авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«Антанас Мацейна (1908-1987) ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ мысли А. Мацейна ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР Перевод с литовского Т. Ф. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Он и в этом случае, к а к и всегда, п ы т а е т с я «попра вить» установку Христа и Его образ действий. Пред ложения, в ы с к а з а н н ы е духом п у с т ы н и Христу, ин квизитор считает не и с к у ш е н и я м и, не л о ж ь ю, но глубочайшей истиной из всех истин, когда-либо про изнесенных в мире. Поэтому он и берется за а н а л и з этой «истины». Христос не уделил и с к у ш е н и я м ни минуты. И н к в и з и т о р же п о с в я щ а е т им всю свою долгую речь. «... и нам передано в к н и г а х, — начи нает он, — что будто бы он " и с к у ш а л " тебя. Т а к ли это? И м о ж н о ли б ы л о с к а з а т ь х о т ь что-нибудь истиннее того, что он возвестил тебе в трех вопро сах, и что ты отверг и что в к н и г а х названо "иску ш е н и я м и " ? А м е ж д у тем, если было когда-нибудь на земле совершено н а с т о я щ е е громовое чудо, то это в тот день, в день этих трех и с к у ш е н и й. Именно в п р о я в л е н и и этих т р е х вопросов и з а к л ю ч а л о с ь чудо». И н к в и з и т о р п р а в и л ь н о чувствует, что прояв ление у п о м я н у т ы х и с к у ш е н и й действительно име ло р е ш а ю щ е е з н а ч е н и е. От у с т а н о в к и Христа по о т н о ш е н и ю к н и м зависела судьба не только Его самого, но и судьба всего м и р а. И к а к это у ж е не раз случалось в истории, т а к и в тот день человече ство очутилось на перекрестке: и д т и с Христом или свернуть на путь духа п у с т ы н и. Н и с к о л ь к о не ко л е б л я с ь, Христос п р и н я л р е ш е н и е, соответствую щее своей божественной с у щ н о с т и, и отверг иску ш е н и я. Но несмотря на это они н и к у д а не исчезли.

Путь, о д н а ж д ы начертанный духом пустыни, навсег да остался ж и в ы м и з а м а н ч и в ы м. Более того, он по н е м н о г у п р о б и в а л с я в к о н к р е т н у ю повседневную ж и з н ь человечества, п о н е м н о г у р а с ш и р я л с я, сме щ а я человечество с п у т и Х р и с т а. И вот, спустя пят н а д ц а т ь столетий, и н к в и з и т о р смог о б ъ я в и т ь Хри сту, что он, поддавшись и с к у ш е н и я м, «поправил»

Его учение. Он эти и с к у ш е н и я п о л о ж и л в основу « и с п р а в л е н н о й » ж и з н и. П р е д л о ж е н и я д у х а пус т ы н и — это не т о л ь к о е д и н и ч н о е я в л е н и е, некогда коснувшееся исторической личности Христа, но и д е й с т в у ю щ а я в и с т о р и и с у щ н о с т н а я с и л а, сущ ностное н а ч а л о истории, п о с т о я н н о ж и в о е и потому всегда влекущее и и с к у ш а ю щ е е ч е л о в е ч е с т в о. Его появление в пустыне П а л е с т и н ы было т о л ь к о огром ным сосредоточением пред л и ц о м Б о г о ч е л о в е к а.

Дух пустыни, к а к и грех и к а к смерть, б ы л сломлен в своей сущности. Однако в к о н к р е т н ы х своих про явлениях он остается действенным. То, чему под вергся и что претерпел Христос в пустыне, д о л ж н о испытать и претерпеть все ч е л о в е ч е с т в о в своей истории. Поэтому и н к в и з и т о р и говорит, что если допустить возможность, что эти три вопроса бесследно исчезнут из к н и г и если в о з н и к н е т необходимость придумать их снова и занести в к н и г и, то в р я д ли можно найти что-либо подобное по силе и по глуби не тем трем вопросам, которые б ы л и п р е д л о ж е н ы «могучим и у м н ы м духом», д а ж е если бы с этой целью собрались «все мудрецы земные — правите ли, первосвященники, ученые, ф и л о с о ф ы, поэты».

В трех и с к у ш е н и я х б ы л в ы р а ж е н весь д а л ь н е й ш и й путь человечества. В них была в ы р а ж е н а сокровен нейшая судьба человека. В н и х р а с к р ы л а с ь та грань человеческой природы, от которой отвернулся Хри стос, на которой Он не строил своего у ч е н и я и пото му, по мнению и н к в и з и т о р а, проиграл. Представ пе ред Христом в качестве «исправителя» Его у ч е н и я и осудителя Его я к о б ы неразумного поведения, и н к визитор тем с а м ы м с т а н о в и т с я а п о л о г е т о м т р е х искушений.

Именно поэтому в своей речи он берется за а н а л и з этих искушений. Речь и н к в и з и т о р а весьма после довательна. Он излагает одно и с к у ш е н и е за другим, р а с к р ы в а е т значение к а ж д о г о из них д л я человека, у к а з ы в а е т на те п р е с п е к т и в ы, к о т о р ы е б ы л и бы осуществлены, если бы Христос подчинился духу п у с т ы н и. Вся его речь — т о н к и й и глубокий разбор этих и с к у ш е н и й. Однако в то же время эта речь яв л я е т с я с о д е р ж а н и е м л е г е н д ы. Все, о чем расска зывает И в а н до н а ч а л а р е ч и и н к в и з и т о р а, все, что он вставляет по ходу этой речи и добавляет после ее з а в е р ш е н и я, в а ж н о, но у ж е несущественно. Все эти м о м е н т ы относятся к р а м к а м легенды, к внеш н и м обстоятельствам: они п р о я с н я ю т ту или иную м ы с л ь л е г е н д ы, образуют более я р к и й фон, однако смысла ее они не м е н я ю т. Суть и смысл легенды с о д е р ж и т с я в речи и н к в и з и т о р а.

Но эта речь, к а к у ж е говорилось, — разъясне ние трех и с к у ш е н и й. Тем с а м ы м и сама легенда « В е л и к и й и н к в и з и т о р » с т а н о в и т с я своеобразной и н т е р п р е т а ц и е й трех и с к у ш е н и й. Л е г е н д а подчи нена этим трем и с к у ш е н и я м к а к сущностному свое му с о д е р ж а н и ю. Три и с к у ш е н и я — основа легенды, содержание легенды, которому подчинены все внеш н и е п р о я с н я ю щ и е суть обстоятельства. Материал легенды составляет не психологическое желание И в а н а оправдать свою у с т а н о в к у по отношению к Б о г у и м и р у (это ж е л а н и е — т о л ь к о мотив), не м о р а л ь н а я к р и т и к а К а т о л и ч е с т в а (эта к р и т и к а — т о л ь к о пример), но м е т а ф и з и ч е с к о е значение этих трех вопросов «страшного и премудрого духа». Ле генда « В е л и к и й и н к в и з и т о р » — это с и м в о л и ч е с к о е расширение ч е т в е р т о й г л а в ы Е в а н г е л и я о т Мат фея.

Однако чем же я в л я ю т с я эти три вопроса, или три искушения, сами по себе? На этот вопрос отвечает сам инквизитор: «Ибо в этих трех вопросах к а к бы совокуплена в одно целое и п р е д с к а з а н а вся даль нейшая история человеческая и я в л е н ы три образа, в которых сойдутся все н е р а з р е ш и м ы е исторические противоречия человеческой природы на всей зем ле. Тогда это, — продолжает далее и н к в и з и т о р, — не могло быть еще т а к видно, ибо будущее было неведомо, но теперь, когда п р о ш л о п я т н а д ц а т ь ве ков, мы видим, что все в этих трех вопросах до того угадано и предсказано и до того оправдалось, что прибавить к ним или убавить от н и х ничего н е л ь з я более». Иначе говоря, и с к у ш е н и я Х р и с т а — это сконцентрированный о б р а з и с т о р и и ч е л о в е ч е с т в а, а история ч е л о в е ч е с т в а — р а с к р ы т и е и к о н к р е т ное проявление этих т р е х и с к у ш е н и й в ж и з н и.

То, что происходило тогда в пустыне, происхо дит к а ж д ы й день во всей и с т о р и и ч е л о в е ч е с т в а.

В трех и с к у ш е н и я х с к р ы т ы п р о т и в о р е ч и я челове ческой природы, которые разрастаются и развивают ся в истории. Три и с к у ш е н и я словно зерно, которое постепенно прорастает и разрастается в ш и р о к о е де рево истории. Поэтому и н к в и з и т о р, говоря о важно сти этих и с к у ш е н и й и о необходимости их восста новления в случае их гибели, перед этим упоминает «о трех словах, о трех только фразах человеческих», которые в ы р а з и л и бы «всю будущую историю мира и человечества». По м н е н и ю и н к в и з и т о р а, д а ж е все мудрецы з е м н ы е, философы и поэты не смогли бы п р и д у м а т ь т а к и х ф р а з. М е ж д у тем, дух пустыни их п р и д у м а л и, т а к и м образом, в ы р а з и л ими всю будущую историю м и р а.

Здесь мы к а к раз и подходим к к о н е ч н о м у смыс лу легенды «Великий инквизитор». Содержание легенды, к а к у ж е говорилось, составляет речь ин к в и з и т о р а. С о д е р ж а н и е речи и н к в и з и т о р а состав ляет разбор и т о л к о в а н и е трех и с к у ш е н и й. Содер ж а н и е трех и с к у ш е н и й — и с т о р и я человечества.

Т а к и м образом, мы естественно п р и х о д и м к заклю ч е н и ю, что к о н е ч н ы й — м е т а ф и з и ч е с к и й с м ы с л л е г е н д ы состоит в р а с к р ы т и и о б р а з а истории че л о в е ч е с т в а и п о к а з е н е и с т о в с т в у ю щ и х в ней про т и в о р е ч и й ч е л о в е ч е с к о й п р и р о д ы. Используя три искушения, Достоевский выстраивает на наших г л а з а х тот п у т ь ч е л о в е ч е с т в а, к о т о р ы й н а ч а л с я Христом и к о т о р ы й з а к о н ч и т с я всеобщим мировым к р а х о м. Христос стоит в н а ч а л е и в к о н ц е этого пу ти. З а к а н ч и в а я свою речь, и н к в и з и т о р ясно вспо минает последний приход Х р и с т а и Его последнее победное столкновение с э т и м и же с а м ы м и тремя и с к у ш е н и я м и, н а с к о л ь к о они тогда были проявле ны в мировой истории. «Говорят и пророчествуют, что ты п р и д е ш ь вновь и победишь, придешь со свои ми и з б р а н н и к а м и, со своими гордыми и могучими».

Этот о к о н ч а т е л ь н ы й приход не дает, к а к мы уви дим п о з ж е, и н к в и з и т о р у п о к о я, и он г о т о в и т с я к этому о к о н ч а т е л ь н о м у столкновению. Но сейчас этот приход представляется и н к в и з и т о р у еще дале ким и потому у него есть еще в р е м я д л я «исправле ния» учения Христа. В пустыне было п о л о ж е н о на чало и с к у ш е н и я м. В Х р и с т о м и с к у п л е н н о м м и р е эти искушения продолжаются всегда. В к о н ц е ве ков они будут отвергнуты окончательно. Но до тех пор, пока это не произойдет, опасность и с к у ш е н и й и подчинения им велика и совершенно реальна. Дей ствительно, многие им поддаются. Многие восхва ляют духа пустыни и п р и н и м а ю т его п р е д л о ж е н и я.

Многие перед ним п р е к л о н и л и с ь, чтобы п о л у ч и т ь хлеб, чтобы определиться при п о м о щ и удивитель ных и непонятных з н а м е н и й, чтобы быть включен ными, пусть д а ж е насильно, в массу человечества.

Вся мировая история исполнена т а к и м поклонени ем. Вся история охвачена п р о т и в о р е ч и я м и и борь бой между Христом и духом п у с т ы н и. В легенде «Великий инквизитор» Достоевский к а к раз и пока зывает нам эту борьбу и р а с к р ы в а е т эти противоре чия. В тот день в пустыне с г л а з у на г л а з столкну лись два противоположных н а ч а л а. В этой схватке победил Христос, о т к р ы в всему м и р у н о в ы й путь.

Но как выглядела бы и с т о р и я, если бы победил дух пустыни? Какой была бы к а р т и н а ж и з н и человека, если бы в истории взяли верх и ее определили предло ж е н и я искусителя? Это те вопросы, на к о т о р ы е к а к раз и отвечает легенда « В е л и к и й и н к в и з и т о р ».

Т а к и м образом, к о н е ч н ы й и с а м ы й г л у б о к и й смысл легенды л е ж и т не в п с и х о л о г и ч е с к о й и не в моральной, но в м е т а ф и з и ч е с к о й плоскости. По своему существу эта легенда — не что иное, как поэтически выраженная Достоевским философия истории. П р а в д а, свои исторические в з г л я д ы Досто е в с к и й здесь и з л а г а е т к о н к р е т н о, но излагает не в п о н я т и я х, а в образах, основываясь на одном ин дивидуальном переживании. Однако эти образы озна чают в ы с ш у ю действительность. Они — символы ж и з н и ч е л о в е к а ;

ж и з н и, н а с к о л ь к о она развивает ся в н а п р я ж е н и и м е ж д у Х р и с т о м и духом пустыни.

Легенда « В е л и к и й и н к в и з и т о р » в сущности -— поэ ма, к а к ее в самом н а ч а л е н а з ы в а е т Иван, но поэма в с а м о м в ы с о к о м с м ы с л е и с т о р и ч е с к а я, ибо ее объектом я в л я е т с я и с т о р и я всего человечества. Она т а к ж е — трагедия, к а к ее н а з ы в а е т А л е ш а, но траге д и я космическая, ибо здесь борются самые глубокие н а ч а л а самого м и р а. Достоевский устами Д м и т р и я Карамазова сказал, что Бог борется с дьяволом в сердце ч е л о в е к а. Легенда « В е л и к и й инквизитор»

к а к раз и я в л я е т с я к а р т и н о й этой борьбы. Ее цент ром я в л я е т с я ч е л о в е к. Все здесь в р а щ а е т с я вокруг свободы и счастья ч е л о в е к а. Однако именно потому, что человек есть центр, в н е м встречаются и всту пают в борьбу н а ч а л а самого космоса: Бог и дья вол, Христос и дух п у с т ы н и. Эту борьбу человек д о л ж е н претерпеть и в своем бытии, и в своей ж и з н и.

Поле этой борьбы — сердце ч е л о в е к а, глубины его п р и р о д ы. В легенде « В е л и к и й и н к в и з и т о р » это поле приобретает к о с м и ч е с к и е, и с т о р и ч е с к и е перспекти в ы. Б о р ь б у Б о г а и д ь я в о л а Д о с т о е в с к и й изобра жает не п с и х о л о г и ч е с к и, к а к, с к а ж е м, Мориак 1, но космически, перенося действие своей трагедии из узкой п с и х о л о г и ч е с к о й о б л а с т и на к о с м и ч е с к у ю сцену истории человечества.

Г. Р и к к е р т в своем труде о гетевском «Фаусте» говорил, что «Фауст» — последнее действительно космическое произведение поэзии, которое создала модернистская Европа. Это не совсем точно, ибо по своему космическому р а з м а х у, по своей пробле матике и по своему т р а г е д и й н о м у х а р а к т е р у ле генда «Великий инквизитор» н и с к о л ь к о не уступает «Фаусту». Напротив, на н а ш в з г л я д, это произведе ние Достоевского д а ж е более космическое, н е ж е л и «Фауст» Гете. Противоречия человеческой природы, которые в «Фаусте» п р о я в л я ю т с я в основном в мо ральной области, в легенде Достоевского обретают метафизический смысл и, т а к и м образом, выигрыва ют и в отношении глубины, и в о т н о ш е н и и ш и р о т ы изображения. «Фауст» — б о л ь ш е н р а в с т в е н н а я лич ная драма отдельного человека. Легенда «Великий инквизитор» — больше м е т а ф и з и ч е с к а я т р а г е д и я всего человечества к а к общества. Фауст Гете ищет счастья на пути з н а н и я. Ч е л о в е к легенды Достоев ского его ищет на пути свободы. Но ведь свобода связана со значительно более глубокой основой че ловеческой природы, ч е м з н а н и е. Вне с о м н е н и я, изучать философию, право, м е д и ц и н у, д а ж е теоло гию, и признаться, что остался на том же уровне мысли, что и в начале: н а ч и н а т ь с огромной ж а ж ды знания и з а к о н ч и т ь у т в е р ж д е н и е м, будто «мы ничего не м о ж е м познать» — вне с о м н е н и я, д р а м а тично. Однако с л о ж и т ь свою свободу у ног другого, свой выбор и совесть п о д ч и н и т ь воле другого, свою л и ч н о с т ь р а с т в о р и т ь в м у р а в ь и н о й куче и за все это к у п и т ь себе п о к о й и счастье — трагично. И эту трагедию Достоевский развивает не в перспективе ж и з н и какого-то индивидуального человека, но в п е р с п е к т и в а х ж и з н и всего человечества. Сергей Булгаков 3 в своей «Философии хозяйства» апокалип т и ч е с к у ю драму человечества видел к а к раз в том, что в ходе истории чем д а л ь ш е, тем больше людей сделают выбор в пользу м а т е р и а л ь н о г о. Обеспечи вание ф и з и ч е с к о й э к з и с т е н ц и и станет в конце кон цов в ы с ш е й целью, во и м я которой будет принесе на в ж е р т в у и с т и н а, свобода, любовь, красота и все остальное — духовное. П р и д е т в р е м я, возможно, оно у ж е совсем б л и з к о, к о г д а хлеб станет содержа нием в ы с о ч а й ш е г о и окончательного человеческого счастья. И н к в и з и т о р Достоевского — символ такого а п о к а л и п т и ч е с к о г о ч е л о в е к а. Н а п р я ж е н н о с т ь духа и м а т е р и и в нем достигают в ы с о ч а й ш е й степени.

В сущности, он не отрицает у ч е н и я Христа. Он при знает Его благородство и божественность. Однако он считает Его с л и ш к о м в о з в ы ш е н н ы м д л я челове ческой п р и р о д ы и этим определяет свой выбор — против Него. Хлеб и н к в и з и т о р ставит в ы ш е свобо д ы. Поэтому к о с м и ч е с к и й т р а г и з м и апокалипти ч е с к а я борьба п р о я в л е н ы в н е м необычайно ярко.

К о с м и ч е с к и е п е р с п е к т и в ы р а с к р ы в а ю т с я здесь во всей своей ш и р о т е и вместе — в бесконечной зло вещности.

К а ж д ы й достаточно п р о д о л ж и т е л ь н ы й и доста точно своеобразный и с т о р и ч е с к и й период дал хотя бы одно произведение, в к о т о р о м в ы р а з и л с я дух и определяющее настроение этого периода. Средне вековье увенчалось «Божественной комедией» Дан те. Просвещение увенчалось «Фаустом» Гете. Леген да «Великий инквизитор» стала венцом н о в е й ш е й истории. Данте в своем произведении о х в а т и л и ото бразил единство ж и з н и средневековья, его иерар хическую структуру, его п р я м у ю н а п р а в л е н н о с т ь к Богу. Гете в своем произведении собрал и выра зил тоску по нравственной ж и з н и, в о з н и к ш у ю в ин дивидуализме, отмеченном стремительным распадом духа. Достоевский в своей легенде о х в а т и л и выра зил жизнь человека, отвернувшегося от Б о г а и утра тившего Его. Модернистский период истории был особенно интенсивным временем борьбы Бога и дья вола. В этот период произошло особенно резкое раз деление этих двух н а ч а л, к о г д а они встали один против другого. Н о в е й ш а я и с т о р и я б ы л а возобнов ленным диалогом между Х р и с т о м и д у х о м пустыни.

И всю эту н а п р я ж е н н о с т ь истории Достоевский со брал и выразил в своей легенде. В ней о б н а р у ж и в а ется идеализм ч е л о в е к а, его б е с к о н е ч н а я любовь к слабому и страдающему человечеству, его стра дание и мужество, но вместе — и его подчинен ность низменной природе, его постоянное исполь зование л ж и и обмана, п о п р а н и е совести, н а к о н е ц, абсолютное неверие ни в Бога, ни в бессмертие д у ш и.

Человек здесь наполнен т а к и м и г л у б о к и м и проти воречиями, что они в конце концов уничтожают друг друга, и т р а г и з м исторического существования вста ет перед н а м и во всем своем у ж а с е. В мировой лите ратуре нет более страшного персонажа, чем инквизи тор в легенде Достоевского. Он — не демон, для которого зло «естественный элемент», к а к в Мефи стофеле Гете. И н к в и з и т о р — человек, человек стра д а ю щ и й и и щ у щ и й, г и б н у щ и й ради человечества и р а д и него д а ж е в с т у п и в ш и й в о к о н ч а т е л ь н у ю борьбу с Христом. Если п р о и з в е д е н и я Достоевского, к а к у т в е р ж д а ю т М е р е ж к о в с к и й 4 и [Вяч.] Иванов 5, не эпос, не романы, но трагедии, то легенда «Великий и н к в и з и т о р » с а м а я т р а г и ч н а я, а с а м а я трагическая фигура в ней — и н к в и з и т о р. Но он, к а к у ж е говори л о с ь, я в л я е т с я с и м в о л о м и с т о р и ч е с к о г о челове ка, к о т о р ы й идет в а п о к а л и п т и ч е с к о е разрешение.

Он — символ человека, идущего через время, ж и з н ь к о т о р о г о р а з в и в а е т с я и п р о и с х о д и т во в р е м е н и.

Через него говорит вся и с т о р и я после Христа. Исто р и ч е с к и й путь человечества мучителен и трагичен, ибо это есть путь борьбы Х р и с т а и духа пустыни.

Эта борьба д л и л а с ь в е к а м и. Однако н а ш е время эту борьбу переживает особенно. В легенде Достоевского и и з о б р а ж е н этот путь борьбы. Поэтому это его про изведение имеет глубокий м е т а ф и з и ч е с к и й смысл, смысл более г л у б о к и й и з н а ч и т е л ь н ы й, чем психо л о г и ч е с к и й и э т и ч е с к и й. И м е н н о поэтому оно и яв л я е т с я в е р ш и н о й творчества Достоевского.

Последующие разделы данного исследования представляют собой п о п ы т к у распутать отдельные нити этого смысла, о б н а р у ж и т ь их связи и их осно вания и, т а к и м образом, о б р а т и в ш и с ь к символи ческим образам этой в е л и к о й поэзии, воспроизве сти метафизику истории Достоевского.

II. ИСТОРИОСОФИЯ ЛЕГЕНДЫ 1. ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ЛЕГЕНДЫ Б ердяев н а з в а л Достоевского г е н и а л ь н ы м диа л е к т и к о м и в е л и ч а й ш и м р у с с к и м метафи з и к о м * потому, что идеи в его творчестве занимают первостепенное, м о ж н о с к а з а т ь, центральное место.

Но несмотря на это, его произведения отнюдь не ста новятся р о м а н а м и a la thse. Однако идеи Достоев ского — это не тезисы, истинность к о т о р ы х он хотел бы д о к а з а т ь своими п р о и з в е д е н и я м и. Они не явля ются и случайно в о з н и к ш и м и а в т о р с к и м и воззре н и я м и, которые всегда остаются ч у ж е р о д н ы м телом * Ср.: Die W e l t a n s c h a u u n g D o s t o j e v s k i j s. С. 1. (Миросо з е р ц а н и е Достоевского. Гл. 1. С. 9, в к н и г е Н. Бердяева « Ф и л о с о ф и я творчества, к у л ь т у р ы и и с к у с с т в а ». 1994.) в художественном творчестве. Идеи Достоевского — это мысли его действующих л и ц, м ы с л и метафизи ческие, которые, несмотря на свою абстрактность, мучают их, к а к самые с и л ь н ы е страсти. М е р е ж к о в ский обращает наше в н и м а н и е на то, что существу ют мысли, которые словно подливают масло в огонь страстей и этим сильнее возбуждают к р о в ь и плоть человека, н е ж е л и самые р а з в р а т н ы е его настрое ния*. Следователь Р а с к о л ь н и к о в а о д н а ж д ы заме чает, что преступление последнего я в л я е т с я порож дением теорий раздраженного сердца**. То же самое, по Мережковскому, м о ж н о с к а з а т ь о всех героях Достоевского. Их страсти, их преступления, которые они совершили и л и совершить к о т о р ы е им позво ляет их совесть, есть неизбежное следствие их диа лектики, которая, будучи холодной и острой, к а к бритва, не только не гасит страстей, но еще больше их разжигает. Герои Достоевского глубоко чувству ют, ибо глубоко м ы с л я т. Они бесконечно страдают, ибо бесконечно много познают. Они осмеливаются желать, ибо осмеливаются м ы с л и т ь. И чем больше они отчуждаются от ж и з н и, тем пламеннее их м ы ш ление, тем глубже они вторгаются в ж и з н ь и тем неизгладимее последствия, о с т а в л я е м ы е на ж и в о й плоти и крови человека***. П и с а т е л и п р о ш л ы х ве * Ср.: Tolstoi u n d Dostojevski. S. 2 3 1. (Ц. Мережков ский. Толстой и Достоевский.) ** Ср.: Преступление и н а к а з а н и е. М., 1983. С. 4 3 5.

*** Ср.: Tolstoi u n d Dostojevski. S. 2 3 2.

ков предполагали, что страстность ума не заслужи вает пера х у д о ж н и к а. Объектом своих произведений они охотнее и з б и р а л и страстность сердца и плоти.

Ум был оттеснен в сторону. Поэтому образ человека в литературе прошлого не б ы л п о л н ы м. Б ы л и хоро шо и з у ч е н ы и з л у ч и н ы его сердца, волнения его тела, но взлеты и г л у б и н ы его ума б ы л и почти забыты.

Между тем именно Достоевский осмелился раскрыть эту, до сих пор з а п у щ е н н у ю область. Он о т в а ж и л с я п о к а з а т ь н а м, к а к о в а с в я з ь м е ж д у трагедией наше го сердца и трагедией н а ш е г о ума, м е ж д у страст ностью н а ш е г о тела и н а ш и м ф и л о с о ф с к и м и рели г и о з н ы м с о з н а н и е м. П о э т о м у герои Достоевского я в л я ю т с я более п о л н ы м и л и ч н о с т я м и, н е ж е л и боль шинство героев других писателей-модернистов.

П р а в д а, у героев Д о с т о е в с к о г о, к а к справедливо замечает Гвардини, нет ц е н т р а, и поэтому они ста н о в я т с я п о х о ж и м и на л а н д ш а ф т. Но это у ж е черта русского человека. В «Преступлении и н а к а з а н и и »

С в и д р и г а й л о в, беседуя с сестрой Р а с к о л ь н и к о в а, говорит: «Русские л ю д и вообще ш и р о к и е люди, Ав дотья Р о м а н о в н а, ш и р о к и е, к а к их з е м л я ». И здесь же С в и д р и г а й л о в д о б а в л я е т, ч т о «беда быть ши р о к и м без особенной г е н и а л ь н о с т и » *. Однако это последнее з а м е ч а н и е относится у ж е не столько к русскому человеку вообще, к а к к самому Свидри гайлову, к о т о р ы й действительно был ш и р о к, но не г е н и а л е н, и поэтому, о к а з а в ш и с ь не в состоянии * Ср.: П р е с т у п л е н и е и н а к а з а н и е. С. 4 7 1.

принять кару за свою р а с п у щ е н н у ю ж и з н ь, пустил себе пулю в п р а в ы й в и с о к. С в и д р и г а й л о в д у м а л.

Он много думал. Он только не продумал всего до конца, к а к Раскольников. Страсть д а ж е и этого раз вращенного человека связана с его сознанием. Ведь человек всегда один и един: и философствуя, и мо лясь, и любя. Т а к и м образом, если искусство стре мится р а с к р ы т ь ч е л о в е к а в о всей п о л н о т е, оно должно рассматривать его к а к единое целое, не раз дробляя его — это его тело, это — его сердце, это — его ум. Способы подхода к этому ч е л о в е ч е с к о м у целому могут быть весьма р а з н о о б р а з н ы. Однако во всяком произведении искусства д о л ж е н р а с к р ы ваться весь человек. Толстой, ведя нас к сердцу своих героев, идет через их плоть, через их физи ческую структуру, т а к и не достигая при этом глу бин идейной сферы. У Достоевского ж е, н а п р о т и в, все начинается именно с идейной сферы. Столкнув шись с героями Достоевского, мы п р е ж д е всего узна ем их установку по о т н о ш е н и ю к г л у б о ч а й ш и м вопросам бытия. Мы познаем их м е т а ф и з и к у, их жгущие и обжигающие м ы с л и, а п о з ж е через эти мысли мы проникаем в т а й н ы их сердца и плоти.

Поэтому герои Достоевского обладают не т о л ь к о живой плотью, не только т р е п е т н ы м сердцем, но и глубоким умом. Они м ы с л я т всем своим суще ством, и эта м ы с л и т е л ь н а я деятельность становится одной из самых могучих ф у н к ц и й их ж и з н и. Обога щение человека и д е й н ы м н а ч а л о м — х а р а к т е р н е й ш а я черта т в о р ч е с т в а Д о с т о е в с к о г о.

Но это начало в творчестве Достоевского прояв л я е т с я весьма своеобразно. Достоевский прекрасно понимал, что идеи, которые содержатся в субъектив ной д у ш е ч е л о в е к а, не з а с т ы в а ю т, к а к в произведе н и я х к у л ь т у р ы, но постоянно и з м е н я ю т с я, требуют, п р и н у ж д а ю т и мучают. К и р и л л о в в «Бесах» — этот атеист и н и г и л и с т, п р и з н а е т с я, что м ы с л ь о Боге м у ч и л а его всю ж и з н ь. И в а н К а р а м а з о в т о ж е одер ж и м проблемой с у щ е с т в о в а н и я Бога и бессмертия д у ш и. А Зосима, разве он не м у ч е н и к любви к ближ нему? Идеи с у щ е с т в о в а н и я Бога, бессмертия души, зла, страдания, и с к у п л е н и я, греха мучают всех геро ев Достоевского. Все они т е р з а е м ы э т и м и с л и ш к о м абстрактными для западного человека мыслями, к о т о р ы е словно огненные р е к и з а т о п л я ю т их созна ние, з а т е м н я ю т и л и обостряют их видение, иногда занося их туда, к у д а они совершенно не предпола г а л и попасть. Идейное н а ч а л о в человеке Достоев ского необычайно д и н а м и ч н о. Оно — не статичная к а т е г о р и я, у ж е п р е д о п р е д е л и в ш а я человека, но — п о с т о я н н о в о л н у ю щ а я с я ж и в а я с и л а, всегда дей ственная и б е с п о к о й н а я.

Д и н а м и з м и ж и з н е н н о с т ь эта сила черпает из своей д и а л е к т и к и. Ж и з н ь идей в т в о р ч е с т в е Досто евского п р о т е к а е т в п р о т и в о р е ч и я х. Они борются сами с собой, они р а з в и в а ю т с я до самоотрицания, они ж и в у т в п о с т о я н н о й тревоге из-за сомнений, совпавших с н и м и. Идеи Достоевского — это не спо к о й н ы е э п и ч е с к и е п е р е ж и в а н и я, но — внезапные, н е о ж и д а н н ы е д р а м а т и ч е с к и е повороты, внезапные переломы, во время к о т о р ы х р а с к р ы в а ю т с я глуби ны человеческой д у ш и и о т к р ы в а е т с я природа са мих идей. В к а ж д о й идее Достоевского кроется и ее противоположность. Структура к а ж д о й его идеи диа лектична. В с я к и й раз эта идея м о ж е т обернуться своей антитезой и изменить н а п р а в л е н и е, по кото рому человек следовал, на совершенно противопо ложное. Р а с к о л ь н и к о в, ж е л а я д о к а з а т ь, что он — не «дрожащая тварь», но — «господин будущего», убивает старуху п р о ц е н т щ и ц у, н и к о м у не н у ж н о е, возможно, д а ж е в р е д н е й ш е е с у щ е с т в о — просто вошь. Н е у ж е л и свехчеловеку н е л ь з я с а м о м у вер шить суд? Однако удар топором р а с к р ы в а е т другую сторону идеи сверхчеловека. Р а с к о л ь н и к о в хотел «переступить через...» что-то*. Он хотел пересту пить через свой и н с т и н к т и в н ы й страх быть обык новенным человеком. Он хотел одним м а х о м попасть в среду «настоящих людей», где все позволено и где они сами я в л я ю т с я в е р ш и т е л я м и б ы т и я, к а к Бог.

Преступление д о л ж н о было п о к а з а т ь ему, что он, не дрогнув, может это совершить и вынести. «Я не человека убил, — говорит сам себе, горячась, Рас кольников. — Я п р и н ц и п у б и л... ». И здесь же с со жалением признается, что все же «переступить-то не переступил, на этой стороне остался»**. П р а к тическое осуществление идеи сверхчеловека раскры ло Раскольникову глаза, и он увидел, что убил он * Ср.: Преступление и н а к а з а н и е. С. 2 4 5 - 2 4 7.

** Там ж е. С. 261.

I все-таки обыкновенную с т а р у ш к у, а не нравствен н ы й принцип;

что п р и н ц и п остался т а к и м ж е, к а к и м и был, — ж и в ы м, о п р е д е л я ю щ и м и в з ы с к у ю щ и м.

Идея сверхчеловека прорвалась здесь глубоким по с т и ж е н и е м сущности « д р о ж а щ е й твари» и привела Р а с к о л ь н и к о в а к следователю, в тюрьму, в Сибирь, где и началось его в о з р о ж д е н и е.

Иван Карамазов, к а к мы видели, ж е л а я убедить А л е ш у в том, что он поступает достойно, отрицает Б о ж и й порядок и уста м и и н к в и з и т о р а к р и т и к у е т Х р и с т а т а к, к а к никто до него Его е щ е не к р и т и к о в а л. Однако в дальней ш е м в этой к р и т и к е н а ч и н а е т п р о я в л я т ь с я другая и д е я, с о в е р ш е н н о п р о т и в о п о л о ж н а я той, которая была в ы с к а з а н а Иваном, и в результате этого кри т и к а Иисуса с т а н о в и т с я Его а п о л о г и е й. Р о г о ж и н в «Идиоте», о д е р ж и м ы й любовью к Настасье Фи липповне, в и д я, что она собирается з а м у ж за Мыш к и н а, п о х и щ а е т и убивает ее, надеясь т а к и м образом убить свою любовь к ней. Но удар н о ж а открывает ему (подобное п р о и з о ш л о и с Р а с к о л ь н и к о в ы м ), что убил-то он т о л ь к о объект своей любви, но не саму любовь, что любовь т о л ь к о сейчас и прорвалась во всей своей неудержимости. Поэтому теперь его преж н я я ненависть к М ы ш к и н у становится ее противо положностью, и они оба, к а к два и с т и н н ы х друга, проводят ночь у тела Настасьи Ф и л и п п о в н ы в глу бокой м е д и т а ц и и.

То же самое происходит со всеми героями Досто евского. Все они в большей и л и м е н ь ш е й степени д в и ж и м ы к а к и м и - т о и д е я м, все они в большей или меньшей степени п е р е ж и в а ю т т р а н с ф о р м а ц и ю этих идей в их противоположности. В п р о и з в е д е н и я х До стоевского и в с о з д а н н ы х им п е р с о н а ж а х д и а л е к т и ка есть способ с у щ е с т в о в а н и я и д е й с т в и я идей. Это характернейшая черта произведений Достоевского.

В легенде «Великий и н к в и з и т о р » эта д и а л е к т и ка достигает своей в е р ш и н ы. Здесь она становится особенно н а п р я ж е н н о й и потому особенно вырази тельной. Все произведение — от с т р у к т у р ы в н е ш н и х обстоятельств, в к л ю ч а я все его содержание, вплоть до разрешения к о н ф л и к т а — все это п р о н и з а н о диа лектическим началом. Все произведение построено на противоположностях, которые управляют его фор мой, его действием и р а з в я з к о й этого д е й с т в и я.

Центральная личность легенды — Христос. И хо тя Он не произносит ни слова, но мы совершенно ясно чувствуем, что Он здесь главное действующее лицо, что все здесь сосредоточено на Нем. Он появ ляется на определенной с ц е н е, на о п р е д е л е н н о м фоне, при определенных обстоятельствах. Эта сце на, этот фон и эти обстоятельства удивительно про тиворечивы. Христос, б р а н и в ш и й своих учеников за то, что они призывали огонь на не п р и н я в ш и е их го рода;

Христос, бранивший на Елеонской горе в канун своей муки Петра за то, что тот с х в а т и л с я за меч, дабы Его з а щ и т и т ь, — этот же Христос в о з ж е л а л снизойти в мир в т а к о м месте, где во с л а в у Его костры взрывались пламенем в небе, с ж и г а я закоре нелых еретиков. Отрицатель огня и м е ч а п о я в л я е т с я на земле именно т а м, где огонь и м е ч с т а л и основ ными средствами провозглашения и распростране ния Его наследия. Это не и р о н и я. Это глубокое про тиворечие, кроющееся в истории человечества и про я в л я ю щ е е с я д а ж е в и с т о р и ч е с к и х формах подвига самого Христа. У ж е само место, выбранное Достоев с к и м д л я п о я в л е н и я Христа, р а с к р ы в а е т трагически п р о т и в о р е ч и в ы й х а р а к т е р ж и з н и человечества.

И некоторые другие м о м е н т ы п о я в л е н и я Христа соответствуют в ы ш е с к а з а н н о м у. Во времена своих п а л е с т и н с к и х странствий Христос почти всегда был один. Ему самому п р и х о д и л о с ь и с к а т ь последовате лей, велеть им оставить свои сети, свои семьи и сле довать за Н и м ;

Ему п р и х о д и л о с ь много говорить, спорить и к р и т и к о в а т ь ;

совершать много чудес, вер ш и т ь з н а м е н и я, дабы л ю д и поверили Его словам.

З е м л я П а л е с т и н ы — эта « t e r r a d e s e r t a et invia et inaquosa» 1 (Пс. 2, 3), где Его божественное семя не раз падало на с к а л ы и л и в т е р н о в н и к, не была бла г о п р и я т н о й д л я подвига Х р и с т а. М е ж д у тем, когда Он в ш е с т н а д ц а т о м столетии п о я в и л с я на площади Севильского собора, а «Он п о я в и л с я тихо, незамет но, и вот все — странно это — узнают Его... Народ непобедимою с и л о й с т р е м и т с я к Н е м у, о к р у ж а е т Его, нарастает к р у г о м Его, следует за Н и м ». Прав да, и здесь он в е р ш и т чудеса: исцеляет слепого ста р и к а, воскрешает у м е р ш у ю девочку, которую несут хоронить. Но эти Его чудеса словно воздаяние за любовь людей, которой о х в а ч е н ы все в Севилье. Это а к т обоюдной любви и д о в е р и я. Здесь Ему не надо о б о с н о в ы в а т ь свою м и с с и ю и л и п о д к р е п л я т ь е е удивительными делами, ибо здесь все верят в Него, признают и принимают Его. «Дети бросают перед ним цветы, поют и вопиют ему: Осанна!». П е р в ы й Его приход был отягощен т я ж к и м трудом, долгими странствиями, преследованиями и недоверием. Вто рой приход на у л и ц а х Севильи становится сплош ным огромным т р и у м ф о м. В п е р в ы й п р и х о д Его называли слугой дьявола и бесноватым. Теперь же толпа все громче и громче к р и ч и т : «Это Он, это сам Он, — повторяют все, — это д о л ж е н б ы т ь Он, это не кто, к а к Он». «Он м о л ч а проходит среди н и х с тихой улыбкой бесконечного с т р а д а н и я. Солнце любви горит в Его сердце, л у ч и света, П р о с в я щ е н и я и Силы текут из очей Его и, и з л и в а я с ь на людей, сотрясают их сердца ответной любовью. Он про стирает к ним руки, благославляет и х... ». К а ж е т с я, что мир полностью и з м е н и л с я. К а ж е т с я, что у ж е настал момент окончательного и всеобщего очище ния, что по прохождении ш е с т н а д ц а т и столетий Он обрел людей, верных Ему, з н а ю щ и х Его, ж д у щ и х Его и истосковавшихся по Нему. К а ж е т с я, что семя Его, принесенное с каменистой земли П а л е с т и н ы, н а ш л о удобренную и плодоносную почву.

Однако проследим этот т р и у м ф до к о н ц а и тогда перед н а м и п р е д с т а н е т его п р о т и в о п о л о ж н о с т ь.

В момент наивысшего в о с х и щ е н и я и п о к л о н е н и я, когда Христос произносит: «talita kum» 2 и девочка поднимается из гроба и у д и в л е н н ы м и г л а з к а м и ози рается вокруг и еще с л а б ы м и р у ч к а м и трогает цве ты, которыми она была осыпана, а люди поверга ются н и ц перед Н и м, п л а ч а от счастья, — в эту минуту «вдруг проходит м и м о собора на площади сам к а р д и н а л в е л и к и й и н к в и з и т о р. Это девяносто л е т н и й почти с т а р и к, в ы с о к и й и п р я м о й, с иссох ш и м лицом, со в п а л ы м и глазами», облаченный не во в ч е р а ш н и й пурпур р и м с к о г о к а р д и н а л а, но в гру бую ж е с т к у ю м о н а ш е с к у ю рясу. «Он останавлива ется пред толпой и наблюдает и з д а л и. Он все ви дел, он видел, к а к поставили гроб у ног Его, видел, к а к воскресла девица, и л и ц о его омрачилось. Он х м у р и т седые густые брови свои, и взгляд его свер кает з л о в е щ и м огнем». Т р и у м ф Х р и с т а движется к своей п р о т и в о п о л о ж н о с т и. С е в и л ь я — еще не но в ы й И е р у с а л и м, где Он с м о ж е т беспрепятственно праздновать свой т р и у м ф. С е в и л ь я — все еще обыч н а я повседневность, н а х о д я щ а я с я в ведении и во власти и н к в и з и т о р а. Д а ж е к а р д и н а л ь с к и й пурпур — этот с и м в о л л ю б в и и к р о в и — здесь н а д е в а е т с я к р а й н е редко. Грубая м о н а ш е с к а я ряса здесь являет ся в ы р а ж е н и е м этой повседневной ж и з н и. И Севилья еще под властью х о з я и н а этого о д е я н и я. «Он про стирает перст свой» и велит с т р а ж е схватить Хри ста. Его власть настолько в е л и к а, а толпа настолько ему послушна, что она безмолвно раздвигается перед с т р а ж е й, к о т о р а я среди гробового м о л ч а н и я хватает и уводит Христа. И толпа, к а к один человек, склоня ется перед с т а р ы м и н к в и з и т о р о м. «Тот молча бла гословляет народ и проходит м и м о ».

В этой сцене з а д е р ж а н и я д и а л е к т и к а достигает своей в е р ш и н ы. П о в е д е н и е п р о т и в о п о л о ж н о с т е й почти идентично. Они оба — и н к в и з и т о р и Хри стос — молчаливы, оба п о ж и н а ю т л а в р ы, обоим по клоняется толпа, оба владеют этой толпой и благо славляют ее. Т о л п а, ч е л о в е ч е с к а я м а с с а — это то пассивное историческое поле, на к о т о р о м происхо дит столкновение и д е й н ы х н а ч а л. Та же с а м а я тол па, которая здесь вопиет Христу «Осанна!», здесь же падает н и ц перед и н к в и з и т о р о м, а завтра под бросит п ы л а ю щ и е уголья в костер, г о р я щ и й под но гами Христа. Толпа осталась все той ж е, к а к о й она и была шестнадцать столетий тому назад: в Верб ное воскресенье она устилала путь п а л ь м а м и и одеж дами под ногами ослицы Х р и с т а, а в п я т н и ц у изде валась над Н и м на всем пути на Голгофу. Поэтому ни один участник этой всеобщей мировой диалек тики не может быть уверен в том, к а к поведет себя эта непреображенная толпа, у с л ы ш а в голос противо положного начала. Этого н и к т о не знает. Т р и у м ф Христа в Севилье о к а з а л с я о б м а н ч и в ы м. Этот три умф был все еще далек от той, возвещаемой Апока липсисом, окончательной мировой победы А г н ц а.

Но, как вскоре увидим, и н к в и з и т о р т о ж е чувствует, что власть его весьма х р у п к а, что наступает время, когда он сам будет осужден и у н и ч т о ж е н. Но в дан ную минуту он еще торжествует.

Таким образом, в н е ш н е д р а м а т у р г и я д е й с т в и я в легенде выстроена т а к, что п р о т и в о п о л о ж н о с т и жизни проявляются в ней во всей своей я р к о с т и.

Даже всего л и ш ь предварительные обстоятельства показывают нам, что м и р о в а я история у п р а в л я е т с я з а к о н о м д и а л е к т и к и, что в ней действуют противо п о л о ж н ы е н а ч а л а, к о т о р ы е н и к о г д а не утверждают ся в ней, вечно и з м е н я ю т с я и колеблются. Если ле генда «Великий и н к в и з и т о р », к а к у ж е говорилось, я в л я е т собой образ истории человечества, то уже само введение в нее дает возможность предположить, что этот образ будет образом борьбы, борьбы посто янной и непримиримой.

Эта же борьба, только с е щ е большей напряжен ностью, п р о я в л я е т с я и в самом действии легенды, которое с о с т а в л я е т д и а л о г м е ж д у и н к в и з и т о р о м и Х р и с т о м. Мы с о з н а т е л ь н о п о д ч е р к и в а е м слово «диалог», несмотря на то, что Христос здесь не про износит ни слова, ибо, к а к у в и д и м п о з ж е, вся речь инквизитора предопределяется этим молчанием Христа.

«Стража приводит п л е н н и к а в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем з д а н и и святого суди л и щ а и запирает в нее». Д е н ь проходит спокойно.

Но «среди глубокого м р а к а вдруг отворяется же л е з н а я дверь т ю р ь м ы, и сам с т а р и к, в е л и к и й инкви з и т о р со с в е т и л ь н и к о м в р у к е м е д л е н н о входит в тюрьму». На этот раз он п р и х о д и т один, без стра жи и без с о п р о в о ж д а ю щ и х. Долго стоит он, всма т р и в а я с ь в л и ц о Христа. « Н а к о н е ц тихо подходит, ставит светильник на стол и говорит Ему...». Именно здесь и н а ч и н а е т с я н а с т о я щ е е действие легенды.

Если подходить поверхностно, то это действие со ставляет т о л ь к о речь и н к в и з и т о р а. Христос на про т я ж е н и и всего этого долгого монолога не произно сит ни слова. Но именно в этом м о л ч а н и и Христа и кроется вся д и а л е к т и к а д е й с т в и я легенды.

После дневной внешней победы в е л и к и й и н к в и зитор приходит сразиться с Христом ночью, с гла зу на глаз, где средствами борьбы будут не его мо гущество и власть, но его п р и н ц и п ы, его установка, его логика. Поэтому он приходит один, без в с я к и х знаков внешнего отличия, свидетельствующих о его власти, держа в руках л и ш ь о б ы к н о в е н н ы й светиль ник. Он знает, что эта с х в а т к а будет д л я него к у д а более трудной, н е ж е л и тот в н е ш н и й т р и у м ф во вре мя з а д е р ж а н и я Х р и с т а. Он з н а е т, ч т о здесь ему придется бороться, сосредоточив все свои с и л ы, ибо победа его маловероятна. Поэтому несмотря на то, что на п р о т я ж е н и и всей его речи Христос молчит, это Его молчание значительнее в с я к и х слов. Именно оно и определяет всю речь и н к в и з и т о р а. И н к в и з и т о р все время чувствует, что молчащий Христос упре кает его, словно говоря н е ч т о п р о т и в о п о л о ж н о е тому, что звучит в его собственной речи. Он заме чает, к а к в его речи постоянно п р о я в л я е т с я нечто совершенно противоположное его и д е я м. Поэтому он часто спрашивает Христа: «Ты не в е р и ш ь, что кончено крепко? (свобода. — Авт.)... Но это сделали мы, а того ли ты ж е л а л, т а к о й ли свободы?.. Р е ш и же сам, кто был прав: ты и л и тот, к о т о р ы й тогда вопрошал тебя?» (дух п у с т ы н и. — Авт.) и т. д. Эти вопросы вплетены во всю легенду. Но Христос ниче го на них не отвечает. И все же в Его м о л ч а н и и инквизитор с л ы ш и т ответ и л и, точнее говоря, нахо дит его в своих собственных и д е я х к а к нечто про тивоположное им. Поэтому, п р о д о л ж а я свою речь, и н к в и з и т о р борется с этой п р о т и в о п о л о ж н о с т ь ю.

Молчание Христа п р и н у ж д а е т его говорить все боль ше и больше, оно заставляет его полностью выска зать себя и полностью себя р а с к р ы т ь. Инквизитор, к а к у ж е говорилось, с т а р и к, которому без малого девяносто лет, следовательно, он я в л я е т собой сим вол долгой и постоянной ж и з н и. Всю свою ж и з н ь он осуществлял определенную идею. Однако теперь, в к о н ц е своей ж и з н и, он с т о л к н у л с я со своей Про тивоположностью. Он встал перед Тем, кого он оп роверг, от кого отвернулся и от кого отрекся. По этому он хочет г о в о р и т ь и в ы г о в о р и т ь с я. Когда А л е ш а, п р е р ы в а я рассказ И в а н а, спрашивает: «Я не совсем п о н и м а ю, И в а н, что это т а к о е ? », то есть что означает вся эта речь и н к в и з и т о р а, Иван отвечает:

«Тут дело в том только, что с т а р и к у надо высказать ся, что н а к о н е ц за все девяносто лет он высказыва ется и говорит вслух то, о чем все девяносто лет молчал».

Однако ж е л а н и е в ы с к а з а т ь с я в данном случае не только о б ы ч н а я болтовня старого человека. В же л а н и и и н к в и з и т о р а в ы с к а з а т ь с я к р о е т с я скрытое н а м е р е н и е о п р а в д а т ь свою у с т а н о в к у и свои дей ствия. И м е н н о поэтому он столь ж е с т к о к р и т и к у е т Христа и у к а з ы в а е т на Его о ш и б к и. Именно поэто му он т а к яростно борется с тем п р о т и в о п о л о ж н ы м, что в о з н и к а е т в его речи. И н а к о н е ц, именно поэто му он взывает к человеческой любви, к любви ела бых, во имя которой он п о ж е р т в о в а л собой, п р и н я в на себя грех и осуждение. Однако чем д о л ь ш е он говорит, тем явственнее о щ у щ а е т, что его монолог становится острейшим диалогом, в котором он все время проигрывает, и, вместо того чтобы оправдать себя, начинает себя осуждать. Он все в р е м я утверж дает себя в качестве в ы р а з и т е л я, носителя челове ческого счастья, который сделал с ч а с т л и в ы м и мил лионы. Поэтому, когда настанет в р е м я последней схватки — когда в конце веков Христос вновь при дет со своими и з б р а н н и к а м и — «я тогда встану, — говорит и н к в и з и т о р, — и у к а ж у тебе на т ы с я ч и миллионов счастливых младенцев, не з н а в ш и х гре ха. И мы, взявшие грехи их д л я счастья их на себя, мы станем перед тобой и с к а ж е м : "Суди нас, если можешь и смеешь"». Однако, исходя из той к а р т и н ы жизни, которую ж и в о п и с у е т и н к в и з и т о р в своей речи и исследованием которой мы займемся несколь ко позднее, становится совешенно очевидным, что такая ж и з н ь — не счастье, но страшное внутреннее и внешнее рабство, позорнейшее п р е к л о н е н и е чело века перед человеком, где один предрешает судьбу другого, такого же, к а к и он с а м ч е л о в е к а, опреде ляет и его совесть, и его л и ч н о с т ь, и его семью, и общество. Сам и н к в и з и т о р чувствует ненастоящ ность созданного им счастья и потому не верит в воз можность быть оправданным Христом. У к а з а н и е на миллионы счастливых здесь, в с у щ н о с т и, ничего не решает, ибо т а к о е с ч а с т ь е — всего л и ш ь о б м а н этих н а и в н ы х людей. И х ж и з н ь о к у т а н а л о ж ь ю.

Правда, и н к в и з и т о р п ы т а е т с я н а й т и д л я себя опору в этом л о ж н о м их счастье. Но в то же время он чувствует, что эта опора с л и ш к о м слаба, что в конце к о н ц о в она оборачивается против него самого и по с л у ж и т его осуждению. Поэтому в конце своей речи и н к в и з и т о р отбрасывает в сторону все свои нрав с т в е н н ы е о б о с н о в а н и я, всю свою л о г и к у и вновь п р и з ы в а е т на п о м о щ ь все а т р и б у т ы своего внешнего могущества, к а к это было в случае в з я т и я Христа под с т р а ж у : «Повторяю тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать г о р я ч и е угли к костру твоему, на котором с о ж г у тебя за то, что пришел н а м мешать. Ибо если есть, к т о всех более з а с л у ж и л н а ш костер, то это т ы. З а в т р а сожгу тебя. Dixi» 3.

Здесь д и а л е к т и к а действия л е г е н д ы достигает своей г л у б и н ы. И н к в и з и т о р п р и ш е л в о д и н о ч к у т ю р ь м ы не к а к представитель в ы с ш е й власти, но к а к представитель определенного внутреннего прин ц и п а, а к о н ч и л тем, что п р и з в а л на помощь силу.

Он п р и ш е л, ж е л а я з а щ и т и т ь свой п р и н ц и п острой и холодной л о г и к о й. Однако л о г и к а его речи раз билась о л о г и к у молчания противоположного нача ла. Вместо того чтобы з а щ и т и т ь свой п р и н ц и п, он его осудил. Поэтому ему осталось либо сожалеть и просить п р о щ е н и я, либо п р и м е н и т ь физическое насилие. Он в ы б р а л второй путь. Но и этим путем с л е д у я, он поступает подобно Р а с к о л ь н и к о в у : он м о ж е т с ж е ч ь физическую л и ч н о с т ь Христа, но он не в состоянии у н и ч т о ж и т ь Христа как принцип.

Принцип все равно остается, г л у м я с ь над костром, над послушной с т р а ж е й и над всем и н к в и з и т о р с к и м могуществом. Эту свою беспомощность чувствует и сам инквизитор. Поэтому в его последних словах ощущается нервозность—смятение, безысходность.

Его трагизм становится невыносимым. В своей длин ной речи и н к в и з и т о р о б н а ж а е т себя п о л н о с т ь ю, раскрывая себя, он себя осуждает. В его разочаро вании и безнадежности ему т о л ь к о и остается при бегнуть к физическому н а с и л и ю и у н и ч т о ж и т ь свою противоположность. Он р а з б и л с я сам о себя. Про молчав девяносто лет, он т а к и не з а м е т и л в ы я в и в шейся в нем противоположности. Н а ч а в говорить, он выявил эту противоположность до к о н ц а, облек свою деятельность в ф о р м у з а к о н ч е н н о й м ы с л и, сформулировал ее в ч е т к о м образе и, б л а г о д а р я этому, увидел свое п о р а ж е н и е. Монолог и н к в и з и тора — это п р е д ъ я в л е н н ы й им отчет за всю свою долгую деятельность. О т ч и т ы в а я с ь, он н а д е я л с я на счастливую возможность успешно довести свой от чет до конца.


Однако, п е р е л и с т ы в а я перед г л а з а м и Христа одну за другой с т р а н и ц ы этого отчета, он все больше запутывается, отчетливее обнаружива ет свою ошибку и в конце концов окончательно от казывается от этого своего н а м е р е н и я и п р и х о д и т к решению у н и ч т о ж и т ь своего Великого Контроле ра. Решение и н к в и з и т о р а возвести Х р и с т а на костер не является следствием ни его могущества, ни его победы. Оно — всего л и ш ь плод о к о н ч а т е л ь н о им осознанного и пережитого своего безнадежного пора ж е н и я. Это жест человека, к о т о р ы й видит и понима ет свою о ш и б к у, но к о т о р ы й, будучи психологичес ки з а т о р м о ж е н н ы м, не в состоянии пасть на колени и п о к а я н н о просить п о щ а д ы. Поэтому он и прибега ет к н а с и л и ю.

Развязка легенды т о ж е своеобразна. «... когда и н к в и з и т о р у м о л к, то некоторое в р е м я ждет, что п л е н н и к ему ответит. Ему т я ж е л о его молчание. Он видел, к а к у з н и к все в р е м я с л у ш а л его проник новенно и тихо, смотря ему п р я м о в глаза и, видимо, не ж е л а я ничего в о з р а ж а т ь. С т а р и к у хотелось бы, чтобы тот с к а з а л ему что-нибудь, х о т я бы и горь к о е, с т р а ш н о е ». Это о ж и д а н и е в п о л н е п о н я т н о.

Молчание Христа все время беспокоило инквизитора к а к постоянное о п р о в е р ж е н и е и м и з л а г а е м ы х мыс лей. Однако теперь, когда все м ы с л и у ж е высказа ны, к о г д а все они сведены в своеобразную систему, когда они предстали перед Христом в своем объ е к т и в н о м виде, и н к в и з и т о р у хотелось бы у с л ы ш а т ь р е ш а ю щ и й, о к о н ч а т е л ь н ы й и обобщенный приго вор, к о т о р ы й, вне с о м н е н и я, — и и н к в и з и т о р это определенно чувствует — будет осуждением. И все же т а к о й приговор д л я и н к в и з и т о р а был бы более отраден, н е ж е л и полное м о л ч а н и е. Р е ч ь и н к в и з и тора б ы л а борьбой. Поэтому он хотел бы увидеть з а в е р ш е н и е этой борьбы в ее о б ъ е к т и в н о м облике.

Осознав свою о ш и б к у, он прибегает к физическому н а с и л и ю к а к к последнему средству з а щ и т ы своей установки, ибо не з а щ и т и л ее ни при п о м о щ и логи к и, ни морально. Но что на это м о ж е т ответить его Противоположность? Что противопоставит Христос угрозе костром? Не подаст ли Он хоть к а к о й - н и будь знак? Произнесет ли Он х о т я бы т о л ь к о одно слово? Н е у ж е л и борьба и н к в и з и т о р а т а к и останется незавершенной? Я. Б у р к х а р д т 4, говоря о произве дениях к у л ь т у р ы, совершенно справедливо з а м е т и л, что незавершенное пробуждает в нас беспокойство.

Установка и н к в и з и т о р а в его речи объективирова лась и превратилась в своеобразное произведение.

Но поскольку это произведение выросло из диало га, из глубокого и сущностного диалога м е ж д у ре чью и молчанием, то оно, естественно, н у ж д а е т с я в законченности и со стороны второго партнера. Д л я того чтобы оно стало о к о н ч а т е л ь н о з а в е р ш е н н ы м, инквизитору н у ж н а х о т я бы одна ф р а з а, хотя бы один только ж е с т. Ему н у ж е н ответ Х р и с т а. Вот почему инквизитор, произнеся свое торжественное «Dixi», не поворачивается и не уходит, но все е щ е медлит, ибо чувствует, что не ему п р и н а д л е ж и т последнее слово.

И Христос действительно отвечает. «... Он вдруг молча п р и б л и ж а е т с я к с т а р и к у и т и х о целует его в его бескровные девяностолетние уста». Это и есть ответ. Но это ответ, которого и н к в и з и т о р совер шенно не о ж и д а л. Смысл этого ответа мы будем исследовать п о з ж е. Теперь нас и н т е р е с у е т л и ш ь его д и а л е к т и ч е с к и й х а р а к т е р. И н к в и з и т о р о ж и д а л осуждения. Логически р а с с у ж д а я, осуждение долж но было п р и й т и. Однако в д е й с т в и т е л ь н о с т и оно превратилось в п р о щ е н и е. О с у ж д е н и е преобразо валось в свою противоположность. И эта противопо ложность р а з р у ш и л а все п л а н ы инквизитора. Преж де он к и ч и л с я своим м о г у щ е с т в о м и грозил сжечь Х р и с т а к а к з л е й ш е г о е р е т и к а. И н к в и з и т о р ожидал о с у ж д е н и я и т а к и м образом н а д е я л с я у к р е п и т ь с я и у т в е р д и т ь с я в своей у с т а н о в к е. Осуждение стало бы о к о н ч а т е л ь н ы м и н е и з б е ж н ы м п р и з ы в о м к не п р и м и р и м о й борьбе, к о т о р а я п р и в е л а бы Христа на костер, к а к н е к о г д а п р и в е л а Его на крест на Голго фе. Но Христос о т в е т и л п р о щ е н и е м. К а к поступить с Н и м теперь? С т а р и к и н к в и з и т о р сломлен. «Что-то ш е в е л ь н у л о с ь в к о н ц а х губ его;

он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: " С т у п а й и не приходи более... Не п р и х о д и вовсе... н и к о г д а, никогда!"».

И в ы п у с к а е т Его на « т е м н ы е стогна града».

Это р а з в я з к а трагедии. П о р а ж е н и е и н к в и з и т о р а здесь становится о к о н ч а т е л ь н ы м. В своей речи он у ж е сам осудил себя к а к п р е д с т а в и т е л я определен ного п р и н ц и п а. Но у него еще оставалась физиче с к а я сила, воспользовавшись которой он собирался у н и ч т о ж и т ь своего у з н и к а. Однако поцелуй Хри ста р а з р у ш и л и эту его последнюю опору. Инкви зитор — п р о т и в о п о л о ж н о с т ь Христа. Однако он — не негодяй. Он — идеалист. И хотя этот его идеа л и з м демонический, к о в е р к а ю щ и й совесть человека, его свободу и его выбор, все-таки это — идеализм.

Поэтому и н к в и з и т о р, не будучи негодяем и бесчест ной тварью, не может остаться при своем первона ч а л ь н о м р е ш е н и и — с ж е ч ь Христа. Сжечь Его мож но было т о л ь к о тогда, к о г д а Он в своем молчании был представителем определенной идеи, выразите лем определенного п р и н ц и п а. И н к в и з и т о р мог бы Его сжечь и в том случае, если бы Он к р и т и к о в а л его, выступая в своих речах з а щ и т н и к о м определен ной идейной установки. Но п о ц е л у й не я в л я е т с я идеей. Поцелуй — это акт, в котором люди встреча ются не к а к идеи, не к а к в ы р а з и т е л и тех и л и и н ы х установок, но как люди, к а к ж и в ы е, страдающие и ищущие личности. П о ц е л у й И у д ы в Гефсиман ском саду подл потому, что Иуда этот л и ч н о с т н ы й интимнейший и человечнейший з н а к использовал как знак предательства, следовательно, к а к удосто верение чего-то абстрактного, не личного. Иуда кос нулся л и к а Христа не к а к человек, не к а к личность, но к а к представитель предмета. Этим он о с к в е р н и л и поцелуй, и самого себя, ибо в поцелуе два челове к а сходятся т о л ь к о н а г л у б о ч а й ш е м л и ч н о с т н о м уровне. Это и произошло в поцелуе Христа. П о ц е л у й перенес и Христа и и н к в и з и т о р а из идейного уровня на уровень личностный, на уровень о т к р ы т ы х д у ш, где борьба уже не я в л я е т с я истреблением друг дру га, к а к это происходит на и д е й н о м а б с т р а к т н о м уровне, но — в з а и м о п о н и м а н и е м и п р о щ е н и е м.

Здесь Христос ответил и н к в и з и т о р у не к а к п р и н ц и пиальный Судия — Он это сделает в день Последнего Суда, — но к а к п р о щ а ю щ и й и м и л о с е р д н ы й Бого человек, к о т о р ы й д а ж е н о с и т е л я и в о п л о т и т е л я антихристова начала любит и п р о щ а е т, ибо тот все таки — человек. И н к в и з и т о р т о ж е п р и н я л этот от вет не к а к представитель д е м о н и ч е с к о й идеи, но к а к человек, в к о н ц а х губ которого что-то шевель нулось и в котором сломалось первоначальное, каза лось бы бесповоротное, р е ш е н и е и вера в идеологи ческое насилие. Поэтому он идет к двери, отворяет ее и выпускает Христа. И д е й н а я борьба осталась не з а в е р ш е н н о й, ибо ее у ч а с т н и к и увидели один в дру гом ч е л о в е к а.

Вне с о м н е н и я, с т о л к н о в е н и е н а л и ч н о с т н о м уровне и им обоснованное п р и м и р е н и е н и к о и м обра зом не у н и ч т о ж а е т идейной п р и н ц и п и а л ь н о й уста н о в к и. Ни Христос, ни и н к в и з и т о р не отказывают ся от своих п р и н ц и п и а л ь н ы х убеждений. В легенде Достоевского Христос и и н к в и з и т о р — символы.

Поэтому они и вечны. В истории человечества они з а я в л я л и и з а я в л я ю т о себе постоянно. Их принци п и а л ь н а я борьба будет продолжаться до конца веков.

Поэтому и н к в и з и т о р, х о т я в к о н ц а х губ его что-то и шевельнулось, остался т а к и м ж е, к а к и м и был.

Свою л е г е н д у Д о с т о е в с к и й з а к а н ч и в а е т словами:

«Поцелуй горит на его сердце, но старик остался в п р е ж н е й идее». Встреча человеческих личностей, к о т о р ы е п р е в р а т и л и с ь в с и м в о л ы, и д а ж е возник ш а я м е ж д у н и м и определенная близость отнюдь не у н и ч т о ж а е т и х идейной д и а л е к т и к и. К а к символы они и в д а л ь н е й ш е м остаются представителями опре д е л е н н ы х м ы с л е й и о п р е д е л е н н ы х установок. Но если говорить о человеческой личностной их экзи стенции, они понимают и прощают друг друга, противоположность их м и с с и й здесь не становится п р и ч и н о й борьбы и у н и ч т о ж е н и я. Ответ Х р и с т а инквизитору тем и значителен, что он р а с к р ы л глав ную черту Его природы: Христос никогда не есть только идея, но всегда — полная абсолютная бого человеческая Личность. И н к в и з и т о р в своей речи забыл о том, что он — человек и что его речь пред назначается т о ж е человеку. Поэтому он осуждает Христа во и м я счастья человека, осуждает к а к пред ставитель идеи счастья и д а ж е р е ш а е т с я уничто жить Его за то, что тот взамен счастья предлагает человеку свободу. Между тем Христос с л у ш а л эту долгую речь не только к а к представитель идеи сво боды, но и к а к ж и в о й, к о н к р е т н ы й и л ю б я щ и й че ловек-личность. В ходе легенды Достоевский часто напоминает нам о том, что Христос л ю б я щ и м взо ром смотрит на сурового и н к в и з и т о р а ;


что Он внима тельно слушает о с у ж д а ю щ и е Его слова;

иначе гово ря, Он отвечает не столько к а к носитель идеи, но как человек-личность, то есть всем своим сердцем.

Своим молчанием Христос к р и т и к о в а л идею и н к в и зитора, в ы н у ж д а я р а з в е р т ы в а т ь ее до полного ее р а з р у ш е н и я. Своим о т в е т о м Он п р о с т и л и н к в и зитора — человека (не принцип!), Он простил его ошибочный и в в о д я щ и й в з а б л у ж д е н и е и д е а л и з м и напомнил ему, что тот я в л я е т с я человеком. По следний поступок и н к в и з и т о р а — о с в о б о ж д е н и е Христа из тюрьмы — а к т не и д е й н ы й, но личност ный. Поэтому он у к а з ы в а е т всего л и ш ь на прорыв его человечности, но не на и з м е н е н и е его воззрений или на сожаление по поводу д о п у щ е н н ы х в прош лом ошибок и прегрешений.

Т а к и м образом, в р а з в я з к е легенды, к а к мы ви дим, сходятся в одну т о ч к у все те же самые начала.

Но именно поэтому здесь и сосредоточена вся диа л е к т и к а легенды. Легенда — это образ идейной борь бы. Однако, п р и б л и ж а я с ь к своему к о н ц у, она пре в р а щ а е т с я в образ человеческого личностного п р и м и р е н и я и в з а и м о п о н и м а н и я. И д е й н а я сфера трансформируется в к о н к р е т н у ю экзистенциальную действительность. Поворот р а д и к а л е н. Но именно он вдохнул ж и з н ь в легенду, спасая ее от аллегорич ности и д е л а я ее произведением высокого искусства.

Христос и и н к в и з и т о р действуют в ней не к а к некие бескровные условные а л л е г о р и и, но к а к жизнеспо собные, р е а л ь н о с у щ е с т в у ю щ и е л и ч н о с т и, необы ч а й н о глубокие в своих у с т а н о в к а х и необычайно человечные в своих п е р е ж и в а н и я х. Поэтому, будучи к о н к р е т н ы м и и ж и в ы м и, они и могут представлять в истории борющегося ч е л о в е к а, могут быть симво л а м и его ж и з н и, его борьбы и его страданий. Их диалог в о д и н о ч к е севильской т ю р ь м ы становится диалогом на всеобъемлющей мировой сцене.

2. ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ В МИРОВОЙ ИСТОРИИ Д и а л е к т и ч е с к а я структура легенды, которой До стоевский обосновывает свое произведение, ведет нас в д и а л е к т и ч е с к у ю с т р у к т у р у м и р о в о й истории и р а с к р ы в а е т перед нами глубокие, в п р я м о м смысле н е п р и м и р и м ы е п р о т и в о р е ч и я в ж и з н и человече ства. Вся мировая история, в особенности история после Христа, у п р а в л я е м а, по Достоевскому, свое образной д и а л е к т и к о й. Однако д и а л е к т и к а Досто евского — это не д и а л е к т и к а Г е г е л я. Правда, по своей форме она напоминает к о н ц е п ц и ю истории этого великого м ы с л и т е л я З а п а д а. Однако по свое му содержанию она сущностно д р у г а я. По Гегелю, мировая история — это д в и ж е н и е идеи в образе духа, который позволяет действовать ч е л о в е к у за себя.

По Достоевскому, история — тоже постоянное движе ние и постоянная борьба. По Гегелю, это д в и ж е н и е осуществляется следующим образом: ч е л о в е ч е с к и й дух будучи первоначально един, но с к р ы в а ю щ и й в себе внутренние противоречия, сам себя отрицает, превращаясь в свою противоположность, но в даль нейшем примиряет эти п р о т и в о р е ч и я в более высо ком синтезе, который в свою очередь т о ж е стано вится началом нового о т р и ц а н и я. По Достоевскому, исторические силы тоже взаимодействуют к а к противоположности, р а з в и в а я с ь в свои а н т и т е з ы.

Однако на вопрос, что именно в мировой истории проявляется к а к противоположность, Достоевский отвечает совершенно по-другому, н е ж е л и Гегель.

По Гегелю, и с т о р и ч е с к и е п р о т и в о п о л о ж н о с т и — внутренние. Они кроются в самом духе ч е л о в е к а, свобода которого есть постоянное о т р и ц а н и е того, что было. Дух постоянно борется с несвободой, со всеми препятствиями, о т р и ц а ю щ и м и свободу. Одна ко эти отрицающие свободу п р е п я т с т в и я возника ют в самом духе. Сам дух, по Гегелю, разделяется на п р о т и в о п о л о ж н о с т и, и потому он сам д о л ж е н п р и м и р и т ь их снова. Поэтому история, по словам Гегеля, есть борьба д у х а п р о т и в самого себя. Между тем д л я Достоевского эти п р о т и в о п о л о ж н о с т и — в ы с ш и е, трансцендентные. Они приходят к человеку со стороны. Дух ч е л о в е к а — его сердце и его ум — я в л я е т с я т о л ь к о п о л е м их встречи и борьбы. По Гегелю, противоположности временно примиряются.

По Достоевскому, они сущностно н е п р и м и р и м ы. По Гегелю, д в и ж е н и е п р о т и в о п о л о ж н о с т е й происходит постоянно, приобретая своеобразную форму круга, и потому н и к о г д а не к о н ч а е т с я. По Достоевскому, борьба п р о т и в о п о л о ж н о с т е й ведет к у н и ч т о ж е н и ю одной из н и х. Конец истории д л я Достоевского оче виден.

Поэтому, несмотря на внешнее сходство, понима ние истории э т и м и д в у м я в е л и к и м и м ы с л и т е л я м и сущностно р а з л и ч а е т с я, ибо р а з л и ч н ы и их отправ н ы е т о ч к и и р е з у л ь т а т ы, к к о т о р ы м они приходят, х о т я способ подхода один и тот же — противопо ложности. Гегель исходит из абстрактной идеи и эту идею развивает через ч е л о в е ч е с к и й дух до абсолют ной ф о р м ы. Д о с т о е в с к и й и с х о д и т и з к о н к р е т н о й действительности, к о т о р а я есть Бог и борющийся против Бога д ь я в о л, и сосредоточивается на прояв л е н и я х этой борьбы в сердце — т а к ж е конкретно го — ч е л о в е к а. По Гегелю, вся действительность растворяется в и д е я х, борьба к о т о р ы х становится своеобразной игрой, ибо здесь зло, страдание и грех не находят места или, по к р а й н е й мере, есть только случайные начала. По Достоевскому, идеи происте кают из действительности, их борьба с т а н о в и т с я трагичной, ибо сама д е й с т в и т е л ь н о с т ь т р а г и ч н а.

Исходный пункт Гегеля теоретический и профаниче ский, Достоевского — к о н к р е т н ы й и р е л и г и о з н ы й.

Философия истории Достоевского т а к а я ж е, к а к о й ее представляет Христианство в Откровении и в тео риях его в е л и к и х м ы с л и т е л е й (бл. А в г у с т и н а, Бос сюэ1, Соловьева). Эта и с т о р и я о д н о к р а т н а, к о н кретна, неумолимо трагична до самого своего к о н ц а.

В ней нет никакого п р и м и р е н и я п р о т и в о п о л о ж н ы х начал и нет н и к а к о г о восстановления. Здесь толь ко одна четко в ы р а ж е н н а я и б е с п р е р ы в н а я борьба, идущая к концу. По Гегелю, р а з в и т и е истории идет по спирали, в и т к а м и п о д н и м а я с ь на новую ступень, но всякий раз возвращается к исходной точке. Меж ду тем, по Достоевскому, история идет в виде л и н и и.

Эта л и н и я м о ж е т быть с и л ь н о и з л о м а н н о й, она может искривляться и и з в о р а ч и в а т ь с я, но она — линия, следовательно, имеет начало и к о н е ц.

Именно т а к а я к о н ц е п ц и я истории р а с к р ы в а е т с я в легенде «Великий и н к в и з и т о р ». Достоевский, к а к м ы з а м е т и л и, ж е л а я о с о б е н н о п о д ч е р к н у т ь су ществование противоположностей в мировой исто рии, всю легенду строит д и а л е к т и ч е с к и : в ней все противоположно одно д р у г о м у. Все в ней ж и в е т в великой борьбе и в в е л и к о м н а п р я ж е н и и. Но в центре всей этой д и а л е к т и к и стоят два г л а в н ы х на чала, два к о н к р е т н ы х п р е д с т а в и т е л я этих н а ч а л, которые порождают и эту борьбу, и это н а п р я ж е н и е, и вообще в с я к у ю жизнеспособную ж и з н ь. Они — к о н к р е т н ы е личности с п р и с у щ е й им природой, при с у щ и м им т е м п е р а м е н т о м, со своей человеческой любовью и верой. И все-таки в легенде они нечто большее, н е ж е л и только к о н к р е т н ы е индивиды. Они здесь — представители и выразители. Здесь они — символы. Через н и х и за н и м и мы видим другую, более в ы с о к у ю и более глубокую реальность, кото р у ю они собой в ы р а ж а ю т и п р е д с т а в л я ю т. Через них п р о я в л я ю т с я и д е й н ы е п р о т и в о р е ч и я, однако п р о я в л я ю т с я не аллегорично, но экзистенциально — самой их ж и з н ь ю и деятельностью. Они — реаль ности. Однако они выражают идеи, ибо имеют их в себе. Они обоснованы этими и д е я м и. Эти идеи есть п р и н ц и п ы их с у щ е с т в о в а н и я. Поэтому они, по сло вам Н. Гартмана 2, имеют «задний план», который есть нечто большее, н е ж е л и «передний план», следовательно, нечто большее, н е ж е л и их реальные ч е л о в е ч е с к и е о б р а з ы. Их « з а д н и й п л а н » — вся история м и р а. Через н и х из своих глубин говорит ж и з н ь ч е л о в е ч е с т в а. Они с т о я т перед н а м и к а к к о с м и ч е с к и е д е я т е л и, к о т о р ы е предрешают весь по рядок м и р а и все его будущее. Что же такое они сами в себе?

Историю человечества Достоевский понимает не к а к о т в л е ч е н н ы й и д е й н ы й, но к а к совершенно кон к р е т н ы й, вполне о щ у т и м ы й р е а л ь н ы й процесс. Он не спускается в д а л е к и е в е к а, к о т о р ы е стерлись из н а ш е й п а м я т и и к о т о р ы е мы м о ж е м восстановить по к р у п и ц а м к у л ь т у р ы и только при п о м о щ и науч ных средств. В повседневном н а ш е м с о з н а н и и это прошлое у ж е мертво. П о э т о м у оно и не заботит Достоевского. Предмет его интереса — ж и в а я исто рия, история, которая действует в нас, и с т о р и я, ко торая живет не в кабинете ученого, но в сердце вся кого человека;

история, по о т н о ш е н и ю к которой к а ж д ы й д о л ж е н т а к и л и и н а ч е определиться и на строиться. Достоевский берет историю после Хри ста. Христос д л я него — начало п о д л и н н о й истории и подлинной ж и з н и. То, что было до Христа, м о ж н о забыть. Но нельзя забыть того, что началось с Хри стом. История до Христа м о ж е т быть безразличной для человека. Он может и з у ч а т ь и п е р е ж и в а т ь ее чисто отвлеченно, чисто теоретически. Л и ч н о й экзи стенции и личной судьбы она не з а т р а г и в а е т. Меж ду тем история после Х р и с т а н и к о г о не оставляет равнодушным. Н и к т о не изучает и н и к т о не пере живает ее только теоретически, т о л ь к о с н а у ч н ы м и целями. Она затрагивает к а ж д о г о из нас, ибо она ангажирует н а ш у личность и н а ш у судьбу. Исто рия после Христа ни для кого и никогда не будет только прошлым. Она вся ж и в е т в н а с т о я щ е м. Она вся стоит перед нами и требует н а ш е г о о т н о ш е н и я.

Мы можем не сделать ее своею, мы д а ж е м о ж е м ее не признавать, но мы не м о ж е м забыть ее, не м о ж е м оказаться около нее, мы не м о ж е м быть равнодуш ными к ней, к а к р а в н о д у ш н ы к истории Египта и л и Индии. Наше время всегда начинается с Христа.

Он живет извечно и вовеки, поэтому всегда совре менен. В физической э к з и с т е н ц и и Его среди нас нет.

Но Он постоянно ж и в е т своим обетованием и на ш и м о ж и д а н и е м. « П я т н а д ц а т ь веков минуло тому, к а к Он дал обетование п р и й т и во царствии Своем».

Его обет настолько в е л и к, что в е к а не смогли его у н и ч т о ж и т ь. И сами люди его не забыли. «Но чело вечество ждет Его с п р е ж н е й верой и с п р е ж н и м у м и л е н и е м. О, с большей д а ж е верой, ибо пятнад ц а т ь веков у ж е м и н у л о с тех пор, к а к прекратились залоги с небес человеку». Этими словами Достоев с к и й хочет с к а з а т ь, что время не только не умаляет реальности Х р и с т а в и с т о р и и, но, напротив, рас ш и р я е т ее все больше и больше. Христос был боже с т в е н н ы м залогом д л я ч е л о в е к а, дабы тот смог най ти в Нем смысл, и с т и н у и спасение. Бог, который п р е ж д е говорил через пророков, следовательно, че рез д р у г и х, н а к о н е ц возговорил через своего Сына, з н а ч и т, возговорил Сам и потому слова свои под твердил самим Собою. Христос есть божественный залог того, что Богом обещанное будет исполнено.

Поэтому Христос не м о ж е т быть т о л ь к о бывшим.

Он д о л ж е н б ы т ь с е г о д н я ш н и м, п о с т о я н н ы м, веч н ы м, ибо не т о л ь к о в с я к и й человек индивидуально, но и все человечество, к а к общество, д о л ж н о пере ж и в а т ь Его к а к залог своей л и ч н о й судьбы. Тоска по Х р и с т у в истории н и к о г д а не ослабевает. Чем д а л ь ш е отодвигается от нас в р е м я Его физическо го ухода из мира, тем г л у б ж е мы о щ у щ а е м связь с Н и м, ибо п е р е ж и в а е м Его сильнее, к а к единствен ную основу всех н а ш и х н а д е ж д.

Многие м о г у щ е с т в е н н ы е с и л ы и с т о р и и пред лагали и предлагают р е ш и т ь проблему ч е л о в е к а.

И чем длиннее история, тем больше т а к и х предло жений. Однако все они, р а н ь ш е и л и п о з ж е, оказыва ются обманчивыми, ибо все они — всего лишь тео рии. Один только Христос остается ж и в ы м, ибо Он — не идея, не теория, не система, но п л о т ь и кровь, Бог и человек, б о ж е с т в е н н а я Л и ч н о с т ь, к о н к р е т ная историческая реальность. В Н е м проблема че ловека решена не л о г и ч е с к и, но онтологически-ме тафизически, следовательно, в самом бытии человека.

Христос есть осуществление человека. Если Бог есть первообраз человека, то этот образ я р ч е всего сияет в Христе, «ибо благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала в с я к а я полнота» ( К о л., 1, 19). Е с л и Бог есть основа и носитель человечности, то эта основа особенно тверда в Христе, ибо Он — е д и н а я лич ность, воплотившая божественное и человеческое — «assumptione h u m a n i t a t i s in Deum» 3, к а к свидетель ствует symbolum a t h a n a s i a n u m 4. Если человек обо жается тем, что свою природу о т к р ы в а е т Богу, то эта его природа наиболее полно и ш и р о к о р а с к р ы в а ется во Христе, ибо в Его молитве на Елеонской го ре, в Его выдохе — «да будет воля Твоя» (Матф., 26, 42) была в ы р а ж е н а главная задача Его ж и з н и и дея тельности. Ф. Эбнер в свое в р е м я с к а з а л, что во прос Христа — и только этот вопрос, а не что другое — есть ядро и смысл европейской духовной ж и з н и *.

* Der B r e n n e r. 7 Folge. 1922. S. 4.

Утверждение совершенно справедливое, но только с л и ш к о м узкое. Вопрос Христа есть ядро и смысл не только европейской, но и всей мировой и лич ной духовной жизни. В с я к и й человек ищет ответа на свой собственный вопрос. В с я к и й человек пыта ется разгадать самого себя. Тем с а м ы м в с я к и й че ловек с п р а ш и в а е т Христа. Христос и есть ответ на вопрос человека к а к такового. Христос есть реше ние человеческой проблемы. Поэтому на это живое и единственное р е ш е н и е и н а п р а в л е н ы глаза всех.

Все другие п р е д л о ж е н и я — всего л и ш ь рецепты.

Все они р о ж д а ю т с я в сознании их авторов и заде вают т о л ь к о н а ш е сознание. М е ж д у тем реальное бытие и их авторов, и н а ш е остается неразрешен н ы м. Христос е д и н с т в е н н ы й, к т о дал не рецепт, но пример. Esse Homo — вот ч е л о в е к, к о т о р ы й своим бытием, с т р у к т у р о й своей п р и р о д ы ответил на во прос человека и р а з р е ш и л проблему человека. Поэто му Он не погиб в истории, к а к все другие идеи, но ж и в е т извечно и вовеки и постоянно притягивает н а ш и взоры. Мы все не р е ш е н ы в н а ш е м бытии.

Поэтому мы все т о м и м с я по тому В е л и к о м у Разре ш е н и ю, которое осуществилось во Христе и кото рое осуществится во в с я к о м из нас, если только мы будем во Христе, к а к в и н о г р а д н а я лоза в виноград н и к е. И чем больше п о я в л я е т с я всевозможных тео р и й и п р е д п о л о ж е н и й, тем сильнее мы тоскуем по ж и в о м у р а з р е ш е н и ю. Именно тогда Христос и пред стает перед нами к а к единственный пример этого ж и в о г о р а з р е ш е н и я. Достоевский необычайно глу боко понял эту, к р о ю щ у ю с я в глубинах человека и никогда непреходящую тоску по Христу. Поэтому он и построил сцену п о я в л е н и я Христа на у л и ц а х Севильи так, что, увидев Его, все сразу же Его узнают и все приветствуют Его. В о с х и щ е н и е т о л п ы перед Христом — символическое в ы р а ж е н и е подлинной жизни Христа в настоящем, ж и з н и в к а ж д о м из нас.

Человек Его узнает потому, ибо он постоянно носит Его в себе. Он восторженно приветствует Его, ибо таким образом приветствует ж и в о й ответ на свою собственную проблему плоти и к р о в и. Христос — первоначало мировой истории, которое ж и в е т и дей ствует здесь, которое, по словам Данте, д в и ж е т солн це и другие звезды.

Но вот перед Христом встает другое — второе начало, не только на Него не п о х о ж е е, но противо положное Ему, сущностно Его о т р и ц а ю щ е е. Н а ш а история управляема не т о л ь к о Христом, но и этим вторым началом. Оно так же реально, к а к и Христос.

Внешняя его деятельность иногда д а ж е очень вну шительна. В его с у щ е с т в о в а н и и Д о с т о е в с к и й ни сколько не сомневается, поэтому и его т о ж е изобра жает не в виде некой абстрактной идеи и л и б л е к л о й аллегории, но в образе ж и в о г о к о н к р е т н о г о челове ка. Христу в истории противостоит инквизитор.

И н к в и з и т о р Достоевского ш а г а е т п о и с т о р и и, влекомый всей человеческой природой. Он — идеа лист, аскет, л ю б я щ и й людей и ж а ж д у щ и й д л я них счастья. Он ж и л в п у с т ы н е, п и т а л с я к о р е н ь я м и и акридами. Он хотел п р и н а д л е ж а т ь к и з б р а н н и к а м Х р и с т а, хотел р а з д е л я т ь Христом проповедуемую свободу, но п о н я л, что л ю д и не в состоянии выне сти п р и н ц и п ы Х р и с т а, что они по своей природе с л и ш к о м слабы, чтобы осуществить эти п р и н ц и п ы в своей ж и з н и. Поэтому он возвратился из пустыни и п р и с о е д и н и л с я к тем, к о т о р ы е в з я л и с ь за исправ л е н и е п о д в и г а Х р и с т а. Ж е л а я освободить людей «от в е л и к о й заботы и с т р а ш н ы х теперешних мук р е ш е н и я л и ч н о г о и свободного», он п р и н я л на себя их грехи. Ж е л а я сделать д р у г и х счастливыми, он п р и н я л н а с е б я н е с ч а с т ь е. О н п р и н я л н а себя о с у ж д е н и е и с д е л а л с я в о ж д е м и спасителем сла б ы х. От б о л ь ш и х и с и л ь н ы х он вернулся к малым и слабым, к м и л л и о н а м тех несчастных существ, для которых принципы Христа оказались слишком высоки. Инквизитор — искупитель униженных от них с а м и х. Основной у п р е к, п р е д ъ я в л е н н ы й и м Х р и с т у, з а к л ю ч а е т с я в том, что Христос п р и ш е л к сильным, забыв о малосильных. Малосильных подвиг Х р и с т а не к о с н у л с я. М а л о с и л ь н ы х Христос не и с к у п и л. Этот пробел и р е ш и л с я восполнить инк визитор. Это было т я ж к и м п р и з в а н и е м и т я ж к и м трудом. Понадобилось пятнадцать столетий для того, чтобы и н к в и з и т о р «исправил» наследие Хри ста. Однако в к о н ц е к о н ц о в он успешно выполнил эту задачу — т а к по к р а й н е й мере к а ж е т с я ему са мому. П о э т о м у т е п е р ь он — в л а с т е л и н истории.

Поэтому ему теперь п о к л о н я ю т с я т о л п ы, его ука з а н и я м следуют и, пав на к о л е н а, п р и н и м а ю т его благословение.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.