приводила их для подтверждения какой-нибудь прежде принятой идеи». «Блистательные представители» этой «философии истории» для Куторги — Вико и Гердер. Куторга, при всех недостатках этого направления, ставит ему в заслугу то, что оно указало «на духовную сторону человека, на разум как на источник всех действий». Но наступает девятнадцатый век, и «мы оставляем страну фантазии и вступаем в область действительности». Деятельность всего общества в XIX веке кажется Куторге «изумительной» — теперь десятилетия равны векам предш ествую щ ей истории, теперь развертывается не прекращающаяся цепь изобретений и усовершенствований во всех науках, теперь, как и другие науки, история получила «прочное основание и удивляет беспрерывными открытиями».

Обильные плоды в деле отыскания исторических источников, при великой умственной деятельности XIX века, привели, как полагает Куторга, к «образованию самостоятельно обрабаты­ вания истории» и «появлению самих историков». И вот, сог­ ласно Куторге, эту новую историографию XIX века, которую Куторга идеалистически называл «критическим -ум озритель ным» направлением, отличает то, что «новейшая историческая ш кола состоит в соединении умозрения с критикой», чего ранее не бывало. Для Куторги в настоящее время «критика проникает в самую глубину предмета... она отыскивает истори­ ческую истину, разбирая и поверяя источники... критика сос­ тавляет драгоценную принадлежность нашего времени и необ­ ходимое условие историка. Где нет критики, там нет и исто­ рии». 18 Куторга писал эти строки в пору расцвета своей уни­ верситетской деятельности. Но и позднее, рассуждая о науке, Куторга полагал, что, «согласуясь с законами разума, наука под­ чиняется известным правилам и без них не существует. Эти, весьма точно и строго определенные, правила носят название методы изучения, которая до того необходима, что наука только через нее становится возможною», «где нет методы, нет и науки». Статьи, откуда заимствованы нами эти рассуждения Куторги, несомненно связаны с читавшимся Куторгой в нашем универ­ ситете упомянутым выше «Введением в науку истории», и вы­ сказанные в них мысли Куторга проводил ревностно в своей преподавательской работе. Один из учеников Куторги, впослед­ ствии профессор нашего университета, В. В. Бауэр, характери­ зуя приемы преподавания Куторги, пишет, что «источники и литература предмета с критическою их оценкою» были «осно­ вой» чтений Куторги, что на лекциях Куторги слушатели зна­ комились с «методом научных занятий, с требованиями науч­ ного исследования». Помимо лекций с конца 40-х гг. Куторга завел у себя на дому занятия семинарского типа, где студенты разрабатывали отдельные темы, и Куторга «на деле знакомил молодых людей с требованиями и приемами исторической кри­ тики».20 О значении этих бесед и занятий для будущего развития наших университетских историков можно судить уже по тому, что здесь воспиталось научно все будущее их поколение.

Уже теперь возможно наметить некоторые признаки нарож­ дающейся «петербургской исторической школы». Среди воспо­ минаний о Петербургском университете 40— 50-х гг. есть также воспоминания Ф. Н. Устрялова, сына Н. Г. Устрялова и племян­ ника Куторги. В этих воспоминаниях, написанных не вполне доброжелательным образом по отношению к Куторге и потому навряд ли вполне точно отображающих прошлое, Ф. Н. Устря­ лов отмечает «злобные насмешки», которые Куторга допускал в своих лекциях над московскими профессорами Грановским, Кудрявцевым и Леонтьевым. Если читатель воспоминаний Ф. Н.Устрялова мог бы предположить какой-либо личный, вроде ревности или самолюбия (о чем Устрялов вообще гово­ рит), повод для этих выпадов, он очень бы ошибся. И доказа­ тельство тому — литературный инцидент, взволновавший в 1850 г. тогдашние ученые круги историков. В 1849 г. почти одновременно появились две диссертации:

одна — магистерская — в Петербурге, вторая — докторская — в Москве. Вторая — «Аббат Сугерий» — принадлежала одно­ му из самых выдающихся профессоров Московского универси­ тета Т. Н. Грановскому, бывшему тогда уже в зените своей из­ вестности и славы. Первая — «Афинская гегемония» — вышла из-под пера еще никому неизвестного, лишь в 1847 г. сошед­ шего со студенческой скамьи М. М. Стасюлевича;

эта диссерта­ ция открывалась посвящением М. С. Куторге от «признательно­ го ученика» «с чувством глубокого уважения и живейшей бла­ годарности».21 Вслед за тем этот молодой магистр поместил в погодинском «Москвитянине» обстоятельный разбор диссерта­ ции Грановского. Заключая свой разбор, Стасюлевич утверж­ дал, что Грановский своей работой не достиг тех целей, кото­ рые «могли быть достигнуты в истинно ученом, критическом, специальном сочинении», но, не признавая «истинно ученого»

ее значения, Стасюлевич в то же время признавал, что «без сомнения рассуждение г. Грановского займет одно из почетных мест в нашей повествовательной литературе».22 Рецензия Стасюлевича вызвала взрыв негодования в москов­ ских университетских кругах. П. М. Леонтьев, отнюдь не едино­ мышленник Грановского во многих отнош ениях, тотчас напи­ сал резкое письмо редактору «М осквитянина» М. П. Погодину, в котором называл отзыв Стасюлевича «неблагонамеренной статьей», и под угрозой «прекратить соверш енно дружествен­ ные отношения» требовал помещения в следующей же книжке «М осквитянина» своего отзыва на диссертацию Стасюлевича.

В письме Погодину Леонтьев называл диссертацию Стасюлеви­ ча «дрянью», самого Стасюлевича обзывал «сей господин» и предупреждал Погодина, что напишет отзыв «значительно стро­ же, нежели как... думал», так как «снисхождения же автор не заслуживает после своей выходки». 23 В своем отзыве Леонтьев, заявив, что будет «говорить прямо и без задних мыслей», за­ нялся обличением Стасюлевича в элементарном недопонимании смысла греческих текстов, в непонимании такж е «объяснений, предложенных новейшими учеными», наконец, в «нетвердости фактов», обусловленной «неточным обращением с источника­ ми». Все это — с прямыми указаниями, что подобные требо­ вания были выставлены самим Стасюлевичем в его рецензии на другую диссертацию же. Погодин счел даже необходимым от­ метить в примечании, что рецензия Леонтьева вызвана, «каж ет­ ся», рецензией Стасюлевича. Вторым ответом Стасюлевичу явились не менее резкие «за­ мечания», принадлежащие одному из любимых учеников Гра­ новского — И. К. Бабсту. Подобно Леонтьеву, изобличавшему невежество Стасюлевича в области древней истории, Бабст стремится доказать, что предмет диссертации Грановского — феодализм «мало известен» Стасюлевичу, что он обладает здесь слабыми сведениями;

упрекая затем Стасюлевича в произволь­ ных искажениях, Бабст грозил Стасюлевичу тем, что «наука имеет также свое судилище» и что «это судилище награждает подобные критики своим справедливым осуждением». 25 Однако «замечания» Бабста не ограничились обличением Стасюлевича в невежестве относительно истории средних веков, но содер­ жали также ряд возражений по общим вопросам понимания задач исторической науки, тем самым обнаруживая, что мы имеем здесь дело не с личными столкновениями, но с различ­ ными направлениями нашей историографии.

Если москвичи выступили столь дружно против Стасюлеви­ ча, то, надо сказать, что Стасюлевич, печатая свой отзыв, тоже чувствовал себя не одиноким. После откликов, вызванных его рецензией, Стасюлевич писал о ней Куторге: «Конечно, Ваше му ученику не могла казаться странною моя рецензия». Стасю­ левич считал ее одним из явлений, как он выразился в письме к Куторге, «нашего общего дела», отмечая в этом же письме, как «много обязан» он лекциям Куторги в выработке своих собственных мнений.26 В чем состояло упомянутое только что «наше общее дело», нетрудно установить, сопоставив мысли Стасюлевича (в известной мере бывшие, как видим, мыслями Куторги и его круга) с мыслями Грановского и его московских защитников. Но раньше чем перейти к этой теме, нам хотелось бы взглянуть на то разное положение, которое в жизни страны и русского общества в те десятилетия XIX века занимали Пе­ тербургский и Московский университеты.

Петербург был средоточием центрального государственного аппарата. Но в то же время именно Петербург, со времен Ра­ дищева и декабристов, в сороковых годах (вспомним петрашев­ цев) и позднее, был основным средоточием, где возникло, не­ прерывно развивалось и непрерывно возрастало русское рево­ люционное движение. М осква не ощущала всего давления правительственной бюрократической машины, но и революци­ онное движение не нашло здесь достаточной почвы для своего развития. Зато еще с екатерининских времен Москва являлась центром дворянской оппозиции, а впоследствии и буржуазной, и с Москвой главнее всего связано развитие русского поли­ тического либерализма. Именно в Москве получили свое нача­ ло и развитие славянофильские и западнические идеи и кружки.

А из Петербурга Ф. Ф. Вигель мог в 1848 г. написать в Москву Ф. Н. Глинке, что «Чаадаев уже забыт здесь и никто его не помнит», а Константин Аксаков и славянофилы «здесь совсем неизвестны».27 Эти общие общественно-политические условия создали различное в корне положение и значение обоих уни­ верситетов — Петербургского и Московского. Нечего говорить о том, что ни малейшие отзвуки революционных движений не могли безнаказанно отзываться на жизни Петербургского уни­ верситета. Но и более умеренные отклонения от дозволенных правительством идей немедленно пресекались и правительством, и петербургским обществом. Мы видели уже поворот в чтениях Куторги после первого же года его преподавания под влиянием официального, без сомнения, воздействия. В начале 50-х гг.

молодой и безвременно умерший В. А. Милютин попробовал вести более живые занятия со студентами, давая им темы для самостоятельных работ, но вскоре был вынужден их прекра­ тить, так как вокруг них создалось целое дело.28 Но вот сам благонамереннейший Н. Г. Устрялов, издавший в 1836 г. док­ торскую свою диссертацию «О системе прагматической русской истории», и рядом с ним — виднейший представитель петер­ бургского общества, друг Пушкина кн. П. А. Вяземский. Тотчас после выхода книги Устрялова Вяземский сочиняет обстоятель­ ную зап и ску для м и н и стр а н ар о д н о го п р о с в е щ ен и я граф а С. С. Уварова, в которой сопоставляет книгу Устрялова с ф и ло­ софическим письмом уже объявленного тогда сумасшедшим Ч а­ адаева. У Чаадаева Вяземский находит «более безумия и талан­ та», у Устрялова — «более нелепости и менее искусства»;

прямо обращаясь к цензуре, Вяземский заявляет, что взгляды «исторической оппозиции» (к ней причисляется уже тот, кто смеет только критиковать Карамзина) являются не чем иным, как «зародышами возмутительных понятий». 29 На сохранивш ем­ ся черновике его записки имеются подлинные замечания Пуш­ кина — секрета из своего доноса Вяземский, следовательно, не делал.

Совсем иначе былсг в Москве. М осковский студент 40-х гт.

Б. Н. Чичерин сообщает в своих воспоминаниях об этом време­ ни, что «при тогдашней цензуре немилосердно отсекалось все, что могло бы показаться хотя отдаленным намеком на л и б е­ ральный образ мыслей». Но в то же время на московской уни­ верситетской кафедре «было гораздо более простора»;

«хотя, разумеется, — продолжает Чичерин, — и в университете не допускалась проповедь либеральных начал, однако под защ и­ тою просвещенного попечителя слово раздавалось свободнее;

можно было, не касаясь животрепещущих вопросов, в широких чертах излагать историческое развитие человечества». С пре­ увеличением, понятным для тогдашнего либерала и к тому же умеренного, Чичерин заключает, что «М осковский университет сделался центром всего умственного движения в России» в тот момент, когда «из стен аудитории это слово раздалось в по­ учение публики».30 Именно на примере Грановского и его пуб­ личных лекций легче всего показать эту связь М осковского уни­ верситета с московским обществом. По словам Герцена, в «Б ы ­ лом и думах», «Грановский сделал из аудитории гостиную, место свидания, встречи beau m o n d ’a». Связь М осковского уни­ верситета с московскими общественными настроениями была так ярко показана лекциями Грановского, что неудивительно, если Герцен был «совершенно... согласен» с Чаадаевым, когда тот придавал лекциям Грановского «историческое значение». После этого затянувшегося, но необходимого отступления вернемся к существу обнаружившихся ученых разногласий.

Взгляд Грановского на задачи исторической науки в России был им изложен в предисловии к «Аббату Сугерию». Гранов­ ский исходит здесь из «существенных потребностей русских читателей», хочет, чтобы «ученая производительность» шла «в уровень читающей публики». Если, пишет Грановский, «Герма­ ния справедливо гордится отделом своей литературы, доступ­ ным одним специальным ученым, бесчисленными монография­ ми», то мы, в России, «не имеем права» на такую «ученую роскошь»;

монографии у нас «не могут иметь большого значе­ ния, принести существенной пользы», так как, считает Гранов­ ский, у нас нет ни оригинальных, ни переводных общих работ по истории «главных народов древнего и нового мира», а при таких условиях монографии «получают характер отрывков, не­ занимательных для публики, малознакомой с содержанием це­ лого». Грановский поэтому не приписывает своей монографии «особенной важности», однако полагает, что «некоторою за­ нимательностью» она обладает, и это в глазах Грановского оп­ равдывает ее появление. Однако что именно придает истори­ ческому исследованию «занимательность»? Грановский упоми­ нает о существовании исторических законов и полагает, что «благо тому, кто... содействовал осуществлению исторического закона». Однако «одна из самых благородных обязанностей ис­ торика» состоит для Грановского отнюдь не в изучении этих законов, а в произнесении справедливых приговоров над деяте­ лями прошлого, иногда обиженных пристрастною оценкою со­ временников. «Это нравственная, в высшем значении слова юридическая часть его труда», выполнение которой, по Гранов­ скому, «дает усталой душе новые силы для спора с жизнью». Те же мысли находим и у ученика Грановского — И. К. Бабста.

И он исходит из интересов «просвещенной публики» и «чита­ ющего большинства», когда говорит о задачах исторической науки. По Бабсту, ученая литература стала «потребностью» для публики и теперь уже не обречена на «вечное одиночество в кабинетах и шкафах людей ученых». Но само ученое сочинение должно стремиться удовлетворить этой потребности. И, по Баб­ сту, ученое сочинение в наши времена «обращает на себя вни­ мание не столько массою знаний, сколько пользою, какую оно приносит обществу»;

надо сделать науку «занимательною, по­ лезною».33 И в отношении германской монографической лите­ ратуры Бабст точно так же повторяет Грановского, когда заяв­ ляет в предисловии к своей диссертации, что «при богатстве исторических монографий в области классической древности, которыми может справедливо гордиться европейская литерату­ ра, и в особенности немецкая, неловко выступать нам с притя­ заниями на самостоятельные ученые исследования, на новые открытия в этой вдоль и поперек изрытой почве». Стасюлевич прежде всего восстает против двух мерок науч­ ности, одной — годной для Германии, перед которой прекло­ няются, и другой, которую, по печальной необходимости, при­ ходится применять для России. «Наука, — пишет Стасюле­ вич, — везде остается наукой, и ее характер не определяется никакими местностями: что автор признает необходимым для науки в Германии, то необходимо для нее повсюду». Стасюле­ вич считает к тому же, что упрек, сделанный Грановским рус­ ской исторической литературе в том, что именно в ней нег общих трудов, «совершенно несправедлив», так кдк^а^их тру­ дов нет и в литературах других стран. Если же у нас нет той обильной монографической литературы, которая есть в Герма­ нии, то, спраш ивает Стасюлевич, «отчего же мы не должны стараться достигнуть такого богатства?». Грановский, мы виде­ ли, противник монографий и потому, что перед ним стоят ин­ тересы публики;

а тогда польза и занимательность становятся у него критериями достоинства научного труда. Стасюлевичу подобные расчеты кажутся «не только несообразными с на­ укою, но даже и бесполезными». Возражая против того одно­ стороннего понятия о пользе, которое он готов видеть у Гра­ новского, Стасюлевич говорит, что «часто неважным обуслов­ ливается существование того, что с нашей практической точки зрения кажется весьма важным». То, о чем говорит Стасюлевич, он сч и тает вопросами «науки», то, что защ и щ ает Гранов­ ский, — не «наукой», а «образованием»;

Стасюлевич полагает, что, следуя Грановскому, подвергаешься «опасности изменить науке и впасть в беллетристику». 35 В рецензии на «Аббата Су герия» Стасюлевич указывал, что «теперь никто не сомневает­ ся, что критический путь есть единственно возможный для науки», что без критики история «всегда оставалась бы в об­ ласти фантазии» и что «историческая критика состоит в пред­ варительном и всестороннем исследовании и разборе источни­ ков». В иных словах противоположность двух точек зрения на общие вопросы исторической науки изложена была Стасюле вичем в его рецензии на диссертацию Бабста. Уже сам предмет диссертации Бабста («Государственные мужи древней Греции в эпоху ее распадения») показался Стасюлевичу столь обширным, что невозможно было бы требовать от Бабста, чтобы он изло­ жил его «как ученый специалист, а не простой рассказчик».

Это дает повод Стасюлевичу противопоставить «критический путь исследования», путь «аналитический», пути «синтетиче­ скому», когда «автор, вместо того чтобы изучать отдельные факты и явления до последнего их основания, очищать их и поверять критикой и указать истинное их положение, обраща­ ется к массе фактов и явлений, связывает их внешним образом, заботится об одной форме». Во всех только что приведенных суждениях своих Стасюлевич следовал Куторге. Однако нетруд­ но заметить, что Стасюлевич довел точку зрения своего учителя до такой крайности, при которой критическое исследование становилось самоцелью, отрывая науку всецело от жизни и пре­ вращая ее в науку для науки. Кажется, вышеприведенные соображения о тех различных общественных условиях, в которых развивалась историческая наука в Петербургском и Московском университетах, могут нам объяснить это коренное разногласие в понимании самых общих задач изучения истории. Одно понимание этих задач должно было сложиться у ученого, подобного Грановскому, который жил тою же жизнью, что и тогдашнее московское общество, другое — в среде тех петербургских ученых, которые видели возможность научной работы в освобождении ее от требований окружающей среды, в «свободе науки», как отчетливо выражал свою мысль Куторга. Наше изложение слишком, пожалуй, затянулось. Но тема «Куторга и Грановский» невольно вставала перед современни­ ками и вновь воскресала в последующих поколениях историков.

Среди слушателей Куторги в 1852— 1854 гг. был М. И. Веню ков, известный впоследствии большой публике описаниями своих путешествий. В своих сравнительно мало распространен­ ных трехтомных воспоминаниях Венюков затронул эту тему с общественно-политической стороны. Характеризуя тогдашних университетских преподавателей, он отметил, касаясь Куторги, что «взгляды его на события не отличались той широтой и гуманностью, как, напр., взгляды Грановского в Москве». Но вслед же за этими словами он достаточно определительно разъ­ яснил положение Куторги. «Я думаю, читая философски поли­ тическую историю Европы в двух верстах от графа Орлова и генерала Дубельта и в одной от Петропавловской крепости, он, вероятно, часто оглядывался по сторонам, если не физически, то духовно: ведь два-три неосторожных слова могли привести в каземат, а то и под розги и потом в места весьма отдаленные».

Никак нельзя сказать, что Куторга был «вольнодумец, либе­ рал», но «ведь достаточно ему было симпатичнее осветить век президента республики Перикла, чем век монарха божию ми­ лостью Людовика XIV, чтобы попасть на дурной счет у Муси на-Пушкина, а следовательно, под надзор Орлова и Дубельта». Несколькими десятилетиями позже той же темы коснулся уже с общественно-научной точки зрения И.М.Гревс в своей, к со­ жалению, неизданной, написанной уже в советские годы, пре­ красной биографии В. Г. Васильевского. Видя «преувеличение»

в отождествлении значения Куторги и Грановского, И.М.Гревс пишет: «...в нем (Куторге) недоставало той красоты нравствен­ ного энтузиазма, чистоты и возвышенности вкуса и высокого благородства, какие покоряли сердца друзей и учеников в зна­ менитом московском профессоре;

но по твердости и вырабо танности метода и глубине критического отношения к матери­ алу Куторга превосходил Грановского». Подводя теперь некоторый итог дореформенным годам жизни Петербургского университета, мы видим, что вслед за полным разгромом преподавания исторических наук в 1821 г.* в 30-х гг. XIX века несомненен явный перелом, вместе с появ­ лением на кафедре Устрялова и Куторги. Как бы отрицательно ни относиться к политическим убеждениям Устрялова, как бы резко ни порицать такие его действия, как роль его в уничто­ жении первой диссертации Костомарова,*2 нельзя, однако, не признать за ним той несомненной заслуги, что его «Русская история», выросшая из читаемых им в Петербургском универ­ ситете лекций, была первым печатным университетским, само­ стоятельно составленным курсом по истории России и была тотчас же переведена и издана в Штутгарте на немецком языке, вызвав ряд откликов в иностранной печати.40 Появление и дея­ тельность на университетской кафедре Куторги, как мы виде­ ли, имела еще большее значение в истории нашей науки. В историографии русского изучения древней Греции, как призна­ ет это В. П. Бузескул, «первое место» принадлежит именно Ку­ торге, и его труды открывают непрерывную у нас линию раз­ вития этого изучения. Мы видим, что с трудами Куторги, к о ­ торые он печатал и по-французски, и по-немецки, и в России, и за границей, считались такие авторитетнейшие тогда предста­ вители науки о древности, как немецкие ученые — Август Бек, Готфрид Германн, Ваксмут — и как англичане — Лин или Джордж Грот.41 Но и специально в истории русской науки, и не только в одной области античной истории, а в истории рус­ ской исторической науки в ее целом, Куторге принадлежит не­ малая заслуга создания научной традиции и научного направле­ ния, которое получило свое дальнейшее развитие в трудах его учеников, как Стасюлевича, и в трудах профессоров последую­ щих поколений, как В. Г. Васильевского и Ф. Ф. Соколова, и их многочисленных учеников, и стало одною из существеннейших черт исторической школы Петербургского университета.

II Нам пришлось выше отметить особое положение универси­ тета в Петербурге в те десятилетия, когда Петербург был од­ новременно и центром революционного движения, и центром правительственной реакции. Общественно-политический подъ­ ем конца 50-х— начала 60-х гг., сокрушивший николаевскую реакцию, резко изменил облик Петербурга, в котором теперь впервые громко заговорили наиболее передовые представители революционных разночинцев. В докладе Н. Г. Сладкевича «Об­ щественное движение в России в начале 60-х гг. XIX века и Петербургский университет» (он печатается ниж е)*3 в достаточ­ ной мере подробно выяснены факты и объяснены причины по­ следовавшего вместе с этим резкого изменения самого Петер­ бургского университета и значения его передовой роли для дру­ гих тогдашних русских университетов. Отсылая читателя к статье Н. Г. Сладкевича, не можем, однако, не привести двух московских свидетельств, ценных для сравнительной оценки передовой роли в описываемое время Петербургского и М ос­ ковского университетов. И. Г. Прыжов, известный автор единст­ венной в своем роде «Истории кабаков в России», москвич, приехавший в 1861 г. в Петербург, напечатал тогда же в «Се­ верной пчеле» свои свежие впечатления под заглавием «Петер­ бург и Москва». Прыжов полагает, что «Россия скоро может ожидать от Петербурга обширной ученой деятельности. Чтоб убедиться в этом, стоит посетить Петербургский университет».

И далее Прыжов проводит параллель между Московским уни­ верситетом, который «беден студентами и слушателями», и Пе­ тербургским, в котором «большая часть профессоров в полном смысле осаждена своими слушателями». Не только количество, но и состав петербургских слушателей поражает Прыжова:

«Аудитории наполнены, — пишет Прыжов, — кроме студентов офицерами разных ведомств, множеством вольных слушателей и, что невозможно представить в Москве, множеством дам». Е. Н. Щепкина, слушательница первого выпуска Московских высших женских курсов Герье, проводит такую же параллель и пишет в своих воспоминаниях: «Вообще в эпоху реформ Москва считалась сравнительно более благонадежной, чем Пе­ тербург. В начале 60-х гг. женщины спокойно являлись на лек­ ции во все аудитории Петербургского университета;

москвичи не смели и думать о такой вольности: попечитель и профессора [Московского университета] видели бы своего рода святотат­ ство, профанацию храма науки». Новые условия общественной жизни могли воздействовать на развитие исторической науки в Петербургском университете тем легче благодаря тому, что в нашем университете предста­ вители николаевского времени один за другим сами уходили со сцены. В 1859 г. Устрялов оставил преподавание, а в 1861 г. — Касторский. При приглашении новых преподавателей универ­ ситет мог теперь в первую очередь избирать их, считаясь с научными достоинствами кандидатов, и имел возможность пре­ одолевать препятствия политического характера. В 1859 г. на место Устрялова был приглашен Н. И. Костомаров, со времен Кирилло-Мефодиевского дела*4 все еще живший в Саратове;

хотя дело о его приглашении на кафедру доходило до самого Александра II, Костомаров был еще в том же году утвержден экстраординарным профессором и затем стал ординарным профессором. В 1861 г. университет пригласил еще другого вы­ дающегося тогда профессора Пл. Вас. Павлова, диссертация ко­ торого «Об историческом значении царствования Бориса Году­ нова» (1850, 2-е изд., 1863) сразу доставила автору известность и послужила в свое время предметом оживленного обмена мне­ ний на диспуте и в печати.44 В Киеве Павлов явился главным деятелем по открытию здесь первой воскресной школы и в Петербург, по словам Н. В. Шелгунова, приехал уже с «репута­ цией поколебленной».45 Но, подобно случаю с Костомаровым, это не помешало ему занять предложенное ему профессорское место на петербургской университетской кафедре. Однако из­ бранный в 1861 г. Павлов вследствие закрытия университета не смог приступить к чтению лекций и затем вскоре был выслан в Ветлугу после своей известной речи о «Тысячелетии России», п р о и з н е с е н н о й 2 м арта 1862 г. на веч ере Л и тер ату р н о го ф онда.*5 Таким образом, Павлов был потерян для исторической кафедры нашего университета. Но и Костомарову пришлось читать недолго. Он начал чтение лекций 22 ноября 1859 г., а осенью 1861 г., как только что было упомянуто, разыгрались известные студенческие волнения, и Петербургский универси­ тет был 2 0 декабря закрыт до пересмотра университетского устава. Вскоре после закрытия университета произошел тоже хорош о известный конфликт Костомарова со студентами на публичной его лекции 9 марта 1862 г.,*6 после которого К ос­ томаров подал в отставку46 и был, как и Павлов, навсегда по­ терян для нашего университета.

Те, кто оставался, явно чувствовали происходившую переме­ ну. Перед празднованием сорокалетней годовщины университета университет открыл впервые свои двери для публики, устроив ряд публичных лекций. Первая из них была прочтена 19 января 1859 г. уже хорошо известным нам М. М. Стасюлевичем. С та­ сюлевич начал свою лекцию заявлением, что «университет не мог бы избрать ничего более соответственного своему назначе­ нию для кануна своего сорокалетнего юбилея», чем эти публич­ ные чтения. «Мы желали бы в эту минуту уверить общество, — продолжал Стасюлевич, — что мы, в своих уединенных трудах, часто далеких от насущных его потребностей, никогда не упус­ каем из виду, что служение обществу должно всегда оставаться для нас главною и существенною целью труда». За время своего пребывания в университете Костомаров про­ чел всего два курса, один из которых (1859— 1860) был посвящен истории удельного периода («удельного уклада русской жизни», как определил его в своей вступительной лекции сам Костома­ ров), а второй (1860— 1861) — истории Новгорода и Пскова.

Официальный историк нашего университета В. В. Григорьев, современник костомаровских чтений, сообщает, что Костома­ ров читал, «возбуждая в слушателях своих постоянное внима­ ние к предмету и горячее сочувствие к поэтической личности своей». В своей автобиографии Костомаров дает яркое описа­ ние того успеха, который имели его лекции, начиная со всту­ пительной, когда он на руках был вынесен из зала к экипажу, и продолжая всеми последующими лекциями: «...стечение пуб­ лики не только не умалялось, но с каждою лекциею возрастало:

аудитория моя всегда была битком набита лицами всякого зва­ ния, и между ними было множество женщин и девиц».

Костомаров принял предложение занять кафедру в Петер­ бургском университете с радостью чрезвычайной, как он сам об этом пишет. Чем стал для самого Костомарова Петербург­ ский университет и преподавание в нем, можно судить по тому, с какою ревностью он принялся за работу над своими курсами, и по тем последствиям, которые университетские лекции имели для определения взглядов Костомарова на ряд вопросов и для его научно-литературной деятельности вообще. Из автобиогра­ фических признаний Костомарова мы узнаем, как, очутившись теперь в Петербурге, он принялся в Публичной библиотеке «чи­ тать все, что только могло, по моим соображениям, послужить мне доя будущих лекций».48 Перед чтением второго курса (о Новгороде и Пскове) Костомаров совершает две поездки в эти древние города и опять усиленно работает над рукописями. Чте­ ние университетского курса ставило постепенно перед Косто­ маровым ряд вопросов, которые надо было так или иначе ре­ шить. Костомаров вынужден был уже в своей вступительной лекции затронуть ряд общих вопросов;


перед ним встал затем вопрос о начале русского государства, вопрос, ставший затем предметом публичного диспута с Погодиным и возбудивший внимание широких кругов общества и журналистики того вре­ мени;

*’ на лекциях в университете Костомаровым была впервые изложена его федеративная теория, его теория «двух русских народностей»*8 и др.49 Второй университетский курс Костома­ рова был им обработан и издан в 1863 г.;

он имел едва ли не наибольший успех среди работ Костомарова, не раз переизда­ вался и до сих пор не утратил своего значения благодаря оби­ лию собранного Костомаровым материала и яркости литератур­ ного изложения. Тем не менее, если оценивать университетскую деятельность Костомарова с точки зрения ее значения для развития истори­ ческой науки в Петербургском университете, то итог ее будет гораздо скромнее, чем ее литературно-научные успехи. Косто­ маров читал слишком непродолжительное время для того, чтобы иметь возможность оставить прочный след в виде своей университетской ученой традиции. Мы имеем свидетельства, что впечатление от лекций было велико не только в отношении широкой публики, но что они оказывали свое влияние и на тех студентов, которые в будущем оказались имеющими свое место в развитии исторической науки и литературы. Н. П. Барсуков, трудолюбивый биограф Строева и Погодина, считает своим счастьем, что его вступление в университет совпало с началом «вдохновенных лекций» Костомарова, которые «все... от пер­ вой до последней» были им записаны. «Иных, — пишет Бар­ суков, — как говорят, лекции Костомарова влекли на площадь, меня же неудержимо потянули они к Полному Собранию Рус­ ских Летописей... потому я и до сей минуты с благодарностью и благословениями поминаю и буду поминать до скончания жизни моей это почтенное имя».51 Мы имеем также свидетель ство тогдашнего студента JI. Н. М айкова, в будущем академика, который в некрологе проф. Е. Е. Замысловского, товарища сво­ его по университету, сообщает, что выбор специальности За мысловским был произведен под впечатлением лекций К о сто ­ марова.

Однако блестящий на своих лекциях Костомаров отнюдь не имел интереса и охоты к надлежащему руководству студенче­ ской работой. Тот же М айков говорит, что «сам Николай И ва­ нович, при всей своей доступности и общительности, не чувст­ вовал охоты руководить специальными занятиями своих слу­ ш ател ей, а если кто-н ибудь из них обращ ал ся к нему за указаниями по этой части, он обыкновенно ограничивался к о ­ ротким советом побольше читать источники». 52 Конечно, если бы преподавание Костомарова продолжалось долее, то даже при таком сдержанном его отношении к руководству он мог бы все же оказать свое влияние на способных и впечатлительных студентов, но сочетание сдержанности и кратковременности сделали преподавание Костомарова ярким, но почти бесслед­ ным эпизодом для развития преподавания и ученой разработки русской истории в нашем университете.

Не удержав в своей среде вновь приглашенных проф ессо­ ров, университет потерял среди треволнений 1861 г. также и М. М. Стасюлевича, выросшего, как мы уже видели, в учебной и ученой обстановке Петербургского университета.53 В ноябре 1861 г. Стасюлевич вместе с Кавелиным, Пыпиным и другими подал в отставку и более в университет не возвращался, хотя в первые годы после ухода несомненно имел к тому стремление.

В октябре 1863 г. университет после введения нового универ­ ситетского устава вновь открыл свои двери для занятий. Но уже через три месяца Куторга оказался непереизбранным на новое пятилетие (за выслугою 30 лет) и оставался в университете до 1869 г. лишь в качестве сверхштатного проф ессора.54 Таким образом, как видим, весь имевшийся в факультете состав пре­ подавателей исторических наук сошел со сцены.

В тот же день, которым так печально ознаменовалось мно­ голетнее служение Куторги университету, был в качестве до­ цента избран В. В. Бауэр, только что защитивший докторскую диссертацию. Бауэру пришлось в этот момент взять на себя тяжесть преподавания всех разделов всеобщей истории, и лишь избрание в 1867 г. Ф. Ф. Соколова и в 1870 г. В. Г. Васильев­ ского позволило ему передать Ф. Ф. Соколову чтение лекций по древней истории и В. Г. Васильевскому — по истории средних веков, самому же сосредоточиться на новой истории.

Все упомянутые ученые, как Ф. Ф. Соколов, симпатии кото­ рого навсегда остались в области древней истории, так и В. Г. Васильевский и В. В. Бауэр, после защиты своих диссерта­ ций навсегда отошедшие от вопросов истории Древней Греции, писали и защищали диссертации на темы древнегреческой ис­ тории. В. В. Бауэр писал об «Афинской гегемонии» (1858) и об «Эпохе древней тирании в Греции» (1863), В. Г. Васильев­ ский — о «Политической реформе и социальном движении в Древней Греции в период ее упадка» (1869), а Ф.Ф. Соколов дал «Критические исследования, относящиеся к древнейшему периоду истории Сицилии» (1865). Стоит в связи с этим при­ вести свидетельство одного из трех только что упомянутых уче­ ных — В. Г. Васильевского, что Куторга «был горячим побор­ ником той мысли, что ученая русская самостоятельность в об­ ласти всеобщей истории, навык каждого отдельного начинаю­ щего в самостоятельной работе, ознакомление его с методом исторической критики всего удобнее могут достигаться посред­ ством занятий в области классической истории». Новое поко­ ление преподавателей нашего университета во всех областях истории Западной Европы вступило на свой научный путь, таким образом, под знаком критического метода Куторги. Сам Васильевский в написанном им некрологе В. В. Бауэра подчер­ кнул, что от Куторги «ведет свое начало не особенно длинное (это был 1884 г.) преемство действительно научных занятий ис­ торией в нашем университете».5, Обновление коснулось в нашем университете и кафедры рус­ ской истории. Уход Костомарова и высылка Павлова вновь по­ ставили вопрос о новом преподавателе русской истории. Лишь в 1865 г. доцентом по кафедре русской истории был избран К. Н. Бестужев-Рюмин, уже приобретший известность своими трудами, но еще не имевший никакой ученой степени.

Таким образом, вслед за общим обновлением университет­ ской жизни после введения нового университетского устава (1863) обновился весь преподавательский состав исторических кафедр.

III Уже магистерская диссертация Ф. Ф. Соколова с исключи­ тельной яркостью вскрыла его научно-исторические взгляды.

Показательно приведенное нами выше ее заглавие, начинающе­ еся словами: «Критические исследования». Еще характернее первая глава этой диссертации, содержащая критику источни­ ков и критику исторической литературы о древнейшей Сици­ лии. Автор здесь с необычайным увлечением вскрывает, как он выражается, «темную кривду под разными видами», начиная от «преднамеренной лжи» и кончая «смелой догадкой», которыми наполнены, как доказывает автор, как служащие нам источни­ ками сочинения античных авторов (здесь Ф.Ф.С околов не щадит также поэтических произведений Вергилия и Овидия), так и являющиеся исследованиями сочинения историков нового времени, начиная от авторов XV— XVI веков, которые еще не знали правил исторической критики, и кончая новейшими ис­ ториками, которые их знают, но ими явно злоупотребляют. П о­ добно тому как в свое время Куторга сумел сохранить свою независимость от авторитета западноевропейской учености, так теперь сумел этого достигнуть и Ф. Ф. Соколов;

хотя это и было похоже, говоря словами самого Соколова, на «чистый бунт, восстание начинающего ученика против заслуженных почтен­ ных учителей», однако Ф.Ф.С о к о л о в считал «долгом указать на эту неправду, которая гнездится по местам в их сочинениях».

Для характеристики ученого облика соколовского критициз­ ма, а затем и для оценки всей соколовской школы чрезвычайно показательно, что, столь строго и разносторонне поняв стоящие перед ним задачи критики, Ф.Ф.С о к о л о в вместе с тем высту­ пает здесь противником гиперкритики немецкой филологиче­ ской школы, обвиняя ее в «смелости при обращении с древни­ ми писателями» и в создании на этой почве таких, употребляя термин Соколова, «фикций», как «излишнее неверие и скепти­ цизм», как произвол в деле исправления текстов и в установ­ лении исторических фактов.56 Как видим, Ф.Ф.С о к о л о в, подоб­ но Куторге, выступает под знаменем исторической критики, но исторический критицизм для него уже не откровение, а прочно приобретенное научное наследие, и это дает ему возможность выступить с первого же своего шага на научном поприще в положении не восторженного неофита этой критики, а уже в качестве антикритика ее новейших извращений.

Не менее, чем диссертация, характерна в этом отношении и вступительная лекция Соколова к своему первому университет­ скому курсу. Обещая излагать в своих лекциях «историю гре­ ческой жизни во всех сторонах ее и особенно историю поли­ тическую и литературную», Соколов заявил, что изложение его «будет критическое», что он будет «указывать, откуда именно добываются сведения, составляющие материал и основу исто­ рии греческой». «Я не буду, — говорил Соколов, — сообщать ни одного результата ученых комбинаций и гипотез голословно, без того чтобы не изложить самой сущности комбинации, ее составных частей. Я постараюсь быть как можно более осто­ рожным в выводе заключений». Этот исторический критицизм и явился знаменем всей науч­ ной деятельности Ф. Ф. Соколова.

Положив в основу своей ученой и учебной работы истори­ ческий источник, как ее материал, и историческую критику, как прием изучения этого материала, Ф. Ф. Соколов должен был остановиться и на сравнительном значении разных видов ис­ точников античной истории. Материалы, на которых до сих пор преимущественно строилась историография, являются для Ф.Ф.С околова «отрывочными, неточными фразами и анекдо­ тами поздних авторов»;


они оказываются теми «обманчивыми», «блуждающими огоньками», в погоне за которыми «новые уче­ ные нередко уходят в разные фантастические области». Лите­ ратурному преданию Соколов противопоставляет надписи. «Эти камни, — по его мнению, — становятся действительно крае­ угольными камнями всей науки классической древности. На них должно быть выводимо всякое историческое построение».

Отношение Соколова к авторам и к надписям сказалось с не­ пререкаемой ясностью в тех «двух главных правилах истори­ ческой критики», одно из которых им прилагается к античным авторам, не современникам событий, другое — к надписям:

«... текст авторов поздних и неточных не должно принимать слишком буквально и точно и слишком много выводить из фраз необдуманных, случайных;

наоборот, текст официальных актов, надписей должно толковать самым близким и точным образом.

Из камней мы можем делать довольно далекие и все-таки вер­ ные заключения».58 Значение надписей признавали уже и Ку­ торга, и Стасюлевич, но только Соколов произвел коренную переоценку отдельных видов источников и сделал надписи ос­ новой своей дальнейшей исследовательской и учебной работы, став, по выражению С. А. Жебелева, их «фанатическим поклон­ ником». Ф.Ф.С околов после защиты диссертации немного писал, ра­ ботая по преимуществу в области эллинистической эпохи, со­ всем мало тогда еще затронутой исследованиями и отпугивав­ шей ученых вследствие запутанности отношений и неразрабо­ танности данных источников.60 Но он направил на эту эпоху внимание своих учеников, работа с которыми составила основ­ ное содержание его жизни. Ф.Ф.С околов впервые в русском университете сделал занятия древнегреческими надписями пред­ метом своей постоянной учебно-ученой работы со студентами и умел некоторых из них увлечь с первых же шагов их универ­ ситетской жизни. Один из очень рано умерших учеников Ф. Ф. Соколова, А. Н. Щукарев, вспоминал, как, «будучи перво­ курсником... жадно слушал Ф. Ф. Соколова, удивлялся этому чистому источнику знания, этому непосредственному чисто эл­ линскому пониманию древнего мира».61 Так и В. В. Латышев говорит о студентах, которые, «будучи увлечены обаятельною личностью и феноменальными знаниями профессора, станови­ лись ближайшими его учениками».62 Таким путем создалась со коловская эпиграфическая школа, единственная русская эпи­ графическая школа, «крепко связанная», по словам того же В. В. Латышева, «единством научных воззрений». К этой школе принадлежат такие видные наши ученые, как В. В. Латышев, В. К. Ернштедт, А. В. Никитский, А. Н. Щукарев, С. А. Жебелев, Н. И. Новосадский и другие.

В. В.Л аты ш ев, один из первы х учеников Ф. Ф. Соколова, получил европейскую известность благодаря своему капиталь­ ному сборнику греческих и латинских надписей, найденных в нашем Причерноморье;

вопрос об издании такого сборника был еще в 1876 г. поднят в Русском археологическом обществе, но только в 1882 г., по предложению Ф. Ф. Соколова, подготовка его была поручена В. В. Латышеву, уже зарекомендовавшему себя своими эпиграфическими этюдами. Помимо двух диссертаций, вторая из которых связана с п ри ­ черноморскими работами Латыш ева (Исследования об истории и государственном строе Ольвии. СПб., 1887), и других изданий и работ отметим собранные им «Известия древних писателей греческих и латинских о С киф ии и Кавказе» (СПб., 1893— 1906. Вып. 5) и его статьи по истории Причерноморья (собраны в сборнике «П оутгж а». СПб., 190964).

B. К. Ернштедт, не ограничиваясь эпиграфическими работа­ ми, продолжил эту источниковедческую линию работ и явился основоположником у нас занятий греческой палеографией и папирологией.65 А. Н. Щ укарев, очень рано скончавшийся, дал образец эпиграфического исследования в своих «Исследованиях в области каталога аф инских архонтов III века до Р. Хр.»

(СПб., 1889), установив здесь прочные хронологические основы для воссоздания этого запутаннейшего в показаниях источников времени. Так и другие ученики Ф. Ф. Соколова, рассеявшиеся по дру­ гим у н и в ер си тетам, п р о д о л ж а л и и развивали зал о ж е н н ы е Ф.Ф.Соколовым начала. А. В. Никитский, глубокий и тонкий знаток дельф ийских эпи граф и чески х памятников, выступил противником общераспространенного взгляда, что «в области эпиграфики практика важнее теории», и предпослал своей диссертации попытку систематического изложения «приемов и принципов» эпиграфического изучения.67 Другой из упомя­ нутых уже учеников Ф.Ф.С о к о л о в а — Н. И. Новосадский, став профессором М осковского университета, написал первый у нас курс «Греческой эпиграфики» (М., 1909;

изд. 2-е. М., 1915).

Однако с точки зрения развития науки об античности вооб­ ще и с точки зрения развития ее в нашем университете на­ ибольшее значение получила деятельность С. А. Жебелева.

C. А. Жебелев явился одним из наиболее связанных с уни­ верситетом профессоров, пройдя в нем все стадии возможной связи — от студента через приват-доцента и профессора, сек ­ ретаря и декана факультета к проректору и ректору универси­ тета. Область ученых интересов С. А. Ж ебелева была чрезвы­ чайно велика: классическая и эллинистическая Греция, поли­ тическая история и история культуры, история античного искусства и классическая археология. Необычайной была не устающая ни на минуту ученая деятельность С. А. Жебелева.

Уже в 1903 г. учитель С. А.Ж ебелева, Ф.Ф.С околов, писал, что С. А. Жебелев — «один из самых трудолюбивых и деятель­ ных ученых филологов», что его статьи «появляются постоян­ но: их трудно и исчислить», что С. А. «с удивительным стара­ нием изучал источники всех сторон греческой древности, не только надписи, но памятники искусства и монеты».68 Обе дис­ сертации С. А. Жебелева были посвящены поздней истории Гре­ ции, наименее изученному периоду ее истории. Первая — «Из истории Афин 229— 31 гг. до Р. Хр.» (СПб., 1898) — изучала историю Афин, начиная освобождением их от македонской за­ висимости и вплоть до битвы при Акциуме, вторая — A xaiaea (СПб., 1903) — охватывала громадный период от 146 г. до Р. Хр. и до времен Диоклетиана. О первой Ф.Ф.С околов писал, что «это прекрасная книга, украшение нашей научной литературы», а о второй, что она превосходит все работы С. А. Жебелева и «поспорит с любым исследованием классиче­ ской древности, появившимся в последние годы». Помимо этой крупной и разносторонней научно-литератур ной деятельности педагогическая деятельность С. А. Жебелева имела своим результатом воспитание целого поколения новых историков античного мира на тех же основах строгого изучения источников, прежде всего эпиграфических, которые были зало­ жены Ф.Ф.Соколовым. Изучая далее развитие науки об антич­ ном мире в нашем университете, нам придется иметь дело с трудами именно учеников С. А. Жебелева.

Среди учеников Ф.Ф.С околова был также Б.А.Тураев, с именем которого связано создание первой и до сих пор един­ ственной русской египтологической школы. Б.А.Тураев рано, уже на студенческой скамье, определил себя в качестве егип­ толога. Египтология была введена в качестве предмета препо­ давания на факультете восточных языков в 1886 г., но пригла­ шенный для ее преподавания О. Э. Лемм выбыл в 1897 г. из состава преподавателей восточного факультета за отсутствием слушателей.70 Годом ранее, в 1896 г., открыл на историко-фи­ лологическом факультете свой курс Б.А.Тураев, и его деятель­ ность имела совершенно иные последствия. Магистерская дис­ сертация Б. А. Тураева «Бог Тот» (Лейпциг, 1898) имела зада­ чей, по словам автора, проследить «историческое развитие представления древних египтян о божестве, в котором они оли­ цетворяли свою культуру, с именем которого они соединяли представление об идеале правды и премудрости».

Выполнение этой задачи требовало от автора широкого кру­ гозора и обширных знаний в области всей истории Египта вплоть до эллинистических времен, когда автор, следя за судь­ бой мифа о Тоте, выходит в своих разысканиях и за пределы Египта.

Но не только в области истории древнего Египта Б. А. Тураев оказался исключительным знатоком всех его памятников — и археологических, и литературных. Как в области египтологии, так и в деле изучения ассиро-вавилонских клинописных памят­ ников и их культур, в области ф иникийской и других древне­ восточных культур Б.А.Т у р а е в являлся полным хозяином. Как нельзя лучше характеризовал эту сторону ученой деятельности Б.А.Т у р аев а И. Ю. Крачковский, когда писал, что Б.А.Т у р а е в был, вероятно, последним историком классического Востока, который мог обнять в своем ш ироком синтезе историческое развитие всех стран древности и чувствовать себя авторитетом в оценке всех сторон их культуры.71 На почве таких исклю чи­ тельных данных только и мог быть создан тот курс «Истории древнего В остока»,72 который читан был в течение многих лет студентам н аш его и с т о р и к о -ф и л о л о г и ч е с к о г о ф а к у л ь т е т а.

«Едва ли в каком-нибудь труде по истории древнего В осто­ ка, — писал об этой «Истории» В. В. Бартольд, — более на­ глядно выяснены по текстам характерные черты культурной жизни отдельных народов в различные эпохи, результаты по­ степенного развития религиозных и правовых идей, последствия сближения народов древнего Востока между собой и правите­ лями эллинского мира».73 Точно так же и В. В. Струве писал, что «нет сейчас во всемирной научной литературе историчес­ кого труда, столь всеобъемлющего, как „История древнего В ос­ тока”». К этому большому труду Б.А.Т у р а е в а примыкает пред­ назначенный для более широкого круга читателей очерк еги­ петской культуры, охватывающий период от «утра египетской цивилизации» и до «христианского Египта» (Древний Египет.

Пг., 1922). Такой же характер имели исключительная вместе с тем по широте охвата «Египетская литература» (М., 1920) и более сжатые очерки египетской, коптской, абиссинской и ф и ­ никийской литератур. Однако у Б.А.Т у р аев а была еще особая область его лю би­ мых изучений. Б.А.Т ураеву рисовался единый «Христианский Восток», в прошлом уходящий к эллинам и в Византию, но для которого «все пути его будущего ведут нас только в его „третий Рим” — Москву».75 Для так настроенного египтолога было е с ­ тественным обращение к изучению «африканской страны хрис­ тианского мира — Абиссинии». На этой почве выросли доктор­ ская диссертация Б.А.Т у р аев а «Исследования в области агио логических памятников Эфиопии» (СПб., 1902), а также целый ряд других работ и исследований и изданий документов. В деле развития и упрочения самостоятельного у нас разви­ тия египтологии крупнейшее значение имела также практиче­ ская работа Б.А.Т ураева. Его усилиям мы обязаны, что приоб­ ретш ая мировую известность еги п то л о ги ч еск ая к о л л е к ц и я В. С. Голенищева (тоже, кстати сказать, воспитанника нашего зо университета) составила в 1909 г. часть собраний теперешнего Московского Музея изящных искусств.’9 Когда же Б.А.Т ураев был назначен хранителем этой коллекции, он немедленно при­ ложил старания в тому, чтобы она была введена в оборот ми­ ровой науки. Ему удалось издать первый выпуск путеводителя по этой коллекции, а также приступить к изданию самих па­ мятников, к чему он привлек и своих учеников.* Б.А.Тураев сумел сплотить вокруг себя значительный круг выдающейся молодежи, которая дала целый ряд монографиче­ ских работ в области истории различных стран древнего Восто­ ка. Нам придется еще в следующем разделе говорить о работах В. В. Струве, наиболее выдающегося исследователя среди уче­ ников Тураева. Рано умерший И. М. Волков оставил весьма при­ мечательную работу о «Древнеегипетском боге Себеке» (СПб., 1917). В. К. Шилейко, выдающийся знаток ассиро-вавилонского мира и его клинописных документов, дал замечательное изда­ ние древнейших, сохранившихся в собрании Н. П. Лихачева, «Вотивных надписей шумерийских правителей» (Пг., 1915).

Едва успев защитить диссертацию о «Текстах пирамид», т. (Одесса, 1918), умер А. Л. Коцейовский (1918).77 Нельзя не упо­ мянуть здесь также об А. В. Шмидте, который ушел затем в работу по археологии Урала, но сумел здесь протянуть нити от древнего Востока (ср. его «Древний Восток и русский Север»;

«Новый Восток», 1926. Т. 13— 14). Учениками Б.А.Тураева яв­ ляются историки древнеегипетского искусства, как Н.Д. Флитт нер и рано умерший Ф. Ф. Гесс.7' Мы в дальнейшем увидим, что В. В. Струве и В. К. Шилейко сумели, уже в советское время, дать продолжение начатому Б. А.Тураевым делу создания рус­ ской школы истории древнего Востока, особенно школы егип­ тологической.

В сравнении с тем развитием, которое получили у нас заня­ тия историей Древней Греции, изучение истории Древнего Рима нельзя не признать отставшим. Но ни Куторга, ни затем Ф.Ф.Соколов не занимались сами этими темами и не направ­ ляли в сторону занятий Римом своих учеников. Неудивительно, быть может, поэтому, что когда в 90-х гг. у нас появляется виднейший ученый на поприщ е д р евн ер и м ско й истории М. И. Ростовцев, то он — ученик Ф. Ф. Зелинского и долгие годы читает свои лекции, числясь по кафедре классической филологии, а не всеобщей истории. Круг интересов М. И. Рос­ товцева оказался весьма широк;

так же широк его историче скии кругозор, охватывающий и Рим, и эллинистический Еги­ пет, и наше Причерноморье. Магистерская диссертация Ростов­ цева «История государственного откупа в Римской империи»

(СПб., 1899) охватывает три века римской истории и даег ис­ торию этого важнейшего финансового института от ею возник­ новения и до гибели. Докторская диссертация Ростовцева о «Римских свинцовых тессерах» (СПб., 1903) дала разносторон­ нюю характеристику роли их в жизни древнего римлянина и Римского государства. Наибольшее значение в этом ряду мо­ нографий имела вышедшая только по-немецки работа Ростов­ цева «Studien zur Geschichte des romischen Kolonats» (Leipzig, 1910), в которой для истории колоната впервые были привле­ чены к изучению социальные отношения в эллинистическом Египте. Причерноморье послужило предметом блестящих мо­ нографий об «Эллинистическо-римском архитектурном пейза­ же» (СПб., 1908) и об «Античной декоративной живописи на юге России» (СПб., 1914), где керченские памятники искусства были сопоставлены с другими выдающимися аналогичными яв­ лениями искусства древности. Боспорскому царству М. И. Р о ­ стовцев посвятил ряд работ, среди которых «Скифия и Боспор»

(JL, 1925) дает обширнейшее критическое обозрение памятни­ ков литературных и археологических.

Э. Д. Гримм обе свои диссертации посвятил «Исследованиям по истории развития римской императорской власти» (СПб., 1900— 1901. Т. I, II). Исследования Э. Д. Гримма были направ­ лены против господствовавшей тогда теории Моммзена, ко то ­ рый давал единую характеристику императорской власти от А в­ густа и до Диоклетиана. Э. Д. Гримм, вопреки этому юридиче­ скому догматизму, стремился изобразить ту эволюцию, которую за эти три века претерпела императорская власть. Попутно Э. Д. Гримм останавливался здесь и на развитии политической идеологии римского общества, куда проникали теперь новые эллинистические построения, вроде идеи царя-мудреца. Позд­ нее Э. Д. Гримм перешел к занятиям новой историей и написал «Революцию 1848 г.» (СПб., 1908).

IV Немногим позже Ф. Ф. Соколова, в 1870 г., вступил в число преподавателей Петербургского университета В. Г. Васильев­ ский. В своей автобиографической записке Васильевский на­ зывает своими университетскими учителями «главным образом»

Н. М. Благовещенского, И. И. Срезневского и М. М. Стасюлеви­ ч а.79 Из них руководить Васильевским в избранной им области исторических занятий мог только М. М. Стасюлевич, чьим пре­ емником в преподавании средних веков он впоследствии явил­ ся. Мы уже знаем, каким преданным учеником Куторги являлся Стасюлевич, хотя лично он потом и разошелся со своим учи­ телем. Но Куторга, которого Васильевский не слушал в студен­ ческие годы (Куторга был в то время в заграничной команди­ ровке), все же и непосредственно оказывал свое влияние на Васильевского. Особенно ярко сказалось это в эпизоде с выбо­ ром темы для диссертации, который вскрыл и то, как далеко вперед ушел Васильевский от тех ученых традиций, которыми все еще жил Куторга. Не забудем, что Васильевский сложился в обстановке общественного подъема конца 50-х— начала 60-х гг., что он увлекался Чернышевским, Добролюбовым и Герценом, что он был активным участником волнений 1861 г. и не только ходил со всеми студентами на Колокольную улицу, но и лично вел переговоры от их имени с попечителем учебного округа Филипсоном.*11 Когда Васильевский был командирован за гра­ ницу, то первые его письма из Берлина были наполнены по­ литическими новостями о России, о разных польских и русских прокламациях, выходивших внутри империи и за границей. Куторга заставил Васильевского, как это он делал со всеми своими учениками, взять темой для диссертации «Историю Ахейского союза». Но вот, ослабление связей Куторги с уни­ верситетом и отъезд его в Москву освободили Васильевского, по выражению И.М.Гревса, от «докучливой и стеснительной опеки» Куторги. Васильевский теперь меняет направление своих работ и вместо «Истории Ахейского союза», которая имела бы характер обычного исследования в области поли­ тической истории древности, у него получается диссертация о «Политической реформе и социальном движении в древней Греции в период упадка» (СПб., 1869).8 Содержанием этой ра­ боты был ставший потом весьма популярным в литературе эпи­ зод в истории Спарты эллинистической эпохи, когда цари Агис и Клеомен задумали и стали осуществлять планы радикальной реформы общественных отношений, связанной с переделом земли, и когда их дело сокрушила интервенция Македонии, призванной тем самым Ахейским союзом, который ранее бо­ ролся за освобождение от македонского гнета, а теперь испу­ гался совершающегося в Спарте переворота. Как была воспри­ нята эта работа современниками, можно судить по свидетель­ ству одного из них. А. И. Маркевич пишет, что книга Васильевского появилась в момент, «когда такие вопросы, как федеративный строй или улучшение аграрного положения народа, были жи­ вотрепещущими, в труде же Васильевского для размышлений об этих предметах давался богатейший материал». При чтении книги, по словам Маркевича, у современников тотчас возника­ ли аналогии с современностью: в реформаторе — царе Агисе видели кого-то вроде Бабефа или Фурье, а в его продолжателе царе Клеомене — как бы предшественника Лассаля;

в руково­ дителе Ахейского союза Арате и его присных находили анало­ гии с заправилами современной западноевропейской буржуазии, а стратега Ахейского союза Филопимена сопоставляли с Ка веньяком.83 Не менее характерно и то, что М. П. Драгоманов в своей диссертации о Таците, вышедшей в том же 1869 г., что и диссертация Васильевского, касаясь перелома, который обна­ ружился в западноевропейской исторической литературе в от­ нош ении оц ен ки тац и товы х х ар актер и сти к им ператорского Рима (поворот от «безусловного к нему доверия» к скептициз­ му), находит новые взгляды и у русских авторов. Как полагает Драгоманов, в России «по многим причинам... положительные взгляды на Римскую империю не могут пользоваться сочувстви­ ем», и приводит для доказательства своего положения работы двух авторов, запретного тогда Ч ерн ы ш евского и наряду с ним — В. Г. Васильевского.84 Как бы сам Васильевский, ранее столь чтивший Чернышевского, позднее ни «сердился», когда И.М.Г р ев с указывал ему на это сопоставление,83 оно остается фактом времени, указывающим на то, как воспринимались пер­ вые печатные выступления Васильевского.



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.