авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 11 |

«ЯЗЫК. КУЛЬТУРА. КОММУНИКАЦИЯ УДК 81'272 ББК 81.001.2 И.П. Амзаракова, В.А. Савченко ...»

-- [ Страница 7 ] --

В предложении I did not like re-entering Thornfield ситуация, категоризуемая конструкцией с глаголом like и ing-формой, привязана к определённому моменту времени: возвращению Джейн в Торнфилд. Из контекста следует, что ещё миля – и она окажется на месте, то есть действие, к которому Джейн негативно относится, должно произойти в ближайшем будущем.

По пути она испытывает негативные эмоции от своего возвращения, находится в состоянии депрессии, в связи с чем возникает нежелание возвращаться в Торнфилд. Следовательно, Возможно, именно поэтому некоторые учёные высказывают мнения о том, что инфинитив бывает нацелен на будущее в зависимости от контекста. Например, Г.А. Вейхман пишет, что он используется для «обозначения чего-либо гипотетиче ского, связанного с будущим» и объясняет это тем, что он сопровождается предлогом to, который «является предлогом направления к определённой цели, а цели нужно ещё достичь» [Вейхман, 2002, с. 217]. И.П. Иванова отмечает, что «инфи нитив может обозначать действие, которому надлежит совершиться в будущем по отношению к действию сказуемого» в зависимости от контекста [Иванова, 1981, с. 81].

язык выбирает конструкцию с ing-формой, действие которой произойдёт в будущем (ситуа ция желания), чтобы передать всё, что испытывает субъект, а именно: желание не возвра щаться в Торнфилд, возникающее в результате негативных эмоций.

Однако в ситуациях, отнесённых к будущему, желание репрезентировано не всегда, а лишь только в тех случаях, когда субъект данной ситуации испытывает (положительные) эмоции (сейчас) в связи с ожидающей его перспективой в будущем (25). Если вся ситуация отнесена к предполагаемому будущему, то не желание, а именно эмоциональное состояние выходит на первый план. Например, в высказывании (26) Well, I observed to him that as you were unused to company, I did not think you would like appearing before so gay a party – all strangers;

and he re plied, in his quick way – «Nonsense!» (Bront) не только действие ing-формы, а вся ситуация отнесена к будущему, так как речь идёт только об эмоциональном состоянии дискомфорта, которое субъект ещё не испытывает, но испытает, если появится на вечеринке перед чужи ми людьми.

Итак, в ходе анализа категоризации ситуаций эмоционально-оценочного отношения мы пришли к выводу, что конструкции с глаголом like и вербоидами категоризуют разные си туации, а именно: конструкция с инфинитивом категоризует ситуацию «несклонности субъ екта к выполнению какого-либо действия» и ситуацию «положительного отношения – жела ния», а конструкции с ing-формой категоризуют ситуацию «эмоционального состояния (удо вольствия) субъекта», и даже в том случае, когда в конструкции речь идёт о ситуации жела ния, из контекста вытекает, что оно связано с эмоциональным состоянием субъекта.

Таким образом, конструкции с глаголом like и вербоидами способны категоризовать похожие, но не идентичные ситуации. Причина неоднородности конструкций с разными вербоидами в том, что любое содержательное изменение ситуации, которое удалось уловить сознанию говоря щего, влечёт за собой формальное изменение конструкции.

Библиографический список 1. Вейхман, Г.А. Новое в грамматике современного английского языка [Текст] / Г.А. Вейхман. – М. : Астрель :

АСТ, 2002.

2. Иванова, И.П. Теоретическая грамматика современного английского языка [Текст] / И.П. Иванова, В.В.

Бурлакова, Г.Г. Почепцов. – М. : Высшая школа, 1981.

3. Карпенко, Л.А. Краткий психологический словарь / Л.А. Карпенко. – М. : Политиздат, 1985.

4. Ковалёва, Л.М. Английская грамматика: предложение и слово [Текст] / Л.М. Ковалёва. – Иркутск : ИГЛУ, 2008.

5. Муняева, Е.И. Анализ конструкций с глаголом see в свете теории концептуальной интеграции [Текст] : дис.

… канд. филол. наук: 10.02.04. / Е.И. Муняева. – Иркутск, 2007.

6. Покровский, М.М. Семасиологические исследования в области древних языков [Текст] / М.М. Покровский. – М. : Наука, 1995.

7. Семёнова, Т.И. Семантика и синтаксис конструкций с предикатами страха в современном английском языке [Текст] : дис. … канд. филол. наук: 10.02.04. / Т.И. Семёнова. – Иркутск, 1993.

8. Ярцева, В.Н. К вопросу об историческом развитии неличных форм глагола в английском языке // тр. Ин-та языкознания АН СССР. – М., 1959.

9. Fauconnier, G. Mental spaces [Text] / G. Fauconnier. – Cambridge : Cambridge University Press, 1985.

10. Fauconnier, G. Compression and emergent structure [Text] / G. Fauconnier // Language and Linguistics. – 2005.

Vol. 6. – № 4. – P. – 523–538.

Список использованных словарей и их сокращённые обозначения 1. Сиполс, О.В. Англо-русский учебный словарь с синонимами и антонимами [Текст] / О.В. Сиполс, Г.А. Ши рокова. – М. : Флинта, 2003.

2. ЛЭС – Лингвистический энциклопедический словарь / гл. ред. В.Н. Ярцева. – М. : Советская энциклопедия, 1990.

АРСС – Англо-русский синонимический словарь / под рук. А.И. Розенмана и Ю.Д. Апресяна. – М. : Рус 3.

ский язык Медиа, 2004.

4. OED – The Oxford English Dictionary: in 12 Vols. – Oxford : The Clarendon Press, 1933.

5. LDELC – Longman Dictionary of English Language and Culture. – Harlow: Longman House, 1992.

6. COBUILD – Collins English Language Dictionary. – London and Glasgow: Collins ELT, 1991.

Список источников примеров 1. Austen – Austen, J. Pride and Prejudice [Electronic Resource] / J. Austen. – Режим доступа : http:// gutenberg.net.

2. Baytt – Baytt A. On the Day that E. M. Foster Died [Electronic Resource] / A. Baytt. – Режим доступа : http:// gutenberg.net.

3. Bront – Bront, Ch. Jane Eyre [Electronic Resource] / E. Bront. – Режим доступа : http:// gutenberg.net.

4. Dickens (a) – Dickens, Ch. Christmas Carol [Electronic Resource] / Ch. Dickens. Режим доступа : – http:// gutenberg.net.

5. Dickens (b) – Dickens, Ch. Bleak House [Electronic Resource] / Ch. Dickens. – Режим доступа : http:// gutenberg.net.

6. Galsworthy – Galsworthy, J. The Country House [Electronic Resource] / J. Galsworthy. – Режим доступа : http:// gutenberg.net.

7. Hardy (a) – Hardy, T. Tess of the D’urbervilles [Electronic Resource] / T. Hardy. – Режим доступа : http:// guten berg.net.

8. Hardy (b) – Hardy, T. The Return of the Native [Electronic Resource] / T. Hardy. Режим доступа : – http:// guten berg.net.

9. Lawrence – Lawrence, D.H. Sons and Lovers [Electronic Resource] / G. Lawrence. – Режим доступа : http:// gutenberg.net.

10. Mansfield – Mansfield, K. The Garden Party [Electronic Resource] / K. Mansfield. – Режим доступа : http:// gutenberg.net.

11. Maugham – Maugham, W.S. The Colonel’s Lady [Electronic Resource] / W.S. Maugham. – Режим доступа :

http:// gutenberg.net.

12. Trevor – Trevor, W. Mr. Tennyson [Electronic Resource] / W. Trevor. – Режим доступа : http:// gutenberg.net.

13. Twain – Twain, M. Huckleberry Finn [Electronic Resource] / M. Twain. – Режим доступа : http:// gutenberg.net.

14. BNC – British National Corpus УДК 81. ББК 81.432. О.О. Чыпсымаа ОСОБЕННОСТИ СООТНОШЕНИЯ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ И РАЦИОНАЛЬНОЙ ОЦЕНОК В СТРУКТУРЕ КОНЦЕПТА LCHELN В статье рассматривается этимология лексемы lcheln, проводится анализ лек семы das Lcheln, выявляются языковые средства, объективирующие концепт LCHELN, выявляются его концептуальные признаки, анализируется суть эмо циональной и рациональной оценочных составляющих концепта LCHELN, особенности их корреляции.

Ключевые слова: концепт улыбка;

эмоциональная оценка;

рациональная оценка;

семан тика.

O.O. Chypsymaa ON THE CORRELATION OF EMOTIONAL AND RATIONAL ESTIMATE OF THE CONCEPT LCHELN In this article an attempt is made to research the concept of Smile, which combines both emo tional and rational estimate;

therefore we need to outline the correlation between them.

Key words: the concept of Smile;

emotional estimate;

rational estimate;

semantics.

Настоящая статья посвящена детерминации различных смыслов концепта LCHELN в немецком языковом сознании, определению соотношения эмоциональной и рациональной оценок в структуре данного концепта.

Для наиболее полного изучения структуры концепта необходимо его изучение «в синхро нии и диахронии языкового бытия» [Красавский, 2001], определение его «этимологического признака или внутренней формы» в системе языка, на основе которой были сформированы и развиты дошедшие до нас основные слои значений [Степанов, 1997]. Обратимся к этимоло гии лексемы lcheln. Лексема lcheln в своём основном значении обозначает «durch eine dem Lachen hnliche Mimik Freude, Freundlichkeit oder hnliches erkennen lassen» [DDUW] («мимикой лица, показывающей расположение к смеху выра жать радость, удовольствие, благосклонность и подобное») укоренилась в немец ком литературном языке в 19 веке. Согласно этимологическому анализу данной лексемы, из начально и по настоящее время ее дефиниции включают сему психоэмоционального состоя ния. Можно предположить, что данное значение было перенесено с употреблявшегося ран нее schmieren (ahd. smiern, smieren;

mhd. smieren, smielen), обозначавшим, на наш взгляд, умение выражать восхищение. Древнее, исконно германское слово schmieren нахо дит отражение в формальном и семантическом планах в некоторых германских и даже сла вянских языках, сравните: новонидерландское smuylen, английское smile, шведское smila, англосаксонское smёrian, а также русское [u-chmyl’jtsja], польское разговорное chmulsi. Существует мнение, что эти слова индоевропейского происхождения восходят к корню латинского mrus в значении ‚wunderbar – восхитительный, чудный’ [Kluge].

Так, многие лексикографические источники отмечают в значении lcheln способность через улыбку отражать чувства, переживания, эмоции субъекта (положитель ные/отрицательные, искренние/неискренние): a) durch eine dem Lachen hnliche Mimik Freude, Freundlichkeit oder hnliches erkennen lassen;

b) eine bestimmte andere Gefhlsregung lchelnd ausdrcken [DDUW;

DB];

besonders als ein Merkmal des Vergngens, der angenehmen Empfindung: Mich empfngt die trstende Freundschaft. Und lchelt jegliche Kunzel hinweg (Gie seke) [DLW], gewhnlich ein unwillkrlicher Akt, welcher in der Weise vor sich geht, dass ein durch die Empfindungsnerven dem Gehirn [ML], die Zeitgenossen von klarem und lebhaftem Blick, krftigen und schnellen Bewegungen, von heiterem Gesichtsausdruck, den fast stets ein L cheln [ML]. Отсутствие же улыбки воспринимается как отсутствие положительного психо эмоционального настроения: der Mangel an Lebendigkeit in der Bewegung der Krper, vor allem jedoch das Fehlen des Ausdrucks der Seelenstimmung im Antlitz [ML].

Наряду со значением проявления положительной эмоции, в некоторых словарях отмечают дополнительное значение, связанное с характером манифестируемого чувства субъекта, т.е.

порой улыбка может выражать весьма сложное чувство, в котором достаточно велика доля интеллектуальной оценки, рациональной эмоции: sich ber jmdn|etwas lustig machen [DDUW];

ingleichen des Spottes: Das Lcheln ist angehender Spott (Klopst). Er lchelt Spott auf sie (Zachar). Wie auch des Grimmes, des bittern heimlichen Zornes: Mit bitterm Lcheln hebt er die verwelkte Hand (Weie) [DLW].

Таким образом, исследование семантической структуры лексемы das Lcheln в различ ных немецких словарях обнаруживает, что в лексико-семантическую систему немецкого языка das Lcheln входит как единица микрополя физиологического проявления эмоцио нального состояния человека либо рационального оценивания человеком реальной действи тельности (см. схему 1).

das Lcheln (die Bewertung) das Lcheln-1 das Lcheln- (emotionale Bewertung) (rationale Bewertung) Схема В предпринятом исследовании мы рассматриваем LCHELN как концептуальную единицу, так как концептуальная единица более гибка и подвижна, нежели языковая (лексическая, грамматическая) единица, и позволяет изучить исследуемый феномен во всем его многооб разии, затронуть все стороны человеческой деятельности и не только (Степанов, 1997;

Попо ва, Стернин, 2001;

Лагута, 2003).

Для понимания оценочной составляющей концепта LCHELN целесообразно обратить ся к различению двух видов оценок – эмоциональной и рациональной, предложенных в рабо те Е.М. Вольф «Функциональная семантика оценки». В аксиологии языковых единиц суще ствует вопрос о первичности данных факторов оценки, поскольку одна из них будет ведущей в оценочной семантике конкретной языковой единицы [Вольф, 1985].

Все языковые средства, объективирующие концепт LCHELN, в ситуации субъектно объектного взаимодействия или в процессе коммуникации выражают отношение оценивания (lcheln – die Bewertung): субъектом субъекта (между участниками коммуникации), субъектом объекта или субъектом высказывания. Анализ примеров, актуализирующих кон цепт LCHELN в ситуациях взаимодействия, позволяет заключить, что LCHELN отра жает эмоциональную (emotionale Bewertung) или рациональную оценки (rationale Be wertung) субъектом окружающей действительности. Однако, являясь концептом эмоцио нальной сферы, LCHELN выражает в первую очередь положительное эмоциональное от ношение человека к предмету речи. Эмоциональная оценка проявляется на чувственном уровне, без опоры на осознанные когнитивные оценочные операции ума [Данилова, 2000, с.

167]. Эмоциональная оценка уже заложена в эмотивной семе ‘внешнее выражение эмоции’ (чаще положительное эмоциональное состояние) в виде: а) неконтролируемых физиологиче ских реакций тела на причину, вызывающую эмоцию, или на самое эмоцию;

б) контроли руемых двигательных и речевых реакций субъекта на фактор, вызывающий эмоцию» [Апре сян, 1995: 368]. Рациональная оценка события предполагает оценочное суждение, т.е. являет ся выводной и включает эксплицитно или имплицитно в высказывании оценочную сему ‘хо рошо – плохо’. Рациональная оценка в составе концепта LCHELN определяется с учетом его семантического окружения, включающего аксиологические предикаты, в то время как эмоциональная оценка усиливается с помощью экспрессивности и аффективных прилага тельных. Рассмотрим каждый тип отношений оценивания отдельно.

Cемантика das Lcheln-1 выявляет, с одной стороны, очевидную связь языка и эмоций;

с другой стороны, не позволяет однозначно отнести саму лексему das Lcheln к словам, обо значающим собственно эмоции. В соответствии с классификацией Ю.Д. Апресяна, мы отно сим das Lcheln к группе слов, которые не являются обозначениями эмоций, но в своем зна чении указывают на различные эмоциональные состояния субъекта, так как механизм воз никновения улыбки напрямую зависит от эмоционального состояния, эмоционального вос приятия человеком окружающего мира действительности [Апресян, 1995]. Переживание эмоции есть не мгновенное состояние, оно имеет несколько фаз в своем развитии [см. Апре сян, 1995: 368], где связь улыбки с эмоциями отражена в последней фазе переживания самой эмоции: так внешнее присутствие улыбки позволяет наблюдать эмоциональное состояние субъекта. Заметим, что не всякая эмоция может иметь внешнее проявление: человек спосо бен и подавить эмоцию, тогда она будет иметь только внутреннее проявление.

Актуализация концепта LCHELN как внешнего проявления эмоционального состояния или эмоционального отношения, происходит в ситуациях, относящихся к миру «Действи тельное». Концептуальный признак «emotionale Bewertung» включает описание внешне го проявления эмоциональной оценки объектов окружающей действительности. Манифе стация данного концептуального признака представлена лексическими единицами, обла дающими эмотивным потенциалом (конкретизирующие эмотивные единицы или элементы) и эмотивной коннотацией. Эмотивный потенциал концепта LCHELN с концептуальным признаком «emotionale Bewertung» может быть реализован в словах и словосочетаниях.

Лексемы die Freude, Zufriedenheit, Lust, Liebe, das Glck, belcheln (снисходительно улы баться), grinsen (ухмыляться), schmunzeln, feixen, grienen (разг.: кривить губы в ух мылке), anlcheln, zulcheln, angrinsen могут выступать в качестве контекстуальных синонимов и предполагать наличие улыбки. Концептуальный признак эмоциональной оцен ки представлен также:

- в адъективно-субстантивных синтагматических сочетаниях, например ein freundliches, heiteres, freudiges, schnstes, zufriedenes, gewinnendes, jungenhaftes, herzliches, warmes, sieges sicheres, seliges, glckliches, gtiges, strahlendes, verzcktes, feines, intensiv optimistisches, son niges, stilles Lcheln;

- адвербиально-предикатных сочетаниях, например: sanft, mild, glckselig, erleichtert, breit, gutmtig lcheln, Преобладающее большинство языковых единиц, актуализирующих концептуальный признак эмоциональной оценки в адъективно-субстантивных и адвербиально-предикатных сочетаниях выявляет в их семантике доминантный эмоциональный компонент «радостный, счастливый», который сигнализирует о положительных эмоциях, состояниях, проявлениях доброжелательности, искренности, радости.

Рассмотрим пример:

(1) «Pat», sagte ich, als sie fort war, und nahm sie fest in die Arme, «es ist wunderbar, nach Hau se zu kommen und dich hier zu finden.... Wenn ich das letzte Stck der Treppe emporsteige und die Tr aufschliee, habe ich stets Herzklopfen, dass es nicht wahr sein konnte».

Sie blickte mich lchelnd an. Sie antwortete fast nie, wenn ich ihr so etwas sagte.... Sie bekam nur strahlende, glckliche Augen, und damit sagte sie mehr als mit noch so vielen Worten (E.M.

Remarque. Drei Kameraden).

В данном примере пропозиция X lchelt соотнесена с прагматической ситуацией ра дости, и, таким образом, не противоречит экспликации смысла эмоционального оценивания.

Пропозиция X lchelt выражена, во-первых, посредством лексемы lchelnd в предло жении: Sie blickte mich lchelnd an;

во-вторых, в адъективно-субстантивном словосоче тании strahlende, glckliche Augen с эмоционально окрашенными причастием strahlend, прилагательным glcklich в синтаксической функции определения, выра жающего личностные качества женщины - возлюбленной и влюбленной;

в третьих, в преди кативной группе damit sagte sie mehr als mit noch so vielen Worten. Таким обра зом происходит контекстуальное расширение границ концепта LCHELN, в котором особую значимость играет невербальный акт. Все лексические средства, актуализирующие концепт LCHELN, подчеркивают истинность пропозиции положительного эмоциональ ного отношения.

Следует отметить, что языковые средства, обозначая отношение эмоциональной оценки, существенно различаются по характеру выражаемой, описываемой эмоции и по характеру направленности действия.

Так, das Lcheln, lcheln, belcheln, grinsen, schmunzeln, feixen, grienen обозначают собст венно эмоциональное состояние субъекта, его внутреннее отношение и не имеют конкретной направленности, т.е. не обязательно предполагают речевого партнера. Данные глаголы ха рактеризуются конкретными значениями, в них отражаются присущие субъекту и объектам эмоциональные ценности, такие как симпатия, гармония, эстетика и т.д., что наблюдается в следующих примерах из немецкоязычной литературы:

(2) Wenn du gibst, dann aus Freude und mit einem Lcheln (Joseph Joubert, «Tage und Gedan ken»).

(3) War Ottilie verletzt? Aber nein! Ihr liebes rundliches Gesicht lchelte unter der graubraun melierten Wuschelfrisur (Wohmann MO., 115).

Другие языковые средства, объективирующие концепт LCHELN, например, префик сальные дериваты anlcheln, zulcheln и angrinsen отражают определенное эмоциональное отношение между речевыми партнерами или субъектами ситуации. Кроме того, они выра жают направленность действия на того, к кому обращена улыбка, что показывают следую щие примеры:

(4) Um 12.16 Uhr sprachen sie ihr Ja-Wort, er mit fester Stimme, sie mit leicht vibrierender Stimme – und sie lchelten sich dabei selig an (Das Neue Blatt, 1999, №50).

(5) Klein-Elli lag still in ihren Kissen und lchelte glckselig zu ihr auf (Schwayer).

Во всех приведенных примерах концептуальный признак «emotionale Bewertung» ха рактеризует, в основном, положительную оценку эмоциональных состояний счастья, радости и различных других эмоциональных отношений: любовь, дружба, симпатия, уважение, вза имное расположение, нагружая концепт LCHELN эмоционально-оценочным компонен том смысла.

Иное переосмысление – рациональной оценки – обретает das Lcheln-2, обозначенный как «rationale Bewertung», который может выражать весьма сложное чувство с большой долей интеллектуальной оценки;

тем самым, относясь к миру «Ментальное». Das Lcheln- раскрывает состояние человека, порой совершенно противоположное положительному.

К группе концептуальных признаков «rationale Bewertung» относится описание внеш него проявления интеллектуальной оценки объектов окружающей действительности. Ма нифестацию концептуального признака «rationale Bewertung» составляют интеллектуаль но-оценочные единицы, оценочный потенциал которых реализуется лексемами die Ironie, Verachtung, Skepsis, der Hohn, Spott. Перечисленные лексические единицы конкретизируют специфичную семантическую характеристику улыбки. Реализация концептуального призна ка «rationale Bewertung» представлена в адъективно-субстантивных синтагматических сочетаниях – ein ironisches, spttisches, schadhaftes, hhnisches, verchtliches, berlegenes, verstecktes, mokantes, sffisantes, skeptisches, nachsichtiges Lcheln.

Преобладающее большинство языковых единиц, актуализирующих концептуальный признак «rationale Bewertung» в адъективно-субстантивных и адвербиально-предикатных сочета ниях, содержит в их семантике компонент рационального отношения, который характе ризует объекты реальной действительности с оценкой плохо. Например:

(6) «In meinem Dienst habe ich tagtglich mit Leuten zu tun, die schwren, nichts getrunken zu haben», sagte Ralf mit ironischem Lcheln (Das Neue Blatt, 1999, №50).

При этом отрицательное отношение, выраженное через негатив и несогласие, несет в себе скепсис как существенную черту [Пигулевский, 1990], о чем свидетельствует сле дующий пример:

(7) Die Wiener Kultur, schon in Grillparzer voll unsicherer Selbstreflexion, ist ganz Ausgangs kultur geworden: ihre Ideenwelt hat den zwingenden Gehalt verloren, nur ihre Formen sind geblie ben. Mit ihnen drapiert und maskiert man sich, man spielt mit ihnen. Das Leben selber wird zum Spiel. In lchelnder Skepsis ist man sich dieses Spiels bewusst, sucht man es zu vervollkommnen und auszukosten (Witkop).

Рациональная оценка может имплицитно пронизывать всю коммуникативную ситуацию и определять негативное настроение всех ее участников, что наблюдается в следующих при мерах:

(8) Wie sie jetzt beide zitterten vor ihm, wie sie Angst hatten, der Baron und sie, vor jeder Stun de des Zusammenseins, dem unbarmherzig harten Griff seiner Augen! Je unbehaglicher sie sich fhlten, in um so satterem Wohlbehagen beglnzte sich sein Blick, um so herausfordernder wurde seine Freude. Edgar qulte die Wehrlosen jetzt mit der ganzen, fast noch tierischen Grausamkeit der Kinder. … die Mutter verlor immer wieder die Beherrschung. Fr sie war es eine Erleichterung, ihn anschreien zu knnen.

«Spiel nicht mit der Gabel», fuhr sie ihn bei Tisch an. «Du bist ein unerzogener Fratz, verdienst noch gar nicht unter Erwachsenen zu sitzen».

Edgar lchelte nur immer, lchelte, den Kopf ein wenig schief zur Seite gelegt. Er wusste, dass dieses Schreien Verzweiflung war, und empfand Stolz, dass sie sich so verrieten. Er hatte jetzt einen ganz ruhigen Blick, wie den eines Arztes. Frher wre er vielleicht boshaft gewesen, um sie zu r gern, aber man lernt viel und rasch im Hass (Zweig).

Анализируемый нами концепт LCHELN имплицитно пронизывает всю описываемую референтную ситуацию, эксплицитно он заявлен предикатом lcheln, который употреблен во временной форме Prteritum. На протяжении всей ситуации явственно прослеживается присутствие некой рациональной злорадно-ироничной, и одновременно триумфальной на смешки, направленной против матери и барона (Je unbehaglicher sie sich fhlten, in um so satterem Wohlbehagen beglnzte sich sein Blick, um so herausfordernder wurde seine Freude), которая имеет внешнее проявление в улыбке мальчика (Edgar lchelte nur immer, lchelte). Его улыбка наполнена всеми испытываемыми им чувствами, которые вы ражены субстантивными атрибутами die Freude, Grausamkeit, der Stolz, Hass.

Рассмотренный в данной статье материал даёт основания утверждать, что для концепта LCHELN важны два концептуальных признака «эмоциональное отношение» и «рацио нальное отношение», которые отражают два полярных свойства оценивания реальности в улыбке. Сопоставление соотношения эмоциональной и рациональной оценок позволяет сде лать вывод, что эмоциональная оценка в концепте LCHELN является первичной. А ра циональная оценка исследуемого концепта является вторичной, поэтому рационально оценочный смысл, содержащий оценку «хорошо/плохо», обнаруживается в одном из элемен тов пропозициональной структуры одноименной лексемы das Lcheln, и приобретает пря мую контекстуальную зависимость от слов, имеющих первичное рациональное оценочное значение.

Библиографический список 1. Апресян Ю.Д. Избранные труды [Teкст]: В 2 т. Т. 2 Интегральное описание языка и системная лексикогра фия / Ю.Д. Апресян. – М.: Языки русской культуры, 1995. – 767 с.

2. Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений: Оценка, событие, факт [Teкст] / Н.Д. Арутюнова. – М.: Наука, 1988. – 341 с.

3. Вольф Е.М. Функциональная семантика оценки [Текст]: отв. ред. академик Г.В. Степанов / Е.М. Вольф. – М.: Наука, 1985. – 226 с.

4. Данилова Н.Н. Психофизиология [Teкст] / Н.Н. Данилова. – М.: Аспект Прогресс, 2000. – 376 с.

5. Красавский Н.А. Динамика эмоциональных концептов в немецкой и русской лингвокультурах [Teкст]: ав тореф. дис. … д-ра филол. наук: 10.02.20 / Н.А. Красавский. – Волгоград, 2001. – 40 с.

6. Лагута О.Н. Метафорология. Теоретические аспекты [Teкст]: в 2-х частях / О.Н. Лагута. – Новосибирск:

НГУ, 2003. – Ч. 1. – 114 с. – Ч. 2. – 107 с.

7. Пигулевский В.О. Символ и ирония (Опыт характеристики романтического миросозерцания) [Teкст] / В.О.

Пигулевский, Л.А. Мирская. – Кишинев: Штиинца, 1990.

8. Попова З.Д. Очерки по когнитивной лингвистике [Teкст] / З.Д. Попова, И.А. Стернин. – Воронеж: Изд-во ВГПУ, 2001. – 165 с.

9. Степанов, Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования [Текст] / Ю.С. Степанов. – М.:

Школа «Языки русской культуры», 1997. – 824 с.

10. [DLW] – Adelung J. Deutsches Lexikon Wrterbuch. [Electronic resource] – http://mdz.bib bvb.de/digbib/lexika/adelung/text/ 11. [DDUW] – Duden Deutsches Universalwrterbuch [Text] / hrsg. und bearbeitet vom Wissenschaftlichen Rat und den Mitarbeitern der Dudenredaktion. – 3., vllig neu bearb. und erw. Aufl. – Mannheim, Leipzig, Wien, Zrich:

Dudenverlag, 1996. – 1005 S.

12. [DB] – Duden. Bedeutungswrterbuch. 2, vllig neu bearbeitete und erweiterte Auflage. Herausgegeben und bear beitet von Wolfgang Mller unter Mitwirkung folgender Mitarbeiter der Dudenredaktion: Wolfgang Eckey, Jrgen Folz, Heribert Hartmann, Rudolf Kster, Dieter Mang, Charlotte Schrupp, Marion Trunk-Nubaumer. Duden Band 10. Bibliographisches Institut Mannheim/Leipzig/Wien/Zrich, Dudenverlag, 1985.

13. [Kluge] – Kluge, Fr. Etymologisches Wrterbuch der deutschen Sprache. 18. Auflage bearbeitet von Walther Mitzka. Berlin, 1960.

14. [ML] – http://www.retrobibliothek.de,Meyers Список источников примеров 1. Das Neue Blatt. – Hamburg: Bauerverlag, 1999. – № 50. – S. 4.

2. Remarque E.M. Drei Kameraden [Text] / E.M. Remarque // Учебное пособие по немецкому языку для развития навыков устной речи. Автор-составитель Г.Г. Зиброва. – М.: «НВИ» – «Тезаурус», 2001.

3. Schwayer A. Weihnachtserzhlungen [Electronic resource] / Adolf Schwayer // EBook #21527. – Project Guten berg EBook http://www.pgdp.net.

4. 365 Tage und Gedanken. Textauswahl von Michael H. Weise. arsEdition Mnchen, 2000.

5. Witkop Ph. Deutsches Leben der Gegenwart. Deutsche Dichtung der Gegenwart [Electronic resource] / Philipp Witkop // EBook #16264. – Project Gutenberg EBook http://www.pgdp.net.

6. Wohmann G. Martha und Ottilie [Text]: Schwestern. Erzhlungen / Gabriele Wohmann. – Piper Verlag GmbH, Mnchen, 1999.

7. Zweig St. Brennendes Geheimnis [Electronic resource] – http://www.pgdp.net.

ЛИНГВИСТИКА ДИСКУРСА УДК ББК 81.001. С. Н. Плотникова ИГРА В СВЕТЕ ПАРАДИГМЫ МНОЖЕСТВЕННОСТИ МИРОВ: ДИСКУРСИВНЫЙ АСПЕКТ В статье предлагается новый подход к феномену игры и игровому дискурсу – с позиций парадигмы множественности миров. Дается новое определение игры (как одновременного коммуникативного менеджмента двух миров), определяются характеристики человека иг рающего, анализируются особенности игрового дискурса.

Ключевые слова: игра;

языковая игра;

мир;

множественность миров;

дискурс.

S.N. Plotnikova THE NOTION OF GAME IN THE PERSPECTIVE OF THE PLURALITY OF WORLDS: A DISCURSIVE APPROACH This article tackles the notion of game in the perspective of the new cognitive paradigm of the plurality of worlds. A new definition of game is given, namely that game is an agent’s simultaneous management of two different worlds.

Key words: game;

language game;

world;

plurality of worlds;

discourse.

Понятие игры, введенное в научный обиход в книге Й. Хейзинги «Homo Ludens»

(1938), к настоящему времени стало одним из ключевых понятий во многих науках, в том числе и в лингвистике.

Это очень емкое понятие;

его определение, даваемое Хейзингой, весьма расплывчато и включает в себя много противоречащих друг другу признаков. Так, игра определяется как особенность или качество поведения, отличное от обыденного поведения, и в то же время – как фактор, присутствующий во всем, что есть в этом мире, то есть и в обыденной жизни.

Далее игра провозглашается свободным действием («она свободна, она есть свобода»), но одновременно утверждается, что игре присущ совершенный порядок («она устанавливает порядок, она сама есть порядок»), следовательно, человеческая свобода в ее рамках ограни чена сценарными требованиями. Игра противопоставляется серьезности, но тут же говорит ся, что во многие игры люди играют в полном самозабвении, со всей отдачей, так, как будто в этом смысл их жизни. Утверждается, что игра связана с эстетическим («связи между красо той и игрой прочны и многообразны»), но отмечается также наличие жестоких, кровавых игр, что противоречит еще одному определению, гласящему, что игра непричастна к морали, к различению добро/зло («нет в ней ни добродетели, ни греха»). Однако человеческий опыт опровергает тезис о непричастности игры к морали, так же как о ее непричастности к мудро сти/глупости, правде/неправде. Утверждение о том, что «в игре черпается удовольствие», тоже имеет контраргумент: некоторые игры вызывают у их участников и зрителей боль, фи зические и нравственные страдания. Тезис об отсутствии у игры прямой практической целе сообразности опровергается наличием коммерческих и профессиональных игр, в частности спортивных, служащих основным источником дохода для их участников и организаторов. И, наконец, утверждение о том, что высшая ценность игры – не в результате, а в самом игровом процессе находит возражение в понимании игры как принципа социальной организации, обеспечивающего функционирование человека в его различных социальных ролях, в связи с чем результативность социальных игр становится их высшей ценностью и основой дальней шей социальной динамики.

Анализ всего этого разнообразия определений игры Хейзингой ни в коей мере не на правлен на критику его фундаментальной работы. Хейзинга провидчески указал на культу росозидающую функцию игры и тем самым заложил основы современного понимания куль туры, общества и коммуникации как игрового процесса. Более того, кроме вышеприведен ных частных определений игры Хейзинга, хотя и в едином ряду с ними, дает и ее общее оп ределение, о котором пойдет речь ниже, в связи с трактовкой игры в свете новой научной парадигмы множественности миров.

Другая научная теория игры восходит к Л. Витгенштейну, к его понятию языковой иг ры, под которой понимается универсальный структурный принцип, определяющий любое пользование языком. В постмодернистской философии (Ж. Деррида, Ж. Делез, Ф. Гваттари) было введено сходное, но более общее понятие игры структуры, предполагающее видение любого явления в качестве находящегося в процессе самоорганизации;

при этом, как посто янно подчеркивает Деррида, даже Логос носит принципиально игровой характер, предпола гает свободную игру структуры, что влечет за собой невозможность точного предвидения будущих состояний, ситуаций, положений вещей.

Эти два фундаментальных понимания игры полностью отличны друг от друга, в связи с чем исследования в рамках каждого из них неизбежно посвящены несовместимой между со бой проблематике. Их несовместимость не поверхностная, а глубинная, поскольку они цен трированы вокруг двух антиномичных когнитивных факторов: личностного и безличностно го. В осмыслении игры, идущем от Хейзинги, она определяется через личностный фактор – через человека играющего, его качества. Когда мы, вслед за Хейзингой, говорим, что игра свободна, несерьезна и т.д., на самом деле мы подразумеваем, что свободен, несерьезен, ус танавливает порядок играющий в игру человек. В понимании игры, идущем от Витгенштей на и философов-постмодернистов, она определяется как безличностный, структурный фак тор в контексте общенаучной концепции синергетики, самоорганизации, структурации сложных систем. Следуя Витгенштейну, мы говорим об игре самого языка и других семио тических систем – игре фонем, морфем, слов, смыслов, знаков. В этом, втором, употреблении слово «игра» является единицей вторичной номинации, поэтому на семантическом уровне сохраняется связь с первичным значением данного слова, используемым в концепции Хей зинги. Метафоры «языковая игра», «игра структуры» лишь поясняют, дополняют понимание сущности обозначаемого явления: кроме этих терминов здесь подходят и даже уместнее тер мины «самоорганизация языка», «самоорганизация структуры».

Указанные различия в научном осмыслении понятия игры находят выражение в двух четко различимых подходах к этому феномену в лингвистике. Наиболее хорошо разработана и популярна концепция языковой игры по Витгенштейну. Научная литература в этой области обширна;

поиск в каком-либо библиографическом списке лингвистических работ, в заглавии которых имеется термин «игра», выявит преимущественно исследования в этом направлении (см. для примера: [Карпухина, 2008]).

Что касается лингвистических исследований игры в рамках подхода Хейзинги, то они до недавнего времени были сосредоточены, в основном, в области стилистики. В частности, при анализе стилистических приемов, тропов, риторических фигур подчеркивается их игро вой компонент: во-первых, креативно-игровая роль говорящего/пишущего в их создании и использовании и, во-вторых, их эстетическая значимость. Существуют даже два разных по смыслу термина, отображающих различия в подходах по Витгенштейну и по Хейзинге: «иг ра слов» (их структурная и смысловая самоорганизация) и «игра словами» (каламбур, особое использование слов говорящим/пишущим в целях создания комического эффекта).

В последнее время появился еще один аспект лингвистического анализа игры с пози ций концепции Хейзинги – дискурсивный. Так, Е.И. Шейгал и Ю.М. Иванова, экстраполи руя, как они пишут, сущностные признаки игры в коммуникативную плоскость, вводят поня тие игрового дискурса. Он определяется ими как «специфический вид общения, направлен ный на получение удовольствия от самого процесса общения и лишенный прямой практиче ской целесообразности (прямо не ведущий к решению насущных проблем). Это общение, протекающее в рамках ограниченного или особым образом структурированного пространст ва и времени, совершающееся по определенным правилам (сценарию), содержащее в той или иной степени элемент рекурсивности (воспроизводимости). Для игрового общения характер на двуплановость коммуникативного поведения. Оно построено так, что в нем не может про изойти ничего опасного, чреватого серьезными последствиями. Доминантное психологиче ское состояние коммуникантов – радость, ощущение свободы и раскованности. Тональность общения преимущественно несерьезная» [Шейгал, Иванова, 2008, с. 6].

В этом определении игрового дискурса сводятся воедино многочисленные признаки игры, выделенные Хейзингой (несерьезность, свобода, сценарность, удовольствие и т.д.), по этому оно способно учитывать лишь ограниченный круг эмпирических явлений. Не случай но в качестве примеров авторы приводят, в основном, специально организуемые дискурсив ные игры: состязания в остроумии, викторины, загадки, шарады, игры на эрудицию и сме калку («Своя игра», «Кто хочет стать миллионером»). К ним, по мнению авторов, структурно примыкают такие виды неигрового, в строгом смысле, дискурса, как дружеская беседа, за стольная беседа, флирт, рассказывание анекдотов, баек, страшных историй – примыкают по той причине, что в них «доминируют такие признаки игрового, как досуговый (несерьезный) характер ситуации общения, интенция получения удовольствия, момент театральности»

[Шейгал, Иванова, 2008, с. 6].

Стремление учесть все основные признаки игры по Хейзинге логически, само по себе подводит любого исследователя к сведнию этого феномена к его простейшим формам, к прототипическим образцам типа детских игр. При этом неизбежно утрачивается широкое понимание игры – как фактора, лежащего в основе создания и функционирования любого человеческого сообщества.

Как уже указывалось, Хейзинга дает не только узкое, но и широкое определение игры.

Он постулирует, что игра – высшая форма поведения живых существ, поскольку она сопро вождает появление в природе духа, души («вместе с игрою, хотят они того или нет, признают и дух»;

«животные могут играть, следовательно, они суть уже нечто большее, нежели меха низмы»).

Для существования человека значимость игры настолько высока, что само его опреде ление как вида, по Хейзинге, это: homo sapiens – homo faber – homo ludens. Быть человеком разумным значит быть человеком деятельным и человеком играющим. Совершенно очевид но, что игра предстает в этой трактовке не как чисто досуговое времяпровождение, а как эк зистенциальный принцип, созидающий человеческую природу как таковую.

Какое же определение игры может соответствовать ее такому широкому пониманию?

Предвосхитив положения современной научной парадигмы множественности миров, Хей зинга в разных местах своей книги в разрозненных высказываниях определяет игру как иной мир. Рассуждая об этом свойстве игры, он называет ее временным миром, отчужденной зем лей, инобытием, интермеццо, преходящей сферой деятельности. Он подчеркивает уход в иг ру и возвращение из нее. В его терминах, играющий уходит из настоящей (обыденной, обычной) жизни, обособляется от такой жизни в игровом пространстве и игровом сообщест ве. Игра образует внутри настоящей жизни магический круг;

она «всех переносит в иной мир, отличный от обыкновенного». Отдельные игры – «это временные миры внутри мира обычного, предназначенные для выполнения некоего замкнутого в себе действия».

Переход в иной мир, в инобытие превращает человека из настоящей жизни в кого-то другого. Зачастую такой переход связан с переодеванием: «переодевшийся или надевший маску «играет» иное существо, но он и «есть» это иное существо!».

Для тех, кто знаком с теорией множественности миров, эти положения Хейзинги звучат до удивления современно. В свете этой теории [Lewis, 1986;

Плотникова, 2008] способность человека к игре можно охарактеризовать как его способность управлять собой одновременно в двух разных мирах.

Способность к игре, в таком ее понимании, свойственна и многим видам животных. Г.

Бейтсон, который ввел в науку понятие метакоммуникации и определил игру как один из ее типов, пишет, что у животных сообщения либо (1) являются выражением состояний, либо (2) симулируют эти состояния – при игре, угрозе, притворстве. Симулятивные знаки передают другому животному сообщение типа «Это игра» – о том, что укусы, щипки и другие дейст вия не являются сообщением типа (1). Два животных выражают утверждение «Я не укушу тебя» посредством схватки, которая есть не-схватка, то есть игра. Подобное бессознательное игровое поведение свойственно и людям, в частности подросткам, у которых антагонистиче ское поведение иногда представляет собой дружеское приветствие, то есть и здесь схватка является не-схваткой, игрой. Бейтсон делает вывод, что игра возникает на довербальных уровнях сознания;

вычисления, происходящие в них, являются первичными процессами, при этом игра служит для выражения отрицания утверждением. Играющее животное передает сообщение «Я не укушу тебя» при помощи сообщения «Я укушу тебя», путем его нефорси рованного, «слабого» выражения. Животное должно осторожно пользоваться средствами выражения, поскольку, произведя чуть более интенсивное действие, оно может ранить или даже убить другого участника игры [Бейтсон, 2000].

Поскольку играющее животное одновременно является не-кусающим (в его настоящей жизни) и кусающим (в игровой жизни), то можно сказать, что оно управляет своим поведе нием – «дискурсом» своего тела – сразу в двух мирах.

Таким же, по своей сути, является поведение животного при угрозе и притворстве. Так, сообщение «Я не боюсь тебя» передается, согласно Бейтсону, путем форсированного има жинирования – изображения ярости, доведенного до предела выразительных возможностей.

В терминах парадигмы множественности миров, подобным «дискурсом» угрозы животное создает возможный мир для себя и для того, кому оно угрожает. Мы опять видим, что жи вотное управляет собой в двух мирах: в его настоящей жизни в данный конкретный момент оно является не-победившим, а в ином мире – победившим.

Бейтсон не дает примеров притворства у животных, но очевидно, что оно имеет подоб ную же когнитивную основу. Так, птица, уводящая хищника от своего гнезда, притворяясь раненой, передает сообщение «Я раненая» посредством его форсированного имажинирова ния, создающего возможный мир, в то время как в настоящем мире от нее исходит контрсо общение «Я не раненая».

Итак, примеры игры, угрозы, притворства у животных показывают, что все они в ког нитивном плане представляют собой временное нахождение в ином мире. Но именно таково широкое определение игры, по Хейзинге. Поэтому игру можно мыслить как общий когни тивный фактор, лежащий в основе перечисленных коммуникативных явлений.

Другими словами, можно утверждать, что притворство и угроза – это тоже игра, а на ряду с ними игрой можно назвать и все другие явления, чья сущность состоит в одновремен ном менеджменте двух миров. Таких явлений огромное множество, они пронизывают всю институциональную и частную коммуникацию;

именно по этой причине игра и представляет собой культуросозидающий принцип. Становится понятным, почему Хейзинга причисляет к игре все человеческие ритуалы, традиции, устои, праздники, а также различные социальные сферы: образование, политику, науку, религию, правосудие и т.д.

Понимание игры как одновременного развертывания двух миров ставит проблему их зависимости друг от друга. Вне рамок понятия зависимости миров и знаков, их созидающих, это были бы просто отдельные миры: то, что происходит «здесь», не имело бы отношения к тому, что происходит «там». В игре, кроме параллельного развертывания миров, имеет место активное управление обоими мирами, при этом создается определенное соответствие вещей, знаков, дискурса.

Зависимость миров осуществляется через человека играющего, который удваивает свою личность, присоединяя к личности из настоящей жизни, которую можно назвать Я-как Я, личность из игровой жизни: Я-как-Другой [Плотникова, 2005]. Если человек находится «в игре», то дискурс усиленно порождается лишь игровой личностью Я-как-Другой. Подобным говорящим является играющий ребенок, исполняющий роль актер, человек неискренний. В перечисленных случаях игровой компонент коммуникации не вызывает сомнений, поскольку экзистенциальная и неэкзистенциальная ситуации четко разделены – с позиции самого гово рящего, интерпретатора или обоих сразу. Здесь, как и в примерах с игрой животных, совер шенно очевидно различие подлинной и симулятивной личности и исходящих от последней симулятивных знаков.

Определение понятий настоящей и игровой жизни, введенных Хейзингой, в терминах экзистенциальной и неэкзистенциальной ситуации требует разъяснения. В экзистенциальной философии М. Хайдеггера человек определяется как «присутствие, падающее на свой мир»

[Хайдеггер, 2002, с. 21]. Присутствие может находиться в модусах собственности и несобст венности. «Несобственность присутствия означает однако не где-то “меньше” бытия или “низшую” ступень бытия. Несобственность может наоборот обусловить полнейшую кон кретность присутствия в его деловитости, активности, заинтересованности, жизнерадостно сти» [Хайдеггер 2002, с. 43]. Собственность присутствия определяется через понятие «все гда-моё». «Присутствие есть сущее, которое, понимая в своем бытии, относится к этому бы тию. Тем самым заявлено формальное понятие экзистенции. Присутствие экзистирует. При сутствие есть далее сущее, которое всегда я сам. К экзистирующему присутствию принадле жит его всегда-моё как условие возможности собственности и несобственности. Присутствие экзистирует всегда в одном из этих модусов, соответственно в их модальной индифферент ности» [Хайдеггер 2002, с. 52–53].

Лишь собственное бытие присутствия определяется как экзистенциальность – взаимо связь конституирующих его структур. Введение этого понятия – разъясняет Хайдеггер – тре буется по той причине, что присутствие не является одной только жизнью, бытием, экзи стенцией, «иначе оно не “жило” бы в мифе и не озаботилось бы в ритуале и культе своей ма гией» [Хайдеггер, 2002, с. 313]. «Присутствие опять же никогда не получится онтологически определить, установив его как жизнь (онтологически неопределенную)» [Хайдеггер, 2002, с.

50].

Хайдеггер различает «собственное и несобственное бытийное могу», лишь первое из них экзистенциально, то есть «по-себе-бытие истинного мира;

того сущего, при каком при сутствие как экзистирующее всегда уже есть» [Хайдеггер 2002, с. 86, 107].

Таким образом, в понятие экзистенциальности включены понятия человека (присутст вия), истины и мира. «Присутствие существует всегда уже в истине и неистине» [Хайдеггер, 2002, с. 223].

Из этих сложных рассуждений можно сделать вывод, что именно истина определяет эк зистенциальность как модус собственности присутствия – как его падение на истинный мир.

Если рассмотреть в этих терминах примеры игры ребенка (например, в войну), игры ак тера (например, мистер N играет Отелло), неискренности (например, вор, чтобы проникнуть в квартиру, играет роль социального работника), то присутствием в модусе собственности, то есть экзистенциальности, является, соответственно, ребенок, мистер N и вор. Именно они находятся в истине – в экзистенциальной ситуации «всегда-моё» – и представляют собой личности Я-как-Я, производящие экзистенциальный дискурс. Вступление в игру означает вступление присутствия в неистину, в модус несобственности «не-всегда-моё», в личность Я-как-Другой: ребенок солдат, мистер N Отелло, вор социальный работник.

Для ребенка мир, где он солдат, не является истинным, поскольку действия солдата не входят в его «собственное бытийное могу», не выполняются им как «всегда-моё». Ребенок экзистенциально не солдат;

его истинный мир четко отграничен от его неистинного мира.

Точно так же экзистенциально мистер N не Отелло, а вор не социальный работник, несмотря на то что в момент игры они, как и ребенок, живут, экзистируют в этих ролях. Проясняется, что имеет в виду Хайдеггер, когда говорит о том, что жизнь есть онтологически неопреде ленное понятие. В игровом мире человек живет, экзистирует, присутствует, производит дис курс, однако экзистенциально он не является собой, поскольку он покинул себя истинного и перешел в статус Другого.

Несомненно, что понятие истины также является весьма неопределенным, поэтому эк зистенциальность можно дополнительно охарактеризовать как падение присутствия на свой мир, соответственно, неэкзистенциальность мыслится как присутствие в чужом мире.

Чужую личность Я-как-Другой, действующую и говорящую в чужом мире, можно так же определить как фантом. В терминах М. Мерло-Понти, человек обладает не только телом, но и неким телесным пространством, в рамках которого он может перемещать свое тело из реальности в гиперреальность, проскальзывать своим телом внутрь различных фантомов. Он пишет: «Нормальный человек и актер не относятся к воображаемым ситуациям, как к реаль ным, наоборот, они отрывают реальное тело от жизненной ситуации, чтобы заставить его дышать, говорить и, если понадобится, рыдать в ситуации воображаемой, проскальзывают своим реальным телом в фантом персонажа» [Мерло-Понти, 1999, с. 144].

Вряд ли приведенные выше игровые ситуации можно назвать воображаемыми – это вполне жизненные ситуации, протекающие в реальном пространстве и времени. В них на блюдается также, возвращаясь к словам Хайдеггера, полнейшая конкретность присутствия в его деловитости, активности, заинтересованности, жизнерадостности – и «солдат», и «Отел ло», и «социальный работник» именно таковы в своем дискурсе. Тем не менее, несмотря на всю свою жизненность, они не что иное, как фантомы, участвующие в неэкзистенциальной ситуации, в которые на некоторое время проскользнули тела людей из экзистенциальной си туации.


Однако проблема игры и игрового дискурса гораздо шире – и гораздо серьезнее, по скольку нахождение в неэкзистенциальной, игровой ситуации может и не осознаваться иг рающим. Репрезентируется ли в каждом конкретном случае истинный мир или же мир симулякр, то есть такой, в котором знаки оторваны от означаемых с точки зрения истинного мира? Например, производит ли занимающийся нами врач дискурс врача из настоящей жиз ни, по Хейзинге, или же мы втянуты в игру и коммуникатируем с фантомом, с человеком, «играющим во врача», хотя, возможно, и не осознающим это?

Наша задача в отношении такого фантома – «пробиться к размыкаемому в самом при сутствии основоустройству собственности его экзистенции» [Хайдеггер 2002, с. 295], то есть к его подлинной сущности не-врача. Сделать это нам поможет знание общечеловеческой эк зистенциальной ситуации;

такое знание включает в себя осведомленность о возможностях современной медицины и о хороших врачах, о которых, в терминах Хайдеггера, «толкуют люди». Именно благодаря тому, что присутствие – это «человек людей», то есть объяснен ный, истолкованный ими, становится понятно, какова его ситуация, каков его мир.

Отрицательно сказывающееся на человеке навязанное ему существование не в своей экзистенциальной ситуации и производство себя и своего дискурса по ее требованиям вряд ли является большой редкостью – иначе бы люди не занимались усиленными поисками «на стоящих» специалистов, «подлинных» мастеров своего дела, когда речь заходит о серьезных вопросах их жизни. Эти «последние» вопросы, включающие и вопрос о смерти, требуют от каза от игровой рациональности и игровой сопричастности. Начинается поиск реальности:

вторичные коммуникативные процессы отменяются, поскольку теперь востребован «на стоящий» человек – тот, кем он является согласно его экзистенциальному дискурсу, то есть дискурсу, на который способно его неигровое Я. Игровая реальность начинает восприни маться вышедшим из нее как поддельная, а люди – как персонажи: квази-врачи, квази ученые, квази-друзья и т.д. При этом сам «персонаж» может быть абсолютно убежден в сво ей подлинности, например, в том, что он настоящий специалист, или в том, что он по настоящему помогает людям, занимаясь астрологией, нетрадиционной медициной или еще какой-то деятельностью, которая может существовать лишь как дополнительная игровая жизнь, возникающая за счет другой, неигровой, жизни и паразитирующая на ней. В связи с наличием в окружении человека «игроков», упорно и на постоянной основе формирующих состав участников своих игровых миров, в том числе и опасных для данного человека, у него возникает необходимость противодействия им и активного управления собой, своим дискур сом.

С другой стороны, навязанное человеку существование в игровой ситуации во многих случаях положительно воздействует на него самого и на окружающих. В частности, нагнета ние толерантного, политкорректного, дружеского дискурса, его настойчивое внедрение во все сферы коммуникации не только ведет к уходу от экзистенциальной агрессивности, но и меняет саму экзистенциальную ситуацию и базовый тип личности Я-как-Я на ситуацию и личность толерантную.

Формула соотношения настоящей жизни и игры мыслится на основе постоянного би нарного кода (№1 – №2): настоящую жизнь можно определить как мир №1 – с точки зрения бытия, вещей и людей, а также знаков, дискурса;

игра же представляет собой мир №2, зави сящий от мира №1 во всех перечисленных аспектах. Такое формальное определение прояс няет многие трудные вопросы, связанные с различением экзистенциального и игрового, на пример, вопрос о том, является ли «игрой» жизнь спортсменов. С точки зрения пространст венно-временных параметров, вещей, бытия – живого, нефантомного присутствия и «живо го» дискурса – их спортивная жизнь, несомненно, настоящая;

спорт, со всей очевидностью, их мир №1. Примеры подобных «игр», которые, согласно формальному определению, долж ны пониматься не как таковые, весьма многочисленны (бои гладиаторов;

игромания, когда человек уже не играет, а экзистирует подобным образом, и т.д.).

Но все же указанные явления воспринимаются всеми как игры, и этому можно дать на учное объяснение. Здесь в действие вступает фактор наблюдателя, находящегося вне наблю даемого мира, не инвестированного в него, то есть не участвующего в его конструировании.

В соответствии с критерием бытия или небытия выделяются два типа мира по отношению к наблюдателю: «мир-со-мной» (в котором он сам находится) и «мир-без-меня» (который он познает извне, не пересекая его границ) [Плотникова, 2006].

Игра – это деятельность, неразрывно связанная с наблюдателем;

можно даже сказать:

без наблюдателя нет и игры. Когда играющий наблюдает сам за собой (например, при реали зации неискренности), то наблюдателем является личность Я-как-Я, контролирующая дейст вия личности Я-как-Другой. Подобный контроль свойствен даже играющему животному;

как указывалось выше, в игре оно действует осторожно, чтобы не причинить вреда другому жи вотному. Й. Хейзинга, анализируя детские игры, приходит к выводу, что ребенок начинает играть тогда, когда он способен осознать, что «это не взаправду», то есть в принятых терми нах, когда он приобретает способность различать и контролировать свою игровую личность Я-как-Другой.

Спортсмен же во время спортивного состязания полностью инвестирован в свой мир, он активно его конструирует, и здесь нет места удвоению личности, наблюдению за самим собой. Поэтому для спортсмена состязание – настоящая жизнь, мир №1. Однако для зрителей – это игра, мир №2, просто благодаря фактору наблюдателя. Наблюдатель, называя происхо дящее «там» игрой, фиксирует тем самым неэкзистенциальный, игровой характер «той» си туации для него самого. Если человек играющий, в строгом смысле этого слова (играющий ребенок, актер, участник телеигры и т.п.), сам активно управляет своими двумя параллельно развертывающимися мирами, то в случае спортивной игры одновременный менеджмент двух миров осуществляют наблюдатели – болельщики, зрители, журналисты.

В прототипическом случае наблюдатель за спортивным состязанием идентифицирует себя с кем-либо из его участников, и именно на этой основе строится свойственная игре за висимость миров и их личностей: Я-как-Я (болельщик) Я-как-Другой (спортсмен). Свое образным образом спортсмен, за которого болеет болельщик, являет собой его вторую лич ность – личность, хотя и находящуюся в чужом теле и в чужом мире, но все же зеркальную, то есть ту, в которой Я фантомно присутствует, а посему узнает самого себя («и я бы так действовал в том мире»). Получается, что гиперреальность может расширяться и выходить за пределы телесного пространства. При этом фантом оставляет тело наблюдателя и проскаль зывает в тело другого человека, играющего по замене, вместо наблюдателя.

Итак, человек играющий, в нестрогом смысле этого слова, не живет, не экзистирует, не присутствует, не производит дискурс в чужом мире, как это происходит с человеком играю щим, в строгом смысле этого слова;

он делегирует свою интенциональность некоему каун терпарту, способному произвести востребованные им действия и дискурс, а сам остается в роли воспринимающего, следящего за играющим каунтерпартом.

Тот, кого называют фанатом (и не только в спорте, но и в других сферах), являет собой непрототипический, маргинальный тип наблюдателя, стремящегося разрушить границу меж ду двумя мирами, объединить их, «войти в зеркало». Притягательная сила чужого мира объ ясняется его востребованностью, тем, что для наблюдателя и сам этот мир, и обитающая в нем его зеркальная личность Я-как-Другой являются более желанными во всех аспектах по сравнению с его экзистенциальным миром и личностью Я-как-Я.

Уклону Я в сторону игры противостоит его уклон в сторону экзистенциальности, имеющий место, в частности, при наблюдении за жестокими игровыми мирами (типа филь мов ужасов). Здесь торжествует экзистенциальность: желанным предстает уже не игровой, а истинный мир;

по контрасту с находящейся в трудном положении личностью Я-как-Другой акцентируется безопасное, спокойное, комфортное состояние личности Я-как-Я.

Напрашивается и более обобщенный вывод о том, что любой «просмотр» миров (про смотр политических новостей, фильмов и т.п.) сам по себе делает просматриваемый мир иг ровым для наблюдателя. Поэтому часто политическая деятельность кажется нам игрой, а вместе с ней и многое другое, за чем мы наблюдаем – это происходит в силу действия выяв ленных формальных законов параллельного развертывания миров.

Когда же открыто наблюдают за нами (как это происходит, к примеру, в реалити-шоу), то само наличие наблюдателей заставляет нас становиться другими, вступать в игру на пуб лику. Как бы мы ни старались, сохранить полную естественность, однозначность своего дис курса нам вряд ли удастся. Фактор наблюдателя сдвигает человека с занимаемого места и лишает его ценности подлинного настоящего, поскольку требует синхронной модуляции его Я с неким гипотетическим Другим, ввиду необходимости подхватывания интенции наблю дателя – требования к Я соответствовать определенным ожиданиям. Экзистенциальный дис курс – дискурс в мире №1 – не передает уже свершенную мысль, он ее впервые осуществля ет. Подхватывание требования наблюдателя заставляет мыслить согласно Другому, разыгры вать мысль, то есть из личности Я-как-Я становиться личностью Я-как-Другой.

С точки зрения пространства и времени, игровой мир – это мир-сателлит, идущий па раллельным курсом с другим миром и развертывающийся на его фоне. Другой мир как гори зонт, как некое несенсорное присутствие придает игровому миру неизбежную вторичность.


Таковым же является и его дискурс. Производство мира как производство смыслов и дискурса выступает в случае игры в качестве вторичного, подсоединенного когнитивного процесса, позади которого находится уже существующий мир и дискурс. Поэтому повтор, вторичное озвучивание дискурса служит определенным показателем его игрового характера.

Позади человека, повторяющего дискурс за кем-либо, стоит его создатель, согласно бинар ному коду, за №2 угадывается №1. В когнитивном отношении игра является порождением смысла второго поколения, смысла-копии. Однако следует подчеркнуть, что с точки зрения коммуникативной значимости такой повторный дискурс выполняет не менее важную роль, чем первично произведенный. Роль дискурсивного копирования невозможно переоценить, этот процесс действует во всех сферах коммуникации.

Но все же главное в игровом дискурсе – не его повторный характер, а то, что он несет на себе знак игрового «плюса» по отношению к знаку экзистенциального «минуса». Подобно примеру с животным («плюс»: кусающее в игре / «минус»: не-кусающее в жизни), любой пример человеческой игры и игрового дискурса представляет собой, в когнитивном плане, выражение определенного смысла, который в более широкой мысленной перспективе отвер гается как таковой ввиду наличия у самого этого человека или у кого-либо другого противо положного смысла в иной ситуации, мыслимой в качестве экзистенциальной по отношению к данной текущей ситуации.

В целом, рассмотрение игры в свете парадигмы множественности миров представляет ся вполне правомерным, поскольку оно позволяет выявить новые аспекты этого многогран ного феномена.

Библиографический список 1. Бейтсон, Г. Экология разума. Избранные статьи по антропологии, психиатрии и эпистемологии / Г. Бейтсон.

– М. : Смысл, 2000.

2. Витгенштейн, Л. Философские исследования / Л. Витгенштейн // Языки как образ мира. – М. : АСТ;

СПб. :

Terra Fantastica, 2003. – С. 220–548.

3. Делез, Ж. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / Ж. Делез, Ф. Гваттари. – Екатеринбург : У-Фактория, 2007.

4. Деррида, Ж. Позиции / Ж. Деррида. – М. : Академический Проект, 2007.

5. Карпухина, Т.П. Морфемный повтор в художественном тексте в свете общеэстетической теории игры / Т.П.

Карпухина. – Хабаровск : ДВГГУ, 2006.

6. Мерло-Понти, М. Феноменология восприятия / М. Мерло-Понти. – СПб. : Ювента, Наука, 1999.

7. Плотникова, С.Н. Языковая, коммуникативная и дискурсивная личность: к проблеме разграничения поня тий / С. Н. Плотникова // Лингвистика дискурса: Вестник ИГЛУ. Сер. Лингвистика и межкультурная комму никация / под ред. С. Н. Плотниковой. – Иркутск: ИГЛУ, 2005. – С. 5–16.

8. Плотникова, С. Н. Когнитивно-дискурсивная деятельность: Наблюдение и конструирование / С. Н. Плотни кова // Studia Linguistica Cognitiva. Вып. 1. Язык и познание. – М. : Гнозис, 2006. – С. 66–81.

9. Плотникова, С. Н. Борьба против идентичности: Ненависть в свете теории множественности миров / С. Н.

Плотникова // Этносемиометрия ценностных смыслов. – Иркутск: ИГЛУ, 2008. – С. 97–115.

10. Хайдеггер, М. Бытие и время / М. Хайдеггер. – СПб. : Наука, 2002.

11. Хейзинга, Й. Homo Ludens. Человек играющий / Й. Хейзинга. – М. : Айрис-Пресс, 2003.

12. Шейгал, Е.И. Игровой дискурс: Игра как коммуникативное событие / Е.И. Шейгал, Ю.М. Иванова // Извес тия РАН. Серия литературы и языка, 2008. – Т. 67. – №1. – С. 3–20.

13. Lewis, D. On the Plurality of Worlds / D. Lewis. – Oxford: Basil Blackwell, 1986.

УДК ББК 81. О.Г. Алифановa КОГНИТИВНАЯ МОДЕЛЬ НАРРАТОПОРОЖДЕНИЯ В статье представлена модель нарратосферы как когнитивное пространство наррато порождения. Нарратосфера состоит из таких компонентов, как концепты, нарративные высказывания, нарративные аргументы и нарративные субстанции. Все эти компоненты структурированы и взаимосвязаны. Функционирование каждого компонента способствует возникновению последующих. Нарратосфера раскрывает не только механизм порождения нарратива, но и его восприятия.

Ключевые слова: концепт;

нарратив;

нарратосфера;

нарративный аргумент;

нарра тивное высказывание;

нарративная субстанция.

O.G. Alifanova THE COGNITIVE MODEL OF THE NARRATIVE CREATION The model of narratosphere as a cognitive space of narrative creation is presented in this arti cle. Narratosphere is constructed of such components as concept, narrative expression, narrative argument, narrative substance. All these components are structured and correlated. The functioning of each component assists the appearing of the next ones. Narratosphere discovers the mechanism of narrative creation and perception.

Key words: concept;

narrative;

narratosphere;

narrative argument;

narrative expression;

narra tive substance.

Нарративу как сложному лингвистическому явлению, несмотря на богатую историю изучения, до сих пор посвящается множество исследований в современной лингвистике [Данто, 2002;

Анкерсмит, 2003;

Labow,Waletzky, 1967;

Todorov, 1970;

Mink, 1978;

Charadeau, 1983;

]. Такие исследования, с одной стороны, раскрывают ответы на многие вопросы, кото рые ставит нарратология. С другой стороны, благодаря таким исследованиям, лингвисты, де лая шаг вперёд, определяют новые проблемы и вопросы и открывают новые возможности для их решения.

Прагматические исследования в лингвистике выявили ряд особенностей нарратива как лингвистического явления, благодаря которым возможно не только определить это явление, но и проанализировать его в соответствии с принадлежащими и соответствующими ему па раметрами. Такими особенностями являются: организация нарративной логики, последова тельность излагаемых событий, средства пространственно-временной ориентировки, явное или скрытое присутствие автора и др. [Todorov, 1970].

Выявление и анализ прагматических особенностей нарратива помогает достичь объектив ного понимания этого лингвистического конструкта. Однако все вопросы, связанные с про цессом нарратопорождения, то есть с формированием нарративов в сознании каждого инди вида, остаются без ответа. Так, например, не ясно, как структурируются знания и опыт нар ратора в его сознании перед тем, как он сформулирует свой нарратив в письменной или уст ной форме. Кроме того, остаётся непонятным, как эти знания и опыт взаимодействуют друг с другом, как они формируются и благодаря чему они или хранятся в сознании человека, или нет. Поскольку данные вопросы касаются когнитивной области человека, то и ответы следу ет искать в научной парадигме когнитивной лингвистики.

Ж.-М. Дефэ в своих исследованиях о восприятии человеком получаемой информации ука зывает на то, что поступающие в сознание человека знания обрабатываются и формируют некие «когнитивные модели, к которым читатель автоматически обращается, чтобы органи зовать и усвоить новые знания» [Defays, 1997, с. 117]. Тем не менее, что это за «когнитив ные модели», как они формируются и функционируют, по-прежнему остаётся неясным. Од нако утверждение Дефэ о том, что полученные и получаемые знания каким-то образом орга низованы и организуются в сознании человека, имеет под собой прочное основание.

Только то, что систематизировано, структурировано и организовано, имеет право на су ществование, без системы и организации существование чего-либо невозможно. В лингвис тике ещё с античности язык рассматривался как сложная система, а поскольку в языке отра жены взаимодействия знаний и опыта человека, находящиеся в его сознании, то, следова тельно, знания и опыт также структурированы и систематизированы в сознании каждого ин дивида, иначе они не нашли бы своего отражения в языке и их существование было бы не возможно.

Остаётся открытым вопрос: как они структурированы и организованы? Ответ следует ис кать в языковой проекции опыта и знаний человека, например, в нарративах, так как, созда вая их, человек делится своим опытом и знаниями. Следовательно, исследование нарративов и их компонентов позволяет изучить формирование этих компонентов, а значит? и самих нарративов в когнитивном пространстве отдельного индивида.

В работах Л.О. Минка (1978), А. Данто (2002), Ф. Анкерсмита (2003), посвящённых ис следованию нарратива, было установлено, что любой нарратив состоит из определённых компонентов. Такими компонентами являются: нарративное высказывание, нарративный ар гумент и нарративная субстанция.

Понятие «нарративный аргумент», как составляющая нарратива, было описано А. Данто [Данто, 2002, с. 204]. Под нарративным аргументом он подразумевает нарративные предло жения, сообщающие о начале и конце процесса изменения какого-то объекта, и обобщает это в следующей формуле: 1) А является В в какой-то момент времени t1;

2) С происходит во время t2;

3) А становится D в момент времени t3. Пояснить такую формулу можно следую щим примером: 1) В 1980 году Пётр поступил в институт, став студентом. 2) Пять лет обуче ния не прошли даром. 3) Сегодня Пётр получил диплом, став хорошим инженером.

Нарративные аргументы не содержат в себе каких-либо объяснений, почему, каким обра зом или для какой цели служили те или иные изменения объекта. Они сообщают лишь о фак те и времени его изменения. Следовательно, в самом нарративе подобных аргументов как мелких нарративных единиц может содержаться бессчетное множество.

Термин «нарративное высказывание» встречается в книге Ф. Анкерсмита «Нарративная логика»: «Нарратив состоит из высказываний, которые являются либо истинными, либо ложными. Высказывание в повествовательном тексте имеет форму “x есть y”. Я буду гово рить о высказываниях, выражающих факты» [Анкерсмит, 2003, с. 96]. Итак, эта единица, по форме являющаяся или предложением, или выражением, сообщает некий факт или суждение об объекте. По отношению к нарративному аргументу она менее объёмная, но не менее зна чимая. Более того, нарративный аргумент, согласно нашему исследованию, состоит из нар ративных высказываний, которых, соответственно, тоже может быть бессчетное множество.

В концептологии понятие «нарративное высказывание» может совпадать с понятием «кон цептуальный признак». В нарративе высказывание может быть представлено не только в нарративном аргументе, но и в нарративной субстанции.

Понятие «нарративные субстанции» Ф. Анкерсмит определяет так: «Нарративные суб станции представляют собой собрания высказываний, которые содержат познавательное со общение нарратива» [Анкерсмит, 2003, с. 51]. Подобное определение нуждается в уточне нии для того, чтобы объяснить, как рождается нарратив и какая роль отведена нарративным субстанциям в механизме порождения нарратива.

Нарративная субстанция – более крупная нарративная единица не только по своей форме, но и по содержанию. Она включает в себя не только нарративные высказывания и аргумен ты, она их логически, грамматически и синтаксически объединяет и дополняет. Как мы уже упоминали, нарративный аргумент сообщает о факте/объекте и его изменении за определён ный промежуток времени. Все разъяснения, почему произошли эти изменения, для чего, как и т.д., даются нарратором в нарративной субстанции. Такими дополнениями он разъясняет эти аргументы, связывая их в одну субстанцию. То же самое происходит с нарративными высказываниями, которые вошли в нарратив, не став частью нарративного аргумента. Нарра тор дополняет высказывание до формы предложения, если оно не является предложением, и определяет ему своё место в нарративной субстанции. Объём каждой такой субстанции раз личен и зависит от того, сколько нарратор объединил и обосновал в ней нарративных аргу ментов и высказываний.

Данные компоненты помогают анализировать всю сложную структуру нарратива, но для исследования того, как эти компоненты формируются и структурируются в когнитивном пространстве человека, необходимо обратиться к уже существующим исследованиям в ког нитивной лингвистике, в частности, концептосферы и её составляющей, концепту. В.А. Мас лова определяет концептосферу как «совокупность концептов, [которая] и образует концеп тосферу (термин Д.С. Лихачёва) как некоторое целостное и структурированное пространст во», «совокупность концептов, из которых, как из мозаичного полотна, складывается миро понимание носителя языка» [Маслова, 2005, с. 69]. Именно там концепты, существующие в виде системы, взаимосвязаны и перетекают друг в друга. Эта система необходима, так как концепт не может существовать в сознании человека бессистемно.

Ядром любого нарратива будет являться концепт или концепты. Говоря о концепте, мы опираемся на определение Д. С. Лихачёва: «Концепт – это совокупность всех значений и по нятий, возникающих при произнесении и осмыслении данного слова в сознании индивиду альной личности» [Лихачёв, 1997, с. 282]. Поскольку все компоненты нарратива изначально формируются в когнитивной области человека, то следовало бы определить, каким образом эти компоненты взаимосвязаны с концептом, чем они объединены как функционирующий механизм, как они взаимодействуют и образуют нарратив в когнитивном пространстве. От веты на эти вопросы дадут нам ясную картину того, каким образом происходит процесс нар ратопорождения от его начального звена до конечной точки. Для этого необходимо загля нуть в когнитивную область человека, увидеть, какие процессы происходят там, когда в его голове рождается нарратив – письменный или устный.

Когнитивная область нарратопорождения названа нами нарратосферой по аналогии с кон цептосферой. Эта аналогия прослеживается не только в названиях, но и в самих структурах концепто- и нарратосфер. Таким образом, концептосфера как когнитивное явление является основанием для нашего дальнейшего исследования и моделирования нарратосферы.

В отличие от концептосферы, нарратосфера представляется нами как более сложный и многокомпонентный конструкт. Подобно тому? как каждый человек обладает своей концеп тосферой, так и нарратосфера у каждого человека своя. Чтобы раскрыть сущность и понятие этого сложного когнитивного явления, рассмотрим общую схему нарратосферы, её когни тивный механизм и взаимодействия между её компонентами.

Поскольку ядром или основанием любого нарратива является концепт или концепты, то в нарратосфере, как и в концептосфере, они занимают центральное положение. Другие компо ненты нарратива формируются уже возле связанных друг с другом концептов.

Нарративное высказывание, как наименьшая нарративная единица, располагается внутри самого концепта. Это расположение обусловлено тем, что нарративное высказывание, явля ясь суждением о предмете или понятии, концептуализирует его и вместе с неопределённым количеством других нарративных высказываний формирует этот концепт. Именно таким об разом, через нарративные высказывания, которые, в свою очередь, составляют концепты, в нарратосфере отдельного индивида структурируется знание, получаемое им в течение всей жизни.

Следующая нарративная единица – нарративный аргумент – располагается вне концепта, но она тесно связана или прикреплёна к нему. Таких нарративных аргументов, соответствен но, тоже может быть бессчетное множество. Их расположение, подобно лепесткам ромашки, вокруг концепта не случайно. С одной стороны, они не находятся внутри концепта как нар ративные высказывания, так как непосредственно не являются концептуальной характери стикой или определением самого концепта, а, с другой стороны, такие аргументы вытекают из нарративных высказываний, реализуя эти высказывания в конкретных действиях или со бытиях, или, иначе говоря, представляя эти знания на практике. Учитывая то, что нарратив ный аргумент представляет собой наличие объекта или явления, определённый промежуток времени и изменение этого объекта/явления за этот промежуток, то, на наш взгляд, именно в этой области нарратосферы репрезентируется опыт человека.

Формирование нарративного аргумента в нарратосфере рассмотрим на следующем при мере. Предположим, что в нарратосфере у одной из представительниц прекрасного пола сформирован концепт «свадьба» и/или «счастливая жизнь (судьба)». Вдруг она слышит грандиозную новость: «Соседка из второго подъезда, продружив целых два года, наконец-то вышла замуж!» Эта «новость» соответствует определению нарративного аргумента, так как говорит об изменении статуса объекта за определённый интервал времени. Далее такой нар ративный аргумент быстро попадает в нарратосферу нашей героини и структурируется во круг того концепта, к которому относится. В нашем случае такими концептами могут быть концепты «свадьба» и/или «счастливая жизнь (судьба)».

Следует заметить, что предположения о том, что этот аргумент должен присоединиться именно к этому (или этим концептам), слишком условны, так как нарратосфера отдельного человека насколько сложна, настолько и непредсказуема и может разместить нарративные аргументы вокруг тех концептов, какие ей покажутся подходящими для этих случаев. Со вершенно ясно, что нарративные аргументы будут удерживаться концептом настолько долго, насколько сильно притяжение между этими двумя компонентами. От чего зависит это при тяжение? От эмоционального фактора. Чтобы пояснить этот ответ, вернёмся к нашему при меру. Что произойдёт с данным нарративным аргументом в нарратосфере нашей героини, если она слышит из разговора в транспорте точно такую же новость о замужестве, но уже не своей соседки, а какой-то незнакомой девушки? Будучи безучастна к судьбе незнакомки и не выразив никаких эмоций к услышанному аргументу, девушка, если и запомнит такой факт из жизни чужого ей человека, то совсем ненадолго. Что произошло в её нарратосфере на этот раз? Точно такой же нарративный аргумент, попав в её нарратосферу, не расположился возле подходящих для него концептов, а если и попал в ряд других нарративных аргументов како го-либо концепта, то ненадолго, так как не имел эмоциональной силы. Информацию о сосед ке наша героиня воспринимает совсем по-другому, причём неважно, положительные или от рицательные эмоции вызывает сообщение о её замужестве, а если это ещё сопровождается и бурей эмоций, то такой нарративный аргумент прочно закрепляется возле концепта в нарра тосфере девушки.

После того, как происходит формирование нарративного аргумента (аргументов) в от дельно взятой нарратосфере, нарратор может использовать их в своих нарративах по своему усмотрению.

Таким образом, если нарратор желает, чтобы его нарратив остался не только понятым, но и произвёл воздействие и эффект на слушателей или/и читателей, то он должен позаботиться о том, чтобы его нарративные компоненты максимально воздействовали на область эмоцио нального, имели огромную эмоциональную силу, чтобы они смогли закрепиться и надолго оставаться в нарратосфере каждого воспринимающего этот нарратив. Как это сделать? Это – задача, лежащая вне области нарратосферы. В противном случае, если нарратив не воздейст вует на область эмоционального, то он, как было описано в примере, не структурируется в нарратосфере воспринимающего нарратив.

Говоря о важности эмоционального фактора в нарративе, нельзя не упомянуть о необхо димости умело и грамотно затрагивать чувства и эмоции при формировании нарратосферы у детей. Это будет способствовать возникновению у них не только устойчивой и чётко сфор мированной модели нарратопорождения, но и разовьёт у них способности логично и лако нично формулировать свои мысли, связывать уже существующие знания с вновь получен ными, уметь анализировать их, делать выводы.

Следует заметить, что эмоциональное в нарратосфере представлено не только в роли свя зующего звена между концептом и нарративным аргументом, оно присутствует везде как не обходимый компонент в сложном химическом составе, убрав который, соединение распада ется и теряет свои химические связи, так и нарратосфера без эмоционального теряет своё единство и структуру.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.