авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«Антанас Мацейна (1908-1987) ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ мысли А. Мацейна ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР Перевод с литовского Т. Ф. ...»

-- [ Страница 5 ] --

здесь мы все д о л ж н ы делить с д р у г и м и, н и к о г д а не и м е я ничего истинно своего. Пространственное, временное и об щественное наше существование предопределяет н е д о с т и ж и м о с т ь д л я нас с ч а с т ь я. Невозможность счастья в этой действительности — это не только а с к е т и ч е с к о е, но и м е т а ф и з и ч е с к о е утверждение.

Счастье, к а к м ы з а м е т и л и, осуществляется только при т а к и х у с л о в и я х, к а к и х в этой действительно сти нет и не м о ж е т быть, ибо их создание означало бы преображение этой действительности. Эта истина п о н я т н а в с я к о м у м ы с л я щ е м у человеку и тому, кому довелось п е р е ж и т ь р а з р у ш е н и е я к о б ы у ж е достиг нутого с ч а с т ь я. Д е й с т в и т е л ь н о с т ь, в к о т о р о й мы ж и в е м, р а з р у ш а е т и л л ю з и и счастья и д а ж е самых б о л ь ш и х оптимистов убеждает в том, что на земле счастья нет. И его нет не потому, что у человече ства пока еще нет средств д л я его д о с т и ж е н и я, к а к верили в это передовые л ю д и восемнадцатого столе т и я, но потому, что структура этой действительности не м о ж е т в ы н е с т и с о в о к у п н о с т и всего, вечности и абсолюта, без к о т о р ы х мечта о счастье, за кото р ы м м ы постоянно г о н и м с я, ускользает и з н а ш и х р у к. На земле счастья нет не т о л ь к о сегодня, но его не было и вчера, его не будет и завтра, ибо природа земной ж и з н и не может вынести счастья. Когда Христос в з я л с собой П е т р а, И а к о в а и Иоанна и, возведя их на гору, преобразился пред н и м и, когда л и ц о Его просияло, к а к солнце, и о д е ж д ы Его сде л а л и с ь б е л ы м и, словно свет, тогда П е т р с к а з а л :

«Господи! Х о р о ш о н а м здесь быть;

если хочешь, сделаем здесь три к у щ и : Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии» (Матф., 17, 4). Это и с к у ш е н и е Фаво ром продолжается во всей истории. Узрев сверка ние счастья, и с п ы т а в п е р в у ю его р а д о с т ь, л ю д и забывают природу этой действительности и ж е л а ют в ней сделать себе к у щ и и оставаться в них по стоянно, словно земля н е п р е х о д я щ а и н е и з м е н н а.

Но так ж е, к а к Петр «не з н а я, что говорил» ( Л у к а, 9, 33), так и люди во все времена не з н а ю т, что делают, созидая д л я себя к у щ и счастья на взгорьях этой земли.

Христос ничего не ответил на предло жение Петра. Однако Л у к а, многозначительно за мечает, что «явившись во славе, они говорили об исходе Его, к о т о р ы й Е м у н а д л е ж а л о с о в е р ш и т ь в Иерусалиме» ( Л у к а, 9, 31). Это б ы л ответ апосто лам. Это ответ и всему человечеству, истосковав шемуся по счастью и о п ь я н е н н о м у им. Смерть, не только и н д и в и д у а л ь н а я, но и в с е о б щ а я, есть тот путь, который ведет в окончательное п р е о б р а ж е н и е и в окончательное счастье. Кущи счастья могут быть возведены только на святой Горе, только в Новом Иерусалиме, к о т о р о м у н е н у ж н ы н и с о л н ц е, н и луна, ибо «слава Б о ж и я осветила его, и с в е т и л ь н и к его — Агнец» (Откр., 21, 23) и где «смерти не будет уже: ни плача, ни в о п л я, ни болезни у ж е не бу дет», ибо «отрет Бог в с я к у ю слезу с очей их» (Откр., 21, 4). Путь на вечную Гору ведет через Голгофу.

Это путь Христа и всякого человека, и это, нако нец, путь всего человечества. Н е т р о н у т а я смертью и неочищенная страданием з е м л я не м о ж е т вынести с и я н и я одежд Спасителя: на ней с и я н и е одежд Спа сителя — только видение, только отблеск, только ра дуга на темном своде н а ш е г о б ы т и я.

И в с е - т а к и, ч т о, если бы мы р е ш и л и с ь стать с ч а с т л и в ы м и на этой земле? Если бы мы поддались и с к у ш е н и ю, высказанному на Фаворе, и, возведя для себя и своих семей к у щ и, з а х о т е л и бы в них остать ся? Ч т о, если бы мы пренебрегли п р е п я т с т в и я м и этой действительности? Ч т о тогда п р и ш л о с ь бы нам делать? Этот вопрос не т о л ь к о теоретический. В нем не только п р е д п о л о ж е н и е. П у т ь к счастью настоль ко п р и в л е к а т е л е н, что ч е л о в е к, о т п р а в л я я с ь на по и с к и с ч а с т ь я, готов бороться за него всем своим естеством и проверять этот путь во всех направле н и я х. Если к а к о й - т о путь его не устраивает, он из бирает другой. Если он не м о ж е т идти в каком-то одном н а п р а в л е н и и, он выбирает другое. Он пытает ся идти т р о п а м и, о к о л ь н ы м и дорогами, всеми воз м о ж н ы м и п у т я м и т о л ь к о д л я того, чтобы добыть этот, всеми поэтами воспетый, свет своего счастья.

Поэтому ему нелегко с м и р и т ь с я с м е т а ф и з и ч е с к и м и у т в е р ж д е н и я м и и с безнадежностью многих своих у с и л и й, у к а з ы в а ю щ и х на то, что на земле счастья нет. Человек сам хочет все испробовать заново и за ново во всем убедиться. Он д а ж е п ы т а е т с я изме нить сам метод поисков счастья. Он часто меняет свой путь на совершенно п р о т и в о п о л о ж н ы й. Нор м а л ь н ы м путем д о с т и ж е н и я счастья я в л я е т с я осу ществление в этой действительности у ж е упоминав ш и х с я с у щ н о с т н ы х у с л о в и й : совокупности всего, вечности и абсолютности. Однако это н е в о з м о ж н о.

Всякая п о п ы т к а разбивается. В с я к а я н а д е ж д а по гибает. Поэтому во все времена, а в н а ш е в р е м я особенно, человек и с к у ш а е м демонической мыслью:

препятствия к счастью сделать у с л о в и я м и счастья.

Иначе говоря, действительность поставить с ног на голову и изменить всю ее с т р у к т у р у. Если н е л ь з я охватить и сделать своею совокупность всего, тогда почему не провозгласить, что человек — частичное существо и поэтому его счастье з а к л ю ч а е т с я в час ти? Если нельзя преодолеть в р е м я и достичь вечно сти на земле, почему не провозгласить, что чело век — только временное с у щ е с т в о и ч т о в р е м я вплетено в его сущность, и что, следовательно, при обретение д л я себя благ в т е ч е н и е в р е м е н и есть счастливое приобретение? Е с л и н е л ь з я все и м е т ь абсолютно, почему не провозгласить, что неудача есть состояние человека и что человек бывает счаст лив только тогда, когда ему не везет? Ведь м о ж н о часть переживать так, словно она я в л я е т с я ц е л ы м и поэтому не ж е л а т ь н и ч е г о б о л ь ш е г о. Т е ч е н и е времени можно переживать так, словно оно нескон чаемо, и потому не чувствовать, к а к бытие раздроб ляется и укорачивается временем. Условность мож но переживать т а к, словно она абсолютна, и потому не хотеть ничего абсолютно своего, ибо это е щ е никому не удавалось. Вне с о м н е н и я, метафизичес ки т а к а я вероятность абсурдна. Однако психологи чески все это не только вероятно, но зачастую дей ствительно. Превращение препятствий к счастью в условия счастья и в содержание счастья — это настроение человека наших дней, нашедшее фило софское выражение в так называемой экзистенци альной философии. Э к з и с т е н ц и а л ь н а я философия, т е р м и н а м и которой мы пользовались при формули ровке возможностей, есть не что другое, к а к осовре мененное и с к у ш е н и е на Фаворе — «Господи! Хоро шо н а м здесь быть», без в с я к о й устремленности — ни наверх (в т р а н с ц е н д е н ц и ю ), ни в н и з (в мир).

И с к у ш е н и е с к р ы т о под навесом человеческого бы т и я, не того б ы т и я, которое к р о е т с я в п л а н а х Гос пода и которое волнует сердце всякого человека, но б ы т и я п а д ш е г о, р а с т е р з а н н о г о, у м и р а ю щ е г о, бы т и я — hic et n u n c.

Э к з и с т е н ц и а л ь н а я ф и л о с о ф и я не ж е л а е т знать, что такое п о л о ж е н и е н е н о р м а л ь н о. Она хочет пере ж и в а т ь его к а к истинное и сущностное д л я человека.

Она не ж е л а е т п р и н и м а т ь во в н и м а н и е кроющееся в н а ш е й природе чувство греха и тоску по искуп л е н и ю. Э к з и с т е н ц и а л ь н а я ф и л о с о ф и я есть образ человеческой действительности, в которой нет ни утраченного р а я, ни Воскресного утра с «Равви»

М а г д а л е н ы, но где есть т о л ь к о Голгофа со своей н е и з б е ж н о й и о к о н ч а т е л ь н о й неудачей — Смертью.

Может ли т а к о й человек быть счастливым? Да, но совершенно по-другому, н е ж е л и человек философии п р е ж н и х времен. Он м о ж е т быть счастлив, но не потому, что п ы т а е т с я преодолеть п р е п я т с т в и я, ко торые мешают счастью — он это делал и раньше, — но потому, что он п р и н и м а е т эти п р е п я т с т в и я, удов летворяется ими, с н и м и п р и м и р я е т с я, с ч и т а я, что такой порядок — это вполне нормальный порядок его ж и з н и. Человек такого настроения хочет быть счастливым в своем несчастье и радостным в своей неудаче. П р е ж н и й человек ш е л к счастью бунтуя.

Он был героем подвига. С е г о д н я ш н и й человек пы тается идти к счастью, раболепствуя. Он — герой судьбы. Amor fati 2 — эта о б н о в л е н н а я идолопо клонническая идея служит для современного челове ка указателем на его пути к счастью.

Уже значительно р а н ь ш е м о ж н о было предполо жить, что т а к а я р а д и к а л ь н а я перемена з и ж д е т с я на каком-то демонизме. Нечто мрачное и коварное кроется в ж и з н и. Это оно превратило п р е п я т с т в и я к счастью в условия счастья и д а ж е в его содержа ние. И действительно, п е р е ж и в а т ь часть к а к сово купность всего, время о т о ж д е с т в л я т ь с вечностью и относительное считать абсолютным — это д л я нас нечто неслыханное и необычайное. Все это требует какого-то изменения в самой природе человека, если не в онтологическом, то х о т я бы, по м е н ь ш е й мере, в психологическом смысле. И если мы не пережи ваем всего у ж а с а такого и з м е н е н и я, то только по тому, что мы не в состоянии охватить его в целом и осмыслить его до к о н ц а. Но это и з м е н е н и е скры вает в себе удивительные п е р с п е к т и в ы, раскрываю щие необычайную гибкость человеческой природы — падать.

Что же это о з н а ч а е т — п р и н я т ь п р е п я т с т в и я к счастью, и м и удовлетвориться и сделать их со д е р ж а н и е м с ч а с т ь я ? У д о в л е т в о р и т ь с я частью — означает опровергнуть свою универсальность и счи тать себя сущностно частичной тварью. Удовлетво р и т ь с я временем — о з н а ч а е т опровергнуть свою п р и н ц и п и а л ь н у ю вечность, свой выбор и объявить человека сущностно погибающей временной тварью.

Удовлетвориться относительностью — означает при н я т ь нечто ч у ж д о е и тем с а м ы м опровергнуть свое личное Я, которое всегда есть свое, и в к л ю ч и т ь с я в сущностно к о л л е к т и в н у ю ж и з н ь, становясь кол лективной тварью. Превращение препятствий к сча стью в условия счастья означает отрицание своей универсальности, своей вечности и своей личности.

П р е п я т с т в и я к счастью могут стать содержанием счастья только тогда, когда человек становится ограниченной, обреченной, зависимой от других и в других в к л ю ч е н н о й тварью. Но тем самым чело век у н и ч т о ж а е т в себе ту человеческую идею, тот ч е л о в е ч е с к и й идеал, к о т о р ы й ж и в е т во всех нас, п р и з ы в а я нас, благодаря чему мы не м о ж е м прими р и т ь с я с э т и м и п р е п я т с т в и я м и, вступаем с ними в борьбу и стараемся преодолеть и х. М е ж д у тем че ловек, настроение которого р а д и к а л ь н о изменилось, орудия борьбы с к л а д ы в а е т у ног этих препятствий, сдается и попадает к н и м в рабство. Но тем самым он опровергает самого себя. Он п р и в я з ы в а е т себя к тому, с ч е м его и д е а л ь н о е, его глубочайшее Я н и к о г д а не м о ж е т согласиться. Человек не может согласиться с частью, ибо образ, по которому он создан, есть совокупность всего и полнота, поэтому только совокупность всего и п о л н о т а могут быть объектом, который смог бы з а п о л н и т ь его существо вание. Человек не может п р и м и р и т ь с я со временем, ибо в своем бытии он вечен, и быть, быть в подлин ном и конечном смысле этого слова, он м о ж е т толь ко в вечности, где он раскроется не постепенно, к а к в этой действительности, но где он свое существо вание раскроет все сразу. Ч е л о в е к не м о ж е т согла ситься с относительностью и с тем, что д л я него ч у ж до п о т о м у, ч т о он — л и ч н о с т ь, с л е д о в а т е л ь н о, совершенно оригинальное, неповторимое Я. Но если все-таки человек настраивается т а к, что его начи нают удовлетворять п р е п я т с т в и я к счастью, то это происходит только потому, что он опровергает иде альные сущностные свойства человеческой приро ды — у н и в е р с а л ь н о с т ь, в е ч н о с т ь, л и ч н о с т н о с т ь, психологически от них отрекается и у н и ч т о ж а е т их в своей ж и з н и. У н и ч т о ж и т ь их м е т а ф и з и ч е с к и он не может. Но он может у н и ч т о ж и т ь их психологи чески и морально. Он м о ж е т их не чувствовать, за них не бороться и не у т в е р ж д а т ь их своим суще ствованием и своей деятельностью. Тогда, вне со мнения, часть, время и относительность будут д л я него не п р е п я т с т в и я м и, не з н а к а м и несовершенной и искаженной действительности, но н о р м а л ь н ы м и условиями, п р о я в л е н и я м и его и з м е н е н н о й ж и з н и.

Примирившись с н и м и и п р и н я в и х, он будет счаст ливым у ж е на этой земле. Т а к и м образом, мы ви дим, что желание быть счастливым в этой действи тельности может быть осуществлено, но только при условии уничтожения самого себя. Вместо того что бы устранить п р е п я т с т в и я, человек в этом случае элиминирует самого себя д л я того, чтобы не чувство вать этих п р е п я т с т в и й и не п е р е ж и в а т ь и х.

Такое тройное у н и ч т о ж е н и е самого себя — эли м и н а ц и я своей у н и в е р с а л ь н о с т и, своей вечности и своей личностности — на самом деле есть не что другое, к а к отрицание своей свободы, ибо свобода есть основа всех этих свойств и их опора. Удовлетво р и т ь с я частью человек м о ж е т т о л ь к о в том случае, если он о т к а з ы в а е т с я от всех тех в о з м о ж н о с т е й, к о т о р ы е и с х о д я т из совокупности всего и добивать ся к о т о р ы х он м о ж е т т о л ь к о будучи свободным.

Ч а с т ь п р е в р а щ а е т с я в п с и х о л о г и ч е с к у ю совокуп ность всего т о л ь к о тогда, когда человек у ж е замк н у л с я в себе, к о г д а он у ж е о г р а н и ч е н и з а к р ы т, следовательно, не о т к р ы т ы й, тем с а м ы м и не сво бодный. Удовлетвориться временем человек может т о л ь к о тогда, к о г д а он в л е к о м течением времени в о к о н ч а т е л ь н ы й конец, когда время распоряжается им без у ч а с т и я его воли и его р е ш е н и я, иначе гово р я, когда он сам у ж е о т к а з а л с я от своей свободы, ибо свобода есть выбор самого человека. Наконец, удовлетвориться относительностью и ч у ж и м чело век м о ж е т т о л ь к о тогда, когда он действует не от и м е н и своего Я, но от и м е н и д р у г и х, в массу кото р ы х он в к л ю ч е н и ч ь и м представителем я в л я е т с я, когда он не обладает собственной свободой и дей ствует не к а к свободная и ответственная личность, но всегда к а к представитель и уполномоченный, за которым стоит нечто, что им у п р а в л я е т и ему при казывает. Т а к и м образом, о т к а з от себя и от сущ ностных свойств своей п р и р о д ы всегда п р и в о д и т к отрицанию свободы. Свобода есть к о н к р е т н о е вы ражение универсальности ч е л о в е к а, его вечности и его личностности. Ч е л о в е к у н и в е р с а л е н, вечен и личностен только потому, что он свободен, и он должен быть свободным, ибо он универсален, ве чен и личностен. Опровергая эти свойства, человек опровергает свою свободу. О т к а з а в ш и с ь от своей свободы, он тем с а м ы м о т к а з ы в а е т с я и от э т и х свойств. Часть и свобода, время и свобода, к о л л е к т и в и свобода — п о н я т и я п р о т и в о п о л о ж н ы е, невозмож ные ни в логической, ни в онтологической действи тельности. Т а к и м образом, тот, кто идет за частью, временем и за к о л л е к т и в о м, оставляет за дверью свою свободу. Уничтожение себя, необходимое для создания счастья в этой действительности, проис ходит благодаря уничтожению своей свободы. Здесь мы усматриваем глубокую п р о т и в о п о л о ж н о с т ь сво боды и счастья в этой действительности — в дей ствительности, в которой мы ж и в е м. Свобода и сча стье противоположны потому, что счастье в этой действительности недостижимо. Однако, ж е л а я во что бы то ни стало его достичь, человеку необходи мо отказаться от себя, и н а ч е говоря, необходимо отречься от своей свободы. Свобода есть з а щ и т н и ц а г л у б и н н о г о ч е л о в е ч е с к о г о Я. До т е х п о р п о к а человек свободен, он есть Я. И до тех пор п о к а он есть Я, он не может быть с ч а с т л и в ы м в этой дей ствительности. Кто задается ц е л ь ю обязательно сде л а т ь человека с ч а с т л и в ы м у ж е на этой земле, дол ж е н у н и ч т о ж и т ь его свободу, должен его обезличить, ибо только тогда часть, в р е м я и относительность — эти сущностные н а ч а л а земного счастья — смогут удовлетворить и з а п о л н и т ь человека. Свобода есть в ы р а ж е н и е идеальной человеческой природы. По этому она находится в соответствии со счастьем толь ко тогда, когда оно — « o m n i u m b o n o r u m t o t a simul p e r f e c t a possessio». Но до тех пор, п о к а оно т а к и м не я в л я е т с я, свобода выступает к а к его противопо ложность. Однако, у ч и т ы в а я то, что в упомянутом с м ы с л е с ч а с т ь е в э т о й д е й с т в и т е л ь н о с т и осуще с т в и т ь с я не м о ж е т, оно тем с а м ы м не может на х о д и т ь с я и в согласии со свободой. Счастье этой действительности — всего л и ш ь субъективное пси хологическое п е р е ж и в а н и е, в о з н и к а ю щ е е из отри ц а н и я себя. Поэтому свобода и предстает перед ним к а к его п р о т и в о п о л о ж н о с т ь и к а к постоянное напо м и н а н и е о том, что в погоне за счастьем на этой земле мы сами у д а л я е м с я от себя.

Теперь н а м с т а н о в и т с я п о н я т н ы м и смысл тех трудностей, к о т о р ы е постоянно сопутствуют свобо де. Стремление человека к счастью, к а к у ж е гово рилось, непреодолимо. Счастье — основной выбор его п р и р о д ы. Однако будучи не в состоянии дос т и ч ь счастья в этой действительности, человек за м е н я е т его п с и х о л о г и ч е с к и - с у б ъ е к т и в н ы м прият н ы м п е р е ж и в а н и е м, которое с т а р а е т с я сохранить в себе. О б ъ е к т и в н о е счастье, к к о т о р о м у взывает его глубинная идеальная природа, исчезает в н е к и х недостижимых сферах. Его часто н а ч и н а ю т считать иллюзией, утопией, н е з а с л у ж и в а ю щ е й н и к а к о г о внимания, ибо достичь его все равно н е в о з м о ж н о.

В конкретной обитаемой действительности челове ку вполне достаточно п с и х о л о г и ч е с к и - с у б ъ е к т и в ного счастья, основанного на п с и х о л о г и ч е с к и х пе р е ж и в а н и я х и вместе с тем на п с и х о л о г и ч е с к о й ограниченности. Однако такое субъективное счастье возможно, к а к у ж е отмечалось, т о л ь к о п р и усло вии отрицания человеческого Я. Поэтому со свобо дой такое счастье несовместимо, ибо свобода всегда есть призыв в истинное, в объективное, в метафи зическое счастье;

в счастье, которое п о р о ж д а ю т не психологические п е р е ж и в а н и я, но з а в е р ш е н н о с т ь человеческой природы. Свобода утверждает абсолют ность человека и его независимость. Она з а щ и щ а е т его личностность и уберегает от того, чтобы он пре пятствия к счастью не п р е в р а т и л бы в у с л о в и я сча стья и его с о д е р ж а н и е. Но и м е н н о с у б ъ е к т и в н о е счастье основывается на п р и н я т и и этих препятствий и на примирении с н и м и. Поэтому ч е л о в е к у не по пути со свободой.

И все-таки свобода хоть и п р и з ы в а е т ч е л о в е к а никогда не о т р е к а т ь с я от своего Я, но не м о ж е т объективно п р е о д о л е т ь п р е п я т с т в и я к с ч а с т ь ю.

Напротив, она проявляет их и а к ц е н т и р у е т. П р и з ы вая человека не о г р а н и ч и в а т ь с я с у б ъ е к т и в н ы м сча стьем и им не удовлетворяться, она все-таки ничего не дает д л я д о с т и ж е н и я и с о х р а н е н и я объективного счастья. Свобода перед лицом счастья — всего лишь обещание. Поэтому человек начинает переживать ее к а к т я ж е л у ю и часто д а ж е к а к непосильную но шу. Свобода требует, но не помогает;

утверждает, но не обосновывает;

в ы з ы в а е т ж а ж д у, но не утоляет ее. Она с т а н о в и т с я д а р о м, х о т я и б л а г о р о д н ы м, но в то же время и с т р а ш н ы м. Будучи свободным, человек н а ч и н а е т чувствовать под своими ногами н е б ы т и е. Свобода о т к р ы в а е т перед н и м пустоту, в которую п р и з ы в а е т его, найдя в себе смелость, ступить. П р и н я т ь этот зов — означает отказаться от счастья в этой действительности. Это нелегкая задача. Поэтому очень многие остаются по эту сто рону п р и з ы в а свободы, у д о в л е т в о р и в ш и с ь благами этой действительности, н е в з и р а я д а ж е на то, что эти блага ч а с т и ч н ы, п р е х о д я щ и и относительны.

Очень многие, отвергая о б ъ е к т и в н о е метафизичес кое счастье, п ы т а ю т с я создать свое, субъективное психологическое. Очень многие о т р е к а ю т с я от сво боды ради счастья. Многие с т а н о в я т с я рабами ради того, чтобы стать с ч а с т л и в ы м и.

Вся деятельность и н к в и з и т о р а, все его усилия, вся его любовь к человечеству к а к раз и основывают ся на тех т р у д н о с т я х, к о т о р ы е порождает свобода.

Основа деятельности и н к в и з и т о р а — субъективное психологическое счастье. Его взор не устремляется в потустороннее. Он не признает идеальной действи тельности и тем с а м ы м и д е а л ь н о й природы. Он — не идеалист в м е т а ф и з и ч е с к о м смысле этого слова.

Потустороннее д л я него не существует, ибо он не верит ни в Бога, ни в бессмертие д у ш и. По ту сто рону — т о л ь к о с м е р т ь, с л е д о в а т е л ь н о, п о л н о е небытие. Поэтому н и к а к о й трансцендентной завер шенности человека, следовательно, н и к а к о г о объ ективного счастья не может быть. Все з а к а н ч и в а е т с я здесь, на этой земле, в этой к о н к р е т н о й действи тельности. Счастье — всего л и ш ь субъективное пси хологическое удовлетворение, п с и х о л о г и ч е с к и й по кой, п с и х о л о г и ч е с к о е у д о в о л ь с т в и е. С ч а с т л и в ы м человек д о л ж е н быть у ж е в этой ж и з н и, ибо все человеческое бытие и с ч е р п ы в а е т с я этой ж и з н ь ю.

Именно поэтому эту ж и з н ь, по мнению и н к в и з и т о р а, надо устроить т а к, чтобы она п р и н о с и л а человеку как можно больше удовлетворения, к а к м о ж н о боль ше покоя и удовольствия.

Но имея в виду то, что п р и т а к о м п о н и м а н и и сча стья свобода я в л я е т с я с а м ы м з н а ч и т е л ь н ы м пре пятствием на пути к счастью и его полной противо положностью, эту свободу у человека надо о т н я т ь.

До тех пор пока человек свободен, он не м о ж е т быть субъективно с ч а с т л и в. К о г д а ж е свобода отвер гается, человек обретает объективное счастье естест венным путем. «Мы у с п о к о и м в с е х », — говорит инквизитор Христу. «У нас же все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, к а к в свободе твоей, повсеместно. О, мы убе дим их, что они тогда только и станут свободными, когда о т к а ж у т с я от свободы своей д л я нас и нам покорятся». Поэтому и н к в и з и т о р создает ж и з н ь, в которой свободы нет, но эта ж и з н ь в субъектив ном психологическом смысле — с ч а с т л и в а я. Люди, которыми он руководит, становятся спокойными и удовлетворенными. Они ж и в у т идеально безвин ной ж и з н ь ю, не з н а я, что хорошо и что плохо;

они не могут д а ж е согрешить, ибо они не знают греха, хотя и совершают его. В е л и к и й и н к в и з и т о р пытается вер нуть л ю д я м п о т е р я н н ы й рай.

Но этот его р а й — это не по-человечески христи анское небо, не рай, к а к следствие окончательной победы свободы, но — животное состояние, раскры в а ю щ е е с я в р е з у л ь т а т е о т р и ц а н и я свободы и тем с а м ы м личностности ч е л о в е к а. Между состоянием животного и жизнью, созданной инквизитором, име ется сущностное сходство. Человек в царстве инкви зитора д о л ж е н стать т а к и м ж е, к а к животное, кото рое, б у д у ч и «всегда во ч р е в е » ( Р. М. Р и л ь к е ), субъективно счастливо потому, что сыто, спокойно и удовлетворено. Счастье ж и в о т н о г о я в л я е т с я след ствием его п о г р у ж е н н о с т и в природу. Счастье чело века должно стать следствием его погружения в кол лектив. К а к п р и р о д а п р е д о п р е д е л я е т ж и в о т н о е и устанавливает д л я него з а к о н ы, так и общество д о л ж н о предопределить ч е л о в е к а и упорядочить его ж и з н ь. Т о л ь к о п о г р у з и в ш и с ь в к о л л е к т и в, ж и в я во чреве общества, человек м о ж е т почувствовать себя с ч а с т л и в ы м и удовлетворенным. Его личное Я, его и н д и в и д у а л ь н ы е с к л о н н о с т и и страстные ж е л а н и я здесь погибают, ибо именно они и я в л я ю т с я самыми с и л ь н ы м и п р о т и в н и к а м и субъективного счастья. Но это может произойти т о л ь к о при одном условии — если человек отречется от своей свободы. К а к живот ное не свободно в природе, т а к и человек не свободен в обществе. Отсутствие свободы — обязательное условие счастья и для человека, и для животного.

Жизнь, создаваемая и н к в и з и т о р о м, становится при родным к о л л е к т и в и з м о м, где господствует причин ность и необходимость, о п р е д е л я ю щ и е не т о л ь к о плотскую, но и духовную сферу человеческой ж и з ни. Иквизитор погружает человека назад в природу, от которой тот духом своим о т д е л и л с я. У такого человека еше не пробудилось сознание себя к а к лич ности.

Таким образом, инквизитор идеал своей жизни находит не в религии, но в природе. Он всмотрелся не в тот первообраз, по которому человек б ы л со здан и к которому стремится на п р о т я ж е н и и всей своей истории, но он всмотрелся в те человеческие условия, в которых этому первообразу п р и х о д и т с я проявляться. Взгляд инквизитора по существу на правлен назад. Поэтому и его любовь к челове честву, о которой он постоянно говорит и которой обосновывает свои д е й с т в и я, в д е й с т в и т е л ь н о с т и является любовью к природе. Это любовь не бого человека, но — природочеловека. Это любовь к ж и вотному в человеке. И н к в и з и т о р с п р а ш и в а е т Хри ста: «Неужели мы не л ю б и л и человечества, столь смиренно сознав его бессилие, с любовию облегчив его ношу и разрешив слабосильной природе его х о т я бы и грех, но с нашего позволения?» Несомненно, это была любовь. Но любовь не к человеку, но к жи вотному;

любовь не к духу, но к природе. У ж е сама постановка вопроса говорит о том, что эта любовь к а к а я - т о с т р а ш н а я и что, п р о я в л я я с ь, она губит че ловека к а к духовную, самостоятельную и свободную личность. Взять за основу природное животное начало в человеке и этим н а ч а л о м предопределить всю его ж и з н ь — это з н а ч и т приговорить человека вовеки не п о д н я т ь с я над природой и над ее причин н ы м и з а к о н о м е р н о с т я м и. Это з н а ч и т — п р и г о ворить его к одному с о с т о я н и ю взамен бесконеч ности. Это значит — о т к р ы т у ю тварь превратить в з а к р ы т у ю, т а к у ю, к а к и м я в л я е т с я животное. Пре вращение человека в животное — результат инк визиторской деятельности. Отвергнув идеальную т р а н с ц е н д е н т а л ь н у ю область, и н к в и з и т о р, все-таки ж е л а я сделать ч е л о в е к а с ч а с т л и в ы м, обязательно д о л ж е н был обратиться к природе и погрузить в нее ч е л о в е к а. П о л о ж е н и е ч е л о в е к а к а к человека в кос м и ч е с к о й структуре — середина и потому — пере ход. Ч е л о в е к м о ж е т в ы р в а т ь с я из природы и идти путем к у л ь т у р ы вверх, в р е л и г и ю, где он достигнет своей завершенности, удовлетворив т а к и м образом свое беспокойное (ибо оно открыто) сердце. Но он т а к ж е м о ж е т о п у с к а т ь с я все н и ж е — назад в приро ду, постепенно у т р а ч и в а я свою духовность и свою личностность. И н к в и з и т о р избирает второй путь, путь вниз, и э т и м путем ведет ч е л о в е к а. Путь инк визитора — это путь З а р а т у с т р ы 3 с горы. Десять лет п р о ж и в на в е р ш и н е горы, З а р а т у с т р а наконец п р е с ы т и л с я своей мудростью и захотел спуститься вниз. Почему? Потому что он у з н а л, что Бог умер.

Путь от Бога ведет в природу. Д л я того, д л я кого умирает Бог, воскресает з е м л я. « З а к л и н а ю вас, бра тья, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто вам говорит о неземных н а д е ж д а х » *, ибо по ту сторону земли — только смерть. Это з а к о н З а р а т у с т р ы и ве ликого инквизитора, который они оба к л а д у т в осно ву человеческой ж и з н и.

Таким образом, упрек и н к в и з и т о р а, б р о ш е н н ы й Христу, что будто бы Он с л и ш к о м в ы с о к о судил о человеке, с л и ш к о м высоко его о ц е н и в а л, на са мом деле я в л я е т с я упреком самой природе челове ка. Христос не переоценил ч е л о в е к а и не с к р ы л его слабостей. Его вздох в Г е ф с и м а н с к о м саду — «дух бодр, плоть же немощна» — « s p i r i t u s quidem prom ptus est, саго a u t e m i n f i r m a » (Матф., 26, 41) — убеж дает нас в том, что Христос п р о н и к а е т в самые глу бины человеческой природы, в к р о ю щ у ю с я в ней двойственность, к о т о р а я, п р о р ы в а я с ь н а поверх ность, м е т и т п о с т о я н н ы м и с о м н е н и я м и и к о л е б а н и я м и всю н а ш у о б и т а е м у ю д е й с т в и т е л ь н о с т ь.

Однако Христос опору своей деятельности и своего учения находил не в том, что в ы з ы в а е т с о м н е н и я и изменяет самого человека, но в том, благодаря чему тот вечно остается н е и з м е н н ы м, что составля ет основу его б ы т и я. Опора Христа — идеальная природа человека: тот б о ж е с т в е н н ы й первообраз человека, который в с я к и й человек носит в себе к а к * Ф.Ницше. Так говорил З а р а т у с т р а. М., 1 9 9 0. С. 10.

и с т о ч н и к своей тревоги, но вместе и к а к источник своей божественности. Но ведь этот первообраз не что другое, к а к сам Бог в своей полноте и в своей с в я т о с т и. «Создадим ч е л о в е к а по н а ш е м у образу и подобию» — эта б и б л е й с к а я идея выражает г л у б и н ы нашего б ы т и я, н а ш у идеальную природу, н а ш е п р е д н а з н а ч е н и е и н а ш у цель. Именно в этой идее н а х о д и л опору Х р и с т о с, п р о в о з г л а ш а я свое учение и с о в е р ш а я свой подвиг. Его основа — не ж и в о т н о е, с к о т о р ы м ч е л о в е к а роднит общее при родное начало, но Бог к а к первообраз человека, к а к его идеал и его цель. П р а в д а, Христос не отверг ч е л о в е к а ж и в о т н о г о, к а к это п о з ж е сделали мани хеи 4. Но Он не остановился на нем, к а к это сделал и н к в и з и т о р. Христос з н а л, что человек превзошел ж и в о т н о е, но что он п о к а еще не достиг Бога, по этому и остановился на п о л п у т и. Он т а к ж е знал, что путь человека — это путь вперед по направле н и ю к Богу, но не назад — по н а п р а в л е н и ю к жи вотному. Он и п р и ш е л д л я того, чтобы облегчить этот путь вперед — путь к Богу. Требования Хри ста с л и ш к о м в ы с о к и и с л и ш к о м т р у д н ы д л я живот н ы х, но не д л я человека к а к человека в идеальном смысле этого слова. Эти требования с л и ш к о м высо к и д л я ч е л о в е к а, к о т о р ы й остановился и л и кото р ы й возвращается назад, но они не с л и ш к о м трудны д л я человека, к о т о р ы й идет вперед, не оглядываясь назад.

И н к в и з и т о р упрекает Х р и с т а : « У в а ж а я его ме нее, менее бы от него и потребовал...» Вне сомне ния, что в этом случае «легче б ы л а бы н о ш а его».

Но тогда и понимание человеческой п р и р о д ы было бы другим — ее в ы с о к и й и г л у б о к и й с м ы с л остался бы за пределами этого п о н и м а н и я. И первообразом человека был бы не Бог, и человек был бы — не человек. Христос оценивал ч е л о в е к а не по своему усмотрению, н о и с х о д я и з с а м о й б о ж е с т в е н н о й идеи человека, из самой божественной его основы, которая составляет истинное бытие ч е л о в е к а. Эти ка Христа построена на Его метафизике, которая есть выражение истинного человеческого бытия.

Если бы человек был другим, то и з а к о н ы Христа были бы другими. Его учение п р о д и к т о в а н о струк турой человеческой п р и р о д ы, в к о т о р о й к р о е т с я образ Б о ж и й, поэтому она естественно в ы н у ж д а е т человека идти по пути к Богу. З а к о н ы Х р и с т а — всего л и ш ь вехи, помогающие ч е л о в е к у идти в вер ном направлении, не сбиваясь с предназначенного ему пути, и к а к м о ж н о скорее и успешнее достичь конца этого пути, дабы ч е л о в е к смог п р о я в и т ь в себе образ Бога, которому з е м н а я ж и з н ь не позво ляет п р о я в л я т ь с я. К а к х у д о ж н и к, к о т о р ы й разга дывает з а г а д к у п р и р о д ы и в о п л о щ а е т ее в своих творениях, так и Христос р а з г а д а л з а г а д к у челове ка и воплотил ее своим и с к у п л е н и е м. И с к у п л е н ный человек — это в о з р о ж д е н н ы й ч е л о в е к, воссоз данный;

он есть творение Х р и с т а, этого Великого Художника, творение, в котором и з н а ч а л ь н а я боже ственная идея сияет во всей своей п е р в о з д а н н о й чистоте, сияет значительно я р ч е, н е ж е л и в р а й с к о й ж и з н и. Христос ведет человека вперед, ибо сам че ловек хочет идти вперед. Христос не может оста вить человека в этой действительности, ибо не она составляет истинное б ы т и е ч е л о в е к а. Поэтому Он и с к а з а л, что п р и ш е л не м и р п р и н е с т и, но меч, «ибо Я п р и ш е л р а з д е л и т ь ч е л о в е к а с отцом его, и дочь с м а т е р ь ю ее, и н е в е с т к у со с в е к р о в ь ю ее»

(Матф., 10, 35). С самого н а ч а л а Его земная дея тельность д о л ж н а б ы л а б ы т ь с т р е м и т е л ь н о й ата кой и борьбой, она не д о л ж н а б ы л а нести удовлет ворения, ибо удовлетворение означало бы остановку, что д л я человека сущностно неприемлемо. Христос хочет видеть ч е л о в е к а с ч а с т л и в ы м. Однако это сча стье Он строит не на п с и х о л о г и ч е с к и х п р и я т н ы х переживаниях, но на идеальной метафизической п р и р о д е ч е л о в е к а, р а с к р ы т о й в его первообразе.

Счастье, которое обещает Христос, есть обожение бытия человека. Однако эта действительность еще не оббжена, поэтому человек в ней не может быть счастлив. Поэтому Христос и у к а з ы в а е т на транс ц е н д е н т а л ь н у ю действительность к а к н а истинную родину человека и к а к на истинное место его суще с т в о в а н и я и его с ч а с т ь я. И н к в и з и т о р не верит в трансцендентальную ж и з н ь, поэтому заветы Христа д л я него всего л и ш ь ж е с т идеалиста, оторванного от действительности, учение которого он пытается исправить, п р и б л и з и в его к этой осязаемой действи тельности. И н к в и з и т о р у к а ж е т с я, что Христос не остался верен земле. Поэтому он прилагает все уси л и я, дабы эту верность земле возвратить хотя бы Его наследию. И все же и н к в и з и т о р, к а к бы он ни старался, не может опровергнуть того человеческо го «inquuietum cor», которое кроется во в с я к о м че ловеке и которое обязательно надо у т о л и т ь. И н к в и зитор это п р е к р а с н о п о н и м а е т, о д н а к о и з б и р а е т весьма своеобразный способ д л я его у т о л е н и я. Ин квизитор убивает и страстное желание, и беспокой ство сердца. Он делает человека нечеловеком. У «пе ресозданного» инквизитором человека у ж е нет этого августинского беспокойства сердца, его нет не по тому, что оно было утолено, но потому, что оно было уничтожено тогда, к о г д а б ы л а у н и ч т о ж е н а в че ловеке личность с ее свободой, с ее совестью и ее выбором. И н к в и з и т о р, к а к и Христос, хочет быть искупителем человека. Но и н к в и з и т о р с к о е «искуп ление» — это освобождение ч е л о в е к а от себя само го. Обесчеловечивание человека — результат дея тельности инквизитора.

Между тем Христос и это беспокойство, и эту жажду человеческого сердца заполняет божест венным содержанием и тем с а м ы м их з а г л у ш а е т.

Христос отнюдь не уничтожает беспокойство челове ка. Напротив, Он это беспокойство усиливает, доводя его до высочайшей степени. Л ю д и, п р и д е р ж и в а ю щиеся другого, не х р и с т и а н с к о г о м и р о в о з з р е н и я, не переживают таких значительных и глубоких внут ренних к о н ф л и к т о в, к а к л ю д и х р и с т и а н с к о г о ми ровоззрения. Н и к т о так болезненно не п е р е ж и в а е т несоответствие между идеалом и действительностью, к а к христианин. Р. Гвардини, говоря о двойствен ном х а р а к т е р е х р и с т и а н и н а, отмечал, что искупле ние и возрождение ч е л о в е к а — это не колдовство, просто в ч е л о в е к е з а л о ж е н о новое н а ч а л о. «Зло, о к о т о р о м ты г о в о р и ш ь, с у щ е с т в у е т, но и новое н а ч а л о — т о ж е. Х р и с т и а н и н — необычное сущест во, но он, если м о ж н о т а к в ы р а з и т ь с я, — это борьба.

Он есть поле б и т в ы и потому состоит из двух борю щ и х с я сторон: п р е ж н е г о ч е л о в е к а, укрепившегося в своем бунтарском Я, и нового, сформированного и з Х р и с т а » *. Именно Христос п о к а з ы в а е т, каков смысл всей этой борьбы и где человек может обрести о к о н ч а т е л ь н ы й и п о л н ы й п о к о й. Христос перед че ловеком ставит Бога к а к его с о д е р ж а н и е, его цель и смысл. П р е к р а с н а я мечта — «будете к а к боги» — «eritis sicut dii», соблазнившая первых людей, осуще ствляется Христом во всей ее полноте. Обожение че л о в е к а — идеал Х р и с т а, к о т о р ы й Он провозглашает и к о т о р ы й кладет в основу Им созданного Царства.

Но сам человек д о л ж е н стремиться к этому иде алу, к которому человека п р и б л и ж а е т его откры тость, его в ы б о р, его о т в е т с т в е н н о с т ь. Обожение ч е л о в е к а есть благо, и с х о д я щ е е от Творца. Но че ловек д о л ж е н о т к р ы т ь с я, п р и н я т ь это благо и на нем о с т а н о в и т ь свой выбор. Путь к о б о ж е н и ю чело века идет только через его свободу. Только свобод н ы й человек готов п р и н я т ь в себя Бога. Поэтому сохранение свободы является предварительным усло вием религиозного искупления и преображения.

* Der Her. Wrzburg,1937. S. 621.

Инквизитор постоянно упрекает Христа в том, что тот, вместо того чтобы о т н я т ь у ч е л о в е к а свобо ду, умножает ее. Д е й с т в и т е л ь н о, свобода челове ка — главная установка Христа. Д а ж е и н к в и з и т о р признает, что Христос не с о в е р ш и л ничего такого, что могло бы нанести вред свободе ч е л о в е к а. Почи тание свободы — одно из основных п р а в и л поведе н и я Христа и последовательный вывод всей Его ме т а ф и з и к и. Если и н к в и з и т о р, ведя ч е л о в е к а назад в животное состояние, должен был опровергать свободу ч е л о в е к а, то Христос, в е д у щ и й ч е л о в е к а в божественное состояние, д о л ж е н был ее утверж дать. Свобода, к а к у ж е отмечалось, есть постоян ный призыв в объективное м е т а ф и з и ч е с к о е счастье.

Но ведь Христос — руководитель на этом пути. По этому именно Он и д о л ж е н постоянно п р и з ы в а т ь человека, не позволяя ему у с п о к а и в а т ь с я, останав ливаться и уставать. Бесспорно, д л я психологичес кого субъективного счастья этот п о с т о я н н ы й при зыв Х р и с т а с л у ж и т п о м е х о й. О с н о в о п о л а г а ю щ е е значение свободы в учении и д е я н и я х Х р и с т а ведет к столкновению а к ц е н т и р у е м о й Им свободы с пси хологическим счастьем, к которому стремится че ловек. Поэтому и н к в и з и т о р и говорит, что Христос несет человеку «беспокойство, с м я т е н и е и несча стье». Этого не отрицает и сам Христос, замечая, что Он принес в м и р не покой, но меч, и п о д н я л детей против отцов своих и род против рода. Но т а к к а к субъективное психологическое счастье м а л о забо тит Х р и с т а, то Он не п р и д а е т особого з н а ч е н и я тем с т р а д а н и я м, к о т о р ы е в ы з ы в а е т разрушение по добного р о д а с ч а с т ь я. Г л а в н а я ц е л ь Х р и с т а — объективное м е т а ф и з и ч е с к о е счастье к а к следствие преображенной человеческой природы и возрожден ной этой действительности. Поэтому и все внима ние Христа сосредоточено на преодолении препят ствий к истинному счастью — части, времени, о т н о с и т е л ь н о с т и. О с н о в н ы м с р е д с т в о м д л я пре одоления этих п р е п я т с т в и й с л у ж и т свобода челове к а. П о э т о м у Х р и с т о с п о с л е д о в а т е л ь н о оживотво ряет свободу, у м н о ж а я ее и а к ц е н т и р у я. Главное обещание Х р и с т а в ы р а ж е н о в Его словах: «Я сделаю вас свободными».

Но именно в этом месте в о з н и к а е т м у ч и т е л ь н а я и т р у д н о р а з р е ш и м а я проблема. Эту проблему вы двигает сам и н к в и з и т о р, и и м е н н о благодаря ей он о с м е л и в а е т с я в ы с т у п и т ь п р о т и в Х р и с т а. Говоря о том, к а к Христос отверг п р е д л о ж е н и е духа пус тыни шагнуть вниз с вершины храма, инквизитор замечает: «О, конечно, ты поступил тут гордо и ве л и к о л е п н о, к а к бог, но люди-то, но слабое бунтую щее п л е м я это — они-то боги л и ?.. Но, повторяю, много л и т а к и х, к а к ты?» П о м н е н и ю и н к в и з и т о р а, подобных Х р и с т у всего л и ш ь м а л ы е горстки. Это те и з б р а н н ы е и с и л ь н ы е, к к о т о р ы м в свое время хотел п р и м к н у т ь и он сам. Но вся толпа, все тысячи миллионов слабы, они не в силах нести свою свободу, они не могут самостоятельно р е ш а т ь и поступать.

Что делать с н и м и ? Может, они д о л ж н ы погибнуть?

Может, счастье не д л я н и х ? И л и они не хотят его?

А может, они «должны л и ш ь п о с л у ж и т ь материа лом для в е л и к и х и с и л ь н ы х ? » — с п р а ш и в а е т ин квизитор. Д е й с т в и т е л ь н о, вопрос весьма о с т р ы й.

В истории человечества всегда было много т а к и х, для кого Христом принесенная свобода б ы л а слиш ком т я ж е л а, а провозглашаемое Им счастье слиш ком далеким. Поэтому, может, действительно правда на стороне и н к в и з и т о р а ? Может, он поступил пра вильно, исправив учение Христа? Ведь если боль шинство людей с л и ш к о м слабы д л я того, чтобы вы нести этику Христа, так не следует ли в таком случае облегчить д л я них эту ношу? Если учение Х р и с т а предназначено только д л я и з б р а н н ы х и могучих, т а к не следует ли это учение приспособить и д л я слабых?

Инквизитор так и поступил. Т а к м о ж е т он посту пил правильно?

Р. Гвардини с к л о н е н о т в е т и т ь на этот вопрос положительно. Говоря о том, что при ч т е н и и леген ды Достоевского у него в о з н и к л о сомнение, а не является ли Христос легенды действительно «ере тиком», Гвардини замечает, что христианство в этом Христе — а б с о л ю т н а я о т в е т с т в е н н о с т ь и вместе с тем — нечто необычайное. Это христианство не имеет ничего общего с той сферой, в которой нахо дится человек, а именно: с повседневной срединно стью. По мнению Гвардини, абсолютные в е р ш и н ы и абсолютные глубины — это п е р и ф е р и й н ы е цен ности. Между тем, ж и з н и не может быть, если она не имеет срединной области. В легенде Достоевского этой срединной области к а к раз и нет. И поэтому «возможно, самый р е з к и й у п р е к, к о т о р ы й можно п р е д ъ я в и т ь Достоевскому, это то, что из изображен ной им к а р т и н ы человеческого существования со в е р ш е н н о выпадает с р е д и н н а я область. Это вдруг становится очевидным, к о г д а з а м е ч а е ш ь, что люди его романов делают все, к р о м е одного: ни один из н и х не работает». Эта о б щ а я направленность Досто евского, по м н е н и ю Гвардини, п р о я в л я е т с я и в ле генде « В е л и к и й и н к в и з и т о р ». В ней т о ж е нет по в с е д н е в н о й с р е д и н н о й о б л а с т и. И м е н н о поэтому христианство в ней «становится нереальным».

Х р и с т а л е г е н д ы Г в а р д и н и х а р а к т е р и з у е т следую щ и м образом: «Он — отвлеченный Христос. Христос только д л я самого себя. У Него нет связи с Отцом в направлении к миру и с миром в направлении к Отцу. Он не любит м и р а т а к и м, к а к о в он есть, и реально не возвышает его. Он — не П о с л а н н и к и не Спаситель. Он — не п о с р е д н и к м е ж д у и с т и н н ы м Отцом небесным и и с т и н н ы м человеком. У него нет н и к а к о й опоры. Он потрясает, но не понятно чем и д л я к а к о й ц е л и. Им в ы з в а н н о е потрясение ста новится безысходным и з а к а н ч и в а е т с я безнадежно с т ь ю » *. Поэтому Гвардини с п р а ш и в а е т : «Не прав л и, в к о н ц е к о н ц о в, в е л и к и й и н к в и з и т о р в отноше н и и такого Христа?» Вне с о м н е н и я, если Христос л е г е н д ы д е й с т в и т е л ь н о отвергает повседневность, если Он не п р и н и м а е т ее и с ней не связан, тогда, само собой разумеется, Он — мечтатель, оторванный * Religise Gestalten. S. 1 2 1 - 1 2 4.

от действительности, п о т р я с а ю щ и й мир, но не сози дающий его, а, скорее, р а з р у ш а ю щ и й, ибо Он отверг его внутреннюю структуру. Тогда Его учение дей ствительно заслуживает и с п р а в л е н и я. Тогда с пози ций Христианства т а к о й Христос действительно — еретик, которого по справедливому р е ш е н и ю и н к в и зитора надо сжечь на костре. Но т а к ли это на са мом деле? Действительно ли Достоевский изобразил Христа отвлеченным от повседневности, а и н к в и з и тора — к а к человека, чувствующего и п о н и м а ю щ е го действительность? Этот вопрос р а з р е ш а е т с я сам по себе, когда становятся п о н я т н ы м и о т н о ш е н и я, с одной стороны — Достоевского и Х р и с т и а н с т в а, с другой — с повседневной областью ж и з н и.

Р. Гвардини упрекает Достоевского в том, что изображению человеческого с у щ е с т в о в а н и я в его творчестве якобы недостает срединной повседнев ной области, в к о т о р о й ч е л о в е к н а х о д и т с я и без которой ж и з н ь н е в о з м о ж н а. В качестве я р к о г о при мера такой недостаточности Г в а р д и н и у к а з ы в а е т на то, что герои Достоевского не работают, з а м е ч а я при этом, что «труд охватывает всю сферу повседнев ного существования человека с его бедами, с его от ветственностью и с его благородством»*. Надо согла ситься с Гвардини, что д е й с т в у ю щ и е л и ц а романов Достоевского действительно не работают. Т а к ж е надо согласиться и с тем, что труд в ы р а ж а е т сферу повседневного существования во всем ее содержа * Religise Gestalten. S. 232.

н и и. Однако в р я д ли м о ж н о согласиться с выво дом, что из изображаемого Достоевским человечес кого существования будто бы выпадает срединная область повседневности. Правда, из этого существо в а н и я в ы п а л к а ж д о д н е в н ы й труд, но только потому, что д л я Достоевского этот труд не я в л я е т с я глав н ы м в человеческом существовании, он — д л я это го с у щ е с т в о в а н и я — в е щ ь п е р и ф е р и й н а я, и поэто му Достоевский не придает ему большого значения, а, р и с у я образ ч е л о в е к а, и с к л ю ч а е т его вообще.

Однако если работа и выпадает из повседневности, это е щ е не означает, что выпадает и сама повседнев ность. Отсутствие к а ж д о д н е в н о г о труда в мире До стоевского у к а з ы в а е т не на недостаточность повсе дневности, но т о л ь к о на то, что Достоевский эту повседневность п ы т а е т с я в ы р а з и т ь не работой, но чем-то другим. Сам Гвардини совершенно справед ливо отметил р а з л и ч и е м е ж д у п е р с о н а ж а м и запад ной л и т е р а т у р ы и п е р с о н а ж а м и Достоевского, го воря, что всем п е р с о н а ж а м Достоевского в делом могут быть свойственны т а к и е м ы с л и, тенденции и духовные с и л ы, к о т о р ы е действительно в состоя н и и взорвать а р х и т е к т о н и к у з а п а д н ы х персонажей.

Поэтому мотивировка целостности произведений Достоевского с о в е р ш е н н о и н а я, н е ж е л и в каком нибудь ф р а н ц у з с к о м и л и н е м е ц к о м романе*. Это же м о ж н о отнести и к и з о б р а ж е н и ю повседневно сти. Действующие лица Достоевского, к а к и все люди, * Religise Gestalten. S. 1 1 4.

живут повседневной ж и з н ь ю, у к о р е н и в ш и с ь в сре динной области существования. В е р ш и н ы и глубины для них всего л и ш ь п е р и ф е р и й н ы е ценности, к ко торым они обращаются, и с п ы т ы в а я интерес, к р а й н е редко. Однако эту повседневность, эту срединную область существования действующие л и ц а Достоев ского выражают по-другому, не т а к, к а к это делает западный человек.


В течение четырех лет с к и т а я с ь по з а х о л у с т ь я м Германии, автор этого с о ч и н е н и я нигде не видел, чтобы немцы, заметив п р и б л и ж е н и е вечера, оста вили свою работу в п о л я х, в д о м а х, в м а с т е р с к и х, вышли бы за ворота своих усадеб, сели бы неболь шими г р у п п а м и и п о в е л и бы д о л г и е р а з г о в о р ы, продолжающиеся до самой ночи. М е ж д у тем в Рос сии это обычная вещь. Работа у н е м ц а з а н и м а е т весь день. Д л я разговоров у него существует вос кресенье. Однако шесть дней м о л ч а в ш и й человек немного может сказать и на седьмой день. Поэтому разговор в Германии и вообще на З а п а д е не я в л я е т ся составной частью человеческого с у щ е с т в о в а н и я.

Он — где-то на периферии, к а к труд в России и во обще — на Востоке. Р у с с к и й ч е л о в е к не уделяет работе всего своего времени, потому что в его пере живании работа не заполняет и не в ы р а ж а е т всего человека. К а к только солнце начинает к л о н и т ь с я к западу, русский человек оставляет свою работу и идет к другим, но не д л я того чтобы эту работу продолжить, к а к это делают д е в о ч к и в н е м е ц к и х деревнях, собираясь в W o h n z i m m e r 5 и у с а ж и в а ясь в о к р у г т о п я щ и х с я п е ч е й ;

н е т, р у с с к и й идет к другим — поговорить. И в этих разговорах к а к раз и р а с к р ы в а е т с я р у с с к а я повседневность со сво и м и бедами, со своей ответственностью и со своим благородством. З а п а д н ы й человек п р о я в л я е т себя в работе. Р у с с к и й человек п р о я в л я е т себя в разго воре. Повседневная форма с у щ е с т в о в а н и я западно го человека — труд. Повседневная форма существо вания русского — разговор. З а п а д н ы й человек существует работая, р у с с к и й существует разговари в а я. Поэтому в и с т о к а х п е р е ж и в а н и я З а п а д а стоит действие — идея «Фауста». В и с т о к а х п е р е ж и в а н и я Востока стоит слово — Е в а н г е л ь с к а я идея. Д л я Во стока п о с т о я н н ы й и у п о р н ы й труд — редкий слу ч а й и потому — периферийная ценность. Д л я Запада глубокое, тесно с в я з ы в а ю щ е е человеческие и ми ровые проблемы слово — специальность философов и т а к ж е — п е р и ф е р и й н а я ценность. На Востоке все философствуют, на З а п а д е все работают. Слово и труд — формы проявления и существования Вос тока и З а п а д а и тем с а м ы м проявления повсе дневности. З а п а д н а я повседневность п р о я в л я е т с я и осуществляется в работе, восточная — в слове.

Этим р а з л и ч и е м мы и о б ъ я с н я е м связь творчес кого мира Достоевского с повседневным существо ванием. Р а б о т ы в нем нет. Это правда. Но этот мир наполнен разговорами. Тот, к т о читает романы До стоевского, о б р а щ а е т в н и м а н и е на н е с к о н ч а е м ы е разговоры д е й с т в у ю щ и х л и ц, в к о т о р ы х раскрыва ется вся их ж и з н ь. Эти разговоры д в и ж у т действие самого произведения. Все, что предшествует этим разговорам действующих л и ц : в с е в о з м о ж н ы е встав ки, все с в я з ы в а ю щ и е эти разговоры з в е н ь я, — все это всего л и ш ь с в я з к и, всего л и ш ь с у х о ж и л и я, но не сама плоть произведения, и, тем более, не его душа. Ж и з н е н н а я сила произведений Достоевско го, к р о ю щ а я с я в разговорах его п е р с о н а ж е й, побу дила Мережковского 6 считать эти п р о и з в е д е н и я не эпосом, но драмами. Мы же эти разговоры п р и в ы к ли считать индивидуальным свойством творчества Достоевского, хотя в действительности это есть свой ство русского человека. Р у с с к и й человек говорит везде и всегда. Но его разговор не поверхностен. Он говорит не о погоде, не о з н а к о м ы х, не о семье, не о приключениях — русский человек философству ет. В разговорах русских проблемы б ы т и я занима ют центральное место. Поэтому философствует и сам Достоевский в своих р о м а н а х. В этом о т н о ш е н и и, как и во многих других, Достоевский — и с к л ю ч и тельно русский писатель. Он р а с к р ы л д у ш у восточ ного человека не только тем, что п о д н я л множе ство незнакомых д л я З а п а д а проблем, но и тем, что показал само существование этого ч е л о в е к а, челове к а совершенно другого, н е ж е л и ч е л о в е к З а п а д а.

Поэтому и повседневная область этого существова ния здесь другая. Д е й с т в у ю щ и е л и ц а Достоевского ходят друг к другу в гости и разговаривают. Они не работают. Однако это не означает, что они ж и в у т этими редкими м г н о в е н и я м и «вершин и глубин».

Отнюдь нет. Д л я западного человека серьезные раз г о в о р ы, с а м о а н а л и з, с т р а д а н и я по поводу нераз р е ш и м ы х проблем не х а р а к т е р н ы. Это случается редко. Однако русский человек э т и м ж и в е т все вре м я, ибо он проблематичен в самой структуре своей д у ш и. Д л я русского ч е л о в е к а все это — серьезные разговоры, с а м о а н а л и з, с т р а д а н и я — самая зауряд н а я п о в с е д н е в н о с т ь. Слово и р а з г о в о р — самое естественное и самое понятное д л я русских выраже ние этой действительности. Русская повседневность проявляется в разговоре. Поэтому действующих лиц Достоевского надо считать с а м ы м и обыкновенными людьми. Они обыденны не только по своему социаль ному п р о и с х о ж д е н и ю : к н я з е й и графов у Достоев ского по с р а в н е н и ю с Т о л с т ы м м а л о. Они обыденны и в своих заботах, к о т о р ы е в ы с к а з ы в а ю т с я в разго ворах, хотя З а п а д у м о ж е т п о к а з а т ь с я, что эти люди я в л я ю т с я н е к и м и о т к р ы в а т е л я м и глубин и пото му не с в я з а н ы со срединной областью существова н и я. Действительно, они эти г л у б и н ы раскрывают.

Однако р а с к р ы в а т ь эти г л у б и н ы д л я них — повсе дневность. Г л у б и н ы и повседневность в русском ч е л о в е к е не т а к р а з д е л е н ы, к а к в д у ш е западного ч е л о в е к а. Поэтому р а с к р ы т и е этих глубин проис ходит не в к а к и е - т о р е д к и е м г н о в е н и я, но во всем с у щ е с т в о в а н и и, которое в ы р а ж а е т с я посредством слова. Это свойственно не т о л ь к о Достоевскому. Это свойственно и д р у г и м р у с с к и м п и с а т е л я м старшего п о к о л е н и я. Только к о м м у н и з м, п р и в н е с ш и й в Рос сию западную идею труда, п е р е н а п о л н и л современ ную р у с с к у ю л и т е р а т у р у « т р у д я щ и м и с я персона жами». Между тем довоенные п и с а т е л и отдавали предпочтение «разговаривающим п е р с о н а ж а м ». Од нако и те и другие — это повседневные люди, ко торые у к о р е н и л и с ь в повседневности и ведут по вседневную ж и з н ь. И если в р о м а н а х Достоевского эти «разговаривающие персонажи» я р ч е и вырази тельнее, то не потому, что они, к а к м о ж е т ошибоч но показаться, вырвались из повседневной действи тельности, но потому, что они — т и п и ч н о русские.

Они — с к о н ц е н т р и р о в а н н о е в ы р а ж е н и е р у с с к о й души и тем самым русской повседневности, кото рая проявляется не в работе, но в разговоре. Т а к и м образом, исходя из всего творчества Достоевского, на первый вопрос — с в я з а н ли Х р и с т о с л е г е н д ы с повседневностью — с л е д у е т о т в е т и т ь п о л о ж и тельно. Христос в легенде, как и все другие персо нажи произведения Достоевского, пребывает в по вседневном существовании.

Однако это еще не п о л н ы й ответ на у п р е к Гвар дини. Повседневную ж и з н ь, словно некое полотно, разворачивает перед н а м и не Христос, но и н к в и з и тор. Ведь это он упрекает Х р и с т а, что будто бы тот судил о человеке с л и ш к о м высоко, был в н и м а т е л е н только л и ш ь к с и л ь н ы м, а с л а б ы м и пренебрег и по тому свое учение сделал теорией и с к л ю ч и т е л ь н ы х мгновений, но не опорой повседневности. М е ж д у тем и н к в и з и т о р о б р а т и л с я и м е н н о к этой повсе дневности и приспособил к ней з а к о н ы «вершин», провозглашенные Христом. Т а к и м образом, он, а не Христос опустился в д о л и н ы повседневности, на ш е л здесь м и л л и о н ы повседневных людей и сделал их с ч а с т л и в ы м и. Однако все мы знаем, что Христос легенды не согласен с т а к о й поправкой инкви зитора, Он не соглашается с его повседневностью, с его любовью к м а л ы м и с л а б ы м. Сам и н к в и з и т о р прекрасно понимает, что м о л ч а н и е Христа означа ет осуждение всех его дел и и с п р а в л е н и й. Т а к и м образом, не отрицает ли этот Христос повседнев ность, отвергая з а м ы с л ы и н к в и з и т о р а ? Не являет ся ли Он «отвлеченным» Х р и с т о м, в чем Его упре кает Гвардини? П р и ответе на эти вопросы возникает проблема в з а и м о о т н о ш е н и й Х р и с т и а н с т в а с обла стью повседневного с у щ е с т в о в а н и я.

Надо согласиться, что повседневность и посред ственность — это обычное, ш и р о к о распространен ное состояние человека. М о м е н т ы положительного и л и отрицательного э н т у з и а з м а р е д к и и, к а к прави ло, очень к о р о т к и. Экстаз — т о л ь к о п р е х о д я щ а я радуга на темном своде н а ш е г о б ы т и я. Между тем весь свод — вся эта действительность, в которой нам приходится ж и т ь, обыкновенна, сера, буднична и посредственна. В ней нет ни особенно сильной ненависти, ни особенно г о р я ч е й любви;


ни совер ш е н н о й н е м о щ и, ни ч р е з в ы ч а й н о й м о щ и ;

ни чер ного р а з о ч а р о в а н и я, ни с в е т я щ е й с я радости. Все здесь более и л и менее ровно, более и л и менее оди наково. Ч е л о в е к ж и в е т в этой равномерности к а к на равнине, редко и с п ы т ы в а я с и л ь н ы е потрясения и л и в е л и к о е счастье. И эта с е р а я равномерность о к р у ж а е т всякого ч е л о в е к а, д а ж е г е н и я, д а ж е свя того. Вдохновение гениев и экстаз с в я т ы х — толь ко светящиеся радуги. Они могут с и я т ь я р ч е дру гих;

они могут запечатлеться в п а м я т и их авторов, оставить глубокий след в обществе, но они прохо дят, сливаясь с серым сводом н а ш е г о б ы т и я. По вседневность и посредственность — судьба непре ображенного человека этой действительности. Не принимать ее, ею пренебречь означает не призна вать постоянного состояния человека и основываться на тех редких мгновениях, которые неизвестно когда возникают и неизвестно к у д а и с ч е з а ю т. Поэтому Христианство признает повседневное существование человека, принимает его т а к и м, к а к о в о оно есть, и старается его освятить. Х р и с т и а н с т в о благослов ляет не только стоящего на к о л е н я х перед алтарем человека, не только п р и н и м а ю щ е г о сан и л и всту пающего в брак, но и идущего в дорогу, и родившего младенца, и построившего н о в ы й дом и л и н а к р ы в шего пасхальный стол. В этом о т н о ш е н и и Христи анство сущностно отличается от всех тех р е л и г и й, которые д л я о б щ е н и я с Б о г о м, в к а ч е с т в е един ственного момента, пригодного д л я действий Бога, выбирают момент э к с т а з а и д а ж е п ы т а ю т с я вы звать этот экстаз и с к у с с т в е н н ы м и средствами (бла говония, о п ь я н я ю щ и е н а п и т к и, танец, сексуальное возбуждение...). Поле деятельности Христианства — это вся ч е л о в е ч е с к а я э к з и с т е н ц и я с ее в з л е т а м и и падениями, с ее ш и р о к и м и р а в н и н а м и. Возвышен ного человека Христианство у к р е п л я е т, дабы он, о п ь я н е н н ы й своей л и ч н о й г о р д ы н е й, н е с в е р з с я с этих в е р ш и н ;

п а д ш е г о ч е л о в е к а оно поднимает и прощает ему;

ж и в у щ е г о на р а в н и н а х благославля ет и постоянно призывает ввысь. Повседневность — это и н т е г р а л ь н а я ч а с т ь х р и с т и а н с к о г о существо вания.

И все-таки все мы чувствуем, что повседневность и посредственность не я в л я ю т с я н а ш и м истинным состоянием. И несмотря на то что моменты подъема к о р о т к и, мы их ц е н и м больше, чем всю эту широкую и д л и н н у ю р а в н и н у повседневности. Мы з а к р ы т ы в повседневности. Мы не м о ж е м п о к и н у т ь ее надол го. Мы постоянно в о з в р а щ а е м с я в нее. И все-таки мы хотим ее п о к и н у т ь, мы тоскуем по свечению радуги, мы не м о ж е м п р и м и р и т ь с я с мыслью, что повседневность м о ж е т б ы т ь без этого свечения и без возгораний. Вполне возможно, что постоянного экстаза мы бы не в ы н е с л и : он, возможно, сжег бы нас словно огонь. Но п о с т о я н н о й повседневности мы т о ж е не в ы д е р ж и в а е м. Она д у ш и т нас словно г у с т а я ш а л ь. Из э к с т а з а мы падаем в повседнев ность, чтобы отдохнуть. Из повседневности мы под н и м а е м с я в экстаз, чтобы н а д ы ш а т ь с я и чтобы нас озарило новым светом. Человек может вынести повседневность т о л ь к о потому, что те редкие мо м е н т ы подъема придают ему силу, поддерживают его радость и его н а д е ж д у. И х о т я существование человека большей частью проходит в повседневно сти, с и л ы и смысл он черпает не из повседневности, но из тех р е д к и х моментов. И х о т я повседневность ч р е з в ы ч а й н о ш и р о к а, но она — только переход. То, к чему мы стремимся и что считаем истинным со стоянием человека, есть взлет над повседневностью.

Вне сомнения, мы знаем, что в этой непреображен ной действительности этот взлет временен и что д а ж е самый высокий экстаз к о н ч а е т с я. Поэтому те, ред ко случающиеся здесь, на земле, м о м е н т ы мы дела ем постоянными и н е и з м е н н ы м и в трансценденталь ной д е й с т в и т е л ь н о с т и, в к о т о р о й с у щ е с т в о в а н и е становится н а с л а ж д е н и е м и любовью и л и страда нием и ненавистью. Мы знаем, что повседневность и посредственность есть п р о я в л е н и я этой действи тельности, что они п о р о ж д е н ы самой с т р у к т у р о й нашей действительности и поэтому в этой действи тельности они не могут б ы т ь ни о т в е р г н у т ы, ни преодолены. Но мы т а к ж е знаем, что их связь с иде альной природой поверхностна, что они не фаталь ны и не вечны, что их м о ж н о преодолеть, что они преодолеваются с преодолением всей этой действи тельности. Чем больше мы п р и б л и ж а е м с я к иде альному человеческому существованию, которое яв ляется конечной целью н а ш и х с у щ н о с т н ы х у с и л и й, тем больше освобождаемся от повседневности и по средственности. Осуществление первообраза челове ка в человеческой действительности означает и пре одоление повседневности и высвобождение человека из повседневного состояния.

При таком подходе к в з а и м о с в я з и повседневно сти и человеческого существования нетрудно п о н я т ь позицию Х р и с т а и Х р и с т и а н с т в а по о т н о ш е н и ю к этой широкой, но вместе с тем преходящей и неже лательной области человеческой ж и з н и. В легенде «Великий и н к в и з и т о р » нет н и к а к и х оснований для вывода, что Христос отвергает повседневность, не учитывает ее и н и к а к и м образом с нею не связан.

Однако с другой стороны, совершенно очевидно, что Христос не сообразовывал ни свое учение, ни свою этику с повседневностью. Евангелие Христа пред назначено повседневному человеку, но само по себе оно не п о в с е д н е в н о. П о в с е д н е в н о с т ь не я в л я е т ся основой у ч е н и я Е в а н г е л и я. Д л я Христа повсе дневность — это та область человеческого суще с т в о в а н и я, к о т о р у ю н а д о п р е о д о л е т ь. У ж е само п о я в л е н и е Христа на земле означает п р и з н а н и е по вседневности. Христос п р и х о д и т на землю, на эту к о н к р е т н у ю з р и м у ю землю, следовательно, Он при ходит в повседневность, ибо на земле повседневность есть с у щ н о с т н а я форма н а ш е г о существования. Он в е р ш и т чудеса перед в р а т а м и Севильского собора, на площади, где, говоря словами Путинаса 7, «беды н а ш и - г о р е м ы к и, в з д ы х а я, изо д н я в день бродят».

Христос не идет в сам собор и не ведет туда людей.

П р е б ы в а н и е в соборе у ж е само по себе не было бы повседневностью, но я в л я л о бы собой редкий свято п р а з д н и ч н ы й момент. Христос к а к раз и избегает этого момента. Он встречается с л ю д ь м и в повсе д н е в н о м п р о с т р а н с т в е. П л о щ а д ь Севильи — это символ повседневности. П о з в о л я я Христу появиться на п л о щ а д и, Достоевский словно подчеркивает связь и о т н о ш е н и я Христа с повседневным человеческим существованием. Однако с другой стороны, Христос появляется здесь не д л я того, чтобы оправдать эту повседневность, ее одобрить и в ней остаться. Он появляется, чтобы преодолеть ее. Вся р е ч ь и н к визитора свидетельствует о том, что Христос воспри нимает повседневность к а к вещь не только преходя щую, но и д о л ж н у ю пройти, что Он п р е д ъ я в л я е т человеку т а к и е в ы с о к и е т р е б о в а н и я, к о т о р ы е н е соответствуют его п о в с е д н е в н о м у с о с т о я н и ю, но направляют, словно п о д т а л к и в а я его к свету — в те редкие лучезарные м о м е н т ы. Повседневность д л я Христа — исходная точка: Он приходит к повсе дневному человеку. Но Он хочет вывести этого по вседневного человека из его повседневности и под н я т ь его над п о с р е д с т в е н н о с т ь ю. М ы п р и х о д и м к этому логическому выводу, и с х о д я из основной установки Х р и с т а по о т н о ш е н и ю к ч е л о в е ч е с к о й природе. Христос, к а к у ж е говорилось, основыва ется не на ж и в о т н о м начале ч е л о в е к а, но на том, что в нем есть от Бога. Опорой подвига Христа яв ляется божественный первообраз человека. Между тем этот первообраз ни в к а к о м смысле не сообразо вывается с повседневностью. Н а п р о т и в, этот перво образ есть преодоление п о в с е д н е в н о с т и. П о э т о м у Христос, у к а з ы в а я человеку путь к его первообразу и ведя его этим путем, к а к раз и отдаляет его от повседневности, в ы с в о б о ж д а е т и з п о в с е д н е в н о г о банального существования и п р и б л и ж а е т к тем лу чезарным м г н о в е н и я м, к о т о р ы е в п р е о б р а ж е н н о м существовании д о л ж н ы стать естественным и по стоянным человеческим состоянием. Поэтому Хрис тос — не м е ч т а т е л ь, к о т о р ы й не замечает повсе дневности. Но Он и не реалист, к о т о р ы й видит толь ко п о в с е д н е в н о с т ь и ни о к а к о м более в ы с о к о м состоянии человека д а ж е не п о м ы ш л я е т. Повседнев ность для Христа — это преходящность. В этом от н о ш е н и и Христос утоляет глубочайшую потребность ч е л о в е к а освободиться от повседневного существо в а н и я, выбраться из него и п о д н я т ь с я в те редкие, но и м е ю щ и е н е в ы р а з и м у ю ценность моменты, по стоянно ж и т ь и м и и в н и х.

М е ж д у тем о т н о ш е н и я и н к в и з и т о р а с повседнев ностью совершенно другие. Инквизитор видит толь ко повседневность. Взлет над ней, те к о р о т к и е эк с т а т и ч е с к и е м о м е н т ы д л я и н к в и з и т о р а — только и с к л ю ч и т е л ь н ы е с л у ч а и, подобные п р о м е л ь к н у в ш и м б л и к а м, на к о т о р ы е не стоит обращать внима н и я, а тем более к л а с т ь их в основу к а к и х - т о пре образований. Д л я инквизитора преходяща не повседневность, но вершины человеческой жизни.

Повседневность д л я него — истинное и единствен ное состояние человека, вечная и постоянная область существования человека. О т р и ц а я трансценденталь ную действительность, не веря ни в Бога, ни в бес смертие д у ш и, и н к в и з и т о р совершенно логически отрицает и в с я к о е экстатическое существование в и н о й действительности, в с я к и й взлет и тем самым безвыходно з а к р ы в а е т ч е л о в е к а в повседневности.

Все, что в ы х о д и т из г р а н и ц повседневности, для и н к в и з и т о р а нереально: все это — т о л ь к о сон, пусть п р е к р а с н ы й, но и с ч е з а ю щ и й в момент пробужде ния. Поэтому он и упрекает Х р и с т а в том, что тот опорой своего у ч е н и я сделал бытие сна. Сам и н к визитор старательно избегает этой о ш и б к и и всей тяжестью своей м ы с л и о п и р а е т с я на р е а л ь н о с т ь, единственно н а к о т о р о й д е р ж и т с я п о в с е д н е в н о е существование. Ошибка инквизитора заключается не в том, что он видит повседневность, ее видит и Хри стос, но в том, что он эту повседневность абсолю тизирует, превращая ее в единственное и неизменное состояние человека. И н к в и з и т о р стоит перед Хри стом не к а к реалист перед мечтателем. Он стоит к а к отрицатель трансцендентального божественного по рядка перед его З а щ и т н и к о м и его В е р ш и т е л е м.

Эта у с т а н о в к а и н к в и з и т о р а не с л у ч а й н а. Она проистекает из его основного п р и н ц и п а, из его тай ны, которая утверждает, что по ту сторону гроба есть только смерть. Если эта действительность не изменна, тогда и повседневность н е и з м е н н а, ибо повседневность есть состояние этой действительно сти. В таком случае, конечно, нет смысла « с л у ж и т ь безумию», то есть идеалу, к о т о р ы й провозглашает Христос, ибо н и к а к о г о идеала не существует. Иде ал — это только сон, всего л и ш ь п о р о ж д е н и е наше го воображения, исчезающее вместе с гибелью этого воображения. Вопрос, з а д а н н ы й и н к в и з и т о р о м Христу, — не д о л ж н ы ли слабые, то есть повседнев ные и средние люди с л у ж и т ь т о л ь к о м а т е р и а л о м для могучих, сам по себе ошибочен. У ж е само раз граничение на слабых и с и л ь н ы х ошибочно. Оно продиктовано не самой человеческой природой, та к о й, к а к о в а она есть, но установкой инквизитора.

Могучие, в п о н и м а н и и и н к в и з и т о р а, это те, кто жи вет р е д к и м и в о з в ы ш е н н ы м и м о м е н т а м и. Эти воз в ы ш е н н ы е м о м е н т ы р е д к и, поэтому, естественно, что и люди, ж и в у щ и е э т и м и м о м е н т а м и, т о ж е ред ко встречаются. Н а с к о л ь к о н е р е а л ь н ы эти взлеты, настолько н е р е а л ь н ы и эти л ю д и. И м и м о ж н о вос х и щ а т ь с я, м о ж н о считать с в я т ы м и и избранными, м о ж н о д а ж е отнести их к г е н и я м и богам, но не они я в л я ю т с я п р е д с т а в и т е л я м и и с т и н н о г о человече ства. Они — только и с к л ю ч е н и е. М е ж д у тем реаль н а я и н а с т о я щ а я ж и з н ь человечества, по мнению и н к в и з и т о р а, проходит в повседневности. Поэтому слабосильные — это те, к о т о р ы е ж и в у т этой повсе дневной ж и з н ь ю, ж и з н ь ю средней, ровной и серой.

Их м и л л и о н ы м и л л и о н о в. Они составляют конкрет ное ч е л о в е ч е с т в о этой д е й с т в и т е л ь н о с т и. Потому именно они д о л ж н ы быть той основной частью, на которую д о л ж н о быть н а п р а в л е н о в л и я н и е религии.

В о з м о ж н о, что могучие у ж е на этой земле идут за А г н ц е м, к а к те, А п о к а л и п с и с о м «запечатленные».

Но их было т о л ь к о по двенадцать т ы с я ч из каждо го рода (ср.: Откр., 7, 4). А где же весь род? Весь род, п о м н е н и ю и н к в и з и т о р а, ж и в е т повседнев ной ж и з н ь ю и восхваляет ж е н у, с и д я щ у ю «на звере багряном», облаченную «в п о р ф и р у и багряницу», у к р а ш е н н у ю «золотом, д р а г о ц е н н ы м и к а м н я м и и жемчугом» (17, 3—4).

Это р а з г р а н и ч е н и е людей, которое так резко под ч е р к и в а е т и н к в и з и т о р и на котором строит все свои «исправления», порождено абсолютизацией и уве ковечиванием повседневности. Христос не делает н и к а к и х р а з г р а н и ч е н и й. Д л я Х р и с т а нет ни сла бых, ни сильных. Д л я Х р и с т а все л ю д и п р и з в а н ы в идеальную человеческую ж и з н ь в трансценден тальной действительности, ибо все они созданы по одному и тому же божественному первообразу. Пре одоление повседневности и осуществление этого первообраза является основным желанием, глав ной задачей и окончательной целью всех людей.

Поэтому и самые слабые д л я Х р и с т а с и л ь н ы, ибо и они могут и д о л ж н ы добиваться этой ц е л и. Но если они к ней не стремятся, если они о т к а з ы в а ю т ся от своего первообраза и остаются в повседневно сти, то это — их свободный выбор. П о ч и т а я свобо ду к а к основное свойство ч е л о в е ч е с к о й п р и р о д ы, Христос уважает и свободный выбор повседневно сти. Однако этот выбор о б ъ я с н я е т с я не слабостью человека, но его силой, ибо этот выбор определяет ся его свободой. Но с другой стороны, и с и л ь н ы е слабы, ибо и их всегда подстерегает опасность пасть.

И чем больше они возвысились, тем серьезнее эта опасность. До тех пор п о к а человек остается в этой действительности, его подстерегает т р а г е д и я перво го Светоносца, она подстерегает всякого, д а ж е са мого совершенного человека. Слова Х р и с т а, произ несенные Им в к а н у н своей м у к и — «ибо без Меня не можете делать ничего» (Иоанн, 15, 5), справед ливы и по отношению к с и л ь н ы м, и по о т н о ш е н и ю к слабым. В с я к и й человек силен, если он остается во Христе, к а к в и н о г р а д н а я л о з а на винограднике.

И в с я к и й человек слаб, если он отпадает от Хри ста, ибо о т п а в ш а я в и н о г р а д н а я лоза не может сама плодоносить. Людей на с л а б ы х и с и л ь н ы х разделя ет не их природа, но их выбор, то, к а к они определи лись по о т н о ш е н и ю к Христу.

П р и д у м а н н о е и н к в и з и т о р о м разграничение лю дей на слабых и с и л ь н ы х терпит к р а х. От природы нет ни с и л ь н ы х, ни с л а б ы х. Л ю д е й различает их выбор: одни в ы б и р а ю т идеальное состояние, дру гие — повседневное состояние. Но ни те ни другие ни д л я кого не с л у ж а т м а т е р и а л о м. Их пути расхо д я т с я, ибо их выбор не о д и н а к о в. Их пути идут в п р о т и в о п о л о ж н ы х н а п р а в л е н и я х, ибо их идеалы н а х о д я т с я на п р о т и в о п о л о ж н ы х полюсах существо в а н и я. Упрек и н к в и з и т о р а Христу, что тот будто бы не л ю б и т с л а б ы х — н е д о р а з у м е н и е, ибо д л я Х р и с т а т а к о й к а т е г о р и и людей вообще не существу ет, к а к не существует и к а т е г о р и и с и л ь н ы х. Вся к и й человек силен, ибо в с я к и й носит в себе образ Бога. И в с я к и й человек слаб, ибо в с я к и й несет в се бе ж и в о т н о е бытие. Однако выбор Бога и л и живот ного зависит от самого ч е л о в е к а, от его воли и от его свободы. И н к в и з и т о р делает выбор в пользу живот ного, отвергает Б о г а и и м е н н о поэтому ведет че л о в е к а н а з а д в п р и р о д у, п о г р у ж а я его в повсе дневность, ибо повседневность д л я ж и в о т н о г о — истинное и единственное место его существования.

Но эта и н к в и з и т о р с к а я у с т а н о в к а проистекает не из любви к с л а б ы м, но из м е т а ф и з и ч е с к о й пред посылки, что по ту сторону гроба есть только смерть.

Любовь, которой т а к к и ч и л с я и н к в и з и т о р, всего лишь обман. Деятельность инквизитора отнюдь не этическая, но метафизическая. Вся его деятель ность — это п р а к т и ч е с к и й результат его метафи зической установки. М е ж д у тем Христос выбирает Бога, ведет человека в с в е р х п р и р о д н о е и именно поэтому а к ц е н т и р у е т и о с у щ е с т в л я е т не повсе дневность, но взлет над ней, высвобождение из ее ж е с т к и х ограничений и из ее серости. Их п о с т у п к и противоположны, ибо м е т а ф и з и к а, на к о т о р у ю опи рается Христос, противоположна м е т а ф и з и к е инкви зитора. Конкретные д е я н и я Х р и с т а и к о н к р е т н ы е действия и н к в и з и т о р а — это т о л ь к о л о г и ч е с к и бес спорные результаты их основных установок.

Как мы видим, п р о т и в о п о л о ж н о с т ь свободы и счастья достигает самих глубин человеческой при роды. Счастье — основное страстное ж е л а н и е чело века. Однако д л я того, чтобы это ж е л а н и е удов летворить, необходимо преобразить саму природу человека, надо сделать ее у н и в е р с а л ь н о й, вечной и абсолютно личностной. Ч е л о в е к а по этому пути ведет ж а ж д а его собственного сердца. Но структура этой действительности т а к о в а, что на этом пути он так и не достигает конечной ц е л и. Полного усовер шенствования и п р е о б р а ж е н и я человеческой при роды в этой действительности не происходит. Тем самым не осуществляется и счастье. Счастье словно застревает где-то на полпути, и ж а ж д а его остается неудовлетворенной. И тогда человек невольно обра щает свой взор в другую действительность и с ней с в я з ы в а е т свои н а д е ж д ы. В этой другой действи тельности он видит и с т и н н у ю свою родину и полную завершенность своей п р и р о д ы. Областью объектив ного счастья становится вечность. Но если человек упорствует и ж е л а е т во что бы то ни стало достичь счастья на этой земле, тогда он в ы н у ж д е н отречься от себя, от своей свободы, от п р е о б р а ж е н и я ;



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.