авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Сигщмунд Нитаноиич Н.пк (|КЬ7— 1475) РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ОТДЕЛЕНИЕ ИСТОРИИ Археографическая комиссия Институт российской истории ...»

-- [ Страница 2 ] --

Когда в 1870 г. Васильевский начал свое университетское преподавание, на его долю пришлась история средних веков, которую в последние годы вел В. В. Бауэр и которой последний, очевидно, тяготился. Но занятия средними веками получили у Васильевского особое направление. Через несколько лет в по­ здравительном письме В. И. Ламанскому Васильевский «припо­ минал», что Ламанский, вместе с Бестужевым-Рюминым, был «прямым вдохновителем» поворота Васильевского к занятиям историей В изантии.86 Действительно, в 60-х и 70-х гг. интерес к судьбам южных славян и в кругах официальных, и в кругах тогдашней общественности, не только консервативной, но и радикальной, ярко давал себя знать. Но прошлое южных славян было в средние века теснейшим образом связано с судьбами Византийской империи. Отсюда — прямой путь от прежнего исключительного интереса к западному средневековью до заня­ тий средневековьем восточным, греко-славянским.

Первая же работа Васильевского по истории Византии — «Византия и печенеги» — открыла совершенно новые горизон­ ты перед тогдашним ученым миром. «Никогда не забыть, — пишет Ф. И. Успенский, — того сильного впечатления, какое произвело в среде интересовавшихся русским историческим движением появление первой по времени статьи Васильевского по Византии, с которой начинается его научная известность». Эта работа Васильевского положила начало русскому научному византиноведению. Однако Васильевский явился не только ос­ новоположником научного византиноведения, но и общеприз­ нанным крупнейшим его представителем во второй половине XIX века, а также создателем первой школы русских византи­ нистов.

Направление исследовательских разысканий В. Г. Васильев­ ского в области истории собственно Византии было обусловле­ но прежде всего тем интересом к социальной истории, который был им обнаружен уже в его диссертации. Его появившиеся одна за другою в 1878— 1880 гг. работы о «Законодательстве иконоборцев» и под общим заглавием «Материалы для внут­ ренней истории византийского государства» 88 имели основным предметом своего изучения судьбы крестьянской общины в Ви­ зантии. О значении же, которое Васильевский приписывал крестьянской общине в исторических судьбах Византии, можно судить по тому, что именно в наблюдаемом им росте общины в VIII веке Васильевский видел тот «прилив новых сил» и «улучшение экономических основ государственного быта», ко­ торые породили «жизненную энергию, обнаруженную Визан­ тией в борьбе с болгарами и арабами».

В своих работах Васильевский не ограничивался вопросами внутренней истории Византии, но связывал теснейшим образом историю Византии с историей всего тогдашнего западного и восточного мира. Этот исключительный по широте историче­ ского кругозора взгляд Васильевского давал возможность уста­ навливать связь таких далеких, казалось бы, явлений, как пе­ ченежские набеги и история первого крестового похода. Для историков средневекового Запада, особенно времен первого и второго крестовых походов, такие работы Васильевского, как «Византия и печенеги» и «Из истории Византии XII века», устанавливали приемы исследования, круг источников и точки зрения, далеко выходящие за пределы установившихся ученых традиций.

Однако наибольший, что понятно, отголосок у нас получили те работы Васильевского, которые имели своим предметом рус­ ско-византийские отношения. Они занимают также крупнейшее место в ученом наследии Васильевского. Его «Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI— XII вв.», целая серия «Русско-византийских отрывков», том «Русско-ви­ зантийских исследований»90 были откровениями для русских историков в деле разъяснения или новой постановки таких трудных вопросов, как вопрос варяго-русский, как крещение Руси, как походы Святослава, хронология древней летописи и многие другие. Весь этот огромный исследовательский труд, сопровождае­ мый к тому же работою над рукописями и изданием рукописей, создал В. Г. Васильевскому исключительно выдающееся положе­ ние не только у нас, где большинство византинистов вышло из аудитории и семинария Васильевского, но и за границей. По­ казателен приводимый П. В. Безобразовым факт, что известный византинист Крумбахер был побужден трудами Васильевского приняться за изучение русского языка. Значение Васильевского в истории развития русской исто­ рической науки не ограничивается его ученой деятельностью.

Преподавательская деятельность Васильевского в Петербург­ ском университете имела совершенно исключительное значение не только в деле создания целой школы византинистов, но также для научного воспитания всего последующего поколения ученых разных специальностей. Один из самых преданных уче­ ников Васильевского И.М.Г р е в с оставил нам яркий образ В а­ сильевского как преподавателя или, как выразился И.М.Гревс, как «учителя науки». Васильевский приходил на занятия с ито­ гами своих упорных работ над источниками и шаг за шагом знакомил слушателей с ходом своей творческой работы. «Вни­ мание слушателей, — писал И.М.Г р ев с, — попеременно обра­ щ алось к источниковедению, и стори ограф ии, критическому воспроизведению факта, анализу элементов явления и только в конц е к о н ц о в к ф о р м у л и р о в ке о б о б щ ен н о го заклю чения»;

таким путем Васильевский ставил своих слушателей «преиму­ щественно под руководство аналитико-критического, а не син­ тетико-догматического метода». Нельзя не указать, что Василь­ евск и й ц ен и л о б щ и е п о с т р о е н и я и с о в е т о в а л, по словам И.М.Г р евса, своим слушателям «учиться у крупных мастеров их замечательному искусству», «откровенно и с сожалением заявляя, что сам он не может дать ничего подобного».93 При­ мером того, как влияла на русских историков работа у Василь­ евского, может служить один из самых выдающихся представи­ телей следую щ его п о кол ен и я п етер б у р гски х и сто р и к о в — С. Ф. Платонов. «Я учился, — пишет С. Ф. Платонов, — сперва у Бестужева и Градовского, а затем у Васильевского и Ключев­ ского».94 Но учение у Градовского и Ключевского не было уче­ нием в собственном смысле этого слова;

с отношениями Б ес­ тужева и Платонова мы познакомимся еще далее и поймем, почему это учение поставлено на низшем месте, а Васильевский в этом перечне появился на высшем месте среди университет­ ских влияний, испытанных С. Ф. Платоновым. Так и то п око­ ление русских историков, которое училось уже у С. Ф.П лато­ нова, но застало еще занятия у В. Г. Васильевского, ставило В. Г. В асильевского на первое место среди своих учителей.

А. Е. Пресняков, например, в одной своей автобиографической записи писал о себе, что он «по научной ш коле ученик В. Г. Ва­ сильевского и ближайшим образом С. Ф. П латонова». Точно так же, как это было с личною исследовательскою работою Васильевского, и в воздействии своем на своих бли­ жайш их учеников он направлял их на занятия Византией.

И.М.Г р е в с п и ш ет, что « о р и ги н а л ь н о й о с о б е н н о с т ь ю той школы, которую хотел основать в Петербурге В. Г. Васильев­ ский, была ориентировка медиевистских штудий в сторону Ви­ зантии;

но тем самым он не намеревался оторвать русских (спе­ циально петербургских) медиевистов от изучения западного средневековья;

наоборот, ученикам своим он постоянно дока­ зывал необходимость для них широкой осведомленности в сред­ невековой истории вообще;

исследование Византии русскими медиевистами должно было, по его мысли, образовать для них особый центр, важный, до сих мор пренебреженный, но именно им присущий, в силу связи византийской истории с русской и потому долженствующей ими именно быть самостоятельно раз­ работанной, как вклад русских историков в европейскую науку».96 И Васильевский действительно создал целую плеяду выдающихся работников в области изучения истории Византии;

из его аудитории вышли В. Э. Регель, П. В. Безобразов, Х.М. Ло парев, Б. А. Панченко, А. А. Васильев и другие.

Одним из первых его учеников был В. Э. Регель, уже в 1888 г. ставший приват-доцентом университета. Работы В. Э. Ре­ геля в области разыскания документов по истории Визан­ тии нашли свое отображение в двух ценных сборниках до­ кументов. Первый из них «Analecta Byzantmo-Russica» (Petro poli, 1891) содержал, в частности, ряд документов и разыска­ ний, имеющих ближайшее отношение к русско-византийским отношениям, например об утверждении константинопольским патриархом царского титула за Иваном IV;

о мономаховых рега­ лиях и др. Второй сборник содержал грамоты Ватопедского мо­ настыря (хросюРоХХа эеа1 ураццатзе if|;

|iovf|;

тои В ато л еб ioo. П етр о о л 6 Ах1, 1898). Одно из исследований Регеля по­ священо хронике Кольмы Пражского (1890). Х.М.Лопарев, сдавший магистерские экзамены, но не преподававший в уни­ верситете, был автором многих работ, открывших, в частности, в области русской истории ряд замечательных памятников. М а­ гистерской работой Лопарева было исследование о «Византий­ ских житиях святых VIII— IX вв.», ч. 1 (Пг., 1914). Намерение его составить свод известий о русско-византийских отношениях вылилось только в программную брошюру «Греки и Русь»

(СПб., 1898), но вслед за Васильевским Лопарев дал ряд работ в области русско-византийских и славяно-византийских отно­ шений. П. В. Безобразов, ученый, романист и отчасти публицист, склонялся к изучению культурной по преимуществу истории Византии. Еще на студенческой скамье, под явным влиянием работ Васильевского о первых крестовых походах, им был на­ писан «Боэмунд Таренский», вышедший отдельно (первона­ чально в «Журн. Мин. нар. проев.») в виде вып. II «Трудов Студенческого научно-литературного общества при СПб. уни­ верситете» (СПб., 1883). Магистерская диссертация была им написана об известном культурно-политическом деятеле XI ве­ ка — Михаиле Пселле (Византийский писатель и государствен­ ный деятель Михаил Пселл. 4. 1. Биография М.Пселла. М., 1890). Начав свою преподавательскую деятельность в Москов­ ском университете, он вынужден был ее оставить в 1895 г., когда ему была воспрещена «всякая педагогическая деятель­ ность и чтение каких бы то ни было публичных лекций». Прервав на много лет научную работу, Безобразов вернулся потом в родной Петербургский университет и в 1917 г. выпус­ тил свои «Византийские сказания. Ч. 1. Рассказы о мучениках»

(Юрьев, 1917;

из «Византийского обозрения». I— И, 1915— 1916). Здесь он поставил вопрос, «следует ли видеть в агио­ графии исторический источник, или ей надо отвести место в иной литературной области», решая вопрос именно во втором смысле.

К числу младших учеников В. Г. Васильевского принадлежал Б. А. Панченко. Его студенческая работа об известной «Historia агсапа» должна была решить, был ли ее автором Прокопий;

Б. А. Панченко пришлось дать весьма обстоятельное историко культурное исследование для положительного решения постав­ л ен н о го ему воп роса (В и зан ти й ск и й вр ем ен н и к, т. II— IV, 1 8 9 5 — 1897, и отдельно — СПб., 1897). Вся последующая де­ ятельность Б. А. Панченко протекала в напряженной работе в качестве ученого секретаря Русского археологического инсти­ тута в Константинополе.*1 Примечательно, однако, что магис­ терская диссертация Б. А. Панченко о «Крестьянской собствен­ ности в Византии. Земледельческий закон и монастырские до­ кументы» (София, 1903;

из «Записок Русского археологиче­ ского института в Константинополе». Т. IX) была направлена проти в упом януты х выше взглядов В а с и л ь е в с к о го о роли крестьянской общины в истории Византии;

отрицая общину, Панченко стремился доказать наличие вместо нее в византий­ ской личной наследственности поземельной собственности."

Среди учеников В. Г. Васильевского — византинистов А. А. Ва­ сильев проявил себя в наибольшей мере в качестве универ­ ситетского преподавателя, будучи в Петербургском университе­ те и приват-доцентом и затем, после юрьевской профессуры, вновь профессором в Петроградском университете. Изучая ви­ зантийско-арабские отношения, А. А. Васильев посвятил этой теме обе свои диссертации.1 0 О днако наибольшей заслугой А. А. В аси льева являю тся его «Л екц ии по истори и В и зан ­ тии» — первый русский труд, в котором дан был полностью очерк судеб истории Византийской империи от ее образования.i Ь и до падения.101'' ^ Однако преемником В. Г. Васильевского на кафедре истории средних веков не стал никто из его учеников-византинистов.

Сам Васильевский избрал на эту кафедру своим преемником И.М.Г р евса, рано определившего западное средневековье в виде предмета своих ученых интересов и занятий. И.М.Г ревс в своем незаконченном, к сожалению, сохранившемся в руко­ писи, полуисторическом, полуавтобиографическом очерке о «Средневековой истории в Петербурге в первую четверть XX века» сообщает, что Васильевский говорил ему, что «хотел бы видеть» его «своим заместителем» и что в 1894/5 уч. году он устроил передачу И.

М.Гревсу читавшегося им 25 лет курса средневековой истории.102 В этом же очерке И. М. Гревс, указав, что Куторга «лишь случайно преподавал среднюю историю» и что Стасюлевич вел ее недолго, считает, что «научное основа­ ние школе медиевистов, без всякого сомнения, было положено В. Г. Васильевским». И.М.Г ревс признает, что вырос в его на­ учной школе, был убежденным поклонником и последователем его метода в исследовании и преподавании. «Я готов был, — пишет И.М.Гревс, — сделать все, что смогу, для поддержки и дальнейшего развития завещанного им предания, проникнут был пиететом к его личности и деятельности». 103 Однако, как это уже было с самим Васильевским, выросшим в иные време­ на, чем те, которыми продолжал жить Куторга, так и на И.М.Гревсе не могли не сказаться новые веяния 80-х гг. «Со­ циальный строй, — говорит об этом времени И.М.Г ревс, — интересовал меня больш е, чем политические учреждения.

Нужно сказать, что я находился тогда под известным влиянием идей Маркса, особенно важным объектом изучения рисовался класс, внимание привлекалось к экономической базе». 104 «Ис­ торическим материалистом, — продолжает И. М. Гревс, — я не сделался, но обращение научного внимания к вопросам хозяй­ ственного прошлого принесло мне как историку существенную пользу, и сосредоточение на их изучении окрасило целую по­ лосу в истории моих занятий».

Первою работою И.М. Гревса явилась большая статья по по­ воду «Римского колоната» Фюстель де Куланжа, взглядам ко­ торого И.М.Гревс во многом впоследствии следовал. И теперь И.М.Гревс относится к ним с величайшим вниманием, но в духе времени отмечает «несимпатичные стороны» воззрений Фюстель де Куланжа: «тенденциозность воззрений, затемняю­ щую истину», «предвзятую теорию, задавшуюся целью оправ­ дать большое историческое зло, показать его в хорошем свете».

Все это сказано И.М.Гревсом по поводу того, что Фюстель доказывает, что (продолжаю словами И. М. Гревса) «законода­ тельство, прикрепляя колонов к земле на вечные времена, ско­ рее помогало их интересам, чем ухудшало их положение».

И.М.Гревс не только отрицает это положение Фюстеля, но утверждает, что можно «возразить ему не только отрицательно, но и положительным образом, то есть показать, что колоны бедствовали». Основным напечатанным трудом И. М. Гревса явилась его ма­ гистерская диссертация «Очерки из истории римского земле­ владения, преимущественно во времена империи» (СПб., 1899.

Т. 1). В этих очерках И.М.Гревс поставил в качестве «корен­ ного вопроса» проблему — «действительно ли и насколько крупная земельная собственность была силою, объединяющею около себя все экономическое развитие римской древности».

«Очерки» свои И.М.Гревс рассматривал как «вводные и вспо могательные разыскания» для решения этого основного вопроса и дал в первом томе два таких монографических «очерка»: о землевладении по сочинениям Горация и историю имений Т. Помпония Аттика (впоследствии И.М.Г р евс напечатал тре­ тий очерк — о хозяйстве Петрония). Однако И.М.Г р е в с не ограничился подготовительными очерками и изложил в этом томе свой взгляд на экономический строй древнего Рима, при­ мыкая, с рядом оговорок, к новой в те времена точке зрения Карла Бюхера. Эта работа И. М. Гревса явилась одною из самых замечательных русских монографических работ того времени по истории древнего Рима.

Круг интересов И. М. Гревса в области истории собственного средневековья был очейь широк, от раннего Каролингского воз­ рождения до Данте и истории Флоренции, от вопросов экон о­ мической истории средневековья и до изучения идей Ф ранциска Ассизского и францисканства. Однако не многое из этого по­ явилось в печати.

И.М.Г ревс в своей незаконченной автобиографии, уже ци­ тированной выше, пытался объяснить причины своей сравни­ тельно малой научно-литературной деятельности и видел их не только в том, что профессорство слишком захватывало его и поглощало слишком много его сил, но и в том, что не было достаточных побуждений к писанию со стороны его сотовари­ щей по науке.

Курсы, читанные в течение многих лет И.М.Г ревсом, яви­ лись итогом целого ряда самостоятельных исследований, и их выход в печати несомненно был бы событием в исторической литературе. Первые тома И.М.Г ревс успел приготовить неза­ долго до своей смерти. 106,,э Среди учеников И. М. Гревса О. А. Добиаш-Рождественская заняла свое особое место. После окончания Высших женских курсов О. А. Добиаш-Рождественская отправилась в Париж и здесь прошла через занятия в знаменитой Ecole des Chartes, этом известнейшем рассаднике знаний в области вспомогатель­ ных исторических дисциплин. И одновременно начинают печа­ таться работы О. А. как из области истории средневекового общества и средневековой культуры, так и из области латин­ ской средневековой палеографии. К первому роду трудов при­ надлежат обе диссертации О. А. Добиаш-Рождественской. П ер­ вая из них первоначально появилась на французском языке (La vie paroissiale en France au XIII siecle. Paris, 1911), и за нее О. А. Добиаш-Рождественская была удостоена степени доктора Парижского университета. В русском издании (Церковное об­ щество Франции в XIII в. Пг., 1914. Ч. 1) она послужила О. А. Добиаш-Рождественской в качестве магистерской диссер­ тации. Докторская ее диссертация — «Культ св. Михаила в латинском средневековье» (Пг., 1917, литограф, издание) дала историю этого культа на широком фоне культурно-политиче­ ских судеб Франции тех времен. О палеографических работах О. А. Добиаш-Рождественской речь будет идти ниже.

Из других учеников И. М. Гревса отметим J1. П. Карсавина, две диссертации которого отличаются чрезвычайной субъектив­ ностью. Обе они — из области религиозной истории средневе­ ковья: «Очерки религиозной жизни в Италии XII— XIII вв.»

(СПб., 1912) и «Основы средневековой религиозности» (СПб., 1915).

V С именами Ф.Ф.С околова и В. Г.Васильевского связано со­ здание, как мы видели, тех двух исторических школ нашего университета в области всеобщей истории, о которых прихо­ дится говорить как о крупнейших явлениях в общей истории русской исторической науки. В. В. Бауэру не отводят такого вы­ дающегося места в истории нашей науки. Его исследователь­ ская работа в области новой истории осталась незавершенной.

Лекции свои он, по общим отзывам, тщательно готовил, но изданы они посмертно неудовлетворительно, и по изданию их трудно судить о них. Аудитория его была всегда полна студен­ тами не только историко-филологического, но и других факуль­ тетов. При общей скромной научной роли В. В. Бауэра нельзя не отметить его особой роли в развитии исторической науки в нашем университете. Преподавание новой истории до Бауэра (можем сослаться в этом отношении на авторитетное свидетель­ ство В. Г. Васильевского) велось «изредка, как бы урывками и случайно». Только Бауэр, перейдя в 1869 г. исключительно на преподавание новой истории, «впервые поставил этот отдел ис­ торического преподавания на прочную основу» (пользуюсь и здесь выражениями В. Г. Васильевского108). С этого времени новая история стала занимать, как мы далее увидим, в нашем университете все более и более значительное место в общем составе университетского преподавания.

После смерти В. В. Бауэра преемником его на кафедре стал Н. И. Кареев, к тому времени уже обладавший именем крупного ученого. В оспитанник М осковского университета, ученик В. И. Герье, Н. И. Кареев воспринял многое от традиций москов­ ского исторического круга, и прежде всего то, что он называл «наследием» Грановского, видя его в «понятии научной истории как органа умственного, нравственного и гражданского воспи­ тания общественных сил для жизненной борьбы во имя высших требований». 109 Это своеобразное определение научности исто­ рии как средства (органа) общественного воспитания нашло себе в деятельности Н. И. Кареева весьма ш ирокое отображ е­ ние. Достаточно вспомнить в свое время такие весьма популяр­ ные книжки Н. И. Кареева, как «Письма к учащейся молодежи о самообразовании» (9 изданий, 1884— 1907) или «Беседы о выработке миросозерцания» (5 изданий, 1895— 1904). Но и в самой преподавательской деятельности Н. И. Кареева видим тот же широкий общеобразовательный уклон. Ни один из других наших ленинградских историков не взялся бы прочесть цикл таких, как назвал их автор, «Типологических курсов по исто­ рии государственного быта», которые охватывали бы всю все­ мирную историю, от времен «Монархий древнего Востока и греко-римского мира» и до времен «Происхождения современ­ ного народно-правового государства». 110 Т а к о й же х ар актер носит единственный в европейской литературе по своим хро­ нологическим, а также тематическим масштабам университет­ ский курс Кареева, составивший семитомную «Историю Запад­ ной Европы в новое время».* Однако наряду с этою широкою постановкою ряда своих курсов и работ, захватывавших и общие вопросы истории (док­ торская диссертация «Основные вопросы философии истории», три том а «Из лекц и й по обш ей теори и и стории» и т.д.), Н. И. Кареев был выдающимся исследователем, одним из пер­ вых, а по сути дела даже первым из тех, кто создал у нас в России так названную французами «русскую школу истории французской революции». Магистерская диссертация Кареева «Крестьяне и крестьянский вопрос во Франции в последней четверти XVIII в.» (М., 1879), затронувшая вопрос, столь близ­ кий по теме русским общественным настроениям пореформен­ ной эпохи, но совсем неожиданный для самих французских историков, основанная на не тронутом никем материале ф ран­ цузских архивов, нашла сразу же признание не только в мире ученых историков, но и в мире революционном. Маркс назвал книгу Кареева «превосходною». 111 П. JI. Лавров увидел в работе Кареева пример того, что «задача понимания истории для со­ временных мыслителей оказывается задачею о роли рабочего большинства во всеобщей истории»: у западного историка она обращается на «население городское», а у русских — на «на­ селение земледельческое». 112 Из современных французских от­ кликов достаточно указать на самого выдающегося из француз­ ских историков — знаменитого Фюстель де Куланжа, который писал, что французы могут многому научиться из этой книги. Начав чтение лекций в Петербургском университете с осени 1885 г., Н. И. Кареев сумел достигнуть того, что Петербургский университет явился одним из важнейших центров изучения ис­ тории Французской революции в России. На своих семинарских занятиях Кареев тотчас же сделал предметом студенческих работ изучение наказов 1789 г. О характере этих занятий можно судить по тому, что из рядов первых же участников этих занятий вышел исследователь, впоследствии продолживший на­ чатую на студенческой скамье работу над наказами и создавший единственный по широте и критическому значению своему труд о наказах 1789 г. Мы имеем, конечно, в виду А. М.О ну и его напечатанное в «Записках историко-филологического факуль­ тета СПб. университета» капитальное исследование: «Выборы 1789 г. во Франции и наказы третьего сословия с точки зрения их соответствия истинному настроению страны» (СПб., 1908), в котором автор поставил себе задачей дать «критику наказов как исторического источника» и достиг этой цели путем тщ а­ тельного изучения и воссоздания всей истории составления на­ казов.

Особенно плодотворными стали эти занятия по наказам с 1906 г., после того как Н.И.К ар еев у, удаленному, как и И.М.Гревс, министерством в 1899 г. из университета, 1,4 *15 уда­ лось вновь вернуться в университет и увлечь работой над на­ казами фуппу молодежи, которая сумела дать работы, достой­ ные напечатания.115 Позднее вышел ряд печатных работ и из другого семинария Н. И. Кареева, посвященного рационалисти­ ческой л революционной идеологии XVIII века. 116 Н. И. Кареев в последние предреволюционные годы (с 1910 г.) вновь обра­ тился к работе во французских архивах и сделал предметом своих занятий историю парижских секций, осветив ряд вопро­ сов в истории падения Робеспьера и др.1, Работы над историей Французской революции были еще в больших размерах предприняты Е. В.Тарле, который в 1903 г.

стал приват-доцентом нашего университета. Уже не крестьяне, как в свое время у Н. И. Кареева, а французские рабочие стали в эпоху первой Французской революции предметом многолет­ них работ Е.В.Т арле в области изучения Французской револю­ ции. В предисловиях к обоим томам своего огромного труда «Рабочий "класс во Франции в эпоху революции» Е.В.Т ар л е отмечает роль Петербургского университета в деле зарождения этой темы и ее успешного выполнения. Обратиться к работе над этой темой побудило Е. В. Тарле «чтение курса в Петербург­ ском университете», и в то же время, пишет Е.В.Т арл е, «на­ чать систематическую работу над моей темой я получил воз­ можность лишь с того времени, когда стал приват-доцентом С.-Петербургского университета». 118 Уже в 1907 г. вышел пер­ вый труд Е. В.Тарле в области изучения истории рабочего клас­ са во Франции и неразрывно связанной с этой темой истории французской промышленности — «Рабочие национальных ма­ нуфактур во Франции в эпоху революции», переведенный в сле­ дующем же году на немецкий язык. 119 За ним последовали упо­ мянутые уже два тома «Рабочего класса во Франции в эпоху революции». 120 Далее последовали еще два огромные тома, яв ляю щ иеся прямым продолжением работ над революционной эпохой и посвященные континентальной блокаде;

один из них был отведен самой Франции, другой — королевству И талии. На немецком языке вышел том, посвященный немецко-фран цузским отношениям этой эпохи. 122 Уже после выхода в свет первых работ этой серии Н. И. Кареев писал, что Е. В.Т арле «проложил в экономической истории Франции конца XVIII века совершенно новые пути» и что его переведенная на ф р ан ­ цузский язык работа явилась своего рода откровением для самих французских и сториков.123 Действительно, вся работа Е. В.Т ар л е была выполнена сплошь по неизданным и даже иногда по не вполне приведенным в архивный порядок матери­ алам, по материалам архивов не только французских (нацио­ нального и целого ряда провинциальных), но и архивов англий­ ских, немецких, голландских, итальянских. Вопросы, затраги­ ваемые этими работами, в том широком освещении, которое им давал Е. В.Т арле, далеко выходили за пределы специальных тем и связывали эти темы с основными темами обшей истории революционной и особенно наполеоновской эпохи. Таким об­ разом, и м атери ал, и п о с т а н о в к а изучения затраги ваем ы х Е. В.Т ар л е вопросов сделали эти его труды, охватываю щ ие целое полустолетие, крупнейшим явлением среди трудов «рус­ ской школы истории Французской революции». В дальнейшем изложении, говоря о советской историографии, мы ознакомим­ ся еще с целым рядом позднейших трудов Е.В.Т а р л е.

Почти одновременно с Н. И. Кареевым, в 1887 г., начал свою преподавательскую деятельность в университете Г. В.Ф орстен, ученик В. В. Бауэра, к этому времени уже успевший защитить свою магистерскую диссертацию «Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI ст.» (СПб., 1884). Докторская диссертация Г. В.Ф орстена продолжала изучение той же темы, которое вылилось в большое двухтомное сочинение: «Балтий­ ский вопрос в XVI и XVII ст.» (СПб., 1893— 1894). Обе работы Форстена охватили огромный исторический период, начиная концом XIV века и кончая тридцатилетней войной, главным образом в области дипломатической и отчасти военной истории европейского Севера, включая Россию, и были основаны на необычайно широком использовании архивов Стокгольма и К о­ пенгагена, Парижа и Берлина, Любека, Рима и Флоренции.

Часть этого обильнейшего архивного материала Форстен издал в двух томах «Актов и писем к истории Балтийского вопроса в XVI и XVII ст.» (СПб., 1889— 1893). В своих печатных тру­ дах Форстен не вышел за пределы этой основной своей темы, однако он был глубоким знатоком эпохи гуманизма и реф ор­ мации и был, по словам А. Е. Преснякова, «человек глубоко оригинальный и содерж ательны й». 124 С е м и н а р с к и е занятия Г. В.Ф орстена пользовались заслуженным уважением и воспи­ тали многих учеников. Из ряда учеников Ф орстена вышел Н. И. Митрофанов, автор двух капитальных диссертаций из ис­ тории Австрии, одна из которых была посвящена Иосифу II, другая — преемнику Иосифа Леопольду II;

в своей совокупнос­ ти они дали на основании огромного архивного материала ис­ торию (незаконченную, впрочем) судеб просвещенного абсо­ лютизма в его своеобразном австрийском преломлении. Занятиями у Г. В.Ф орстена была определена и тема работы В. Э.Крусмана, едва ли не единственной у нас работы по исто­ рии гуманизма в Англии, дающей богатейший материал для ис­ тории культурного движения в Англии XIV века. VI Все три преподавателя основных трех разделов всеобщей истории в 60-х и 70-х гг. были воспитанниками нашего уни­ верситета, и воспитывались они под знаком того критического метода, о котором столько писали и Куторга, и Стасюлевич.

Ни Ф.Ф.Соколов, ни В.Г.Васильевский не создали общих те­ орий в области изучаемых ими разделов истории, они не дали даже никаких обобщающих трудов. Тем не менее, как мы могли убедиться, их деятельность не только не была бесплодна, но ее результатом явились научные школы, которые подняли значе­ ние русской науки в соответствующих областях истории на пе­ редовые высоты научного творчества тогдашнего времени.

Ф.Ф.Соколов достиг столь значительного успеха благодаря тому, что ввел в оборот научного изучения древнего мира новый, только что начавший привлекать внимание ученых вид источников — надписи и, сумев поставить критическое изуче­ ние надписей на надлежащую высоту, создал вокруг этого изу­ чения целую школу русских эпиграфистов, прилагавших при­ емы эпиграфического изучения для изучения разнообразнейших сторон античности, и для государственно-политической исто­ рии, и для социальной истории, и для истории религиозных учреждений, и для истории античной драмы и т.

д. Также ос­ новным двигателем деятельности Васильевского, когда он со­ здавал первую русскую школу истории Византии, были не столько общеисторические построения и представления, сколь­ ко опять-таки та критическая историография, которая вопрос о составе и приемах изучения источников считала основой в деятельности ученого историка-исследователя. Мы можем без преувеличений утверждать теперь, что обе главнейшие истори­ ческие школы этого времени в нашем университете, школы Соколова и Васильевского, явились дальнейшими продолжате­ лями того дела, основы которого были заложены Куторгой. Как случилось, что в 60-х, 70-х и 80-х гг. могло в нашей историо­ графии держаться и достигнуть таких успехов подобное крити­ ческое направление? С этим вопросом мы ближе столкнемся, когда перейдем к важнейшему из разделов нашего историче­ ского преподавания, к вопросам развития у нас науки русской истории в те годы, когда кафедру ее занял К. Н. Бестужев Рюмин.

В отличие от всех трех представителей всеобщей истории, Ф. Ф. Соколова, В. Г. Васильевского и В. В. Бауэра, К. Н. Бесту­ жев-Рюмин не был воспитанником Петербургского университе­ та. Он учился в М осковском университете в те годы, когда там царила блестящая плеяда таких историков, как Грановский и Кудрявцев, Кавелин и Соловьев, не говоря уже о других про­ фессорах, как например о Никите Ивановиче Крылове. М ос­ ковский университет оставил неизгладимые следы в духовном облике Бестужева-Рюмина. Уже будучи профессором Петер­ бургского университета, Бестужев-Рюмин, вспоминая годы сво­ его студенчества, писал, что это было время, когда «наша alma mater была общим чаянием почти всего, что было мыслящего в России, верховным ареопагом в деле науки».

Однако в те моменты, когда Бестужев-Рюмин твердо решил пойти по пути профессорской деятельности, 127 он знал, что путь к преподаванию в родном ему М осковском университете для него накрепко закрыт. В своих дошедших до нас письмах к матери (1864) Бестужев-Рюмин затрагивает вопрос, в каком из русских университетов он сможет устроиться после сдачи им магистерских экзаменов. В первом письме Бестужев пишет, что в Московском университете у него «много недоброжелателей», во втором — еще резче: «...в Москву меня не пустят, остается Петербург». 128 Этот разрыв Бестужева с любимым им и дорогим ему по воспоминаниям М осковским университетом и сближе­ ние Бестужева с Петербургским университетом являются сущес­ твенной страницей нашей историографии, в особенности для характеристики ученых направлений в наших университетах.

Политический и общественный кризис конца 50-х и начала 60-х гт. был ознаменован очень сложными явлениями в области идеологии различных общественных групп. На арену поли­ тической борьбы в это время впервые открыто выходит и сразу же занимает руководящее положение радикально-демократи­ ческая интеллигенция. Наряду с этим прежние идейные течения, западничество и славянофильство, пЬреживают глубокий кри­ зис, приспособляясь по мере возможности к новым требовани­ ям изменившейся жизненной обстановки, но претерпевая при этом существеннейшие изменения в своих построениях. Все эти явления находят свое отражение и в области историографии.

Кавелин и Соловьев, школа родового быта, или, как ее назы­ вает Бестужев, «историческая школа», существенно изменяет свои теории. Старое историографическое славянофильство ак саковского вида теперь почти сходит на нет и уступает место новым течениям.

Никто из историков, учеников московской историографиче­ ской школы, не отнесся теперь, в эти годы, к ней с такой степенью отрицания, как Бестужев. Еще в 1856 г. по поводу выхода в свет шестого тома «Истории России» С. М. Соловьева Бестужев спорит с теми, кто является сторонниками моногра­ фических работ (а мы уже знаем, что эти сторонники находи­ лись именно в Петербургском университете). Бестужев защи­ щает «полные истории», являющиеся для него «Ариадниной нитью», полемизирует с учеными, думающими, «что пора общих взглядов не пришла», и полагает, что противное дока­ зано «блестящею диалектикою г. Кавелина, вполне оправдан­ ного временем». 129 В том же году в отзыве на статью Чичерина об историческом развитии русской общины Бестужев писал:

«Давно ли новое историческое направление должно было от­ стаивать себя, а теперь кто не за него, тот против истины». Но вот прошло всего немного лет, и Бестужев громогласно заявляет, что он «не принадлежит к числу почитателей г. С о­ ловьева»;

бывший сторонник «общих взглядов» и диалектики теперь упрекает Соловьева за то, что у него господствует под­ чинение «русской истории и русской жизни гегелевской отвле­ ченной схеме». Он полагает, что «будущий исследователь даже и не помянет о книге Соловьева, разве только для счета, а вечно будет в руках исследователя труд Карамзина, достоинства ко­ торого особенно рельефны, если его сравнить» с «Историей России», и «не по одним достоинствам художественным, но и по системе примечаний, по критике источников». Сам Бестужев считает теперь себя принадлежащим к «толь­ ко что появляющемуся» 132 направлению. Когда Бестужев пыта­ ется наметить идейное содержание этого возникающего направ­ ления, у него в разных сочетаниях мелькает распространенный тогда термин «народный». В этом отношении Бестужев упре­ кает Соловьева прежде всего в том, что в его истории «не видать жизни и духа народного». Переживаемый Бестужевым кризис, как видим, разрушил в его взглядах ту схему русской истории, которой он так был предан ранее, но кризис этот не разрешился таким образом, как это при подобных случаях бы­ вало при иных обстоятельствах, именно заменой одной идеи другой идеей, в настоящем случае — «народом». Ни в одном из последующих исторических трудов Бестужева этот «народ»

не получил мало-мальски надлежащего места, несмотря на то что Бестужев весьма стал склоняться теперь и позднее к сла­ вянофильству и к костомаровским федеративным теориям. Бес­ тужев несомненно не чувствовал себя настолько уверенным в новом идейном содержании, чтобы положить его в основу ис­ торических построений и дать стройную теорию развития рус ской истории с точки зрения «народной жизни и народного духа». Таким образом, старые идейные основы были разруше­ ны, а новые идеи не овладели настолько Бестужевым, чтобы сделать их руководящим началом построения новой теории рус­ ского исторического процесса.

Выход из того трудного положения, в котором оказалась дворянская историография того времени, Бестужев нашел в ис­ ториографической теории, оказавшейся весьма близко к тому, что развивала петербургская историческая школа в лице К утор­ ги и его учеников. Характеризуя новое, теперь возникающее историческое направление, Бестужев писал, что оно «идет не от общей мысли к факту, но от факта к общей мысли». 133 П о­ этому хотя Бестужев ставит на первое место задачу «подглядеть законы развития общества», но тут же признает, что при на­ стоящем состоянии науки русской истории такое требование к науке «оказывается пока еще совершенно неприменимым», так как у нас еще «почти не существует» необходимых «предвари­ тельных работ». Поэтому — и это общий вывод и основное положение, и теоретическое, и практическое, для Бестужева — «при таком состоянии науки всего полезнее было бы критиче­ ское изложение русской истории, то есть оценка всех известий летописных, всех оставшихся памятников и, наконец, поверка всех ходячих мнений». Это, заявляет Бестужев, «труд тяжелый, невидный и на первый взгляд неблагодарный, может быть, даже превышающий силы одного человека, но труд положительно необходимый, без которого русская история созидается на пес­ к е ». Полагаем, что теперь нам может стать понятным, почему Бестужев считал для себя далеким М осковский университет, где действовали еще корифеи широких идеалистических по­ строений 40-х гг., как Соловьев, или их непосредственные про­ должатели, как Чичерин, Дмитриев и другие.

Как всегда это было заведено в дореволюционном универси­ тете, Бестужев начал свою университетскую преподавательскую деятельность 2 сентября 1865 г. вступительной лекцией. В этих, носивших несколько торжественный характер, лекциях, проис­ ходивших обычно в присутствии факультета, при стечении мно­ гих студентов, новый член университета провозглашал основы своих научных взглядов и убеждений. Прошло пять лет со вре­ мени написания цитированных только что работ Бестужева, мы видим, что взгляды его остались те же. Отвергнув три «формы исторического изложения» — художественную, субъективную (т. е. оценочную) и философскую, Бестужев обещает излагать свой предмет «научным» методом, которым обусловлены все эти три формы изложения: именно, полагает Бестужев, «вос­ произведению прошлого, суду над ним и, тем более, определению общих законов развития должно предшествовать строгое и вни­ мательное изучение источников». В другом месте он выражает­ ся так: «В строго научном изложении на первом плане стоит тщательное и внимательное изучение источников». В отноше­ нии содержания своего будущего курса Бестужев выдвигает на первое место «все, в чем выразилась жизнь народа: верования, учреждения, быт». Диссертация, которую Бестужев начал готовить еще до вступления в университет и которую он представил в универ­ ситет в 1868 г., была осуществлением новых взглядов Бестуже­ ва. Верный высказанному также во вступительной своей лекции положению о значении предварительного изучения источников, Бестужев выбрал предметом своего изучения летопись, именно тот вид наших источников, который ранее всех других, еще со времен Татищева, стал предметом тщательного изучения наших источников. Вполне заслуженно с этою диссертацией Бестуже­ ва «О составе русских летописей до конца XIV в.» (СПб., 1868), за которую ему было присуждено звание доктора, минуя магистра, всегда связывают представления о целом периоде в изучении русских летописей. Все исследователи XVIII века и почти все исследователи первых десятилетий XIX века доиски­ вались восстановления путем «очищения» позднейших списков подлинного текста Несторовой летописи в том виде, в каком она, по их мнению, должна была выйти из рук Нестора в начале XII века. Уже Строев в 1820 г. заговорил об ином отношении к вопросу о происхождении летописи;

позднее о том же писали Срезневский и Сухомлинов. Но только в диссертации Бестуже­ ва самим ее названием была подчеркнута и в изложении обсто­ ятельно развита новая точка зрения на задачу изучения летопи­ сей, как на задачу определения состава каждой исследуемой летописи. С тех пор определение состава летописного свода (отдельных сказаний, погодных записей и т.д.) стало на не­ сколько десятилетий, вплоть до появления трудов А. А. Ш ахма­ това, общепризнанною задачею изучения летописей;

точка зре­ ния Бестужева, надо это признать, не изжита еще многими ис­ ториками до наших дней.

Как в диссертации, так и в курсе своем, печатание которого Бестужев предпринял в 1872 г.,136 вопросы изучения источников занимают исключительно большое место. Треть первого тома курса отведена введению, в котором дан обзор источников и историографии. В изложении же самого хода исторического развития России так, как это было обусловлено программой Бестужева, основное внимание было уделено им внутреннему состоянию русского общества. Но уже давно было подмечено, как особое свойство этого курса, то, что, говоря словами Д. А. Корсакова, «очень осторожный в выводах и обобщениях, он тщательно сводит все факты и ученые воззрения на истори­ ческие явления, в большинстве воздерживаясь от выражения собственных суждений». 137 Таков, впрочем, был Бестужев и в своих лекциях. Выше мы указывали на близость Бестужева к славянофильству. Но вот, например, С. Ф. Платонов в своих воспоминаниях говорит, что «о том, что он (Бестужев) тогда заметно шел в сторону славянофильства, в аудитории знать было нельзя». 138 Для характеристики преподавания Бестужева Рюмина показательны темы его специальных курсов, которые он читал ежегодно и которые все почти посвящены либо исто­ риограф ии, ли бо обзору отдельных разновидностей истори­ ческих источников (летописям, памятникам быта, мемуарам XVIII века, иностранным писателям о России, запискам рус­ ских лю дей). Как университетский преподаватель Бестужев не был насто­ ящим руководителем начинающих ученых. С. Ф. Платонов пи­ шет, что «Бестужев как будто боялся руководить» и что ис­ пытал это на себе не только он сам, но и другие ученики Бес­ тужева. 140 Сам Бестужев полностью это сознавал. Именно в связи с С. Ф. Платоновым в одном из писем Бестужева нашлись примечательные в этом отношении строки. По поводу мне­ ния одного из знакомых относительного того, почему у него нет учеников, Бестужев пишет одной своей корреспондентке:

«Впрочем, недавно начал выдвигаться один из моих учени­ ков — Платонов, вероятно потому, что теперь он попал к За мысловскому, который сам истинный ученый. Так мне кажется.

Только то остается за мной, что я знаю порядочно библиогра­ фию, мог указать книги и, собирая библиотеку, мог давать их». 141 Конечно, Бестужев здесь преуменьшил значение своих университетских курсов, и прав скорее тот из его слушателей или товарищей, который, высказав вышеприведенное суждение об отсутствии ученых среди учеников Бестужева, тем не менее приписывает Бестужеву «влияние на развитие многих».

В этой связи нельзя не отметить теперь ученых трудов Е. Е. Замысловского. Уже выше мы имели возможность отме­ тить то впечатление, которое оказали на Замысловского лекции Костомарова. Начиная свой первый университетский курс по истории XVII века, Замысловский, не чуждый в то время сла­ вянофильским влияниям, в поисках причин, почему в XVIII и XIX веках столь исключительным было господство западноев­ ропейской цивилизации у нас, главную из них видел в «соци­ альном положении высших классов русского общества, кото­ рые вследствие развития крепостного права более и более стали чуждаться низших слоев и забывать о своей народности и ин­ тересах своей земли». 142 Магистерская диссертация Е.Е. Замыс­ ловского «Ц арствование Ф едора А лексеевича», ч. 1 (СПб., 1871) является результатом большого труда, но составляющий ее обзор источников имеет только библиографический и кри­ тический характер. Докторская диссертация Замысловского «Герберштейн и его историко-географические известия о Рос­ сии» (СПб., 1884) является своего рода энциклопедическою сводкою разнообразных сведений для исторической географии того времени. Напомним еще об «Учебном атласе по русской истории» (изд. 3-е, 1887), составленном Е. Е. Замысловским, в течение нескольких десятилетий являвшемся единственным пособием этого рода.

Старейшим учеником К. Н. Бестужева-Рюмина в Петербург­ ском университете явился В. И. Семевский, окончивший уни­ верситет в 1872 г. В эти годы широкого развития народниче­ ского движения среди молодежи В. И. Семевский оказался столь глубоко им захвачен, что остался непоколебимо верен народни­ честву до последних дней своей жизни. Неудивительно, что, когда Бестужев-Рюмин предложил Семевскому в качестве кан­ дидатской работы изучение одной из летописей, Семевский взял не эту тему, а предметом изучения сделал источник из близкой ему по интересам области: известия иностранцев о русском крестьянстве XVIII века.143 Однако первые годы после оконча­ ния университета проходили без обострения отношений между учителем и учеником и даже в заботах Бестужева о Семев ском. 144 Последующая же судьба Семевского была ярким пока­ зателем того, как узка была область свободы преподавания в старом университете, и притом не только вследствие давления со стороны министерства, но и под влиянием таких неожидан­ ных блюстителей официальной политической благонадежности, каким теперь, особенно после 1 марта 1881 г., оказался Бесту­ жев-Рюмин.

После многолетних занятий в архивах, будучи уже автором ряда статей, сделавших имя его известным в литературе и ши­ роких общественных кругах, Семевский начал в 1880 г. печа­ тать свою диссертацию «Крестьяне в царствование императри­ цы Екатерины II» ( т. 1) в «Записках историко-филологиче­ ского факультета», что требовало одобрения работы факульте­ том и повлекло за собою предварительный просмотр ее Бесту­ жевым-Рюминым. Накануне завершения печатания книги в «Русской мысли» (1881, N° 2) полностью было напечатано под заглавием «Не пора ли написать историю крестьян в России?»

будущее вступление к книге, в котором Семевский, как это принято делать во введениях, обосновывал перед читателем зна­ чение выполненного им труда. Семевский, согласно с общим мнением тогдашних народников о первенстве социального срав­ нительно с политическим, прежде всего напоминал о том, что «вера во всемогущество исключительно политических реформ начинает пошатываться в Европе под влиянием печального жиз­ ненного опыта и что все сильнее и сильнее слышатся требова­ ния важных социальных изменений». Семевский полагал, что этот обрисованный им неизбежно столь невнятно на тогдашнем подцензурном языке «новый фазис в общественном развитии неминуемо отразится и на развитии исторической науки», ко­ торая под влиянием жизненных требований займется теперь прежде всего «изучением прошлого юридического и эконом и­ ческого быта народа». Далее у Семевского следовало привыч­ ное для народников моральное доказательство: «История рус­ ских крестьян есть долг нашей науки народу», так как «наша современная интеллигенция вскорм лена грудью крепостны х мамок, выращена на доходы, получившиеся при помощи кре­ постного труда, а теперь воспитывает своих детей на выкупные за земли, облитые потом и кровью крепостных, и в обществен­ ных заведениях, содержимых преимущественно на народные деньги». Наконец, Семевский утверждал, что изучение истории крестьян может оказаться также делом практически важным.

П одсчитав разм еры к р е с т ь я н с к и х наделов после реф орм ы 1861 г. и размеры их в середине XVIII века, Семевский уста­ новил, что крестьянин XVIII века имел в 1У г раза больше ны­ нешнего пахотной земли и в З'/г раза более всей земли. Другим уроком прошлого настоящему Семеновский считал еще и то, что решение крестьянского дела в 1861 г. было отдано целиком в руки дворянства, а из ознакомления с материалами екатери­ нинской комиссии 1767 г. «правительство увидело бы, что даже в прошлом столетии находили возможным привлекать к обсуж­ дению крестьянского вопроса не одних дворян, а также и го­ рожан, казаков и свободных крестьян»^ Именно эти последние рассуждения Семевского (они не все нами приведены), в которых содержалась прямая критика ре­ формы 1861 г., показались особенно опасными и недопустимы­ ми Бестужеву-Рюмину. Печатание диссертации было закончено после многих изъятий, а защиты ее в Петербурге Бестужев Рюмин не допустил. Диссертация все же была защищена в М ос­ ковском университете, и Семевскому удалось вопреки Бестуже­ ву-Рюмину начать в декабре 1882 г. чтение специального курса в Петербургском университете. 145 Он нашел здесь аудиторию, переполненную студентами всех курсов. 146 Но уже в начале 1884 г. Семевский вынужден был лекции временно прервать по совету друзей, так как дальнейшее чтение могло повредить даже «личной безопасности» Семевского. 147 В самом начале 1886 г.

распоряжением министра народного просвещения лекции эти были прекращены. Петербургское студенчество поднесло адрес Семевскому, покрытый 309 подписями (среди них — И. М. Грев­ са, М. И. Туган-Барановского, В. А. Поссе и других), в котором выражало ему «глубокое и искреннее сочувствие, как честному историку крестьян, для которого народное благо было самым заветным идеалом». 148 Вся остальная плодотворная исследова­ тельская деятельность В. И. Семевского149 прошла вне универ­ ситета и без непосредственного воздействия на университет­ скую молодежь. В 90-х гг. Семевский вел на дому занятия для небольшой группы слушательниц Бестужевских курсов, откуда выросла впоследствии работа И. И. Игнатович о «Помещичьих крестьянах накануне освобождения» (3-е изд. Л., 1925).


Мы упомянули, что Семевский был старшим учеником Б ес­ тужева-Рюмина. От остальных более молодых учеников Бесту­ жева и от других молодых университетских историков Семев­ ского отделяли как его общественно-политические настроения, так и его научные стремления. Все же эти остальные настолько были близки друг к другу, что в 1884 г. создался «кружок рус­ ских историков», периодически собиравшийся и обсуждавший разнообразнейшие исторические темы. В составе этого кружка видим С. Ф. Платонова, Н. Д. Чечулина, Е. Ф. Шмурло, С. М. Се редонина, В. Г. Дружинина, А. С. Лаппо-Данилевского, М. А. Дья­ конова и нескольких других. Для того чтобы судить о том, каково было общее направле­ ние их работ, быть мож ет, правильнее всего вы слуш ать С. Ф. Платонова, который в своей речи перед магистерским дис­ путом дал, надо думать, более точную, чем тридцатью с лишним годами позже, характеристику воздействия на него универси­ тетской традиции. Здесь, объясняя выбор темы для своей дис­ сертации, Платонов говорил, что «из нашего университета вмес­ те с навыками научной критики я вынес стремление к отвле­ ченным историческим построениям и веру в то, что плодотворна только та историческая работа, которая идет от широкой исто­ рической идеи и приводит к такой же идее». Именно исходя из «общей схемы» русской истории, Платонов остановился на Смут­ ном времени, видя в этой эпохе «узел, связующий старую Русь с новой Россией». Он хотел изучить его «всесторонне, узнать со­ циальный состав населения среднего Поволжья, узнать, какой со­ словный слой был там господствующим и почему. Это... позво­ лило бы... указать предводителей народного подвига, понять на­ родное движение 1611— 1612 года в самых его корнях». 151 Таким образом, уже в самом начале своей ученой работы, исходя из общих своих представлений о ходе русского исторического раз­ вития, Платонов не только поставил перед собою задачу изуче­ ния узловой эпохи этого развития, но установил также, что ее развитие надлежит искать в познании общественных отноше­ ний того времени.

Итак, никак нельзя упрекнуть Платонова в узости его кру­ гозора, но занятия у Бестужева-Рюмина и у Васильевского не прошли бесследно для него, и когда он принялся за работу над основным своим источником — повестями и сказаниями о Смуте, то, как говорил тогда же Платонов, «простое озна­ комление с текстами сказаний подсказывало определенную мысль — исследовать тексты, рассеять путаницу и произвол в пользовании ими». Так вырос первый и предварительный шаг его работы — «критическое исследование исторических источ­ ников» (слова опять самого Платонова), вышедшее под загла­ вием «Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII века как исторический источник» (СПб., 1888). Здесь Платонов, использовав громадный рукописный материал, дал образцовый пример изучения таких литературно-политических источников, как повести и сказания, дал живую историческую картину возникновения, тенденций и значения этих, сложив­ шихся в пылу политической борьбы, взаимных обвинений и самооправданий, документов, показав, как неразрывно сливает­ ся изучение исторического источника с изучением той истори­ ческой среды и тех исторических обстоятельств, где и когда возник данный исторический источник. Но прошло десять лет, и та общая историческая тема, ради изучения которой Платонов предпринял предварительное изучение самого сложного для нее источника, действительно получила свое воплощ ение в «Очерках по истории Смуты в Московском государстве XVI— XVII вв.» (СПб., 1899).

И С. М. Середонин полагал, что «вторая половина XVI ве­ ка — одна из наиболее важных и интересных эпох русской истории». Перебрав ряд основных вопросов развития «государ­ ственной и общественной жизни русского народа» этого вре­ мени, Середонин нашел, что «нельзя, однако, сказать, чтобы вопросы эти, поднятые в литературе давно, были решены впол­ не, чтобы на них установились определенные взгляды». Так как Середонин не рассчитывал особенно на открытие «в ближай­ шем будущем новых документов по этой эпохе, содержания, доселе неизвестного», то он видел перед собою один из двух путей: либо «подробную переработку отдельных вопросов», либо «критическую разработку главных источников, тщ атель­ ную проверку известий, которыми пользовались многие». И С е­ редонин, подобно Платонову, пошел прежде всего по послед­ нему пути, сделав один из важнейших иностранных памятников этой эпохи темой своей магистерской диссертации: «Сочинение Джильса Флетчера „O f the Russia Common W ealth” как исто­ рический источник» (СПб., 1891). Изучив показания Флетчера о природе страны, о русском народе и его социальном и эко­ номическом быте, о власти и об управлении, Середонин завер­ шил свое исследование общей характеристикой Флетчера, в которой раскрыл культурную и политическую тенденции флет черовских показаний, а также способы литературной обработки материала и приемы изложения, свойственные Флетчеру. Б ес­ тужев-Рюмин настаивал, что «мы сильно нуждаемся в истори­ ческой географии», а ближ айш ий учитель С. М. Середонина Е. Е. Замысловский свою докторскую диссертацию посвятил целой историко-географической теме. Второю постоянною об­ ластью работ С ередонина явилась историческая география, курсы которой он начал читать в 90-х гг. Уже посмертно было издано только, к сожалению, начало этого многие годы читан­ ного из года в год Середониным курса.1 2 То же направление работ видим и у Н. Д. Чечулина. На сту­ денческой скамье нм была написана работа о записках Боло­ това как историческом источнике, и из нее выросла целая не­ большая монография о «Русском провинциальном обществе XVIII в.».1 3 Но магистерская диссертация Чечулина показала, что узкое следование любому верному правилу может повести к затруднительным и даже ошибочным научным положениям.

Чечулин поставил себе задачей изучить города XVI века как «факторы культурно-экономической жизни», оставляя «почти совершенно» вне своего изучения «юридические» вопросы, и такая постановка вопроса шла, как и у Платонова, по намечен­ ному Бестужевым-Рюминым пути разрыва с так называемою «юридическою» школою Соловьева, Кавелина и др. В основу своего изучения Чечулин положил один определенный источ­ ник — писцовые книги, что для того времени было делом еще совсем новым. Изучение города и изучение писцовых книг на­ столько тесно было связано в работе Чечулина, что, по словам Ключевского, «его исследования о городах по писцовым книгам можно назвать исследованием о писцовых книгах, насколько они касаются городов».1 4 Однако порочным, на что указали все рецензенты работы Чечулина, было именно ограничение им круга источников только одними писцовыми книгами;

с другой стороны, и писцовые книги не были им полностью изучены, так как изучал он их только постольку, поскольку они касались городов.1 5 Позднейшие работы Чечулина были связаны со вре­ менем Екатерины II1 6 и с историей гравюры, интерес к которой был обусловлен уже не университетской, рано оборвавшейся деятельностью Чечулина, а его работой в Публичной библио­ теке. ' Наконец, еще одна диссертация — диссертация Е. Ф. Шмур ло «Митрополит Евгений как ученый» (СПб., 1888) — пол­ ностью выросла из написанного им в студенческие годы доклада и давала в области излюбленной Бестужевым историографии широкую картину культурной жизни провинциального ученого конца XVIII— начала XIX века. Вслед за тем Шмурло отдал дань также источниковедению, приступив к своеобразно по­ строенному обстоятельному обзору источников и литературы по истории Петра Великого (Петр Великий в русской литера­ туре. СПб., 1889;

Петр Великий в оценке современников и потомства. СПб., 1912).1 Перед нами прошел ряд ученых, членов того «кружка рус­ ских историков», который включал в свой состав научную смену поколения К. Н. Бестужева-Рюмина и В. Г. Васильевского.

Среди них еще не был упомянут А. С. Лаппо-Данилевский. Но Л аппо-Д анилевский рано разош елся с остальными членами «кружка» и пошел во многих отношениях своею дорогою.

Упоминая в своей автобиографической заметке имена уче­ ных, влияние которых сказалось на его научной деятельности, Лаппо-Данилевский не называет ни одного из своих универси­ тетских учителей-историков.

«Не без влияния известных представителей историко-юриди­ ческой школы Чичерина, Градовского и других», объясняет Лаппо-Данилевский, приступил он к тому изучению москов­ ского государственного строя, которое в итоге дало одну из са­ мых выдающихся диссертаций: «Организация прямого обложе­ ния в московском государстве со времен Смуты до эпохи пре­ образования» (СПб., 1890).

А. С. Лаппо-Данилевский избрал предметом своего исследо­ вания одну из наименее изученных в то время и одну вместе с тем из наиболее сложных тем. П. Н. Милюков, написавший по поручению Академии наук обширный отзыв (по существу ц елое исследование), находил «особенность» исследования А. С. Лаппо-Данилевского в том, что в отличие от историков юристов и историков-финансистов Лаппо-Данилевский «изучал финансовую историю России в связи с ее обшей государствен­ ной жизнью»;

добавим, что первая глава книги, занявшая более четверти ее, была посвящена характеристике тогдашних «по­ датных классов», крестьянской и посадской общине. О впечат­ лении, произведенном работою Лаппо-Данилевского, можно су­ дить по упомянутому отзыву Милюкова, который писал, что «книга А. С. Лаппо-Данилевского принадлежит несомненно к числу самых замечательных явлений в русской исторической литературе последнего времени».1 8 В. Г. Васильевский в письме К. Н. Бестуж еву-Рю мину о диспуте А. С. Лаппо-Данилевского называл его диссертацию «замечательным явлением».1 9 Весь этот ряд диссертаций явился ярким показателем того развития, которого, несмотря на тягостные условия тогдашнего режима, достигла историческая наука в нашем университете, и, в частности, того значения, которое она приобрела в деле раз­ работки отечественной истории в нашей стране.


VII Ряд молодых ученых, выступивших в конце 80-х и начале 90-х гт. в виде такой сильной группы, явились деятелями не только в родном университете. Е. Ф. Шмурло стал профессором Юрьевского университета, И. П. Филевич — Варшавского. Ра­ бота Н. Д. Чечулина протекала преимущественно в Публичной библиотеке. С. М. Середонин стал одним из основных профес­ соров Бестужевских курсов, а в Археологическом институте он взял на себя чтение трудной и малоразработанной у нас «Ис­ торической географии» (последний курс С. М. Середонин вел также в университете). Деятельность В. Г. Дружинина сосредо­ точилась в Археологической комиссии, правителем дел (т. е.

основною деловою фигурою) которой он был в течение многих лет. Наконец, А. С. Лаппо-Данилевский, приват-доцент универ­ ситета с 1890 г. и профессор историко-филологического инсти­ тута*1 с 1891 г., был, по выражению В. Г. Васильевского, «врож­ денно предназначен» стать академиком,1 0 и уже в 1899 г. был избран в состав Академии наук, где в течение двадцати лет почти один вел огромную организационно-научную работу А ка­ демии в области исторических наук.

В конце 1889 г. с Е. Е. Замысловским, занимавшим после прекращения в 1884 г. Бестужевым чтения лекций кафедру рус­ ской истории, случился удар. Сразу стало ясно, что ему не возобновить уже своих чтений. В составе кафедры русской ис­ тории в то время было всего три приват-доцента: Е. Ф.Шмурло (с 1887 г.), С. Ф. Платонов (с 1888 г.) и И.П.С ен и го в ( с 1889 г.). О Сенигове в качестве профессора университета не могло быть и речи. Воспитанник Петербургского университета, оставленный здесь при университете, он вынужден был защи­ щать свою диссертацию11 в Казани;

его вступительная лекция в качестве приват-доцента оказалась неудачной.1 2 Из двух ос­ тальных других приват-доцентов выбор факультета остановился на С. Ф. Платонове, под влиянием несомненно Васильевского, считавшего, что «младший из двух, Платонов — гораздо урав­ новешеннее, более определен и гармоничен. У него удивительно счастливо сложенная голова, мысль его, равно как и исследо­ вание, всегда отличается ясностью и определенностью, выража­ ется с полной точностью».1 3 Чтение курса было поручено Пла­ тонову, который уже через год был назначен исправляющим должность экстраординарного профессора..

Для занятия профессорской должности в Петербургском уни­ верситете необходима была степень доктора;

поэтому вместе с передачей Платонову курса Васильевский говорил Платонову, что ему «надо спешить с диссертацией», торопил с нею и рек­ тор Владиславлев, говоря, что «докторская диссертация не одна же делает репутацию ученого». Под влиянием советов еще и Бестужева-Рюмина Платонов остановился на теме о Борисе Го­ дунове, для которой, как ему казалось, материал подготовлен его лекциями, и работа над нею «не потребует и двух [лет]».1 Это писалось Платоновым в декабре 1889 г. Но только через десять лет была закончена задуманная Платоновым диссерта­ ция, далеко выросшая за пределы первоначального замысла, ставшая «Очерками по истории Смуты в Московском государ­ стве XVI— XVII вв.» (СПб., 1899).

Работа над первой диссер­ тацией источниковедческого характера и одновременная же ра­ бота над изданием, по поручению Археографической комиссии, сказаний о Смутном времени в «Русской исторической библио­ теке» (СП б., 1891. Т. XIII;

3-е изд., 1925) не могли не сказаться на новом труде Платонова. Он сделал в свое время имя Плато­ нова обычным в качестве примера исследователя тонкого в поль­ зовании источниками и осторожного в своих выводах. Вместе с тем «Очерки по истории Смуты» отличал не только истори­ ческий талант, но и редкая в подобных работах художественная простота языка. Все это сделало «Очерки» одною из замеча­ тельных работ русской дореволюционной исторической лите­ ратуры.*1 Ряд построений Платонова, как например взгляд Пла­ тонова на опричнину, его характеристика правления Бориса Годунова, страницы, посвященные нижегородскому ополчению, и многие другие положения книги были выдающимися явлени­ ями в тогдашней историографии.

Все следующее поколение историков прошло через аудито­ рию С. Ф. Г1латонова, который единолично читал общий курс русской истории во всем его объеме в течение около 25 лет.

В свое время этот курс был очень популярен и выдержал 10 изданий.165*1 Многие прошли через семинарские занятия Платонова. Один Платонов имел право сделать представление об оставлении при университете, и он выдвинул ряд выдающих­ ся исследователей русской истории последующего поколения.

Особое положение занял на факультете А. С. Лаппо-Данилев ский, в 1890 г. ставший приват-доцентом университета и оста­ вавшийся в таком положении почти до конца своей жизни.ш Ученая деятельность Лаппо-Данилевского в области русской ис­ тории протекала в 90-х гг. преимущ ественно над изучением XVIII века и вылилась в громадное исследование, задуманное, вероятно, как докторская диссертация. Это — до сих пор оста­ ющаяся в виде совсем законченной рукописи «История полити­ ческих идей в России в XVIII веке в связи с развитием ее куль­ туры и ходом ее политики».1 7 *1 Лаппо-Данилевскому принад­ леж ит такж е ряд других работ в области истории крестьян, экономической истории XVII и особенно XVIII веков и исто­ риографии.1 В составе университетского преподавания, кроме читавше­ гося с 1906 г. ежегодно курса «Методология истории» и по­ вторяемого периодически курса русской историографии, все эти занятия А. С. Лаппо-Данилевского нашли себе мало отраже­ ния. Зато семинарские занятия по дипломатике частных актов, начатые в 1903 г. и ежегодно продолжаемые, не только имели результатом первое систематическое изложение А. С. Лаппо-Да нилевским основ этой важнейшей дисциплины в его «Очерке русской дипломатики частных актов» (Пг., 1920), но создали также сплоченную группу студентов, издавших целый ряд работ в этой малоизученной области в виде юбилейного «Сбор­ ника статей, посвященных А. С.Лаппо-Данилевскому» (Пг., 1916).

Однако роль и значение А. С. Лаппо-Данилевского выходили за пределы читаемых им курсов.

Уже в самом начале преподавательской деятельности А. С. Лап­ по-Данилевского, по словам тогдашнего студента А. Е. Пресня­ кова, С. Ф. Платонов «советовал своим ученикам, в ряду указа­ ний, как заниматься: слушайте доцента Лаппо-Данилевского».1 4 Но вот через 25 лет на юбилейном заседании исторического кружка Б. А. Романов, говоривший «не от лица тех, кого при­ нято считать» учениками А. С. Лаппо-Данилевского, хотел «бу­ дущим молодым историкам» оставить такое «завещаньице»:

«...как бы ни были разнообразны ваши исторические интересы, они без труда найдут удовлетворение в многообразии универси­ тетского преподавания, но если вы хотите получить строгое научное воспитание и внутренне-культурный закал, — идите в аудиторию Александра Сергеевича».1 0 Б. Д. Греков, который считает, что «счастливая судьба» сде­ лала его «одним из учеников» А. С. Лаппо-Данилевского, отме­ чает, что «в своих семинариях он требовал прежде всего стро­ гого научного метода: голословному утверждению или фантас­ тическому выводу не было места в его кружке. Строжайшая научная выправка оставалась отличительной чертой учеников А. С. и в их последующих самостоятельных работах».11 По­ нятно, почему именно А. С. Лаппо-Данилевский был выбран «старшим поколением университетской молодежи» (выражение А. Е. П ресн якова) руководителем ф акультетского научного кружка сперва в 90-х гг. и начале 900-х гг., когда он назывался «Беседами по вопросам факультетского преподавания», а потом вновь, когда он был образован в 1909 г. в более узком виде «Исторического кружка». А. Е. Пресняков, на глазах которого прошла вся учено-учебная деятельность А. С. Лаппо-Данилев­ ского в нашем университете, вправе был заключить, что «так группировались вокруг А. С. наиболее зрелые и серьезно на­ строенные молодые научные силы».1 2 Таким образом, помимо тех, кто непосредственно являлся его учениками, А. С. Лаппо Данилевский оказал свое неоспоримое влияние на развитие не только исторической науки, но и на сложение умонастроения основных петербургских исторических кадров.1 3 Старейшим учеником С. Ф. Платонова называл себя С. В. Рож­ дественский, чья магистерская диссертация «Служилое земле­ владение в Московском государстве XVI в.» (СПб., 1897) ста­ вила себе задачей в противовес историкам-юристам «раскрыть непосредственную, жизненную последовательность тех явлений экономического, социального и государственного быта, кото­ рые создали служилое землевладение, определили его судьбу и значение в истории государства и общества». На труде С. В. Рож дественского явно уже сказывались новые веяния 90-х гг., когда стала распространенной мысль о значении изучения эконом и­ ческой жизни общ ества.1 В 1892 и в 1893 гг. почти одновременно окончили универ­ ситет Н. П. Павлов-Сильванский и А. Е. Пресняков, которого с Павловым-Сильванским связывала тесная ученая дружба, и оба были оставлены при университете для подготовки к проф ессор­ ской деятельности. Еще на студенческой скамье живой, увле­ кающийся и литературой, и историей, Павлов-Сильванский на­ писал и напечатал работу о «Пропозициях Федора Салтыкова»

(Журн. Мин. нар. проев. 1892. № 3 ). После дополнительных розысков других проектов эта работа выросла в целое исследо­ вание о «Проектах реформ в записках современников Петра Великого», напечатанное в «Записках историко-филологиче ского ф акультета СПб. университета» (С П б., 1897. Т. 42).

Здесь Павлов-Сильванский нанес первые удары только что раз­ ви том у П. Н. М илю ковым отрицательном у представлению о роли Петра в ходе развития петровских реформ. Однако основ­ ным вопросом научно-исследовательской деятельности Павло ва-Сильванского явилась не петровская реформа, а вопрос о русском феодализме, о котором в течение всего почти XIX века даже не полагалось заикаться в ученом труде. Вероятно, мысль о приложимости категорий феодализма к изучению русского средневековья зародилась у Павлова-Сильванского еще на сту­ денческой скамье, в связи с его увлечением Боклем, Контом и Спенсером, социологии которых столь свойственно применение сравнительно-исторических сближений. Когда Павлов-Сильван ский, окончив университет (1892), готовился к магистерским испытаниям и раздумывал о будущей своей диссертации, он подвергся уже некоторым воздействиям марксизма. Сохранился датированный 15 ноября 1894 г. листок с перечнем предпола­ гаемых Павловым-Сильванским работ (такие планы работ Пав­ лов-Сильванский набрасывал не раз, всегда их датируя).1 5 В качестве третьей из тем видим на этом листке: «Идеи истори­ ческого материализма у русских историков». Не без этого вли­ яния появилась и седьмая тема: «Общий очерк русской эконо­ мической истории XVI века». Но на первом месте в этом пе­ речне значится уже: «Феодализм в России», с пометкою: «см.

другой листок»;

к сожалению, этот «другой листок», по-види мому, не сохранился. Полный планов и надежд, Павлов-Силь­ ванский в день нового 1895 г. набрасывает целый план своей будущей «диссертации» под заглавием: «Частная зависимость на Руси».1 6 С точки зрения только что указанных новых воз­ действий характерно, что эту, казалось бы, юридически форму­ лированную тему Павлов-Сильванский хочет писать «с точки зрения права и экономических отношений». В этом плане опять находим замечание о феодализме, ясно выражающее широту намерений молодого ученого: «Феодализм в России — новый взгляд на историю России». Диссертация должна была состоять из трех разделов: закладни и закладчики;

холопы и кабальные люди;

1 7 крестьяне. Однако вскоре (15 апреля 1895 г.) Павло ва-Сильванского постигла неудача на первом же магистерском экзамене у Н. И. Кареева, и — по странной иронии судьбы — по вопросу о феодализме.1 8 Эта неудача оторвала Н. П. Павло ва-Сильванского от университета, и дальнейшая его работа про­ текала в условиях службы, в частности, в Государственном ар­ хиве.1 9 Тем не менее мы видим, что уже в 1897 г. первая часть задуманной диссертации получает свое воплощение в исследо­ вании о «Закладничестве-патронате», которое явилось началом целого ряда работ, объединенных общей темой «Феодализм в России». Свое завершение они получили в общем очерке «Фео­ дализм в древней Руси» (СПб., 1907) и обширном исследова­ нии, изданном уже после смерти (1908) Павлова-Сильванского «Феодализм в удельной Руси» (СПб., 1910). Общеизвестно, какое значение имели эти работы Павлова-Сильванского для разрушения той стены, которая отделяла изучение русской ис­ тории от изучения истории Запада, и для возможности нового построения хода развития истории России.

Во многих отношениях близок в Павлову-Сильванскому был А. Е. Пресняков: по словам самого А. Е. Преснякова, иногда трудно было ему и Павлову-Сильванскому установить, у кого из них впервые появилась та или другая мысль. У А. Е. Пресня­ кова мы видим тот же, что и у Павлова-Сильванского, интерес к общим вопросам истории и социологии уже в ранние годы его научной деятельности;

1 0 видим тот же прием сравнитель­ но-исторических сопоставлений, столь широко примененный в первой диссертации А. Е. Преснякова, в его «Княжом праве в древней Руси». Однако при всем этом интересе к крупным во­ просам исторической науки и к широкому взгляду на предмет изучения отметим, что первая, еще студенческая, работа А. Е. Преснякова была посвящена изучению летописного памят­ ника — «Царственной книге».1 1 Тема эта шла от факультета, она была медальною темою, но она определила на несколько лет круг работ А. Е. Преснякова.

90-е гт. и начало 900-х гг. уходят у Преснякова на изучение русских летописей, преимущественно XVI века. В эти годы по­ является его большая работа о «Московской исторической эн­ циклопедии XVI века»1 2 и другие. Тогда же в качестве, по-ви­ димому, магистерской диссертации было задумано и полностью написано Пресняковым оставшееся в рукописи большое иссле­ дование об истории изучения русских летописей (оно заканчи­ вается шахматовскими работами 1903 г.). Как напоминает этот первый ряд ученых трудов А. Е. Преснякова начало деятельнос­ ти предшествующего поколения петербургских ученых — С. Ф. Платонова и его сверстников, учеников В. Г. Васильевско­ го и К. Н. Бестужева-Рюмина, и как еще глубже он уходит к тем временам, когда Куторга предлагал всем своим ученикам, чем бы они впоследствии ни занимались, для первых своих работ брать темы из греческой истории только для того, чтобы испытать свое умение критически овладеть историческими ис­ точниками.

Вступив в 1907 г. в число приват-доцентов университета, А. Е. Пресняков начал читать в виде годовых специальных кур­ сов последовательно один за другим разделы общего курса рус­ ской истории. Курсы эти были частью изданы несколько лет тому назад в их авторской записи.1 3 Они же легли в основу двух д и ссер тац и й А'. Е. П реснякова — уже упоминавшегося выше «Княжого права» и «Образования Великорусского госу­ дарства» (Пг., 1918), о которых сам Пресняков говорил: «В моем сознании обе мои книги — прежде всего публичный отчет о характере и направлении моего университетского преподава­ ния».1 4 И ученый путь Преснякова, на что уже было обращено внимание выше, и его ученое творчество явились ярким завер­ шением процесса создания дореволюционной «петербургской исторической школы». Никто лучше, чем сам Пресняков, не осознал той традиции, которую он своими трудами продолжал, и никто лучше его не представил основных черт ее научного облика.

В речи А. Е. П реснякова перед его докторским диспутом вновь, подобно тому как это случилось уже раз в середине XIX века, был затронут глубокий и тревожащий вопрос о двух направлениях в изучении русской истории, одно из которых было представлено школой знаменитых московских историков, н ачи н ая С оловьевы м и потом К л ю ч ев ск и м, другое же — петербургскими историками. М осковские историки были дея­ телями «героического периода» русской историографии, были «строителями исторических систем». «Вывести из одного нача­ ла и изобразить в виде непрерывного последовательного про­ цесса ряд форм политического быта, сменившихся в России с половины XI до конца XVI века», — этой задаче отвечала уже соловьевская теория родового быта, но на том же отвлеченном основании строились и противопоставляемые ей другие теории:

и славянофильская общинная теория, и договорная теория Чичерина. А. Е. Пресняков тонко подметил, что у всех этих ис­ следователей установленная ими теория обусловливала пользо­ вание источниками, данные которых «стали собственно не ос­ новой построения, а запасом иллюстраций к положениям защи­ щаемой историко-социологической доктрины»;

нельзя поэтому, заключал Пресняков, стать в такое положение, чтобы не при­ знавать правильности соловьевской теории и в то же время «пользоваться его подбором и обработкой исторических ф ак­ тов». Для всех этих построений характерен «слишком теорети­ ческий подход к материалу», и, как подметил уже Градовский, «исторический материал не играет тут самостоятельной роли».

Пресняков со свойственною ему тонкостью мысли отмечает, как «распадается, но не исчезает» в дальнейшем соловьевская схема у Ключевского и как «соловьевское наследие» у Ключев­ ского «стоит между ним и непосредственным, свободным вос­ приятием материала первоисточников».

Далее приведу слова самого А. Е. Преснякова: «Иное направ­ ление дала своим питомцам П етроградская истори ческая школа — школа В. Г. Васильевского, органическою ветвью ко­ торой стала и наша школа русских историков, воспитанная в аудитории С. Ф.Платонова. Я определил бы ее характерную черту как научный реализм, сказывающийся прежде всего в конкретном, непосредственном отнош ении к источнику и факту, вне зависимости от историографической традиции».1 3 В соответствии с этим в той же речи А. Е. Пресняков гово­ рил, что его «Образование Великорусского государства», вырос­ шее из «многолетних занятий в области источниковедения — над изучением летописных сводов», имеет задачею «восстанов­ ление, по мере сил и возможности, прав источника и факта» в изучении процесса образования Великорусского государства.

«Описательное, детально-фактическое и критическое изложе­ ние» привело Преснякова к заключению, что «в общем итоге жизнь изучаемой эпохи оказалась несравненно более сложной, чем представлялось по схеме, и в нее отнюдь не укладывается»;

«соблюдение должной хронологической и культурно-истори­ ческой перспективы» имело своим последствием новое пред­ ставление об общем ходе процесса «распада» и «собирания»

Северо-Восточной Руси и о ряде других представлений, как например об «уделе», о «великом княжении» и т.д.

Прямым дополнением к «Образованию Великорусского го­ сударства» явилось одновременно почти вышедшее «Москов­ ское царство» (Пг., 1918), в котором А. Е. Пресняков дал общее изложение своих взглядов на раннюю историю Великороссии, на образование Великорусского государства, на Московское царство с его общественными и государственно-политическими отношениями и на переход от Московского царства к Россий­ ской Империи. Так, после многолетних работ над изучением летописей, актов и других материалов А. Е. Пресняков сумел дать свой ответ на общие вопросы изучения русской истории.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.