авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 11 |

«ЯЗЫК. КУЛЬТУРА. КОММУНИКАЦИЯ УДК 81'272 ББК 81.001.2 И.П. Амзаракова, В.А. Савченко ...»

-- [ Страница 8 ] --

Помимо нарративных высказываний, составляющих концепты, и нарративных аргумен тов, прикрепляющихся, подобно лепесткам ромашки, к концептам, в нарратосфере присутст вует такая нарративная единица, как нарративная субстанция. Каково её месторасположение в нарратосфере и как она связана с другими, уже известными нам нарративными единицами?

Поскольку, как мы уже упоминали, нарративная субстанция – более крупная нарративная единица не только по своей форме, но и по содержанию, включающая в себя как нарратив ные высказывания, так и аргументы и логически, синтаксически и грамматически их объеди няющая и дополняющая, то и находится она на пересечении когнитивных актов или взаимо связей нарративного аргумента/аргументов одного концепта и нарративного аргумен та/аргументов другого концепта. Именно здесь, в нарративной субстанции, нарратор разъяс няет все аргументы, отвечая на вопросы, которые могут возникнуть у воспринимающего нарратив, и связывает их в единую семантико-грамматическую конструкцию. Здесь же нар ратор оперирует нарративными высказываниями, которые не вошли в нарративный аргу мент, не стали его непосредственной частью. Схемы, по которой выстраивается такая суб станция, нет и не может быть, так как именно здесь наступает время для нарратора проявить и воплотить свои творческие замыслы.

После того как в нарратосфере нарратора сформировано определённое количество нарра тивных субстанций, настаёт время для формирования непосредственно самого нарратива. На этом этапе формирования нарратор продолжает воплощать свои творческие замыслы и вы страивает нарративные субстанции в том порядке, в каком посчитает необходимым для реа лизации своих целей.

Представленная нами когнитивная модель нарратопорождения позволяет по-другому взглянуть на нарративные компоненты и дать им определения с когнитивной точки зрения.

Нарративное высказывание – наименьшая нарративная единица, по форме являющаяся или предложением, или его компонентом, по содержанию – высказыванием о концепте или концептуальной характеристикой, а следовательно, расположенная в самом концепте и уча ствующая в создании как нарративных аргументов, так и нарративных субстанций.

Нарративный аргумент – это нарративная единица, представленная в формуле: А(t1) + В(t2) = А1(t3) (где А – начальное состояние объекта, В – промежуток времени, или событие, повлиявшее на изменение объекта и А1 – изменённое состояние объекта) и участвующая в формировании нарративных субстанций.

Нарративная субстанция – наибольшая нарративная единица, включающая в себя семан тическую совокупность нарративных высказываний, неизменённых или дополненных до формы предложения, и нарративных аргументов, содержащих ответы на вопросы как, поче му, зачем, каким образом и так далее.

Нарратив с когнитивной точки зрения – это когнитивный конструкт, состоящий из опре делённого количества связанных между собой нарративных высказываний и нарративных аргументов, представленных в нарративных субстанциях, последовательность и взаимосвязь которых определяется автором в зависимости от целей, стоящих перед ним.

Нарратосфера – область нарратопорождения, находящаяся в когнитивном пространстве человека и содержащая в себе модель конструирования и воспроизведения нарратива.

Таким образом, предложенный нами механизм нарратопорождения, представленный в ви де схемы нарратосферы, является когнитивным механизмом в том смысле, что весь процесс, описанный в этой схеме, во-первых, запрограммирован и осуществляется в рамках только этой схемы, хотя и в разной последовательности. Во-вторых, поскольку эта программа вы полняется в когнитивном пространстве, то и весь процесс, от начала до конца, является мен тальным механизмом, отдельные компоненты которого поддаются не только исследованию, но и необходимой корректировке.

Кроме того, с помощью этой программы, возможно проследить, как перерабатывается информация, поступающая в когнитивную область человека и формируются знания и опыт индивида, а следовательно, и его способность понимать и создавать нарративы.

Библиографический список 1. Анкерсмит, Ф. Нарративная логика [Текст] / Ф. Анкерсмит. – М. : Идея – Пресс, 2003.

2. Данто, А. Аналитическая философия истории [Текст] /А. Данто. – М. : Идея – Пресс, 2002.

3. Лихачёв, Д. С. Концептосфера русского языка [Текст] / Д. С. Лихачёв // Русская словесность. От теории словесности к структуре текста. Антология / под ред. проф. В. П. Нерознака. – М. : Academia, 1997. – C.

280–287.

4. Маслова, В. А. Когнитивная лингвистика: учеб. пособие [Текст] / В. А. Маслова. – 2-е изд. – Мн. : Тетра Системс, 2005.

5. Charadeau, P. Langage et discours. Elements de semiolinguistique [Text] / Р. Charadeau. – P. : Classiques Hachette, 1983.

6. Defays, J. – M. Theories du texte et apprentissage des langues: les grands axes d’une approche interdisciplinaire [Text] / J. – M. Defays // Travaux de linguistiques. Revue international de linguistique francaise. – Bruxelles, с.

Duculot, 1997. – № 34. – P. 107–120.

7. Labow, W. Narrative Analysis: Oral versions of personal experience [Text] / W. Labow, J. Waletzky // Essays on the Verbal and Visual Arts. – University of Washington Press, 1967. – P. 12–44.

8. Mink, L. O. History and Fiction as Mode of Comprehension [Text] / L. O. Mink // New Literary History. – NY, 1970.

9. Mink, L.O. Narrative Form as a Cognitive Instrument [Text] / L.O. Mink // The Writing of History. Literary Form and Historical Understanding. – Madison, 1978.

10. Todorov, T. Problemes de l’enonciation [Text] / T. Todorov // Langages. – 1970. – №17. – P. 17–21.

УДК 811.161.1’0 (045) ББК 81. 411.2– Е.И. Безматерных ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЛЕКСИЧЕСКИХ РАЗНОЧТЕНИЙ В ДРЕВНЕРУССКОМ ЯЗЫКЕ В статье характеризуются лексические разночтения в древнерусском языке на примере разновременных списков «Повести временных лет», которые определяются терминологиче ски как лексические синонимы и лексические варианты.

Ключевые слова: лексические разночтения;

лексический синоним;

лексический вариант.

E. I. Bezmaternykh THE TERMINOLOGICAL DEFINITION OF LEXICAL VARIATION IN THE OLD RUSSIAN LANGUAGE The article focuses on lexical variation in some manuscripts written in the XIV–XV centuries;

the contextually interchangeable words are classified as lexical synonyms and lexical variants.

Key words, с. lexical variation;

lexical synonym;

lexical variant.

Сопоставление разных списков одного памятника может выявить незначительные разно чтения, которые в плане содержания практически не имеют существенного значения, но представляют немалый интерес для лингвиста, так как могут быть объяснены собственно языковыми причинами, а потому соотнесены с основными языковыми тенденциями, которые нельзя не учитывать при формировании современного русского литературного языка и ре конструкции его истории.

Однако в науке о языке с давнего времени предметом дискуссий остается вопрос о тер минологическом статусе лексических разночтений, выявленных между несколькими списка ми того или иного памятника письменности. В современной лингвистической литературе исследователи древнерусских текстов пользуются такими понятиями, как лексический вари ант (лексико-семантический вариант) и лексический синоним.

Теоретическое освещение вопроса о вариантах впервые получил в статье В.В. Виноградова «О формах слова». Опираясь на его положения, А.И. Смирницкий в статье «К вопросу о слове (проблема тождества слова)» рассматривает варианты слов как видоиз менения слова в плоскости собственно лексической. А.И. Смирницкий выделяет следующие признаки вариантов слова: 1) общая корневая часть, 2) лексико-семантическая общность, 3) звуковые различия не должны выражать лексико-семантических различий. Он, как и В.В. Виноградов, различает этимологическое тождество слова и тождество слова в данную эпоху и подчеркивает, что для получения полной картины развития слова необходимо иметь в виду и то и другое [Смирницкий, 1954, с. 4].

По мнению Р.П. Рогожниковой, сущность варьирования «заключается в видоизменении внешней стороны слова – фонетической или грамматической, – не затрагивающем внутрен ней стороны слова – его лексического значения» [Рогожникова, 1967, с. 9]. Такого же мнения придерживаются Н.М. Шанский и К.С. Горбачевич и др.

Таким образом, в качестве основных критериев для выделения лексических вариантов в современном русском языке исследователи предлагают: 1) тождество морфолого словообразовательной структуры;

2) тождество лексического и грамматического значения;

3) различие либо фонетическое (произношение звуков, состав фонем, место ударения или ком бинация этих признаков), либо различие по формообразовательным аффиксам (суффиксам, флексиям).

Лексическая синонимия – явление иного порядка. По мнению К.С. Горбачевича, «сино нимы имеют разную субстанцию. Синонимы – это генетически нетождественные языковые единицы с неодинаковой словообразовательной структурой и набором словообразователь ных морфем. Варианты слова же имеют единую генетическую субстанцию, их формальные несовпадения не выходят за пределы фонетических или иных преобразований внутри данно го слова. Генетическое и материальное единство вариантов слова и составляют тот релевант ный признак, который отличает их от синонимов» [Горбачевич, 1978, c. 18].

Все синонимические словари исходят из традиционной точки зрения на синонимы, кото рая сводится к тому, что синонимами считаются не только слова тождественные, т. е. равные по значению, но и слова, близкие по значению. Допущение компонента «близость значения»

делает традиционную точку зрения достаточно уязвимой, т.к. нет никаких объективных кри териев для того, чтобы разграничить близость и неблизость значений.

Ю.Д. Апресян в своих работах приходит к выводу, что синонимами следует считать только слова с тождественными значениями, а слова с близкими значениями расценивать как квазисинонимы. При этом для признания двух слов лексическими синонимами (в узком смысле слова) «необходимо и достаточно, (1) чтобы они имели полностью совпадающее тол кование, т. е. переводились в одно и то же выражение семантического языка, (2) чтобы они имели одинаковое число активных семантических валентностей, (3) чтобы они принадлежа ли к одной и той же (глубинной) части речи» [Апресян, 1974, с. 223]. Квазисинонимами ис следователь считает «лишь такие лексические единицы, семантические различия между ко торыми в ряде позиций нейтрализуемы» [Апресян, 1974, с. 235]. О нейтрализации несовпа дающих семантических признаков говорит и Д.Н. Шмелев [Шмелев, 1964].

Итак, в современном русском языке основными критериями синонимичности двух слов считаются следующие: 1) критерий общности понятия;

2) критерий тождественно сти/близости лексического значения;

3) критерий взаимозаменяемости;

4) критерий нейтра лизации;

5) одинаковое число активных семантических валентностей;

6) принадлежность к одной и той же части речи.

В качестве объекта исследования нами избраны три списка «Повести временных лет»

(далее – ПВЛ), вошедших в состав Лаврентьевской (1377 г.), Ипатьевской (первая половина XV века) и Радзивиловской (последнее десятилетие XV века) летописей (далее – ЛЛ, ИЛ и РЛ соответственно). Таким образом, во-первых, перед нами оригинальное, а не переводное произведение древнерусской литературы, и, во-вторых, период развития русского литера турного языка не древнерусский, а среднерусский, то есть переходный этап от средневеково го синкретизма к семантической автономности слова.

Сопоставление трех списков ПВЛ выявило в пределах идентичных контекстов случаи лексических замен, которые в семантическом плане не изменяют текст полностью, но насы щают его образно, подчеркивают уже выраженную мысль, уточняют или детализируют то или иное понятие.

С учетом специфики древнерусского слова будет определяться статус взаимозаменяю щихся по разным спискам лексических единиц. Этот вопрос в исследованиях по истории языка на сегодняшний день остается открытым.

Л.П. Жуковская использует термин «лексические варианты» в значении «два или более слов, тождественных или близких по значению и потому взаимно заменявшихся в разных славянских списках одного и того же памятника в параллельных местах текста» [Жуковская, 1976, с. 89]. При этом в число так называемых лексических вариантов включаются разнород ные явления (с точки зрения современного русского языка): и лексические синонимы (сЬда лище – столъ), и словообразовательные синонимы (пастухъ – пастырь), и грамматические варианты (народъ – народи), и фонетические варианты (съсЬдъ – соусЬдъ), и слова, принад лежащие к разным частям речи (сЬАтель – сЬАи).

Аналогичное употребление термина находим в работах В.В. Лопатина, Л.Я. Петровой, А.А. Пичхадзе, С. А. Авериной, Н.Г. Михайловской. Так, исследования Н.Г. Михайловской в целом носят противоречивый характер. Работая как с оригинальными произведениями древ нерусской литературы (Лаврентьевская, Радзивиловская и Московско-Академическая лето писи), так и на материале переводной письменности (Хроника Георгия Амартола XIII – XIV вв., «Сказание о свв. Борисе и Глебе» XII в., «Пчела» к. XIV в.), она выделяет и анализирует, во-первых, лексико-семантические варианты, давая им определение Л.П. Жуковской, а во вторых, лексические синонимы, понимая под ними «слова, принадлежащие к одному грам матическому классу, которые обладают способностью взаимозаменяться вследствие своей семантической общности, не изменяя смысла контекста. Варианты же, не являющиеся сино нимами, изменяют смысл и содержание контекста» [Михайловская, 1972, с. 128]. Значит, с одной стороны, основными признаками лексических вариантов являются взаимозаменяе мость в одинаковых контекстах, влияющая на смысл контекста, и близость/тождественность значения, с другой – объективным доказательством смыслового тождества Н.Г. Михайловская называет «факт замены одного слова другим в одних и тех же контекстах одного памятника по разным спискам» [Михайловская, 1964, с. 19]. Налицо противоречие:

взаимозаменяемость в пределах идентичных контекстов по разным спискам памятника вроде бы должна указывать на тождественность значения слов, однако в других работах того же автора она свидетельствует о близости значения (а потому об изменении семантики контек ста). Таким образом, отсутствие объективных критериев, позволяющих определить измене ние смысла контекста (или, наоборот, его неизменность), не дают оснований для разграниче ния лексической вариантности и синонимии. Более того, использование в качестве иссле дуемого материала разнородных произведений делает сомнительным подобное толкование разночтений.

Итак, обзор теоретической литературы показал, что о лексико-семантической вариантно сти по разным спискам одного памятника правомерно говорить лишь в отношении перевод ной письменности. Многозначное греческое слово, которое необходимо было расшифровать для славянского читателя, влечет появление в древнерусских текстах слов-синкрет [Колесов, 2004, с. 123], а в последующих списках – соответствующих по семантике слов-замен, кото рые могли более точно перевести оригинал. По словам В.В. Колесова, «переводчики и ком пиляторы, равняясь на образцы, аналитически представляли значение многозначного грече ского слова, развертывая его в текст, а из последующих его текстовых переработок и возник ло представление о синонимах, хотя в современном смысле слова синонимами подобные слова, конечно же, не были» [Колесов, 2004, с. 124]. К примеру, В.В. Колесов в статье «Лек сическое варьирование в Изборнике 1073 г. и древнерусский литературный язык» рассмат ривает такие лексические варианты, как благъ – добръ (греч. ), образъ – подобиЕ (греч.

), образъ – тЬло (греч. ) и т. п. [Колесов, 1977, с. 112, 120–124].

Иную картину представляют собой оригинальные произведения древнерусской литерату ры. Если раньше главным для книжника было стремление дать более точный, адекватный славянскому мышлению перевод греческого слова (следствие такого перевода – появление слов-синкрет, оформленных в формулы-синтагмы), то для переписчика оригинального про изведения приоритетным становится истолкование символа-синкреты, его конкретизация, упрощение формулы, что само по себе отражает процесс основных языковых изменений, а именно разрушение формулы и становление слова в качестве самостоятельной лексической единицы. Поэтому говорить о лексических вариантах, на наш взгляд, в таком случае непра вомерно. Об этом будут свидетельствовать, во-первых, неабсолютная тождественность лек сических значений слов и, во-вторых, отсутствие существенных семантических изменений контекстов.

Попробуем, с одной стороны, доказать эти положения примерами, а с другой – применить критерии синонимичности и вариативности, выделенные в современном русском языке, к древнерусскому тексту и проверить, какие из них оказываются для него релевант ными. Но следует отметить, что в древнерусском языке семантика слова-синкреты формиру ется за счет окрестных слов, от него не зависящих («семантика и образность каждого отдель ного слова не существовали в эпоху средневековья сами по себе, всегда определяясь тради ционной формулой-речением, в составе которого находится слово» [Колесов, 2004, с. 31]);

в современном русском языке, наоборот, – в предложении важной оказывается синтаксическая зависимость слов: именно значением той или иной лексемы определяется его лексическое окружение. Поэтому критерий «одинаковое число активных семантических валентностей»

следует исключить из списка гипотетически применимых к средневековому памятнику письменности.

Выявленные в ходе сопоставления трех списков ПВЛ лексические разночтения мы разде лили на 2 группы: 1. Лексические разночтения на уровне слова. 2. Лексические разночтения на уровне формулы-синтагмы.

1. Анализ взаимозамен между списками ПВЛ на уровне отдельного слова важен потому, что в центре внимания исследователя оказывается имя, в большей степени освободившееся от зависимости формулы-синтагмы и вследствие этого выступающее с определенным, собст венным, лексическим значением. Тем не менее нужно иметь в виду, что это лексическое зна чение, с одной стороны, вроде бы осмысляется как закрепленное за словом, с другой – представляет собой пучок семантических признаков, наличие которого, несомненно, являет ся доказательством существования древнего имени-синкреты.

ЛЛ: Аще оударить мечемъ или копьЕмъ или кацЬмъ любо wружьЕмъ Русинъ Грьчина или Грьчинъ Русина да того дЬля грЬха заплатить среба литръ Е по закону Русскому (л. 13.2).

ИЛ: И аще оударит мЕчемъ или копьЕмъ или кацЬмъ иным съсудом (л. 20.2). РЛ: Или аще ударить мечем, или копьемъ, или кацЬм иным сосудомъ русинъ гречина или гречинъ русина.

да того дЬля греха заплатить серебра литръ 5 по закону русскому (Радз. : 27, л. 25 об.).

При общем семантическом признаке («орудие, инструмент, снасть» (СлРЯ)) слова wружьЕ и съсудъ имеют разный объем лексического значения. Значение существительного wружьЕ содержит такой семантический компонент, как «орудие нападения», «доспехи».

Имя съсудъ эксплицирует прежде всего такие компоненты, как «посудина», «лодка», «ут варь». Следовательно, слова принадлежат к абсолютно различным тематическим группам:

первое связано с военной темой, второе – с бытовой. Апелляция к контексту, однако, позво ляет нам говорить о том, что актуальной в данном случае оказывается бытовая тематика, так как оба слова употреблены в одном синтагматическом ряду со словом кацЬмъ («жаровня, русская кадильница» (МСДРЯ)), военные же орудия были перечислены летописцем ранее.

Поэтому можно говорить о том, что существительные wружьЕ и съсудъ заменяются благо даря общему для них значению ‘орудие, инструмент, снасть’ (СлРЯ). Указанные выше се мантические различия нейтрализуются контекстом, одинаковым для обоих слов.

В другом примере взаимозаменяющиеся слова возъ/сани имеют общий семантический признак ‘повозка’: возъ – повозка (МСДРЯ), сани – зимняя повозка на полозьях (МСДРЯ).

ЛЛ.: иде Звенигороду не дошедшю Ему града и прободенъ бы w проклятаго НерадьцЯ w дьА воля наоученьА и w злыхъ члвкъ Лежащю и ту на возЬ саблю с коня прободе (л. 68). ИЛ: де Звенигороду не дошедшу ему города прободенъ бы w проклятаго НерАдьца w w злыхъ члвкъ кнзю же Арополку лежащу на санках а wнъ с коня саблею прободе А (л. 76 об.). РЛ: и идее ко Звенигороду. Не дошедшю ему город(а), прободенъ быс(ть) от проклятого Нерядца, от дьявола наученъ и от злых ч(е)л(овЬ)къ. Лежащу ему в возе, саблею с коня прободе и (с. 84, л. 119).

В Древней Руси был распространен обычай везти покойника на кладбище именно на са нях даже летом (МСДРЯ – 3), отчего возникло устойчивое выражение (формула) сидЬти на саньхъ – «стоять одной ногой в могиле». Более того, из ПВЛ мы узнаем о смерти князя Яро полка (прободенъ быс(ть)). Уже мертвый, он лежал на возу/санкахъ. Несомненно, семанти ческий элемент лексического значения слова сани, связанный с древним обычаем, послужил причиной появления в ИЛ именно этого слова. Однако в тексте ИЛ полной реализации фор мулы сидЬти на саньхъ нет. Летописец дает описание не смерти князя как таковой (об умерщвлении Ярополка упоминается двумя-тремя словами и без объяснения его причин), а сообщает о том, что тело его мертвое лежало на возу/саняхъ. Таким образом, именно кон текст создает условия для появления слова возъ и закрепления его в РЛ.

Рассмотренные слова, во-первых, взаимозаменяются в пределах одного и того же тексто вого отрезка. Во-вторых, при общности обозначаемого понятия и лексического значения слова имеют и дополнительные семантические элементы, послужившие причиной замены одного из этих слов на другое. В-третьих, в условиях идентичного контекста эти дополни тельные семантические компоненты слов оказываются несущественными: они не изменяют общий смыл ПВЛ, а лишь наполняют его образно, подчеркивая ту или иную мысль, конкре тизируя то или иное понятие. Итак, благодаря контексту происходит своего рода нейтрали зация семантических оттенков. Этот факт, на наш взгляд, важен потому, что он намечает ос новные пути к установлению между рассматриваемыми словами синонимических в их со временной интерпретации связей.

2. Лексические разночтения наблюдаются не только на уровне отдельного слова, но и на уровне формулы. При этом заменяемость формул оказывается достаточно распространенным явлением. И это неслучайно: ведь традиционная формула-синтагма являлась основной еди ницей средневекового текста [Колесов, 2004, с. 160].

ЛЛ: о радуися wче и наставниче мирьскыА плища wринувъ молчаньЕ възлюбивъ Бу послу жилъ Еси в тишинЬ въ мнишьскомь житьи всяко собЬ принесеньЕ бжственоЕ принеслъ Еси пощеньЕмь превозвышься плотьскы стрстии и сласти възненавидЬвъ (л. 70). ИЛ: радуися wче нашь и наставниче Федосии мирьскыА плища wринувъ молчаньЕ възлюбивъ Бу послу жилъ еси оу мнишьскомъ житьи всяко собЬ принесЬнье принеслъ еси бжтвеное посЬщень Емь преоузвысився плотьскы сластии възненавидивъ (л. 78 об. – 79). РЛ: Радуитеся, о(т)че нашь, наставниче Феод(о)сии, мирьскыя плища отринувъ, молчание възлюбивъ, б(о)гу по служылъ еси въ мнишескомъ житьи, вся къ собЬ приносение принеслъ еси б(о)ж(е)ственое, пощениемъ превъзвысис(я), плотьских стр(а)стеи възненавидЬвъ(с. 86, л. 123).

Пример представляет собой иллюстрацию распадения формулы-синтагмы: в ИЛ и РЛ употреблено одно из двух составляющих традиционной формулы плотьскые сласти и стра сти. При этом значение прежней формулы «удовольствие, наслаждение, страсть» (МСДРЯ – 3) сохраняется лишь отчасти. Сласть – это ведь не только страсть физическая и духовная.

Лексическое значение этого слова содержит дополнительный семантический компонент ‘вкусная, сладкая пища’. Таким образом, выражение плотьскы сластии възненавидивъ зна чит ‘отречение от всех земных удовольствий’ (в т. ч. и пищевых). Замена же сластии на страстеи актуализирует прежде всего отказ лишь от греховных помыслов и действий, что оказывается достаточно правомерным: речь в тексте идет о некоем духовном наставнике Феодосии, посвятившем свою жизнь служению Богу. Последовательное употребление рас пространенной в древнерусских памятниках письменности формулы плотьскые сласти и страсти первоначально в полном объеме (ЛЛ), а затем в сокращенном с последующей ме ной слов (плотьскы сластии в ИЛ и плотьские стр(а)сти в РЛ) свидетельствует о распаде (по крайней мере частичном сокращении) устойчивой формулы-синтагмы и закреплению за словами, входящими в ее состав, независимого от прежнего устойчивого сочетания значе ния. Итак, три взаимозаменяющиеся формулы благодаря контексту имеют общее значение «земные удовольствия». Различное сокращение состава прежней формулы плотьскые сла сти и страсти в ИЛ и РЛ до сочетаний плотьскы сласти и плотьскии страстеи, соответст венно, кардинально не влияет на ее значение и семантику контекста. Однако при вариации формулы слова, входящие в ее состав, вариантами назвать нельзя. Имея «общее ядро значе ния» [Шмелев, 1964, с. 141], слова страсти и сласти обладают рядом семантических разли чий (слово страсти во мн. ч. чаще в церковных текстах употреблялось в основном в значе нии «страдания, мучения», а сласть – «удовольствие, наслаждение»), нейтрализуемые в оп ределенных контекстных позициях. В сочетании со словом плотьскыи оба существительных приобретают значение «земные удовольствия, страсть». Поэтому можно говорить об уста новлении между именами страсти и сласти синонимических отношений.

В другом примере заменяющиеся формулы ити в полонъ – ити в поганыА имеют общее значение «идти в плен».

ЛЛ.: и послушаста цря посласта сестру свою сановники нЬкиА и прозвутеры wна же не хо тяше ити Ако в полонъ ре(ч) иду… (л. 38). ИЛ.: и послушаста ц(с)ря и посласта сестру свою и сановникы нЬкыА и прозвутеры wна же не хотяше ити Ако в поганыА (л. 42). РЛ.: И послушаста ц(а)ря, и посласти сестру свою, и сановники нЬкыа, и презвитери. Она же не хотяше ити: «Яко въ поганыа, – рече, – иду (с. 51, л. 61 об. – 62).

Однако вторая формула (ити в поганыА) приобретает значение «идти в плен» именно в контексте. Если имя полонъ в составе формулы ити в полонъ содержит значение «плен, раб ство» (МСДРЯ), то слово поганыи эксплицирует прежде всего значения «язычник»;

«неправо верующий, еретический, еретик»;

«неправославный, нехристианский, поганый (прозвание недругов Руси) (МСДРЯ). Однако, благодаря контексту, формула ити в поганыа приобретает символическое (образное) значение «попасть в мир языческий, нехристианский», иначе го воря, «оказаться в варварском плену»;

показательно, что эти слова произносит сестра визан тийского императора, придерживающаяся православной веры, о князе-язычнике Владимире, требующем у греческого царя отдать ее себе в жены.

В замене слов в составе формул с последующим закреплением одного из них можно ви деть семантическое уточнение. Формула ити въ поганыА наиболее точно передает идею тек ста: противопоставление греческого православия и русского варварства (язычества) и, соот ветственно, противопоставление христианской свободы и языческого рабства (плена) с це лью прославления православной веры. Не случайно, поганый в значении ‘языческий’ воз никло еще на латинской почве в период до IV века как антитеза христианству: у христиан язычество называлось religio pagana, т. е. «вера деревенская, мужичья», потому что христи анство в Риме сначала было религией главным образом городского населения [Черных, 1944].

Формулы ити в полонъ – ити в поганыА, имея общее значение, в параллельных местах текста нейтрализуют семантические различия. Благодаря общности номинации, близости значения и нейтрализации семантических оттенков разночтения на уровне формулы также оказываются синонимичными друг другу. Взаимозамены в этом примере отнюдь не являют ся вариантами: они не обладают тождеством структуры и тождеством семантики. Более того, не подтверждается и мысль Н.Г. Михайловской о том, что «варианты изменяют смысл и со держание контекста» [Михайловская, 1972, с. 128], в отличие от синонимов. Разбор формул ити в полонъ – ити в поганыА показал, что, несмотря на некоторые различительные семан тические оттенки в их значении, смысл, а также содержание контекста не изменяются.

Итак, анализ лексических разночтений между тремя списками ПВЛ подвел наше иссле дование к следующим выводам:

1. Все рассмотренные ряды слов имеют общую понятийную соотнесенность.

2. Лексические значения разночтений имеют общие семантические компоненты (т. е.

слова обладают близостью значения).

3. Взаимозаменяемость происходит в параллельных текстовых отрезках.

4. Различие в семантике слов оказывается несущественным для общего смысла контек ста.

Другими словами, семантические оттенки нивелируются в определенных контекстных условиях, которые оказываются одинаковыми для рассматриваемого ряда слов. Анализ лек сических разночтений, взаимозаменяющихся в пределах одного и того же контекста по раз ным спискам древнерусского памятника письменности, важен, на наш взгляд, прежде всего потому, что намечает пути к современной теории нейтрализации семантических оттенков при определении синонимичности двух слов.

Таким образом, главные критерии, характеризующие синонимические отношения между словами в современном русском языке, оказываются релевантными и в отношении древне русского текста. Они позволяют нам говорить о том, что между словами-заменами возникает не вариативная, а синонимическая связь. Более того, возможность взаимозаменяющихся слов нейтрализовать семантические оттенки в различных контекстных позициях создает устойчи вый характер нейтрализации (слова wружьЕ – съсудъ, возъ – сани и др.). Это значит, что контекстная синонимия в древнерусском языке приобретает общеязыковой характер.

Библиографический список 1. Апресян, Ю.Д. Лексическая семантика. Синонимические средства языка [Текст] / Ю.Д. Апресян. – М. :

Наука, 1974.

2. Горбачевич, К.С. Вариантность слова и языковая норма (на материале современного русского языка) [Текст] / К.С. Горбачевич. – Л. : Наука, 1978. – 238 с.

3. Жуковская, Л.П. Текстология и язык древнейших славянских памятников [Текст] / Л.П. Жуковская. – М. :

Наука, 1976.

4. Колесов, В.В. Лексическое варьирование в Изборнике 1073 г. и древнерусский литературный язык [Текст] / В.В. Колесов // Изборник Святослава 1073: Сб. ст. – М. : Наука, 1977. – С. 108–127.

5. Колесов, В.В. Слово и дело: из истории русских слов [Текст] / В.В. Колесов – СПб.: Изд-во С. -Петерб. ун та, 2004. – 703 с.

6. Михайловская, Н. Г. Синонимические прилагательные со значением ‘сильный по характеру своего проявления’ в древнерусском языке XI-XIV вв. [Текст] / Н. Г. Михайловская // Исследования по исторической лексикологии древнерусского языка. – М. : Наука, 1964. – С. 18-42.

7. Михайловская, Н.Г. Заменяемость слов как признак синонимичности (на материале древнерусских памятников) [Текст] / Н.Г. Михайловская // Лексикология и лексикография: сб.ст. – М.: Наука, 1972. – С.

127–148.

8. Рогожникова, Р.П. Соотнесение вариантов слов, однокоренных слов и синонимов [Текст] / Р.П.

Рогожникова // Лексическая синонимия: сб. ст. – М.: Наука, 1967. – С. 56–74.

9. Смирницкий, А.И. К вопросу о слове (проблема тождества слова) [Текст] / А.И. Смирницкий // Труды ИЯ АН СССР. – М. : АНСССР, 1954. – Т. 4. – С. 3–9.

10. Черных, П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: в 2 т. [Текст] / П.Я.

Черных – М. : Русский язык, 1994.

11. Шмелев, Д.Н. Очерки по семасиологии русского языка [Текст] / Д.Н. Шмелев – М. : Просвещение, 1964.

Список источников примеров 1. «Повесть временных лет» по Ипатьевской летописи [Электронный ресурс]. Режим доступа :

www.mns.udsu.ru.

2. «Повесть временных лет» по Лаврентьевской летописи [Электронный ресурс] – www.mns.udsu.ru 3. «Повесть временных лет» по Радзивиловской летописи [Текст] // Полное собрание русских летописей.

Радзивиловская летопись. – Л.: Наука, 1989. – Т. 38. – С. 11–104.

4. МСДРЯ – Срезневский, И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам [Текст] / И.И. Срезневский. Репринт. изд. : в 3 т. – М. : Наука, 1989.

5. СлРЯ XI – XVII – Словарь русского языка XI – XVII вв. [Текст] / гл. ред. С. Г. Бархударов. – М. : Наука, 1975-1999. Вып. 1–24.

УДК ББК 81. А.Г. Бойченко АФОРИЗМЫ КАК ИНДИВИДУАЛЬНО-АВТОРСКИЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ЦЕННОСТНОГО КОМПОНЕНТА СТРУКТУРЫ КОНЦЕПТА «ПИТИЕ» Статья посвящена анализу афоризмов как индивидуально-авторских интерпретаций ценностного компонента структуры концепта «Питие» в русской языковой картине мира.

Ключевые слова: концепт;

язык и культура;

языковая картина мира;

афоризм.

Исследование осуществлено при поддержке ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры инновационной России» на 2009 – 2013 гг. Государственный контракт №02.740.11.0374.

A. Boychenko APHORISMS AS CREATIVE INDIVIDUAL INTERPRETATIONS OF THE EVALUATIVECOMPONENT OF THE STRUCTURE OF THE CONCEPT «DRINKING»

The article istackles aphorisms as their authors’ interpretations of the concept «Drinking» in the Russian language world picture.

Key words: concept;

language and culture;

language world picture;

aphorism.

В центре внимания современной антрополого-ориентированной лингвистики находится проблема взаимодействия человека, языка и культуры. Обретая статус самостоятельной ком плексной научной дисциплины, занимающейся изучением взаимосвязи и взаимодействия языка и культуры, лингвокультурология рассматривает этот процесс как в теоретическом ас пекте (Е.М. Верещагин, В.Г. Костомаров, Ю.Е. Прохоров, В.А. Маслова, В.Н. Телия и др.), так и в прикладном аспекте, исследуя воплощение фрагментов языковой картины мира в культурно маркированных языковых единицах, какими выступают культурные семы слов, стереотипы, символы, эталоны, мифологемы, прецедентные тексты, паремии, фразеологизмы и лингвокультурные концепты (Ю.С. Степанов, В.И. Карасик, С. Г. Воркачёв, М.В. Пиме нова, В.В. Красных, В.В. Воробьёв и др.). С позиции лингвокультурологии в концепте – ба зовой единице культуры – должна отражаться система ценностей, являющаяся результатом обобщения коллективного сознания/знания и отмеченная этнокультурной спецификой.

Именно ценностный компонент В.И. Карасик считает основанием для выделения концепта, показателем которого является наличие оценочных предикатов [Карасик, Слышкин, 2001, с.

77].

Одним из источников описания ценностной составляющей концепта «Питие» является анализ его объективации в кратко сформулированных индивидуально-авторских сентенциях, получивших определение афоризмов. Афоризм – это оригинальная законченная мысль, из речённая или записанная в лаконичной запоминающейся текстовой форме и впоследствии неоднократно воспроизводимая другими людьми. В афоризме достигается предельная кон центрация непосредственного сообщения и того контекста, в котором мысль воспринимается окружающими слушателями или читателями [Словарь литературоведческих терминов, 1974, с. 23]. Афоризм, так же как и пословица, воздействует на сознание оригинальной формули ровкой мысли и не доказывает, не аргументирует суждение. Если пословицы и поговорки выражают ценностные установки целого народа, транслируемые из поколения в поколение, то афоризмы в краткой оригинальной форме выражают ценностные установки отдельной личности, которые, будучи разделяемыми, становятся отражением ценностных ориентиров общества. В отличие от пословиц, афоризмы имеют определённого, точно известного автора и обязательно выражают суждение в неожиданной форме, что позволяет выявить особую ав торскую интерпретацию культурологического смысла концепта.

Современная афористическая литература представлена большим разнообразием сборни ков афоризмов, содержащих крылатые фразы, извлечённые из контекстов различных произ ведений: научных работ, произведений поэзии, прозы, публицистики, писем, мемуаров и т.д., принадлежащие известным философам, политикам, поэтам и писателям, общественным дея телям, публицистам. Анализ высказываний, представленных в сборниках афоризмов, позво ляет выявить сравнительно небольшое количество суждений, посвящённых алкогольной те матике, которые рассматриваются нами как индивидуально-авторские объективации иссле дуемого концепта.

Методом сплошной выборки путём извлечения тематически близких суждений из имею щихся источников нами составлена картотека высказываний, репрезентующих концепт «Пи тие», насчитывающая 332 сентенции, принадлежащих античным и современным философам, политикам и общественным деятелям, врачам и физиологам, писателям и поэтам, публици стам, историкам и мн. др. Афоризмы подвергались когнитивной интерпретации в форме обобщения смыслов, сведения их к более глобальным смыслам, выявляющим авторские мо рально-этические установки.

Несмотря на то, что наше исследование посвящено изучению репрезентации концепта «Питие» в русской языковой картине мира, мы интерпретируем суждения не только соотече ственников, но и других древних и современных авторов, полагая, что, во-первых, наличие таких высказываний свидетельствует об универсальности концепта, о наднациональном ха рактере морально-этических и нравственных аспектов употребления алкоголя, а, во-вторых, использование этих высказываний в сборниках афоризмов может свидетельствовать, на наш взгляд, о той или иной степени их включённости в национальную языковую картину мира.

Анализ афоризмов, объективирующих концепт «Питие», позволяет выявить следующие ключевые морально-нравственные индивидуально-авторские установки:

1. Злоупотребление алкоголем является социальным злом (всего 96):

• пристрастие к алкоголю уничтожает общество: Все эпидемии вместе взятые меньше губят человечество, чем пьянство (Ж. Рошар);

Больше погубило пьянство, чем меч (Антич ный афоризм);

Пьянство есть величайшее зло для человека, общества, государства (П. Ко валевский);

• является общественным пороком: Пьянство – мать всех пороков (Абу-ль-Фарадж);

Алкоголизм – это порождение варварства – мёртвой хваткой держит человечество со времён седой и дикой старины и собирает с него чудовищную дань, пожирая молодость, подрывая силы, подавляя энергию, губя лучший цвет рода людского (Д. Лондон );

• уничтожает морально-этические установки личности и общества: Пьянство есть гнуснейшее зло – оно вредит разуму, похищает здоровье, ослабляет дух, раскрывает тайны, побуждает к ссорам, дерзости и похоти. Пьяный не походит на человека, но более всего по добен скоту;

потому что, когда человек пьян, разума у него не более, чем у животного (П.

Вильям);

Водка белая, но красит нос и чернит репутацию (А. Чехов);

В пьянстве нет ни ума, ни добродетели (Г. Сковорода);

• является причиной преступления: Алкоголизм – важный фактор половой преступно сти. Особенно склонны к половой преступности хронические пьяницы (М. Гернет);

Престу пления всех систем и хрип хулигана, и пятна быта сегодня измерить только тем, сколько пива и водки налито (В. Маяковский);

Алкоголизм и преступление – это два явления общест венной жизни, находящейся в тесной связи друг с другом (А. Мержевский);

• распространению пьянства способствует государственная алкогольная политика:

Правительство, которое ограничит продажу водки, в России долго не продержится! А пра вительство, которое её расширит, ещё долго будет об этом жалеть (С. Янковский);

Пьян ство беспрестанно умножается: от рабства ли? Но рабы наших отцов не спивались с кру гу. Есть, видно, другая причина. Что, если бы Академия наук или Российская задала учёным решить: в каком отношении находятся размножение кабаков к успехам просвещения, нрав ственности и веры христианской? Это показалось бы дерзостью в век либеральный (Н. Ка рамзин).

2. Употребление алкоголя изменяет сознание (состояние) человека (всего 73):

• лишает его ума (разума, сознания): Пьянство есть упражнение в безумстве (Пифа гор);

Опьянение есть истинное безумие, оно лишает нас наших способностей (Солон);

Мно го вина – мало ума (Менандр);

Опьянение – добровольное сумасшествие (Аристотель);

Пьяный человек – не человек, ибо он потерял то, что отличает человека от скотины, – ра зум (Т. Пйен);

• придаёт человеку храбрость и мужественность: Красное вино – напиток для мальчи шек, портвейн – для мужчин;

но тот, кто стремится быть героем, должен пить бренди (С. Джонсон);

Пиво, страха усыпитель И гневной совести смиритель (А. Пушкин);

Кто «под мухой», тот чувствует себя всегда слоном (Л. Сухоруков);

• обнаруживает истинную человеческую сущность: Опьянение показывает душу чело века, как зеркало отражает его тело (Эсхил);

В воде ты лишь свое лицо увидишь, В вине уз ришь и сердце ты чужое (Софокл);

Вино – прекрасный реактив: в нём обнаруживается весь человек: кто скот, тот в вине станет совершенной скотиной, а кто человек – тот в вине станет ангелом (В. Соловьёв);

• заставляет человека высказать сокровенные мысли: Пьяному никто не доверит ничего тайного (Зенон);

Что у пьяного на языке, то трезвому не придёт и в голову (Л. Сухоруков);

Обилие выпитого вина ведёт к болтливости (Мендар);

Человек, выпивший лишнее, не хра нит тайн и не исполняет обещаний (М. Сервантес);

• заглушает голос совести: Люди знают это свойство вина заглушать голос совести и сознательно употребляют его для этой цели (Л. Толстой);

• создаёт иллюзию познания истины: Нет больнее истины, чем утопленной в вине (Л.

Сухоруков);

Истина в вине, а мудрость – в закуске (Неизвестный автор);

Есть вина, в ко торых даже истины нет (В. Домиль).

3. Употребление алкоголя является символом веселья и радости бытия (всего 19): Пиры устраиваются для удовольствия, и вино веселит жизнь (Екклесиаст);

Нальём! Пускай нас валит хмель! Поверьте, пьяным лечь в постель Верней, чем трезвым лечь в могилу! (П.

Ронсар);

Вино – есть символ радости и не вина вина в том, что иные топят в нём и ра дость, и горе (И. Шевелёв);

Кто не любит вина, женщин и песен, так дураком и умрёт! (М.

Лютер).

4. Употреблять алкоголь следует в больших дозах (всего 23): Вы ещё не пьяны по настоящему, если можете лежать, не держась за пол (Д. Мартин);

Много пить и не быть пьяным – свойственно и мулу (Аристипп);

Я пью не больше, чем губка (Ф. Рабле);

Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве (М. Жванецкий);

Бух-учёт в России: бухают без учёта! (А. Иванов).

5. Употреблять алкоголь следует, соблюдая меру (всего 13): Сначала вы требуете вы пивку, потом выпивка требует выпивки, потом выпивка требует вас (С. Льюис);

Умный пьёт до тех пор, пока ему не станет хорошо, а дурак – до тех пор, пока ему не станет пло хо (К. Мелихан);

Есть мера в питье (Варрон);

Есть и пить нужно столько, чтобы наши си лы этим восстанавливались, а не подавлялись (Цицерон);

Умерен будь в еде – вот заповедь одна, Вторая заповедь: поменьше пей вина (Авиценна);

Вино полезно для жизни человека, если будешь пить его умеренно (Сирах).

6. Алкоголь обладает лечебным эффектом (всего 5): Вино – самый здоровый и гигиенич ный из напитков (Л. Пастер);

Вино – наш друг, но в нём живет коварство: Пьёшь много – яд, немного пьёшь – лекарство. Не причиняй себе излишеством вреда, Пей в меру – и про длится жизни царство... (Авиценна);

Значительная часть моей жизни прошла с русскими.

Сначала я училась готовить их блюда, а потом попробовала водку, один из самых здоровых алкогольных напитков (М. Дитрих).

7. Употребление алкоголя наносит непоправимый вред здоровью (всего 29): Мы пьём за здоровье друг друга и портим собственное здоровье (Дж. К. Джером);

Постоянное пьянст во вредно, оно портит натуру печени и мозга, ослабляет нервы, вызывает заболевание нер вов, внезапную смерть (Ибн Сина);

От вина гибнет красота, вином сокращается молодость (Гораций);

Безмерное питие ничего доброго не приносит, но токмо приносит ума нарушение и здоровья повреждение, пожитков лишение и безвременную смерть (И. По сошков);

Пить вино так же вредно, как принимать яд (Сенека).

8. Употребление алкоголя носит совместный характер (всего 10): Соображать одному намного труднее, чем сообразить на троих (В. Домиль);

Когда третьего не дано, сообра жать дано на троих (Л. Сухоруков);

Пил из чаши терпения на брудершафт (Л. Сухоруков);

и требует материальных средств (всего 5): Никогда не пей на пустой бумажник (Л. Левин сон);

Водка – это жидкие деньги и деньги нежидкие (К. Кушнер);

Водка только сначала стоит дорого, потом её цена не имеет значения (Неизвестный автор).

9. Состояние алкогольного опьянения является предпочтительнее трезвого (всего 10):

Пьяная благодать не приходит на трезвую голову (В. Домиль);

Хочешь трезво потом взгля нуть на вещи – сначала напейся! (Л. Сухоруков);

Алкоголь – посредник, примиряющий чело века с действительностью (Неизвестный автор);

Иному вино помогает трезво взглянуть на вещи (К. Кушнер).

10. Трезвость является единственно допустимой социальной нормой (всего 13): Если воз держание от вина – незначительная жертва, принесите её ради других;

если же это боль шая жертва – принесите её ради себя самого (С. Мэй);

Наш разум и наша совесть самым настоятельным образом требуют от нас того, чтобы мы перестали пить вино и угощать им (Л. Толстой);

Человек, переставший пить и курить, приобретает ту умственную яс ность и спокойствие взгляда, который с новой, верной стороны освещает явления жизни (Л. Толстой);

Даже мыслям о выпивке необходима, как ничто другое, трезвость (Л. Сухору ков).

11. Поводом употребления алкогольных напитков может являться любое событие (или его отсутствие) (всего 18): Для пьянства есть любые поводы: Поминки, праздник, встреча, Про воды. Крестины, свадьба и развод, Мороз, охота, Новый год, Выздоровленье, новоселье, Ус пех, награда, новый чин И просто пьянство – без причин (Р. Бёрнс );

Водку следует пить только в двух случаях: когда есть закуска и когда её нет (Л. Стафф).

12. Для русского народа употребление алкоголя имеет особое значение (всего 2): Водка – это не только наша национальная традиция, это можно сказать наша национальная идея (Неизвестный автор);

Водка для русских – это то же самое, что и психоаналитик для аме риканцев (Неизвестный автор).

13. Употребление алкоголя способствует формированию любовных отношений (всего 11):

Ей нравились только непьющие, а она нравилась только пьяным (К. Мелихан);

А вот похоть вино и вызывает и отшибает, вызывает желание, но препятствует удовлетворению. По этому добрая выпивка, можно сказать, только и делает, что с распутством душой кри вит: возбудит и обессилит, разожжёт и погасит, раздразнит и обманет, поднимет, а стоять не даёт (У. Шекспир ).

14. Человек в состоянии алкогольного опьянения подвергается воздействию трансцен дентных сил (всего 4):

• пользуется покровительством высших сил: Господь хранит детей, дураков и пьяниц (Французская поговорка);

Всякий пьяный шкипер уповает на провидение. Но провидение ино гда направляет суда пьяных шкиперов на скалы (Б. Шоу);

• находится во власти демонического начала: Алкоголизм – систематическое воровст во благодати (Р. Алев);

Каждая страна должна иметь своего дьявола, наш немецкий дьявол – добрая бочка вина (М. Лютер).

Лингвокультурологический анализ представленных суждений позволяет выявить проти воречивость выявленных морально-этических установок. Обращают на себя внимание сле дующие антиномические морально-нравственные установки:

• с одной стороны, злоупотребление алкогольными напитками является опаснейшим социальным злом, нравственным пороком (Пьянство – мать всех пороков. Абу-аль-Фараж), с другой стороны, совместное употребление алкоголя сплачивает социум, выступая органи ческой частью национальных традиций (Свои люди – сопьёмся! Л. Владимиров);

• с одной стороны, алкоголь наносит непоправимый вред здоровью человека (Лучше всего болезни растут на почве пьянства. В. Домиль), с другой стороны, алкогольные напит ки обладают лечебным эффектом (Вино – самый здоровый и гигиенический из напитков. Л.

Пастер);

• с одной стороны, неумеренное употребление алкоголя лишает пьющего разума, соз нания (Вино в человеке – ум в кувшине. Немецкая пословица), с другой стороны, человек в состоянии алкогольного опьянения способен познать срытую от него истину (Иному вино помогает трезво взглянуть на вещи. К. Кушнер);

• с одной стороны, употребление алкоголя является универсальной чертой человече ской культуры (Человечество могло бы достигнуть невероятных успехов, если бы оно было более трезвым. И. Гёте);


с другой стороны, для русского народа употребление алкоголя имеет особое значение (Водка – это не только наша национальная традиция, это можно сказать наша национальная идея. Неизвестный автор).

Анализ афоризмов, объективирующих содержание концепта «Питие», позволяет заклю чить, что, во-первых, негативная морально-нравственная оценка пьянства является универ сальной;

во-вторых, отношение к проблеме употребления алкоголя является антиномичным;

в-третьих, индивидуально-авторские трактовки концепта «Питие» в целом совпадают с ак сиологическими оценками концепта, представленными в паремиологическом фонде русского языка, но дополняются новыми трактовками, подчёркивающими, что питие может выступать средством самоидентификации этноса и выражать его национальную идею, способствовать развитию любовных отношений и под.

Таким образом, индивидуально-авторская интерпретация концепта «Питие», репрезен туемого афористическими высказываниями, свидетельствует, с одной стороны, об универ сальности его негативной оценки как социального порока, но, с другой стороны, существен но дополняет содержание исследуемого концепта другими разнообразными культурно зна чимыми смыслами.

Библиографический список 1. Карасик, В.И. Лингвокультурный концепт как единица исследования [Текст] / В.И. Карасик, Г.Г. Слышкин // Методологические проблемы когнитивной лингвистики: под ред. И.А. Стернина. – Воронеж, с. Воронеж ский гос. ун-т, 2001.

2. Словарь литературоведческих терминов [Текст] / сост. Л.И. Тимофеев, С. В. Тураев – М. : Просвещение, 1974.

Список источников примеров 1. Афоризмы для умных людей. Не падай духом где попало! : сборник афоризмов [Текст] / сост. Г.Е. Малкин.

– М. : Рипол Классик, 2007.

2. Берков, В.П. Большой словарь крылатых слов русского языка [Текст] / В.П. Берков, В.М. Мокиенко, С. Г.

Шулежкова. – М. : АСТ : Астрель: Русские словари, 2005.

Мнения русских о самих себе: маленькая хрестоматия для взрослых [Текст] / сост. К. Скальковский. – М. :

3.

ТЕРРА – Книжный клуб, 2001.

4. О вине и пьянстве: русские пословицы и поговорки [Текст] / сост., предисл., примеч. Г.Ю. Багриновского. – М. : «Аграф». – 2001.

5. Разум сердца: Мир нравственности в высказываниях и афоризмах [Текст] / сост.: В.Н. Назаров, Г.П. Сидо ров. – М. : Политиздат, 1990.

6. Формула русской души [Текст] / сост. И.И. Комарова – М. : Игра слов, 2006.

7. Чаша мудрости: сборник афоризмов [Текст]. – М. : Детская литература, 1978.

8. Человек. Добродетели и пороки, достоинства и недостатки [Текст] / авт.-сост. В.В. Марасин. – М. : ООО «Издательство АСТ»;

Донецк : Сталкер, 2002..

УДК 81'38;

801.6;

808 A ББК 81.2Нем- А.В. Голоднов АРГУМЕНТАТИВНАЯ СТРУКТУРА РИТОРИЧЕСКОГО (ПЕРСУАЗИВНОГО) ТЕКСТА В статье рассматривается риторический (персуазивный) текст, который определяется как текст с доминирующей персуазивной интенцией, направленной на изменение постком Исследование выполнено в рамках проекта, финансируемого ДААД и Министерством образования и науки РФ по про грамме «Immanuel Kant» (2009 г.).

муникативного поведения реципиента (побуждение к совершению / отказу от совершения определенного действия) через убеждение и увещевание. Для риторического (персуазивного) текста характерна аргументативная структура макропропозиции. Риторический (персуа зивный) текст является реализацией речевого макроакта персуазивности в риторическом дискурсе.

Ключевые слова: риторический дискурс;

риторический (персуазивный) текст, персуазив ность;

аргументация;

аргументативная структура;

аргументативный шаг;

речевой мак роакт персуазивности.

A.V. Golodnov THE ARGUMENTATIVE STRUCTURE OF RHETORICAL (PERSUASIVE) TEXTS A rhetorical (persuasive) text is defined as a text with a dominant persuasive intention (changing of the recipient’s post communicative behavior) and with an argumentative structure of the macro proposition. A rhetorical (persuasive) text is seen as a realization of a persuasive speech macroact in the rhetorical discourse.

Key words: rhetorical discourse;

rhetorical (persuasive) text;

persuasion;

argumentation;

ar gumentative structure;

argumentative step;

persuasive speech macroact.

В данной статье текст рассматривается как объект, в котором через специфическую упо рядоченность тематических и языковых компонентов кодируется содержание коммуника тивного события, и отражаются различные элементы коммуникативного процесса. Как отме чает В. Шмидт, в тексте «получает языковую реализацию некая ситуация как относительно законченное содержательное единство, построенное по определенному плану для реализации определенного коммуникативного намерения» (цит. по: [Провоторов, 2003, с. 5]). Аналити чески связь текста и коммуникативной ситуации его порождения и/или восприятия осущест вляется через вовлечение в процесс интерпретации информации об экстралингвистических (прагматических, психологических, социокультурных и др.) факторах, т. е. анализ текста вы водится на дискурсивный уровень. В данном случае под дискурсом понимается акт речемыс лительной деятельности, реализуемый в определенном когнитивно и типологически обу словленном коммуникативном пространстве и (реально или потенциально) фиксируемый в форме текста.

В отличие от конкретного текста – результата речемыслительной (дискурсивной) деятель ности – дискурс прототипичен и может быть представлен как совокупность определенных параметров, инвариантных для некоторого множества реальных и потенциально возможных текстов. Прототипичность дискурса объясняется регулярной повторяемостью коммуника тивных ситуаций, которые выработались и закрепились в общественной практике как ком муникативные сферы реализации определенной интенции адресанта посредством конвен циональных речевых действий. Одной из таких прототипических коммуникативных ситуа ций является риторическая (или персуазивная) ситуация, в которой адресант для достижения своей цели – побудить реципиента к совершению / отказу от совершения определенных по сткоммуникативных действий – использует наряду с рациональной аргументацией приемы эмоционального воздействия, причем адресант и реципиент находятся в отношениях реаль ного (или симулируемого адресантом) равноправия. Риторическую ситуацию описал еще Аристотель как ситуацию, «где есть место колебанию», где существует возможность выбора из (как минимум) двух решений. «Совещаются относительно того, что, по-видимому, допус кает возможность двоякого решения» [Аристотель, 2000, с. 11]. В риторической ситуации говорящий может склонить слушателя к принятию определенного решения, адресуя ему свою речь.

Совокупность параметров риторической (персуазивной) коммуникативной ситуации, а также любой комплексный речевой акт (акт речемыслительной, или дискурсивной, деятель ности), осуществляемый в форме высказывания/текста в соответствии с данными парамет рами, мы определяем как риторический метадискурс. Термин «метадискурс» употребляется с целью подчеркнуть гетерогенность риторического дискурса, который включает тексты (ти пы текстов), относящиеся к различным коммуникативным сферам, для которых, тем не ме нее, риторичность является определяющей характеристикой, в первую очередь, в политиче ской и рекламной коммуникации.

Кроме того, под риторическим дискурсом понимается совокупность типов текста и реаль но существующих текстов, отвечающих риторическим (персуазивным) дискурсивным пара метрам. Назовем такие типы текста риторическими (персуазивными). К риторическим (пер суазивным) типам текста (с большей или меньшей интенсивностью реализации персуазивной интенции) традиционно относят рекламное объявление, объявление о вакансии, объявление о знакомстве, публичное политическое выступление, дебаты, листовку, комментарий в прес се, рецензию, проповедь, речи адвоката и прокурора перед судом и ряд других.

Под риторическим (персуазивным) текстом мы понимаем текст, доминирующей комму никативной функцией которого – в иерархии прочих коммуникативных установок – является воздействие на ментальную сферу реципиента (его мнения, оценки) с целью изменения его поведения (побуждения к совершению / отказу от совершения определенных действий). Мы рассматриваем персуазивный текст не только как сложный знаковый предмет, имеющий ли нейную структуру, но и как материальное воплощение комплексного речевого действия (макроакта персуазивности) [Голоднов, 2003, c. 10] с иерархической иллокутивной структу рой, подчиненной глобальной интенции адресанта текста и ориентированной на реципиента.

Иллокутивный аспект персуазивного текста позволяет отнести его к апеллятивным тек стам. Согласно К. Бринкеру, апеллятивный текст – это текст, реализующий преимуществен но апеллятивную коммуникативную функцию. Апеллятивная функция заключается в сле дующем: адресант дает понять реципиенту, что он хочет побудить его к принятию опреде ленной установки по отношению к предмету общения и/или к совершению определенного действия [Brinker, 1997, с. 109].

М. Хофманн уточняет положение персуазивных текстов в функциональной классифика ции. По его мнению, персуазивные тексты входят в подкласс апеллятивно-децизивных (сти мулирующих решение) текстов, которые конструируют для реципиента ситуацию решения (о необходимости совершения посткоммуникативных действий), ставят его перед выбором [Hoffmann, 1998, с. 60].

Персуазивные тексты противопоставляются другим типам апеллятивных текстов, прежде всего текстам, предписывающим действие (приказам, распоряжениям, инструкциям и т. п.), и текстам, подготавливающим действие (запросам, советам и т. п.) [Hoffmann, 1998, с. 62].

Для пропозициональной структуры апеллятивных текстов характерно аргументативное развертывание темы, т. к. адресант апеллятивного текста стремится с помощью рациональ ных либо эмоциональных аргументов убедить реципиента принять его точку зрения на предмет общения, разделить его оценку ситуации [Brinker, 1997, с. 80].


Поскольку персуазивный текст относится к апеллятивным, то для него типичной является аргументативная структура макропропозиции.

Минимальной единицей аргументативной структуры мы, вслед за А. Хербигом, считаем аргументативный шаг, который репрезентируется формулой:

Заключение, или вывод (Konklusion) Правило вывода (Schlussregel) Аргумент, или довод (Argument) [Herbig, 1992, с. 77].

Аргументативная структура состоит как минимум из одного, но, как правило, из несколь ких аргументативных шагов.

В целом, конституирующим элементом аргументативной структуры персуазивного текста является: заключение, или вывод, т.е. то положение, которое обосновывается с помощью ар гументов.

В теории аргументации обычно проводится различие между заключением и тезисом на основании обязательного позиционного и факультативного экспликаторных критериев. Те зис в собственном смысле эксплицитен и реализуется до приведения доводов в его поддерж ку. Заключение реализуется после выражения обоснования и может быть имплицитным, если адресант предлагает реципиенту самому сделать вывод. Однако различие заключения и тези са на основе данных характеристик не оказывает влияния на внутреннюю семантику выска зывания, выступающего (эксплицитно или имплицитно) в роли заключения.

Предпочтение термина «заключение» объясняется тем, что риторическому (персуазивно му) тексту в большей степени свойственно имплицирование аргументируемого положения.

В риторическом дискурсе в качестве аргументов могут выступать как рациональные, так и оценочные суждения. В частности, А. А. Тертычный выделяет фактологические и ценност ные аргументы [Тертычный, 1992, с. 8].

Фактологические аргументы содержат ссылки на научные и документальные факты. К на учным фактам относятся научные эмпирические сведения, законы и принципы. Докумен тальные факты – это сведения, полученные в ходе обыденного наблюдения. Фактологиче ские аргументы отвечают критерию истинности либо вероятности и нацелены на рациональ ное убеждение реципиента.

Ценностные аргументы содержат ссылки на оценки и нормы (идеологические, политиче ские, правовые, культурные, религиозные, утилитарные, морально-этические, гедонистиче ские или альтруистические). Ценностные аргументы отвечают критерию приемлемости и на целены на эмоциональное «увещевание», «обольщение» реципиента.

Возможность использования в качестве аргументов как рациональных, так и оценочных суждений предопределяется дихотомией рационального и эмоционального воздействия, им манентно свойственной риторическому дискурсу.

Следующий элемент аргументативной структуры – правило вывода, на основании которо го реципиентом устанавливается связь между аргументом и заключением.

Согласно Й. Клейну, любое заключение базируется (эксплицитно либо имплицитно) на истинном, вероятностном или общепризнанном (конвенциональном) отношении, которое он предлагает представить в форме сложного предложения с придаточным условным [Klein, 1994, с. 4]. В часности, аргументация «Сократ смертен, потому что он человек» основана на истинном факте «все люди смертны», т. е. на признании отношения «Если нечто есть чело век, то это нечто смертно». Данное отношение и будет правилом вывода для аргументации «Сократ смертен, потому что он человек», или – в терминологии Й. Клейна – базовым усло вием (Basis-Konditional) аргументации [Klein, 1994, с. 4].

В риторическом (персуазивном) тексте правило вывода большей частью остается импли цитным и пресуппонируется в высказывании как нечто само собой разумеющееся. Напри мер, рекламный слоган «Beste Alpenmilch macht unsere Milka zur zartesten Versuchung» фак тически представляет собой ценностный аргумент в пользу покупки продукта. Реципиент самостоятельно устанавливает связь между аргументом и предварительным заключением:

«Wenn etwas als zarteste Versuchung geschaetzt wird, so muss das (selbstverstaendlich) lecker sein». Предварительное заключение, в свою очередь, выступает в качестве аргумента для ос новного заключения рекламной аргументации: «Wenn etwas lecker ist, so muss man das (selbstverstaendlich) mal probieren (also kaufen)».

Как было сказано выше, правило вывода может быть истинным, вероятностным или об щепринятым. В зависимости от этого различают разные способы связи между аргументом и заключением.

Способ связи между аргументом и заключением мы называем способом вывода. Способ вывода также относится к элементам аргументативной структуры текста. В научной литера туре выделяют два основных способа вывода: когнитивный вывод (kognitiver Schluss) и практический вывод (praktischer Schluss) [Moilanen, 1994, с. 45]. В теории аргументации ког нитивный вывод именуется также демонстративным рассуждением, а практический вывод – недемонстративным рассуждением [Алексеев, 1991].

При когнитивном выводе заключение основывается на истинном или вероятностном пра виле вывода. Практический вывод предполагает заключение на основе приемлемого обще признанного либо индивидуально установленного правила вывода.

Поскольку адресант риторического (персуазивного) текста не ставит перед собой задачи доказательства какого-либо факта, а стремится убедить реципиента в необходимо сти/желательности/возможности совершения / отказа от совершения определенного по сткоммуникативного действия, практический вывод является наиболее распространенным способом связи между аргументами и заключением в риторическом (персуазивном) тексте.

Практический вывод представлен, прежде всего, энтимемой и рассуждением по аналогии.

Энтимема (греч. еnthmma) – это неполно (сокращенно) приведенный аргумент (рассуж дение, умозаключение, вывод, доказательство и т. п.), недостающие части которого подразу меваются очевидными, т. е. общепризнанными.

Как правило, в энтимеме опускаются правило вывода и/или заключение. На основе аргу ментов реципиент самостоятельно приходит к заключению, что повышает персуазивный по тенциал энтимематической аргументации.

Например, в рекламе экологически чистой косметики «Annemarie Boerlind» в качестве ар гумента в пользу покупки рекламируемого продукта (каузируемое заключение реципиента – Man muss das Produkt kaufen) выступает тот факт, что при производстве этой косметики ис пользуется только натуральное сырье (ausgesuchte Wirkstoffe aus Natur). Промежуточное за ключение осуществляется на базе конвенционального правила «Если косметика производит ся из натурального сырья, она безопасна (или, по крайней мере, безвредна) для кожи». Дан ное промежуточное заключение одновременно является аргументом для главного потенци ального заключения на основе правила «Если косметика полезна для кожи, мне стоит ее при обрести».

Рассуждение по аналогии – это способ аргументирования, при котором знание, получен ное из рассмотрения какого-либо объекта, переносится на менее изученный, сходный по су щественным свойствам, качествам объекта.

Если в энтимеме правило вывода устанавливается в результате привлечения обобщенного конвенционального знания или опыта, то в процессе рассуждения по аналогии переход от аргумента к заключению происходит на основе индивидуального правила вывода, сформу лированного адресантом для реципиента или самим реципиентом.

В качестве примера мы приводим фрагмент выступления адвоката на процессе по делу Рут Фрейденхейм, описанном в романе Леонгарда Франка «Die Jnger Jesu». При этом мы осознаем, что в рамках художественного произведения данный фрагмент служит для реали зации определенных целей автора, поэтому его использование в качестве примера реализа ции персуазивной целеустановки риторического дискурса является условным и ограниченно доказательным.

Рут Фрейденхейм обвиняется в убийстве г-на Цвишенцаля, который во времена фашист ской диктатуры отдал приказ казнить ее родителей. В заключительной речи адвокат приво дит следующий развернутый аргумент:

«Die Nazis im Nrnberger Prozess wurden auf Grund eines Gesetzes gerichtet, das nicht geschrieben war, als sie die Verbrechen begingen. Ein neues Gesetz wurde geschrieben. Der Urteilsspruch befriedigte das Rechtsgefhl der Welt» (Frank, 273).

Адвокат строит аналогию: не существует закона, по которому можно было бы оправдать Рут. Но нацистов судили по закону, которого не существовало в тот момент, когда они со вершали свои преступления. Однако обвинительный приговор на Нюрнбергском процессе был справедливым. Точно так же, как справедливым будет оправдательный приговор для Рут, жертвы нацизма.

Персуазивный потенциал энтимемы и самостоятельного вывода реципиента, основанного на аналогии, заключается в том, что извлечение имплицированных компонентов рассужде ния предоставляется реципиенту. Как подчеркивает А. Н. Баранов, «лучше всего усваивается не то знание, которое эксплицитно представлено в пропозиции, а то, которое имплицитно и содержится в логических предпосылках и пресуппозициях высказывания. Действенность имплицитной информации основана на относительной сложности ее извлечения, точнее на том, что адресат уже затратил на ее получение дополнительные интеллектуальные знания»

[Баранов, 1990, с. 15]. Процесс извлечения имплицитной информации А. Н. Баранов называ ет «приватизацией знания» [Баранов, 1990, с. 15].

Риторический (персуазивный) текст нужно рассматривать как носитель многоуровневой макроаргументативной структуры, в которой аргументативные шаги взаимодействуют друг с другом для обоснования центрального заключения – квесцио (Quaestio) [Herbig, 1992, с. 78].

Квесцио в риторическом (персуазивном) тексте является заключение реципиента о необ ходимости/желательности/возможности совершения/отказа от совершения посткоммуника тивного действия в интересах адресанта.

Следует подчеркнуть, что вычленение аргументативной структуры текста и ее элементов из общей структуры текста не дает полного представления о риторическом (персуазивном) тексте. В пропозициональной структуре персуазивного текста помимо аргументов, заключе ний, правил вывода содержатся другие компоненты: различного рода пояснения, отступле ния, введение в историю вопроса, комментарии, примеры, описания, контактоустанавли вающие выражения, организационные компоненты и пр. Так, например, депутат Бундестага ФРГ Эрнст-Рейнхард Бек, начиная свое выступление «Aufenthaltsbewilligungen zum Schulbesuch unter Bedingungen erteilen. Schulbesuch auslaendischer Schueler foerdern», привет ствует президента Бундестага и своих коллег (контактоустанавливающая часть текста) и комментирует выступление депутата г-жи Зоннтаг – Вольгаст: «Sehr geehrte Frau Prsidentin!

Meine lieben Kolleginnen und Kollegen! Gestatten Sie mir zuerst drei Vorbemerkungen, mit denen ich Bezug auf Ihre Ausfhrungen nehmen moechte, liebe Frau Sonntag-Wolgast.»

Все компоненты пропозициональной структуры одновременно входят в иллокутивную структуру текста и могут быть описаны как речевые акты, иллокуции которых направлены на реализацию глобальной цели речевого макроакта персуазивности.

Таким образом, риторический (персуазивный) текст представляет собой результат реали зации речевого макроакта персуазивности в риторическом метадискурсе. Типичной для ри торического (персуазивного) текста является аргументативная структура макропропозиции, к основным элементам которой относятся заключение, или вывод;

аргумент, или довод;

пра вило вывода, а также способ вывода. Наиболее распространенным способом связи между ар гументами и заключением в риторическом (персуазивном) тексте является практический вы вод, который предполагает заключение на основе приемлемого общепризнанного или инди видуально установленного правила вывода.

Библиографический список 1. Алексеев, А.П. Аргументация. Познание. Общение [Текст] / А.П. Алексеев. – М. : Изд-во МГУ, 1991.

2. Аристотель. Риторика [Текст] / Аристотель. – М. : Лабиринт, 2000.

3. Баранов, А.Н. Лингвистическая теория аргументации (когнитивный подход) [Текст] : автореф. … дис. д-ра филол. наук / А.Н. Баранов. – М. : 1990.

Провоторов, В.И. Очерки по жанровой стилистике текста (на материале немецкого языка) [Текст] : учеб.

4.

пособие / В.И. Провоторов. – М. : НВИ-Тезаурус, 2003.

5. Тертычный, А.А. Понятие аргументации [Текст] / А.А. Тертычный // Аргументация в публицистическом тексте. – Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1992. – С. 6–14.

6. Brinker, K. Linguistische Textanalyse. Eine Einfhrung in Grundbegriffe und Methoden [Text] / K. Brinker. – Ber lin: Erich Schmidt, 1997.

7. Herbig, A.F. «Sie argumentieren doch scheinlich!» Sprach- und sprechwissenschaftliche Aspekte einer Stilistik des Argumentierens [Text] / A.F. Herbig. – Frankfurt am M. : Peter Lang, 1992.

8. Hoffmann, M. Gestaltungsstrategien und strategisches Gestalten. Zur Persuasivitaet von Thematisierungsstilen im politischen Diskurs [Text] / M. Hoffmann // Beitraege zur Persuasionsforschung: unter besonderer Beruecksichti gung textlinguistischer und stilistischer Aspekte. – Frankfurt am M. : Peter Lang, 1998. – S. 57–93.

9. Klein, J. Medienneutrale und medienspezifische Verfahren der Absicherung von Bewertungen in Presse und Fern sehen. Typologie und semiotische Distribution [Text] / J. Klein // berredung in der Presse: Texte, Strategien, Ana lysen. – Berlin;

New York : de Gruyter, 1994. – S. 3–19.

10. Moilanen, M. Scheinargumentation als persuasives Mittel [Text] / M. Moilanen // berredung in der Presse: Texte, Strategien, Analysen. – Berlin;

New York : de Gruyter, 1994. – S. 45–59.

Список источников примеров 1. Frank, L. Die Jnger Jesu [Text] / L. Frank. – Berlin : Aufbau-Verlag, 1956.

УДК 801. ББК 81.432. О. Б. Карачева ЗНАК – МИФОЛОГЕМА – СИМУЛЯКР: ДИАЛЕКТИКА ОЗНАЧАЕМОГО ЛЕКСЕМЫ RESPONSIBILITY В ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ СОВРЕМЕННОГО АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА В данной статье рассматривается процесс обесценивания лексемы «responsibility» в по литическом дискурсе современного английского языка. Полагается, что изменения в семан тике языкового знака основаны на сдвиге означающего от означаемого, что приводит к по явлению мифологемы, а в отдельных случаях – симулякру.

Ключевые слова: языковой знак;

означающее;

означаемое;

семантическая структура слова;

мифологема;

симулякр;

прототипический сценарий;

прагматический контекст.

O.B. Karacheva SIGN – MYTHOLOGEMA – SIMULACRA: THE DIALECTICS OF THE SIGNIFIED OF RESPONSIBILITY IN THE POLITICAL DISCOURSE OF THE CONTEMPORARY ENGLISH LANGUAGE The article has been designed to pursue a devaluation of «responsibility» in the political dis course of the contemporary English language. I claim that changes in the semiotic nature of the sign are based on the drift of the signifier from the signified, which leads to mythologema and – in the final analysis – to simulacra.

Key words: sign;

signifier;

signified;

word semantic structure ;

mythologema;

simulacra;

proto type script;

pragmatic context.

При естественных условиях функционирования билатеральный характер языковых зна ков приводит к тому, что означающее и означаемое относительно автономны. Такая авто номность есть естественное следствие, вытекающее из факта двойного членения, а также из двух существенных свойств знаков: произвольности связи между означающим и означаемым знака и асимметричности этой связи, что приводит к явлениям омонимии и синонимии. При этом тождество знака сохраняется, так как различного рода трансформации не нарушают ин дивидуального.

При особых условиях происходит смещение означаемого от означающего, что приводит к появлению мифологемы [Каплуненко, 1992]. Мифологема является по сути сложным знаком, так как означающее в нем есть знак в знаке, оно является одновременно и смыслом на уровне языка, и формой на уровне мифа [Барт, 1994]. Как целостная совокупность языковых знаков смысл мифа имеет собственную значимость, он является частью некоторого события, в нем есть готовое значение, которое было бы достаточным, если бы миф не «похитил» его и не опустошил основное значение, подменив совершенно иным, качественно новым явлением – мифологемой [Барт, 1994]. В некоторых случаях связь между означающим и означаемым ус ловна и легко разрывается в контексте. В этом случае, можно говорить о симулякре, пред ставляющем собой «пустую форму, которая безразлично натягивается на любые новые кон фигурации» [Бодрийяр], по сути являющиеся симулятивной референцией.

Объектом настоящего исследования является лексема responsibility и особенности изме нения связи между ее означающим и означаемым в процессе знаковой девальвации.

Главной темой большинства статей и журналистских очерков в настоящее время является освещение проблем, связанных с наступившим финансовым кризисом в большинстве стран.

Предпринимаются попытки найти объяснение сложившейся критической ситуации в миро вой сфере экономики и финансов, а так же предлагаются пути выхода.

Представляется, что данный период можно обозначить как время культуры «начало фи нансового кризиса», которое мы понимаем, вслед за У. В. Смирновой, как «структуру семи озиса, отличающую соответствующий период времени с точки зрения общей интенциональ ности социума и его ментальности» [Смирнова, 2008: 13].

Анализ статей американских и британских изданий позволил нам рассматривать услов ное начало данного периода от речи премьер – министра Великобритании Гордона Брауна сентября 2009 г. на Генеральной Ассамблее ООН. Особо значимой – и это подтверждается прежде всего частотностью ее употребления – является лексема responsibility, что делает ее приоритетным знаком времени культуры «начало финансового кризиса».

Начнем с лингвистического анализа лексико-семантической структуры responsibility.

Вслед за И. В. Арнольд, мы рассматриваем семантическую структуру слова как «упорядо ченное множество взаимосвязанных элементов, образующее некоторую обобщенную мо дель, в которой лексико-семантические варианты противопоставлены друг другу и характе ризуются относительно друг друга» [Арнольд, 1966, с. 15]. Сравнительный анализ основных вариантов позволяет выделить в совокупной семантике слова как собственно семантическую долю, обращенную к миру референтов, так и прагматическую долю, предписывающую адек ватное употребление слова в определенном типе прагматического контекста с его основными параметрами [Заботкина, 1989]. Очевидно, семантическая доля включает основные признаки обозначаемого объекта и представляет собой ядро, или сигнификат лексемы. Для выявления существенных признаков responsibility необходимо сравнение ее основных лексико семантических вариантов. В словаре The Oxford English Dictionary (OED) даются следующие дефиниции слова responsibility:

1. the state or fact of being responsible;

a charge, trust, or duty, for which one is responsible;

ability to answer in payment (OED).

Анализ основных словарных дефиниций и иллюстративных контекстов позволил сфор мулировать следующий сценарий, определяющий содержание лексемы:

Responsibility is A, when B takes obligation to C for D, где А обозначает ситуацию, в которой человек или группа людей B берет на себя обяза тельства выполнить D по отношению к реальному или потенциальному С.

Данный сценарий определяет семантический инвариант лексемы responsibility, или соб ственно ее сигнификат, который эксплицитно или имплицитно присутствуют в любом из лексико – семантических вариантов и выявляется путем анализа окружающего контекста с целью обнаружения совпадения семантических компонентов на основе наличия синонимов, перефраз и других лингвистических средств.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.