авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |

«ЯЗЫК. КУЛЬТУРА. КОММУНИКАЦИЯ УДК 81'272 ББК 81.001.2 И.П. Амзаракова, В.А. Савченко ...»

-- [ Страница 6 ] --

Невозможность рационального объяснения различных природных и социальных явлений, а также отсутствие ответа на глобальный вопрос о происхождении мира и человека повлекли за собой создание человеческим воображением существ (богов, демонов, духов и т.п.), не имеющих референта в реальной действительности. Эта черта является одной из отличитель ных характеристик мифа. Под мифом (от греч. mythos – слово, сказание, предание) понима ется «сказание, воспроизводящее в вербальной форме архаические верования древних (и со временных первобытных) народов, их религиозно-мистические представления о происхож дении Космоса, явлениях природы и событиях социальной жизни, деяниях богов, героев, де монов, “духов” и т.д.» [ФЭС, 2006, c. 506].

С развитием науки мифы утратили свою определяющую роль в познании человеком ок ружающей действительности, однако до сих пор сохраняются как часть литературного на следия, несущая эстетическую ценность, и обладают высокой степенью прецедентности в произведениях разных авторов [Петрова, 2004;

Мисник, 2005;

Литвиненко, 2008 и др.].

Миф, как нами было установлено, является важным жанрообразующим компонентом фэн тези, что подтверждается наличием в текстах данного жанра мифологических существ. На пример, в произведениях Дж.Р.Р. Толкина такими существами являются гном (dwarf), гоблин (goblin), дракон (dragon), тролль (troll), эльф (elf) (подробнее см.: [Яковенко, 2008]).

Являясь в большинстве своем универсальными прецедентными феноменами, мифологиче ские существа выступают подтверждением влияния текстового пространства на формирова ние жанра фэнтези, а следовательно, являются свидетельством интертекстуальной природы жанра фэнтези. Под текстовым пространством понимается вся сумма созданных вербальных и невербальных текстов [Петрова, 2004, с. 9], а интертекстуальность с позиции жанрообразо вания определяется нами как процесс взаимодействия текстов текстового пространства, на правленный на формирование жанра. Следуя утвердившейся в науке антропоцентрической парадигме, мы рассматриваем интертекстуальность как субъективное явление, а автора – как важнейшую тексто- и жанропорождающую категорию.

Цель данной статьи – показать, что на формирование жанра фэнтези оказывают влияние как текстовое пространство, так и авторское мифотворчество. Под авторским мифотворчест вом понимается создание автором собственных мифоподобных образов и символов [ФЭС, 1989, с. 369]. Свидетельством авторского мифотворчества являются созданные автором ми фоподобные существа, населяющие мир фэнтези.

Целесообразно понятию «мифоподобные существа» предпослать понятие «мифологиче ские существа». Последние – это существа, фигурирующие в мифах, которые характеризу ются отсутствием референта в реальной действительности, принадлежностью к коллектив ному творчеству и обладают универсальной прецедентностью. Отметим, что в рамках мифа эти существа имеют вполне конкретные референты: они получают имена, определенные ха рактеристики и локализацию в пространстве и времени.

Процесс номинации необходим для мифа. В данной связи приведем высказывание Ю.М.

Лотмана: «Миф и имя непосредственно связаны по своей природе, в известном смысле они взаимоопределяемы, одно сводится к другому: миф персонален (номинационен), имя – ми фологично» [Лотман, 1973, с. 287]. Не менее важна пространственная и временная локализа ция мифологических существ, причем пространственная локализация является более зримой и имеет важное символическое значение. Так, для мифологии многих культур характерно выделение частей света, каждая из которых населена определенными существами. Восток традиционно символизирует свет и жизнь и населен богами солнца и творения. Запад ото ждествляется со смертью и населен злыми богами и духами [СС, 1999: 358–359]. Противо поставление верха и низа также символично для мифов (ср. в скандинавской мифологии: Ас гард – верхний мир богов, Мидгард – средний мир человека, Нильфхейм – нижний мир мертвых [Петрухин, 2005]).

Мифоподобные существа, как и мифологические, не имеют референтов в реальной дейст вительности, однако в отличие от них, мифоподобные существа являются продуктом инди видуального авторского творчества и характеризуются индивидуальной прецедентностью.

Под индивидуальной прецедентностью в данном случае понимается воспроизведение соз данных автором образов, мотивов, сюжетных линий и т.п. в пределах произведений этого же автора.

Наиболее ярким представителем мифоподобных существ в произведениях Дж.Р.Р. Толки на является хоббит (hobbit). О том, это существо стало известно читателям непосредственно благодаря Дж.Р.Р. Толкину, свидетельствуют словарные статьи о хоббите в отечественных и зарубежных словарях. Согласно «Первому толковому большому энциклопедическому слова рю», хоббит – это «сказочное антропоморфное существо, маленький человечек из произве дения Дж.Р.Р. Толкиена “Властелин колец” с большими мохнатыми ногами, живущий в уютной благоустроенной норе;

слово произошло от лат. ho(mo) и англ. (ra)bbit» [ПТБЭС, 2006, с. 1963]. Зарубежные словари при определении слова «hobbit» также ссылаются на Дж.Р.Р. Толкина: 1) hobbit – «one of an imaginary race of half-sized persons in stories by Tolkien» [CODCE, 1987, с. 473];

2) hobbit – «an imaginary creature who looks like a small person and who lives in a hole in the ground. Hobbits appear in books by J.R.R. Tolkien» [LDELC, 2005, с. 666].

По поводу происхождения хоббитов на настоящий момент известно несколько гипотез.

Согласно одной из них, Дж.Р.Р. Толкин соединил два слова – homo (homo sapiens) и rabbit (кролик) (см. определение, данное в: [ПТБЭС, 2006, с. 1963]). По-видимому, эта гипотеза обусловлена тем, что сходство хоббита с кроликом отмечается некоторыми персонажами Следует отметить, что в различных переводах произведений Дж.Р.Р. Толкина на русский язык, а также в справочной лите ратуре встречаются различные варианты написания фамилии Tolkien. Данную фамилию переводят как Толкьен [ЛЭС, 1987, с. 712], Толкиен [ЭМЛ, 2001, с. 80;

ПТБЭС, 2006, с. 1963] и, наконец, Толкин [ЭФ, 1995, с. 556]. Последний вариант принимается нами по двум соображениям. Во-первых, вариант «Толкин» употребляется в последних изданиях произведе ний писателя [Толкин, 2005;

Толкин, 2007]. Во-вторых, данный вариант подсказывают правила произношения английско го и немецкого языков. Так, сочетание –ie– перед согласной в английском языке произносится как [i:], то же самое касает ся произношения дифтонга –ie– в немецком языке (фамилия Толкин – немецкого происхождения, как утверждает сам пи сатель [Tolkien, 2004]).

произведения «Хоббит, туда и обратно», употребляющими по отношению к хоббиту Бильбо слово «rabbit»: «Yer nasty little rabbit», said he [troll] looking at the hobbit’s furry feet» (Hobbit, 48);

«Don’t pinch!» said the eagle. «You need not be frightened like a rabbit, even if you look rather like one» (Hobbit, 115).

Дж.Р.Р. Толкин опровергал гипотезу о происхождении названия «hobbit» от слова «rabbit».

Тот факт, что персонажи его произведения называют Бильбо кроликом, писатель объяснял невежеством персонажей, которые таким сравнением хотели лишь оскорбить несчастного хоббита [Tolkien, 2004].

Согласно другому предположению, принадлежащему известному писателю фэнтези А.

Сапковскому, слово «hobbit» произошло от слияния двух названий – Hobbingen (Хоббинген) и Coalbiter (Кольбитар). Coalbiter – это исландское название оксфордского профессорского клуба, в котором состоял Дж.Р.Р. Толкин, а Hobbingen – местность в Англии, в которой писа тель провел четыре года жизни [Bestiary, 2009].

Согласно следующей гипотезе, Дж.Р.Р. Толкин не является создателем хоббитов. Назва ние этих существ было позаимствовано у М. Дэнхема из его «Дэнхемских списков», состав ленных в XIV веке. Однако, поскольку текст «Списков» был утрачен, гипотезу невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть [Bestiary, 2009].

Есть и такая гипотеза, изложенная в письме, опубликованном 16 января 1938 года в газете «Observer». Автор письма интересовался, не позаимствован ли образ хоббита из рассказа Дж.

Хаксли о «маленьких покрытых шерстью человечках, которых якобы видели африканские аборигены и..., по меньшей мере, один ученый» (little furry men seen in Africa by natives and… at least one scientist). Автор письма также писал о том, что одна его знакомая читала старую сказку под названием «Хоббит» из некоего сборника 1904 года, в которой существо с таким названием «было определенно страшным» (the creature of that name was definitely frightening) [Tolkien, 2004]. На это Дж.Р.Р. Толкин ответил, что его хоббит «не жил в Африке и не был покрыт шерстью» (my hobbit did not live in Africa, and was not furry) [Tolkien, 2004]. Он также утверждал, что в книгах, изданных до 1904 года, ему не встречалось «никаких хоббитов страшил» (hobbit bogey), а если такая сказка и существует, то эти два хоббита – лишь слу чайные омофоны, а не синонимы (the two hobbits are accidental homophones […] not synonyms) [Tolkien, 2004]. Таким образом, Дж.Р.Р. Толкин отрицал факт заимствования хоббита из ка кой бы то ни было литературы.

По утверждению Дж.Р.Р. Толкина, слово «hobbit» происходит от соединения англо саксонских слов «hol» и «bytla» [Tolkien, 2004] (англ.-сакс. hol – англ. hole, cavern – нора, пещера [ASD, 1973, с. 549];

англ.-сакс. bytla – англ. builder – строитель [ASD, 1973, с. 142]).

При создании слова «hobbit» используется смысловая гибридизация, подразумевающая скрещивание разнородных сущностей для создания качественно новых объектов [Ильинова, 2008, с. 434]. В данном случае следствием сращения слов «hol» и «bytla» является не простая сумма их смыслов (словом «hol-bytla» («строитель нор») можно, например, назвать мышь или крота), а качественно новое образование – «hobbit», не имеющее аналогов в мировой ли тературе.

Кроме имени нарицательного, мифоподобные существа, по аналогии с мифологическими, получают имена собственные. Хоббиты носят такие фамилии: Bagginses, Tooks, Brandybucks, Boffins, Grubbs, Chubbs, Burrowses, Hornblowers, Bolgers, Bracegirdels, Goodbodies, Brock houses, Proudfoots и др. (LotR, 53). Имена эти, в основном, говорящие. Они отражают основ ные черты народа хоббитов – запасливость и достаток (Bagginses, Tooks), дородность (Good bodies), ученость (Boffins), обитание в норах (Burrowses), любовь к музыке и музыкальным инструментам (Hornblowers), гордость за особенность своего народа – необычные мохнатые ноги (Proudfoots) 1.

Важнейшим этапом в создании любого художественного образа, в том числе мифологиче ского и мифоподобного, является описание портрета и характера героев.

Bag – сумка;

took – улов, добыча;

good – хороший, body – тело;

boffin – ученый, эксперт;

burrow – нора;

horn – рожок, дуд ка, to blow – дуть;

proud – гордость;

foot – нога.

Описание хоббитов вводится в повествование следующим предложением: They are (or were) a little people, about half our height, and smaller than the bearded dwarves;

hobbits have no beards (Хоббиты представляют собой народ невысокого роста, где-то в половину ниже обыч ного человека, даже ниже бородатых гномов;

они не носят бороды) (Hobbit, 16)). Примеча тельно, что дифференцирующие признаки хоббитов (низкий рост, отсутствие бороды) выво дятся из сравнения этих существ с людьми и гномами. Само упоминание имени «гномы»

(«dwarves») непосредственно соотносит хоббитов с мифологическим миром, что, вне сомне ния, подкрепляется самим именованием «хоббит», обозначающим существо, не имеющее референта в реальном мире. Принадлежность к мифологическому миру также подчеркивает ся посредством «отграничения» хоббитов от людей (они наполовину ниже человека).

Тем не менее, в их описаниях обнаруживаются черты, которые могут быть присущи лю дям. Хоббиты склонны к полноте, носят одежду ярких цветов, у них длинные ловкие пальцы и добродушные лица (They are inclined to be fat in the stomach;

they dress in bright colours (chiefly green and yellow);

have long clever brown fingers, good-natured faces (Hobbit, 16)). Они миролюбивы (At no time had hobbits of any kind been warlike, and they had never fought between themselves (LotR, 25)), жизнерадостны (they laugh deep fruity laughs… (Hobbit, 16)). Они не лишены дурных привычек. В частности, Дж.Р.Р. Толкином упоминается их пристрастие к табакокурению (When hobbits first began to smoke is not known, all the legends and family histo ries take it for granted (LotR, 28)).

Однако при их описании присутствуют и такие черты, которые не присущи человеку как субъекту реально существующего мира. Так, основной отличительной чертой хоббитов яв ляются их необычные покрытые густым коричневым мехом ноги, на ступнях которых растут естественные кожистые подошвы (their feet grow natural leathery soles and thick warm brown hair (Hobbit, 16)). Не менее важной особенностью хоббитов является их владение магией, проявляющейся в способности исчезать быстро и тихо, когда это необходимо. Необычные свойства свидетельствуют о их принадлежности к мифологическому миру и являются еще одним подтверждением их мифоподобия.

Очевидно, что для того, чтобы вымышленное существо можно было характеризовать как мифоподобное, недостаточно дать ему соответствующее имя, наделить его какими-либо не обычными свойствами. Важной составляющей мифотворчества является помещение «изо бретения» в нереальную «среду обитания».

В книгах «Хоббит, туда и обратно» и «Властелин Колец» действие происходит на одном из континентов Арды (Arda), именованном Средиземье (Middle Earth). По словам Дж.Р.Р.

Толкина, Middle Earth – это «модернизация или вариация древнего слова oikoumen («сред ний»)» [Tolkien, 2004]. Данное слово преобразовалось в древнеанглийское middan-geard и средневековое английское middle-erd. Очевидно, что последние слова созвучны с названием Middle-Earth.

К тексту «Властелина Колец» прилагаются подробные карты Средиземья с определенным масштабом, на которых отображены страны, города, реки, озера, горные хребты и др. Суще ствует также отдельная карта страны хоббитов с обобщающим, на наш взгляд, названием – Shire (Шир), которое объединяет в себе наименования различных местностей Англии (ср.:

Lancashire, Devonshire). Связь Шира с Англией подтверждается и самим Дж.Р.Р. Толкиным, который подчеркивал, что Шир находился на «северо-западе Старого Света, к востоку от Моря», то есть «именно в наших краях», т.е. в Англии [Tolkien, 2004].

Хотя географические названия имеют выход в реальный мир жизненного пространства Англии, что подтверждается проведенным выше анализом, тем не менее, данные топонимы не существовали и не существуют в реальной действительности, являясь, таким образом, вымышленным пространством, объединяющим как мифологические, так и мифоподобные существа.

Часто основным местом обитания мифологических существ (например, гномов, троллей, драконов) является подземный мир. Хоббиты живут в земляных норах, представляющих со бой систему длинных разветвленных туннелей (напомним, что «hobbit» переводится с англо саксонского как «строитель нор»). Отметим здесь переосмысление мифологического значе ния низа, который традиционно символизировал зло и смерть. Норы хоббитов, находясь под землей, остаются при этом чистыми и светлыми, а сами хоббиты предстают в произведении как исключительно положительные существа.

Норы хоббитов имеют собственное наименование – «smial» («смиал»). Это слово восхо дит к англо-саксонскому «smygel» (англ.-сакс. smygel – англ. burrow, place to creep into – но ра, место, в которое можно заползти [ASD, 1973, с. 890]). Следует отметить, что в произве дении Дж.Р.Р. Толкина слово «smial» является исконным словом языка хоббитов.

В фэнтезийном мире писателя все персонажи говорят на одном языке, который называется Всеобщим (Common Speech), однако некоторые существа как мифологические, так и мифо подобные (эльфы, гномы и, в частности, хоббиты) имеют и свои собственные языки. Всеоб щему языку соответствует современный английский, языку хоббитов – англо-саксонский.

Так, в лексиконе хоббитов встречается еще одно исконно хоббитское слово «mathom» («ме том»), соответствующее англо-саксонскому «mm» (или «mum»), что означает «цен ность», «сокровище» [ASD, 1973, с. 671]. В языке хоббитов это слово употребляется по от ношению к тем вещам, которые не нужны хоббитам для жизни, но выбрасывать которые жалко (for anything that hobbits had no immediate use for, but were unwilling to throw away, they called a mathom (LotR, 25)).

Наделение хоббитов англо-саксонским языком, на наш взгляд, указывает на принадлеж ность данных существ к более древнему пласту культуры в сравнении с людьми, говорящи ми в произведении на современном английском, и отсылает к тому времени, когда люди еще верили в существующие мифы.

Не менее важным доказательством мифоподобия хоббитов является существующая у них система временного исчисления. Явным изобретением автора являются два типа летоисчис ления – всеобщее и хоббитанское. Для того чтобы перевести даты хоббитов во всеобщее ле тоисчисление, нужно прибавить к дате число 1600 (the years … may be found by adding to the dates of Shire-reckoning (LotR, 24)). По календарю хоббиты делят год на привычное для нас число месяцев – двенадцать. Однако названия месяцев, которые также являются изобре тенными Дж.Р.Р. Толкином, даны на языке хоббитов. Они происходят от англо-саксонских названий: Afteryule (англ.-сакс. ftera Geola (Iul) – январь), Solmath (aнгл.-cакс. Sol-mona – февраль), Rethe (англ.-сакс. Hred-mona – март), Astron (англ.-сакс. Easter-mona – апрель), Thrimidge (англ.-сакс. rimilci – май), Forelithe (англ.-сакс. rra Lya – июнь), Afterlithe (англ.-сакс. ftera Lya – июль), Wedmath (англ.-сакс. Weod-mona – август), Halimath (англ.-сакс. Halig-mona – сентябрь), Winterfilth (англ.-сакс. Winterfylli – октябрь), Blotmath (англ.-сакс. Blot-mona – ноябрь), Foreyule (англ.-сакс. rra Geola (Iul) – декабрь) (LotR, 478) [ASD, 1973, с. 696].

Итак, мифоподобные существа – это авторские творения, создаваемые по аналогии с ми фологическими существами. Эта аналогия проявляется на уровне их номинации, характери зующих деталей, пространственно-временной локализации и их мироустройства в целом.

Создание мифоподобных существ по аналогии с мифологическими является свидетельством влияния текстового пространства и авторского мифотворчества на формирование жанра фэн тези.

Библиографический список 1. Ильинова, Е.Ю. Вымысел в языковом сознании и тексте [Текст]: монография / Е.Ю. Ильинова. – Волгоград : Волгоградское научное издательство, 2008.

2. Литвиненко, Т.Е. Интертекст в аспектах лингвистики и общей теории интертекстуальности [Текст] / Т.Е.

Литвиненко. – Иркутск : ИГЛУ, 2008.

Лотман, Ю.М. Миф – имя – культура [Текст] / Ю.М. Лотман, Б.А. Успенский // Труды по знаковым систе 3.

мам – VI. – Тарту : Тарт. ун-т, 1973. – С. 282–303.

4. Литературный энциклопедический словарь [Текст] / под общ. ред. В.М. Кожевникова, П.А. Николаева. – М.

: Сов. энциклопедия, 1987.

5. Мисник, М.Ф. Лингвистические особенности аномального художественного мира произведений жанра фэн тези англоязычных авторов [Текст]: дис. … канд. филол. наук: 10.02.04 / М.Ф. Мисник. – Иркутск, 2006.

6. Первый толковый большой энциклопедический словарь [Текст]. – СПб.;

М. : Рипол-Норинт, 2006.

7. Петрова, Н.В. Интертекстуальность как общий механизм текстообразования англо-американского коротко го рассказа [Текст] / Н.В. Петрова. – Иркутск : ИГЛУ, 2004.

8. Петрухин, В.Я. Мифы древней Скандинавии [Текст] / В.Я. Петрухин. – М. : Астрель : АСТ, 2005.

9. Словарь символов [Текст] / пер. с англ. С. Палько. – М. : Фаир-Пресс, 1999.

10. Толкин, Дж.Р.Р. Властелин Колец: Дружество Кольца. Две твердыни. Возвращение Государя [Текст] / Дж.Р.Р. Толкин. – М. : АСТ : АСТ МОСКВА;

СПб. : Terra Fantastica, 2006.

11. Толкин, Дж.Р.Р. Властелин Колец. Трилогия. Кн. 1. Хранители Кольца [Текст] / Дж.Р.Р. Толкин. – М. :

АСТ;

Харьков : Фолио, 2007.

12. Философский энциклопедический словарь [Текст] / редкол.: С.С. Аверинцев, Э.А. Араб-Оглы, Л.Ф. Ильи чев и др. – 2-е изд. – М. : Сов. энциклопедия, 1989.

Философский энциклопедический словарь [Текст] / под ред. А.А. Ивина. – М. : Гардарики, 2006.

13.

14. Энциклопедия мировой литературы [Текст]. – М. : Вагриус, 2001.

15. Энциклопедия фантастики [Текст] / под ред. Вл. Гакова. – Минск : ИКО «Галаксиас», 1995.

16. Яковенко, О.К. Миф как жанрообразующий компонент фэнтези [Текст] / О.К. Яковенко // Концепт и куль тура: материалы III Международной конференции, посвященной памяти доктора филологических наук, профессора Н.В. Феоктистовой (Кемерово, 27–28 марта 2008 г.). – Кемерово, 2008. – С. 554–559.

17. An Anglo-Saxon Dictionary [Текст]: based on the manuscript collections of the late J. Bosworth / edited and enlarged by T. N. Toller. – London: Oxford University Press, 1973.

Bestiary [Электронный ресурс]. – 2009. – Режим доступа : http://www.bestiary.us/index.php.

18.

19. The Concise Oxford Dictionary of Current English [Text] / Edited by J.B. Sykes. – Dehli: Oxford University Press, Dehli Calcutta Madras, 1987.

20. Longman Dictionary of English Language and Culture [Text]. – Harlow: Person Education Limited, 2005.

21. Tolkien, J.R.R. Letters [Electronic resource] / J.R.R. Tolkien. – 2004. – Режим доступа: http://www.jrrtlib.ru.

Список источников примеров 1. Tolkien, J.R.R. The Hobbit, or There and Back Again [Text] / J.R.R. Tolkien. – New York : Ballantine Books Inc., 1965.

2. Tolkien, J.R.R. The Lord of the Rings. The Fellowship of the Ring [Text] / J.R.R. Tolkien. – New York : Ballantine Books Inc., 1965.

3. Tolkien, J.R.R. The Lord of the Rings. The Return of the King [Text] / J.R.R. Tolkien. – New York : Ballantine Books Inc., 1965.

УДК 801. ББК 81- Р.В. Рюмин ФОРМИРОВАНИЕ РУССКОЙ СОЦИОЛЕКТНОЙ ЛЕКСИКОГРАФИИ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ ОТРАСЛИ ЯЗЫКОЗНАНИЯ И ЕЕ СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ Русская социолектная лексикография начала формироваться с середины XIX века в виде небольших перечней арготизмов или глоссариев. Современные социолектные лексикографи ческие издания представляют собой толковые алфавитные словари дифференциального типа. Русскоязычные социолектные издания выпускаются за рубежом, начиная примерно с середины XX века.

Ключевые слова: социолект;

социолектизм;

лексикография;

словарь.

R.V. Ryumin THE FORMING OF THE RUSSIAN SOCIOLECT LEXICOGRAPHY AS ORIGINAL BRANCH OF LINGUISTICS AND ITS CONTEMPORARY STATE The Russian sociolect lexicography began to form since the middle of the XIX-th century as small lists of argotisms or glossaries. Modern sociolect lexicographical publications are defining alphabetical dictionaries of different type. The russian-language sociolect publications are issued abroad since the middle of the XX-th century.

Key words: sociolekt;

sociolektism;

lexicography;

dictionary.

Есть свидетельства, что отдельные социолектные элементы существовали в русском языке в XI–XII вв., например, арготизм берладник (Берладник – прозвище одного из галицких кня зей, Ивана Ростиславича, внука Володаря, данное ему по молдавскому городу Берладу, кото рый в XII в. служил убежищем всех беглецов, князей и простых людей) «изгой, беглец, раз бойник» встречается в Игнатьевской летописи 1146 г. Отмечается также, что в России первые сведения о существовании особого языка отверница (иноречие, иносказание, обиняк, намек [Даль 2000, Т. II, с. 1852]), которым пользовались бунтовавшие казаки под предводительст вом Ивана Болотникова, оставил в своих записках голландец Исаак Масса, бывавший в Рос сии в 1601–1635;

сообщает об «отвернице» и его современник англичанин Ричард Джеймс, но ничего, кроме названия этого социолекта, неизвестно. Однако лексикографическая реги страция социолектизмов началась в России лишь в середине XIX в. с периода так называе мой стихийной лексикографии в виде небольших перечней арготизмов или глоссариев, когда простейшей лексикографической обработке подвергались отдельные слова. Некоторые из них публиковались в газетах или журналах, большинство же дошло до нас в рукописях. К разным сборникам прилагались словарики, в которые составители помещали «местные» и специфические социолектные лексемы. В основном они фиксировали лексику условно профессиональных жаргонов и арго асоциальных элементов.

По форме такие лексикографические опыты можно отнести к типу глоссариев. Глоссарий – это собрание глосс, т.е. непонятных читателю, с точки зрения составителей, слов и выра жений [Карпова 1989, с. 7]. Различают два вида глоссирования: маргинальное (на полях ру кописи) и интерлинеарное (между строчками текста рукописи). Главную черту глоссариев В.В. Морковкин и А.В. Морковкина видят в их антропоцентричности, то есть в том, что «они были задуманы и созданы с единственной ориентацией – на человека» [Морковкин, Морков кина 1997, с. 141], которому они должны были оказать помощь в чтении и понимании раз личных текстов.

Другая черта социолектных глоссариев – ориентированность прежде всего на непонятные слова, включенные в тексты. Еще одна особенность социолектных глоссариев, как и любых других глоссариев вообще, состоит в том, что «отбор глоссируемых (объясняемых) лексиче ских единиц производился исключительно с опорой на интроспекцию: в словари включались только такие единицы, которые оценивались глоссатором (лексикографом) как могущие вы звать у читателя непонимание или неправильное понимание» [Там же. С. 141].

Таким образом, глоссарии к сборникам представляют собой практическое пособие для пользователей, однако составляются без опоры на глубокие теоретические исследования.

История составления жаргонных и арготических словарей началась в России, по мнению Т.С. Новиковой, работами акад. П.А. Палласа «Сравнительные словари всех языков и наре чий, собранные десницею Высочайшей Особы (императрицею Екатериною)» (1781) и А.

Мейера «Описание Кричевского графства, или бывшего староства Гр. Ал. Потёмкина, в ста верстах от Дубровны, между Смоленском и Могилевскою губерниею» (1786). Рукопись А.

Мейера содержит около 60 слов. Среди них можно найти термины, укрепившиеся с тех пор в языке русского уголовного мира [Новикова, 2007, с. 101].

По мнению В.И. Даля, «столичные, особенно питерские, мошенники, карманники и воры различного промысла, известные под именем “мазуриков”, изобрели свой язык, впрочем, весьма ограниченный и относящийся исключительно до воровства. Есть слова общие с офен ским языком: клевый – хороший;

жулик – нож, но также воришка и т.п., но их немного, больше своих, например: бутырь – городовой;

фараон – будочник;

стрела – казак и пр.

Этим языком, который называется у них байковым, или попросту, музыкой, говорят также все торговцы Апраксина двора, как, надо полагать, по связям своим и по роду промысла.

Знать музыку – знать язык этот;

ходить по музыке – заниматься воровским промыслом»

[Даль 2000, с. 127–128].

Как пишет А.Ю. Плуцер-Сарно, «бум лексикографирования воровской речи в России на чинается в 1908 году с выходом словаря В.Ф. Трахтенберга» [Плуцер-Сарно 2000, с. 209].

Другие словари (В. Лебедева, В. Попова, С. Потапова) не имеют ценности, поскольку «так получилось, что все последующие “составители” просто переписывали его (В.Ф. Трахтен берга) словарь как самый известный и популярный, затем ставили своё имя (на титульном листе) и сдавали книгу в печать. Традиции плагиата в области лексикографии были заложе ны именно в 1910-1920 гг.» [Там же].

Словарь В.Ф. Трахтенберга известен и тем, что предисловие к нему написал И.А. Бодуэн де Куртенэ. В этой работе, а также в статьях энциклопедии Брокгауза и Ефрона «Язык и язы ки», «Воровской язык» он заложил основы социолектологии (социолектики – термин А.Т.

Липатова [Липатов, Журавлев, 2009]).

По мнению В.Б. Быкова и Э.Г. Шимчук, история социолектной лексикографии начинается «Блатной музыкой» В. Трахтенберга [Быков 1994: 4;

Шимчук 2003: 81]. В.А. Саляев призна ет существование де-факто сленговой лексикографии в России только с начала 1990-х годов [Саляев 2007: 135]. Однако известно, что первые опыты словарей уголовного социолекта (воровского «арестантского» арго) начали появляться в царской России с конца XIX в. Это лексикографические труды разного масштаба о нищих, ворах и босяках, о портных, о шапо валах и прасолах, об офенях и лирниках [Успенский Б.А., Срезневский И.И., Даль В.И., Ма каров М.Н., Гарелин Я.П., Мартынов П., Сцепуро Ф., Боржковский В., Усов Н., Чернышов В.И., Смирнов Н., Николайчик Ф.Д., Тиханов П.Н., Романов Е.Р., Смирнов И., Бец И.К., Трахтенберг В.Ф., Лебедев В.И., Попов В.М., Потапов В.В.].

Однако начавшаяся складываться традиция русскоязычной социолектной лексикографии была прервана в 1917 году. Здесь уместно прямо процитировать слова крупнейшего отечест венного сленголога В.А. Хомякова: «К сожалению, в отечественной … лексикографии фик сация и анализ жаргонизмов и арготизмов уже давно находится в “запретной” зоне…. К на шему стыду, в советском языкознании существует табу на описание и изучение любых жар гонов и арго преступного мира. Более того, отсутствуют словари солдатского жаргона обеих мировых войн и гражданской войны, жаргона неформалов, металлистов, рокеров, панков и прочих молодежных корпоративных сообществ, не говоря уже об арго современных воров в законе, жуликов, валютных проституток, рэкетиров, других антисоциальных групп…. Осо бое табу существовало до последнего времени на фиксацию, описание и анализ жаргона со ветских тюрем и концлагерей…. … в Советском Союзе существует запрет на публикации по жаргонам и арго преступного мира, тем более по исследованиям, в которых анализировались бы особенности русской табуизированной лексики» [Хомяков, 1991, с. 161, 162, 167]. Заме тим, что теперь, очевидно, уже нет ничего «запретного», «крамольного», что мешало бы лин гвистам изучать языковой субстандарт во всех его проявлениях.

В советский период издавались, в основном, минимальными тиражами относительно не большие словники, сборники, словарики-справочники воровского (уголовного) арго и тю ремно-лагерно-блатного жаргона, которые имели гриф «для служебного пользования» и хра нились в спецфондах библиотек. Они были задействованы в работе сотрудников пенитенци арной системы, правоохранительных структур и работе учреждений государственной безо пасности. Авторами таких неквалифицированно составленных изданий для чисто профес сиональных и сугубо практических целей были не лингвисты, а работники ИТУ, органов внутренних дел или юристы. По мнению М.Л. Апажева, словари арготизмов, тайных языков уголовников составлялись в СССР (России) отнюдь не в целях упорядочения для закрепле ния сложившегося здесь узуса словоупотребления. Задачи таких описаний, по мнению уче ного, не нормативные, а исследовательские и справочно-практические. Подобные словари тайных языков представляют интерес не только для языковедов и этнографов, но и практи ков сыска [Апажев 2005, с. 255]. За 75 лет было создано 13 таких словарей. Наиболее пол ные по объему из них содержат от полутора тысяч до десяти тысяч слов и выражений [Воривода И.П. 1971, Никоноров М. 1978, Третьяков Л.И. 1978, Бурик В.И., Шелестюк В.Г.

1979, Вакутин Ю.А. 1979, Пириев А. 1987, Марусте Р. 1988, Смолин А.А. 1990, Дубягин Ю.П., Бронников А.Г. 1991, Махов В.Н. 1991 и др.]. Юридические издательства продолжают публикацию подобных материалов, предназначенных для специальных органов и юристов, и в последние годы (см.: [Дубягина О.П., Смирнова Г.Ф. 2001]).

Отсутствие полновесных, лингвистически выверенных социолектных словарей в течение 75 лет можно объяснить, во-первых, отсутствием регистрирующего подхода в лексикогра фии, во-вторых, интуитивным ощущением такого своеобразия социолекта, которое ставит под сомнение имеющийся лексикографический инструментарий (О такой «специфике жан ра», которая во многом разрушает традиционные лексикографические приемы описания в жаргонном словаре, пишут В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина [БСРЖ 2000, с. 8]). В первом случае сыграл свою роль негласный принцип советской лексикографии игнорировать факты «изнанки» языка. Сама мысль об исследовании такого материала казалась крамольной, не возможной для лингвистики того времени. Хотя, по замечанию В.А. Хомякова, в советское время в словарных секторах академических институтов имелись квалифицированно состав ленные картотеки русской внелитературной речи, например, словарь русских арготизмов, составленный известным писателем и лексикографом Л.М. Городиным [Хомяков 2003, с. 5, 123]. Во втором случае лексикографы просто не брались за описание социальных диалектов, понимая, что традиционные лексикографические приемы и методики для нее не годятся.

Сниженная экспрессивная лексика до последнего времени относилась «на границу литера турного употребления» и крайне осторожно допускалась в словари. Следует заметить, что этот факт свидетельствует о непоследовательности словарных установок, поскольку диа лектная и полудиалектная лексика, противостоящая литературному употреблению и являю щаяся антиподом словарного состава литературного языка, активно подвергалась лексико графической фиксации (см.: [СРНГ, 1965–2002]), т.е. описана в словарях достаточно подроб но [История русской лексикографии 2001, с. 589].

На смену языковому пуризму, который характерен для прикладной лексикографии 30–80 х годов XX в., приходит признание необходимости описания всех элементов, из которых слагается язык, – и «хороших», и «плохих».

С 1991 года социолектная лексикографическая традиция в России была возобновлена.

В.В. Дубичинский выделяет 3 этапа в становлении ненормативной лексикографии русско го языка: 1) до 1917 г., 2) советское время, 3) после «перестройки» (с 1989–1990 гг.) [Дуби чинский, 2009, с. 257–270].

Г.В. Рябичкина предлагает следующую периодизацию русскоязычной просторечной лек сикографии, выделяя три историко-временных периода: 1) начальный период: c середины по конец XIX века: а) этап зарождения: 1840-е – 1859-й годы;

б) этап роста: 1860-е – 1903-й го ды;

2) период становления: с 1903-го по 1950-е годы: а) предвоенно-революционный этап:

1903-й – 1913-й годы;

б) советско-сталинский этап: 1920–1950-е годы;

3) современный пери од: а) советский этап: 1960-е – 1991-й годы;

в) постсоветский этап: с 1991-го г. по настоящее время [Рябичкина, 2009, с. 14].

За последние 15 лет в отечественной лексикографии появилось значительное количество словарей (свыше 20 изданий), в которых представлена социолектная часть словарного соста ва современного русского языка. В одноязычных социолектных словарях зарегистрирован достаточно обширный языковой материал различных социально-стилистических пластов лексики. Расширилась и лексическая база, что можно проследить по их названиям. При этом «теория просторечной лексикографии значительно запаздывает по отношению к практике, но и практика делает лишь свои первые шаги» [Коровушкин, 2004а, с. 50].

Вместе с тем наблюдается широкий разнобой в терминологии, в частности, до сих пор со храняется терминологическая неустойчивость, противоречивость, аморфность в дефиниро вании социолектной лексики, т.е. разграничении таких терминов и понятий, как «сленг», «жаргон», «арго» и др., которая объясняется рядом причин. Во-первых, в различных лин гвистических школах и направлениях языковой статус той или иной единицы описывается по-разному, во-вторых, терминологический аппарат такой науки, как социолектология, толь ко недавно получил детальное и всестороннее монографическое описание (см.: [Коровуш кин, 2005]) и, в-третьих, сам объект изучения характеризуется чрезвычайной сложностью. В лексикографии сохраняется неустойчивость терминологии, понятийная неопределенность отражается, в условиях которой лексикографы склонны отказываться от одних терминов в пользу других. Как справедливо отмечает З. Кёстер-Тома, «терминологический разнобой особенно сказывается в лексикологических и лексикографических исследованиях» [Кёстер Тома 1993, с. 18]. В словаре особенно наглядно проявляется противоречие между реальным состоянием объекта и его теоретическим (в том числе терминологическим) пониманием. Не обобщены также и очевидные наработки в лексикографическом описании и представлении подобных языковых форм и фактов. В целом «теоретическая лексикография в России запаз дывает в научной интерпретации достижений практики составления просторечных словарей, а в ряде моментов не замечает возникающих проблем и лакун в отечественной субстандарт ной (просторечной) лексикографии, или социолексикографии» [Коровушкин, 2004 а, с. 3].

Т.С. Новикова предлагает разделить словари русского субстандарта в зависимости от их предназначения на 2 группы:

1. Словари для служебного пользования.

2. Толковые словари, предназначенные для общего пользования [Новикова 2007, с. 102].

В.Б. Быков предлагает деление существующих словарей русского субстандарта на пять групп [Быков, 2001, с. 9–10]:

1) словари-словники, 2) толковые словари, 3) переводные толковые словари, в основном двуязычные, 4) словари-справочники, содержащие не только лингвистическую, но и энцик лопедическую информацию, 5) специальные словари. Такой порядок перечисления, по мне нию исследователя, отражает, в целом, историю составления жаргонных и арготических сло варей.

Лексикографическая фиксация русского социолекта сейчас переживает небывалый бур ный расцвет и осуществляется в трех формах [Береговская, 2007, с. 218–220]:

1) словарные списки (словники, публикуемые в качестве приложений к различным научным изданиям (социологическим, культурологическим, юридическим и т.д.);

2) сводные словари социолектов (например, Ермакова, Земская, Розина (1999);

БСРЖ (2000);

Квеселевич (2003);

Химик (2004);

Елистратов (2005);

Грачев (2006));

3) особые словари отдельных социальных, возрастных и профессиональных групп (например, В.Б. Быков «Русская феня. Словарь современного интержаргона» (1994);

Р.И.

Мальцева «Словарь молодежного жаргона» (1998);

В.П. Коровушкин «Словарь русского во енного жаргона» (2000);

М.А. Грачев «Словарь тысячелетнего русского арго» (2003);

Т.Г.

Никитина «Молодежный сленг. Толковый словарь» (2004);

М.И. Солнышкина «Словарь морского языка» (2005);

М.А. Грачев «Словарь современного молодежного жаргона» (2006);

Т.Г. Никитина, Е.И. Рогалева «Футбольный словарь сленга» (2006);

Т.Г. Никитина, Е.И. Ро галева «Региональный словарь сленга» (2006);

О.А. Анищенко «Словарь русского школьного жаргона XIX века» (2007);

Т.П. Тарасенко «Словарь жаргона краснодарских школьников»

(2007);

А.Т. Липатов, С. А. Журавлев «Региональный словарь русской субстандартной лек сики (Йошкар-Ола. Республика Марий Эл) (2009)).

Современные лексикографические издания, посвященные описанию социолектов послед них лет, представляют собой толковые алфавитные словари дифференциального типа. Мате риалом словарей являются слова и выражения из речи различных социальных и возрастных групп.

По территориальному охвату жаргонной лексики словари можно разделить на две группы:

1) интегральные словари, т.е. словари, включающие слова и выражения вне территориаль ного признака;

2) региональные словари.

Современные одноязычные толковые словари социолекта можно классифицировать по виду и количеству регистрируемых социолектных единиц на общие, локальные (местные) и специальные [Коровушкин, 2004 а, с. 4].

Нами выделяется общая социолектная лексикография и региональная (ареальная, частная) социолектная лексикография.

Общая социолектная лексикография представляет общие толковые социолектные слова ри, фиксирующие все возможные компоненты и элементы социолекта в рамках единой тер ритории, функционирующие в национальном языке, что соотносится с выделяемым нами понятием макрогеографии социолекта. Макрогеография предполагает сопоставление социо лекта отдалённых друг от друга регионов, например, социолект молодёжи Вологды и Крас нодара (Северо-Запад и Юг).

Региональная (ареальная, частная) социолектная лексикография представляет локальные толковые социолектные словари, содержащие территориально-локальную ограниченную со циолектную лексику, функционирующую в основном только в определенном городе или ме стности (регионе), что соотносится с выделяемым нами понятием микрогеографии социолек та. Микрогеография предполагает сравнение социолектизмов, сопряжённых в рамках единой территории, например, социолект молодёжи Вологодской области, Краснодарского края и т.д. Сюда же нами относится сопоставление социолектных единиц разных регионов (облас тей, краев) одного федерального округа, например, молодёжный социолект Вологодской, Архангельской, Ленинградской областей (Северо-Западный федеральный округ). Результа том микрогеографии станет обнаружение региональных социолектизмов. О «региональной приуроченности» пишут также В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина [БСРЖ 2000, с. 6]. Заметим, что региональная (ареальная, частная) социолектная лексикография в России находится еще только in statu nascendi, т.е. в состоянии зарождения, возникновения. Два факта способство вали этому обстоятельству. Дело в том, что в советское время в региональных вузах сущест вовало негласное правило о запрете на изучение социальных диалектов (именно социальных, поскольку территориальные диалекты, или говоры, успешно изучались в местных педагоги ческих вузах – материал собирался в диалектологических экспедициях и оформлялся в виде картотеки) и публикацию любого рода лексикографических изданий. Считалось, что состав ление и выпуск любых словарей является прерогативой лексикографических лабораторий академических институтов или, в исключительных случаях, старейших и крупнейших уни верситетов страны с авторитетными научными школами. Хотя известно, что отдельные сло вари (в основном, это словари говоров) все же издавались внутривузовским способом в про винциальных педагогических вузах, но они имели статус учебного пособия для студентов, а не собственно словаря.

Специальные толковые социолектные словари представляют лексику отдельных компо нентов социолекта (арго, жаргон, сленг).

Таким образом, выделяются три этапа (периода) в становлении одноязычной социолект ной лексикографии в России: 1) конец XIX в. – 1917 г. (царский, старороссийский), 2) 1917 – 1991 гг. (советский) и 3) с 1991 г. – по настоящее время (постсоветский, новейший или со временный). (Ср., например, в истории становления англоязычной просторечной лексико графии с учётом экстра- и интралингвистических факторов вычленяются три этапа: началь ный (XVI – конец XVIII вв.), классический (конец XVIII – XIX) и современный (XX в.) [Смирнова 1986: 2]).

Русскоязычная социолектная лексикография существует и за рубежом. Начиная с 1965 го да, появилось несколько толковых словарей, предназначенных для широкой аудитории, ко торые содержат от четырехсот до тысячи двухсот словарных единиц: М.М. и Б.П. Крестин ские «Краткий словарь современного русского жаргона» (Франкфурт-на-Майне, 1965), М.

Геллер, Х. Маркес «Язык советской тюрьмы» (Висконсин, 1972), Б. Бен-Яков «Словарь арго ГУЛАГа» (Франкфурт-на-Майне, 1982), А.С. Скачинский «Словарь блатного жаргона в СССР» (Нью-Йорк, 1982), В. Козловский «Собрание русских воровских словарей»: в 4-х то мах (Нью-Йорк, 1983), В. Козловский «Арго русской гомосексуальной субкультуры» (Вер монт, 1986). Уместно привести замечание В.А. Хомякова о том, что «за рубежом иногда из дают неквалифицированно составленные словари, например, (Крестинские, (1965), Drummond, Perkins (1987)], однако такие примеры единичны» [Хомяков, 2003, с. 123].

За пределами лексикографического описания остались социолекты разных асоциальных и корпоративных групп: проституток, бомжей, рабочих различных профессий и др. (см.: [Хо мяков, 2003, с. 5]).

Современная отечественная и зарубежная двуязычная социолектная лексикография с уча стием русского языка находится еще на этапе формирования как в аспекте словарного дела, так и в теоретическом аспекте в особенности. Кроме наиболее активно задействованного здесь английского языка, можно назвать еще двуязычные словари с привлечением немецко го, французского и других иностранных языков. Самые ранние попытки передать социолект ную русскую лексику средствами других языков в лексикографической форме относятся, по видимому, к 1607 г. – «Tnnies Fenne’s Low German Manual of Spoken Russian».

Двуязычная социолектная лексикография в России основывается на пятивековой тради ции составления одноязычных словарей английских социолектов в Великобритании и, позд нее, в США и других англоязычных странах (см.: [Хомяков 1978, 1980]). Она начала свое существование с появлением «Материалов для сравнительного и объяснительного словаря русского языка и других славянских наречий» С. Микуцкого (1832) и «Словаря особенных слов, фраз и оборотов английского народного языка» В. Бутузова (1867), представляющего собой перевод словаря сленга Дж. Хоттена (1860). В начале XX века вышел в свет «Польско русский словарь тайного языка уголовных преступников» Л.Н. Михайловского (1909). Этими словарями было положено начало двуязычной социолектографии. Однако, как и в случае с одноязычной социолектной лексикографией, эта традиция была прервана, и появление сле дующего англо-русского словаря сленга пришлось ждать более ста лет. В советское время вышел один подобный словарь: «Англо-русский словарь военного сленга» Г.А. Судзилов ского (1973). Он содержит около 3 тыс. единиц и представляет собой алфавитный англо русский глоссарий, словарные статьи которого не имеют детально разработанной стереотип ной структуры.

С 1991 года двуязычная социолектная лексикография стала вновь развиваться. Были опубликованы следующие общие и специальные словари: «Краткий русско-английский сло варь фамильярно-обиходной лексики и фразеологии» В.А. Хомякова (1993) (ок. 1 тыс. ед.), «Dictionary of contemporary Russian slang» В. Никольского (1993), «Краткий англо русский и русско-английский словарь уголовного жаргона» Ю.П. Дубягина и Е.А. Теплицко го (1993) (более 3 тыс. 700 ед.), «Новый англо-русский словарь современной разговорной лексики» С. А. Глазунова (1998) (16 тыс. сл. ст. и ок. 45 тыс. ед. пер.), «Новый русский лек сикон. Русско-английский словарь с пояснениями» под ред. О.П. Бенюха (2000) (ок. 3 тыс.

ед.), «Дополнение к русско-английским словарям» А.Л. Бурака, М. Берди и В.С. Елистрато ва (2001) (ок. 650 новых слов).

Итак, нами выделяются 2 этапа (периода) в развитии двуязычной социолектной лексико графии в России: 1) последняя треть XIX в. – 1917 г. (царский, старороссийский) и 2) с г. – по настоящее время (постсоветский, новейший или современный).

Отметим группу словарей, являющихся вторичными, неоригинальными изданиями. А.

Плуцер-Сарно пишет, например, что «основа всех без исключения отечественных словарей мата – откровенный плагиат, в основу которого в большинстве случаев положены западные безграмотные словарики мата» [Плуцер-Сарно 2001, с. 68, 49–74]. «Краткий словарь амери канского слэнга» А.В. Бушуева, Т.С. Бушуевой и А.Л. Уткина (1997), содержащий около тыс. единиц и «Англо-русский словарь американского сленга» под ред. Е.И. Тузовского (1993), включающий около 9 тыс. единиц, являются переводом «A Dictionary of American Slang and Colloquial Expressions» Р. Спирса (1991);

«Англо-русский толковый словарь амери канского разговорного языка» под ред. К.Л. Елдырина и Л.А. Харина (1999) содержит более 6 тыс. единиц, извлеченных из словаря «Talkin’ American» Р.М. Хармона (1995);

«Англо русский и русско-английский словарь табуированной лексики» А. Волкова (1993) охватывает около 2 тыс. словарных статей и является переводом американского словаря «A Dictionary of Russian Obscenities» Д.А. Дрюммонда и Дж. Перкинса (1987).

Кратко рассмотрев перечисленные переводные социолектные словари, отметим, вслед за В.П. Коровушкиным, необходимость решения следующих теоретических вопросов для даль нейшего развития двуязычной социолектной лексикографии:

1) уточнить и терминологически дифференцировать основные понятия, соотносимые с компонентами социолекта, в частности, понятия «арго», «жаргон», «сленг»;

2) определить типологию социолектных переводных словарей в зависимости от спе цифики регистрируемого материала, способов его организации в словник и приёмов его лек сикографической обработки;

3) разработать принципы и методику отбора материала;

4) очертить источники словарного материала;

5) наметить возможные подходы к композиции словника;

6) разработать структуру словарной статьи;

7) выявить наиболее презентабельные способы графического оформления словарной статьи;

8) установить перечень грамматических, стилистических и социолингвистических характеристик, обязательных для отражения в словарной статье и язык их подачи;

9) упорядочить типы словарных помет, уточнить их содержание, определить их ме сто, порядок их следования и способы и язык их представления в структуре словарной ста тьи;

10) предложить наиболее соответствующие социолекту способы подачи фразеологиз мов в словнике;

11) разработать типы переводных дефиниций применительно к специфике регистри руемого материала;

12) очертить те сведения, которые необходимо включать в историко-этимологическую и/или дериватологическую справку;

13) установить назначение и место иллюстративных примеров, необходимость и спо собы их перевода;


14) систематизировать отсылки;

15) выяснить оптимальные пределы использования сокращений и символов в тексте словарной статьи [Коровушкин, 2006, с. 636–637].

Подводя итог, можно утверждать, что социолектная лексикография «накопила достаточ ный опыт для формирования своей методологии, собственного лексикографического поня тийного аппарата, методики сбора и описания социолектных единиц, большой корпус уже лексикографически обработанного социолектного материала, более 150 изданных социо лектных словарей различных типов и сделала значительные шаги в теоретическом осмысле нии своих перспектив» [Коровушкин 2004 б, с. 59].

Стремясь отразить все особенности функционирования слова, лексикограф должен обла дать способностью видеть будущего читателя словаря, должен разглядеть существенные ха рактеристики за теми, которые проявляются при сиюминутном восприятии слова. Задача лексикографа, по справедливому утверждению В.П. Григорьева, – «смотреть на свой труд глазами будущих поколений, постоянно работать над проблемами “словарной геронтологии” [Григорьев 1977, с. 17].

Библиографический список 1. Апажев, М.Л. Лексикография: теория и практика [Текст]. – Нальчик : Эльбрус, 2005.

2. Береговская, Э.М. О современном состоянии русской социодиалектной лексикографии [Текст] / Э.М. Бере говская // Восьмые Поливановские чтения: сб. ст. – Смоленск : СмолГУ, 2007. – Ч. 3. – С. 215–222.

3. БСРЖ – Мокиенко, В.М. Большой словарь русского жаргона [Текст] / В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитина. – СПб. : Норинт, 2000.

4. Быков, В. Русская феня. Словарь современного интержаргона асоциальных элементов [Текст] / В. Быков. – Смоленск, с. ТРАСТ-ИМАКОМ, 1994.

5. Быков, В.Б. Лексикологические и лексикографические проблемы исследования русского субстандарта [Текст] : автореф. дис. … д-ра филол. наук / В. Б. Быков. – М., 2001.

Григорьев, В.П. Поэт и слово [Текст] / В.П. Григорьев. – М. : Просвещение, 1977.

6.

7. Даль, В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. [Текст] / В.И. Даль. – М. : ТЕРРА, 2000.

8. Дубичинский, В.В. Лексикография русского языка [Текст] / В.В. Дубичинский. – М. : Наука : Флинта, 2009.

9. Дубягина, О.П. Современный русский жаргон уголовного мира [Текст] / О.П. Дубягина, Г.Ф. Смирнова. – М. : Юридическая литература, 2001.

10. История русской лексикографии [Текст] / отв. ред. Ф.П. Сороколетов. – СПб. : Наука, 2001.

11. Карпова, О.М. Словари языка писателей [Текст] / О.М. Карпова. – М. : МПИ, 1989.

12. Кёстер-Тома, З. Стандарт, субстандарт, нонстандарт [Текст] / З. Кестер-Тома // Русистика. – 1993. – № 2. – С. 15–31.

13. Коровушкин, В.П. Одноязычные словари русского лексического просторечия [Текст] / В.П. Коровушкин. – Череповец, с. ЧГУ, 2004 а.

14. Коровушкин, В.П. Основные современные англо-русские и русско-английские словари лексического про сторечия [Текст] / В.П. Коровушкин // Слово в словаре и дискурсе, с. сб. науч. ст. – М. : Элпис, 2006. – С.

625–638.

15. Коровушкин, В.П. Основы контрастивной социолектологии [Текст] / В.П. Коровушкин. – Череповец : ЧГУ, 2005 б. – Ч. I, II.

16. Коровушкин, В.П. Субстандартная лексикография как автономная отрасль языкознания: основные понятия и словари [Текст] / В.П. Коровушкин // Социальные варианты языка-III: матриалы междунар. науч. конф. – Н. Новгород, с. НГЛУ им. Н.А. Добролюбова, 2004 б. – С. 56–59.

Липатов А.Т. Региональный словарь русской субстандартной лексики. Йошкар-Ола, Республика Марий Эл.

17.

– М. : Элпис, 2009.

18. Морковкин, В.В. Русские агнонимы (слова, которые мы знаем) [Текст] / В.В. Морковкин, А.В. Морковкина.

– М.: ГИРЯ им. А.С. Пушкина, 1997.

19. Новикова, Т.С. Словари русского субстандарта // Русский язык за рубежом. – № 5. – 2007. – С. 101–105.

20. Плуцер-Сарно, А. Библиография словарей «воровской», «офенской», «разбойничьей», «тюремной», «блат ной», «лагерной», «уголовной» лексики, изданных в России и за рубежом за последние два столетия [Текст] / А. Плуцер-Сарно // Логос. – М., 2000. – Вып. 2. С. 222–226.

Плуцер-Сарно, А. Большой словарь мата [Текст] / А. Плуцер-Сарно. – СПб. : Лимбус Пресс, 2001. – Т. 1.

21.

22. Рябичкина, Г.В. Проблемы субстандартной лексикографии английского и русского языков: теоретический и прикладной аспекты [Текст] : автореф. дис. … д-ра. филол. наук / Г.В. Рябичкина. – Пятигорск, 2009.

23. Саляев, В.А. Русский сленг. История. Словотворчество. Словарное описание [Текст] / В.А. Саляев. – Орёл, с. ОРАГС, 2007.

24. Смирнова, О.В. История становления англоязычной просторечной лексикографии (XVI–XX вв.) [Текст] :

автореф. дис. … канд. филол. наук / О.В. Смирнова. – Л., 1986.

25. СРНГ – Словарь русских народных говоров [Текст] / гл. ред. Ф.П. Филин (вып. 1-23), Ф.П. Сороколетов (вып. 24–36). – М.;

Л.;

СПб. : Наука, 1965–2002. – Вып. 1–36.

Хомяков, В.А. Краткий курс истории советского новояза (1917-1992). Записки социолингвиста [Текст] / В.А.

26.

Хомяков. – Вологда : ВГПУ: Русь, 2003.

27. Хомяков, В.А. Краткий курс истории советского новояза (1917–1992). Записки социолингвиста [Текст] / В.А. Хомяков. – Вологда, 2003.

28. Хомяков, В.А. Об одной «запретной» зоне в советской лексикографии [Текст] / В.А. Хомяков // Лексика и лексикография: сб. науч. тр. – М. : ИЯ АН СССР, 1991. – С. 161–169.

29. Хомяков, В.А. Обзор основных одноязычных словарей английского просторечия (часть 1) [Текст] / В.А.

Хомяков // Лингвистические исследования. Проблемы лексикологии, лексикографии и прикладной лин гвистики. – М. : ИЯ АН СССР, 1978. – С. 225–239.

Хомяков, В.А. Обзор основных одноязычных словарей английского просторечия (часть 2) [Текст] / В.А.

30.

Хомяков // Лингвистические исследования. Диахрония и типология языков. – М. : ИЯ АН СССР, 1980. – С.

211–223.

31. Шимчук, Э.Г. Русская лексикография [Текст] / Э.Г. Шимчук. – М. : МГУ им. М.В. Ломоносова, 2003.

ББК 81. 432.1- УДК 81-114. С А.В. Семкова СОДЕРЖАТЕЛЬНОЕ РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ КОНСТРУКЦИЯМИ С ГЛАГОЛОМ LIKE И ИНФИНИТИВОМ / ГЕРУНДИЕМ В статье рассматриваются разные ситуации эмоционально-оценочного отношения.

Анализируются семантические особенности конструкций с глаголом like и вербоидами. Вы являются причины неоднородности их семантики, обусловленные особенностями историче ского развития неличных форм и экстралингвистическими факторами.

Ключевые слова: вербоиды;

инфинитив;

ing-форма;

герундий;

категоризация;

бленд;

ментальные пространства;

холистический подход;

эмерджентное значение.

A.V. Semkova SEMANTIC DIFFERENCE IN CONSTRUCTIONS WITH THE VERB LIKE AND INFINITIVE / GERUND The article deals with the different situations of emotional-evaluative attitude. The author ana lyzes semantic specific features of the constructions with the verb like and verboids and singles out the causes of their semantic heterogeneity, which are determined by the peculiarities of historical development of the verboids and extralinguistic factors.

Key words: verboids;

infinitive;

ing-form;

gerund;

categorization;

blend;

mental spaces;

holis tic approach;

emergent meaning.

В современном английском языке зачастую ing-форма 1 употребляется там, где изна чально использовался только инфинитив, например, John helped me do/doing it;

He began to do/doing it, поэтому одной из основных проблем, связанных с использованием вербоидов в предложении, является вопрос о том, почему разные вербоиды могут сочетаться с одним и тем же личным глаголом и изменяется ли от этого значение всего предложения.

Последние исследования грамматистов в области семантики конструкций с вербоидами свидетельствуют о том, что «инфинитив и герундий не приходят каждый раз в предложение с одним из своих признаков», а эти признаки мотивированы их сочетанием с предикатом того или иного семантического класса. При этом данный предикат не меняет своего значения, а участвует в создании эмерджентного значения высказывания вместе с другими его компо нентами [Ковалёва, 2008, с. 282–283]. Например, было доказано, что глаголы восприятия, со четаясь с инфинитивом, категоризуют наблюдённое, полностью воспринятое событие, а при сочетании с ing-формой – мельком замеченное событие [Ковалёва, 2008, с. 216]. Что касается предикатов страха, конструкция с инфинитивом номинирует эмоциональное состояние стра ха, а конструкция с герундием – мысль о неприятных последствиях действия [Семёнова, 1993, с. 86 – 110].

Представляется, чтобы понять причины неоднородности конструкций с глаголом like и вербоидами, необходимо привлечь экстралингвистические знания и данные об историческом развитии неличных форм.

Наше исследование основано на холистическом подходе к изучению предложения, ко торый заключается в том, что значение предложения не складывается из суммы значений его элементов, а существует как нечто целое, неделимое.

Под термином «ing-форма» мы подразумеваем герундий и причастие I.

Исторически в индоевропейских языках инфинитив есть перешедшая в парадигму гла гола форма имени со значением действия (ЛЭС, 198). Он обладает признаками «нелокализо ванное во времени» и «гипотетическое» действие. На самом деле, это один широкий признак, ибо гипотетическое действие не поддаётся локализации во времени, а существование нелока лизованного во времени действия всегда гипотетично [Ковалёва, 2008, с. 289]. C глаголом like инфинитив употреблялся уже в древнеанглийском и обозначал при этом «склонность»: «to find agreeable, feel inclined to do or to be and so. Will Palerne ge at liken in love swiche inges to here (1350 г.)» (OED, 116). Следовательно, в конструкциях с глаголом like и инфинитивом ак туализировалось положительное оценочное отношение не к конкретной, а к абстрактной си туации вне времени и пространства и подразумеваются не единичные действия субъекта, а его свойства. Главный глагол обладает значением: «to regard with pleasure or fondness;


have good feelings about» (LDELC, 763), вследствие чего конструкция категоризует ситуацию «склонности (inclination) субъекта к выполнению какого-либо действия».

На основании анализа предложений с глаголом like и инфинитивом из произведений пи сателей 19 и 20 веков мы приходим к выводу, что в конструкции сохраняется это значение:

(1) They were looking at the table (which was spread out in great array);

for these young housekeepers are always nervous on such points, and like to see that everything is right (Dickens (a));

(2) They kept Emmeline's room trim and nice, and all the things fixed in it just the way she liked to have them when she was alive, and nobody ever slept there (Twain);

(3) «My little woman,» says Mr. Snagsby to the sparrows in Staple Inn, «likes to have her re ligion rather sharp, you see!» (Dickens (b));

(4) Next to being married, a girl likes to be crossed a little in love now and then (Austen);

(5) «It's a poor tale,» said Mrs. Morel, «that you're so ready to side with any snipey vixen who likes to come telling tales against your own children» (Lawrence);

(6) If she sat there long enough her father would come in to fetch himself a cup of water be cause he always liked to have one near him in the night (Trevor);

(7) She liked to write surrounded by books, in a closed space where books were what mattered most (Byatt).

Конструкции из высказываний (1–7) иллюстрируют не сам факт совершения действий и не то, что эти действия произойдут в будущем, а ситуации, не привязанные к определённому моменту времени, и отношение субъекта к ним, которое определённым образом характеризу ет субъекта, подчёркивает его вкусы и пристрастия. При этом главный глагол сохраняет своё первичное значение и участвует в создании эмерджентного значения вместе с инфинитивом и другими элементами предложения, которые указывают на то, что действие инфинитива не привязано к определённому моменту времени (always, now and then).

Когда в среднеанглийский период складывается герундий – неличная форма, образуемая из отглагольного существительного в косвенном падеже в обстоятельственном значении, ему также приписывают признак «нелокализованное во времени гипотетическое действие», яв ляющийся общим для всех отглагольных форм. В ходе исторического развития в ряде конст рукций происходит вытеснение инфинитива герундием и наблюдается размежевание в их значениях [Ярцева 1959, с. 223–221]. На основании общности признаков носители языка на чинают употреблять герундий после глагола like, несмотря на то, что там изначально исполь зовался только инфинитив.

Многие авторитетные словари отмечают, что сегодня like, сочетаясь с инфинитивом и ing-формой, не изменяет своего значения: «to regard with pleasure or fondness;

have good feelings about;

enjoy: V+ing: The children like watching television. V+inf: I like to visit her as often as possible» (LDELC, 763);

«If you like something you enjoy it or find it pleasant or attractive:

V+O/ING/TO-INF» (Collins COBUILD, 842).

Но анализ языкового материала приводит нас к другому выводу: между значениями кон струкций с глаголом like и разными вербоидами всё же наблюдаются различия. Словари, за дача которых учесть и систематизировать всевозможные употребления слов, не могут в пол ной мере отразить все оттенки значения, существующие в многочисленных контекстах, так как «в любом языке нам приходится чрезвычайно часто встречаться с переменой конструк ции при одном и том же глаголе…при подобного рода перемене конструкций часто наблюда ется и приобретение нового оттенка в значении самого глагола» [Покровский, 1995, с. 25]. В связи с этим в словарях происходит нейтрализация похожих значений глагола like в конст рукциях с вербоидами, хотя эти конструкции нельзя считать эквивалентными.

При анализе конструкций с глаголом like и ing-формой было замечено, что они отлича ются по своей семантике от конструкций с глаголом like и инфинитивом. Рассмотрим сле дующий ряд предложений:

(8) It was because she was a voyeur and liked looking in through other people windows on warmer, brighter worlds (Byatt);

(9) But I like learning new things and seeing new places, so one day who knows what I might do! (BNC, Best);

(10) I like moving in anonymous crowds of people: then I can be anyone I want (BNC, Miscella neous unpublished stories);

(11) No need to plan anything;

and I'm someone who likes planning things, or rather gets wor ried if things aren't planned (BNC, Barnes);

(12) She likes making mincemeat of new writers (BNC, Francis);

(13) I like shaving in the wardrobe. I find it … (BNC 13 conversations recorded by `Rebecca' (PS586) between 15 and 19 October 1993 with 9 interlocutors);

(14) I've always liked amusing pop records (BNC, The Face).

Как видно из предложений (8–14), конструкции с ing-формой способны репрезентировать свойства субъекта. Но в некоторых ситуациях, передаваемых с помощью конструкции с ing формой, наблюдается некоторый сдвиг в значении конструкции в сторону привязанности к определённому моменту действительности, так как акцент делается на получении удовольст вия от действия в момент его выполнения. Например, в предложении (10) субъект испытыва ет удовольствие именно тогда, когда двигается в толпе, и поэтому ему нравится быть среди людей, в то время как конструкция He likes to swim не имеет такого оттенка в значении. Обе неличные формы имеют одинаковые признаки, а именно: «нелокализованность во времени и гипотетичность», поэтому говорящий легко употребляет оба вербоида для репрезентации од ной и той же ситуации «свойств субъекта», но эта ситуация в разных конструкциях представ лена по-разному, из чего следует, что изменение формы конструкции неизбежно сопровожда ется изменением её семантики.

Таким образом, герундий, по всей видимости, «отнимает» у инфинитива часть категори зуемых ситуаций и употребляется параллельно с инфинитивом на основании общности их признаков, но конструкции нельзя считать идентичными, так как говорящий интуитивно ис пользует появившуюся в языке конструкцию с ing-формой для категоризации похожей, но не одинаковой ситуации.

Наблюдения за употреблением конструкций с ing-формой свидетельствуют о том, что они могут номинировать не только абстрактное, слабо привязанное к действительности, но и конкретное, локализованное во времени действие, вступая тем самым в оппозицию с инфини тивной конструкцией. При этом герундий как таковой не обладает признаком «локализован ное во времени действие». Однако, когда оценке подвергается действие, привязанное к опре делённому моменту времени, язык выбирает герундий, который, как более новая форма, ока зывается свободным, а инфинитив как «более широкая и немаркированная форма» притяги вает к себе форму с более конкретными признаками [Ковалёва, 2008, с. 293–294].

Поскольку языку «предпочтительнее» употреблять ing-форму для актуализации ситуа ций, привязанных к определённому моменту времени, семантика конструкций при этом не остаётся неизменной. Можно утверждать, что в таких случаях речь идёт уже не столько о свойствах, сколько об эмоциональном состоянии (удовольствие) субъекта. Например, (15) Paul took a pen. Mr. Pappleworth disappeared. Paul rather liked copying the letters, but he wrote slowly, laboriously, and exceedingly (Lawrence);

(16) «If it were floating in eternity I should say “John!”» laughed Janey, … but all the same he liked being laughed at by Janey (Mansfield);

(17) Over the months Jay found she liked being around Lucy, enjoyed desiring her and doing nothing about it (BNC, Cooper);

(18) Kate wasn't at all sure she liked hearing the cynical cruelty in his voice (BNC, McCallum);

(19) How d’you like being the husband of a celebrity? 1 (Maugham).

В конструкциях (15–19) категоризованы ситуации положительного отношения субъекта к событиям, участником которых он является в определённый момент своей жизни. Об этом свидетельствует ближайший контекст. Например, Paul took a pen (15), Janey laughed (16). В данных ситуациях субъект находится в эмоциональном состоянии удовольствия от того, что с ним происходит.

Таким образом, конструкция с глаголом like и ing-формой категоризует ситуацию, лока лизованную относительно определённого момента действительности, в которой субъект ис пытывает приятные ощущения. Другими словами, данная конструкция категоризует ситуа цию «эмоциональное состояние удовольствия при выполнении конкретного действия», что свидетельствует о вытеснении инфинитива ing-формой с этой позиции.

Тем не менее очень редко всё же встречаются конструкции с инфинитивом, актуализи рующие эмоциональное состояние удовольствия. Следует отметить, что в ситуации, катего ризуемой такими конструкциями, присутствует дополнительный признак: «положительное отношение к действию вообще, как к абстрактной сущности, осознаваемое в определённый момент действительности». Например, в высказывании (20) He derived a pleasure from the op eration such as he had not yet known, partly because she was taking out things which looked suspi cious, and partly because he liked to look at her. She moved differently from anybody else, espe cially from Bella;

she was certainly the refinedest-looking person he had ever seen (Galsworthy) субъект ловит себя на мысли, что ему нравится смотреть на девушку, потому что на неё во обще приятно смотреть, благодаря её изящным манерам. Мы выводим это из контекста: She moved differently from anybody else, especially from Bella;

she was certainly the refinedest looking person he had ever seen.

Из высказывания (21) «It's hot;

I feel the heat nowadays. Let's sit down». They took two chairs beneath a chestnut tree whose broad leaves covered them from the peaceful glory of the afternoon.

A pleasure to sit there and watch her, and feel that she liked to be with him. And the wish to increase that liking, if he could, made him go on (Galsworthy) следует, что субъект во время прогулки в саду понимает, что девушке вообще всегда приятно быть с ним. Из последующего контекста And the wish to increase that liking, if he could, made him go on вытекает, что субъект хочет продлить удовольствие девушки от общения с ним не в данный момент (он никуда не спешит и готов провести с ней ещё некоторое время), а в будущем, но понимает, что не может этого сделать, так как его семья против их встреч.

Наряду с ситуацией «склонности к выполнению какого-либо действия», конструкции с глаголом like и инфинитивом категоризуют и ситуацию «желания, связанного с положитель ным отношением к ситуации». Объяснение данному явлению следует искать, на наш взгляд, обращаясь к реальным ситуациям действительности. Психологи отмечают, что отношение как черта характера обозначает «состояние готовности, основанное на прошлом опыте, кото рое направляет, искажает или иным образом воздействует на поведение индивида» [Карпен ко, 2007, с. 307]. Таким образом, если индивид положительно к чему-либо относится, он под сознательно пребывает в состоянии готовности (желает) заполучить это.

Связь положительного отношения и желания нашла своё отражение и в языке. В англо русском словаре синонимов отмечено, что глагол эмоционально-оценочного отношения like и Уже в начале 19 века конструкция с like и герундием категоризовала локализованное во времени действие. Ср.: How does the God like living in a skin? Shelly, Cyclips;

1819 г. (OED, 116). Здесь ситуация привязана к тому моменту действительно сти, когда Бог побывал в чьей-то шкуре, и спрашивающий выясняет, как в это время он себя чувствовал. Хотя словарём не фиксируется значение эмоционального состояния удовольствия глагола like в данной конструкции. Указано, что like имел нейтральное значение: «the neutral sense inferable from the qualified uses as like, survives in the interrogative use with how» (OED, 116).

его синонимы (enjoy, relish, fancy, love) имеют значение «испытывать чувство, вызываемое объектом, который приятен субъекту и порождает у него желание быть в контакте с этим объектом» (АРСС, 266). Следовательно, в словарях указывается, что значение «желать» все гда потенциально присутствует в семантике данных глаголов и актуализируется при опреде лённых контекстуальных условиях, к которым зачастую относят форму сослагательного на клонения: «If you say that you would like something or would like to do something, you are indicating a wish or desire that you have. I’d like to change my room and go somewhere else but it’s so cheap where I am… He would have liked a pint of beer before he started…» (Collins COBUILD, 842), а также эллиптическую конструкцию, которой предшествует либо будущее время, либо императив: do as you like (Сиполс, 285);

«Do what you like… Let’s go somewhere, France, Italy, anywhere you like… He can stay here if he likes… The children are free to spend as long as they like at any one activity. Shall I put the fire on? If you like» (Collins COBUILD, 842).

Желание, таким образом, «становится ощутимым», когда ситуации, категоризуемые кон струкциями с глаголом like, отнесены к будущему плану, так как основная функция косвен ных наклонений (повелительного и сослагательного), по мнению большинства грамматистов, – представлять действие как нереальное, желаемое, гипотетическое, часто противоречащее действительности (ЛЭС, 321).

Такое понимание может быть связано с тем, что желание нацелено на будущее. Желание – это «любое стремление или страсть, то есть повышенное эмоциональное тяготение к объек ту», «…переживание, перешедшее в действенную мысль о возможности чем-либо обладать, что-либо осуществить. Имея побуждающую силу, желание обостряет осознание будущего действия и построение его плана. Желание как мотив деятельности характеризуется доста точно отчётливой осознанностью потребности. При этом осознаются не только её объекты, но и возможности её удовлетворения» [Карпенко, 1985, с. 96].

В связи с этим, когда конструкции с глаголом like и инфинитивом актуализируют ситуа ции, которые произойдут в будущем, вся конструкция приобретает значение «положительное отношение – желание». В этих ситуациях субъект желает сделать что-либо на основании сво его положительного отношения к этому.

Представляется возможным исследовать процедуру образования семантики данных конст рукций в рамках когнитивной теории концептуальной интеграции, сторонники которой стре мятся объяснить природу предложений через ментальные пространства и рассматривают предложение одновременно с синтаксической и семантической точек зрения.

Ментальные пространства, по определению основоположника теории ментальных про странств Ж. Фоконье, – это «небольшие концептуальные области, конструируемые в процес се мышления и говорения, которые создаются в целях локализованного понимания и дейст вия» [Fauconnier, 1985, с. 3]. Эти неязыковые сущности находятся в мозгу индивида, взаимо действуют между собой и репрезентируются языковыми конструкциями. В ходе изучения ментальных пространств Ж. Фоконье была сформулирована теория концептуальной интегра ции, которая имеет место при взаимодействии двух или более ментальных пространств, и её суть заключается в том, что структуры исходных ментальных пространств, взаимодействуя, образуют новое ментальное пространство со своими собственными характеристиками – бленд [Fauconnier, 2005, с. 525].

Рассмотрим, как взаимодействуют ментальные пространства в бленде на примере конст рукции из предложения (22) We got a splendid stock of sorted spiders, and bugs, and frogs, and caterpillars, and one thing or another;

and we liked to get a hornet's nest, but we didn't (Twain).

Здесь ситуация, категоризуемая конструкцией с глаголом like и инфинитивом, привязана к конкретному моменту жизнедеятельности детей. У них есть всё, что нужно для игры, кроме осиного гнезда. Они положительно относятся к перспективе (желают) его заполучить. Из контекста: but we didn’t следует, что желание детей не исполнилось. Мы считаем, что вся конструкция представляет собой бленд «положительное отношение к чему-либо – желание обладать чем-либо». Положительное отношение репрезентировано лексически (значением главного глагола), а желание – грамматически (формой инфинитива с to), так как конструк ция с инфинитивом определена как базисная структура для глаголов желания 1.

Таким образом, в ситуациях, отнесённых к будущему и категоризуемых конструкциями с глаголом like и инфинитивом, субъект совмещает две роли: положительно относится к чему то и желает чего-то, но последнее всё-таки важнее. Поскольку «ментальные пространства на прямую зависят от категоризации действительности, а реальным ситуациям и их сочетаниям поистине “несть числа”, можно установить тонкие переходы при категоризации разных си туаций в терминах “больше – меньше”, когда говорящему кажется “это скорее то, нежели это”. Существует континуум в переходах, а не дискретность» [Муняева, 2007].

Конструкции с глаголом like и инфинитивным оборотом также представляют собой ре зультат интеграции ментальных пространств положительного отношения и желания. На пример:

(23) I don't repulse you. I like you to tell me you love me;

and you may always tell me so as you go about with me and never offend me (Hardy(a));

(24) Indeed, I think I like you to desert me a little once now and then (Hardy(b)).

В этих высказываниях бленд содержит как элементы пространства положительного отноше ния, так и элементы пространства желания. Положительное отношение репрезентировано семантикой главного глагола, а желание – инфинитивом с to из ментального пространства желания. Говорящий, сообщая о своём положительном отношении (желании) к ситуациям, намекает собеседнице, чтобы она (23) говорила ему о своей любви, (24) время от времени ос тавляла его в покое. Интенция высказываний – вежливое выражение просьбы, когда говоря щий не просто сообщает о своих положительных отношениях/желаниях, а намекает, чтобы лицо совершило желаемое им действие. Мы полагаем, что говорящий, возможно, отдаёт себе отчёт в своих желаниях, но старательно избегает их прямого оязыковления, чтобы высказы вание не выглядело категорично (более того, он добавляет (23) предложение I don't repulse you). Возможно, он боится получить отказ, поэтому здесь мы сталкиваемся с вежливым спо собом репрезентации просьбы.

Таким образом, используя термины теории концептуальной интеграции, можно сказать, что те конструкции с глаголом like и инфинитивом, которые категоризуют ситуации, отне сённые к плану будущего, представляют собой бленд «положительное отношение – жела ние». При этом здесь речь идёт скорее о «привычных» блендах, «которые находят своё отра жение в словарных дефинициях» [Ковалёва, 2008, с. 233].

Анализ конструкций с глаголом like и ing-формой показывает, что данные конструкции очень редко тоже могут категоризовать ситуацию желания. При этом ситуация, категоризуе мая ими, несколько отличается от ситуации «положительного отношения – желания», кото рую категоризуют конструкции с инфинитивом. Следовательно, в семантике конструкций с ing-формой присутствует дополнительный оттенок значения. Например:

(25) I heard only the faintest waft of wind roaming fitful among the trees round Thornfield, a mile distant;

and when I glanced down in the direction of the murmur, my eye, traversing the hall front, caught a light kindling in a window: it reminded me that I was late, and I hurried on. I did not like re-entering Thornfield (Bront).



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.