авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 13 |

«ЯЗЫК. КУЛЬТУРА. КОММУНИКАЦИЯ УДК 342.228 (076.5) ББК 81.0 Е.Ф.Серебренникова РОМАНИЯ И ...»

-- [ Страница 10 ] --

Термины «идентичность» и «презентация идентичности» соотносятся с рядом терминов, лежащих в одной с ними плоскости и отражающих взаимосвязь человека и его коммуника тивных практик (действий): «самость» и «самопрезентация» [Baumeister, 1986], «лицо» и «презентация лица» [Brown, Levinson, 1987]. Терминологическое разнообразие отражает раз ные взгляды исследователей на взаимодействие социального мира и внутреннего мира чело века в процессе коммуникации. В определении «самости» подчеркивается важность внут реннего когнитивного мира: Я полностью принадлежит телу и является хранилищем внут ренних чувств, мыслей и интенций [Geertz, 1979]. Однако в дискурсе идентичность возника ет не столько как презентация своего Я самим Говорящим 1 (далее – Г1), сколько как совме стно образованный продукт взаимодействия Г1 с Говорящим 2 (далее – Г2). Человек осозна ет, кто он такой в данный момент, из опыта ситуативного общения, поскольку понятие «идентичность» выстраивается на основе социального фундамента. Поэтому идентичность это не просто Я, но Я, погруженное в ситуацию [Tracy, 2007, с. 185]. Центральным здесь яв ляется то, что понятие Я конструируется, подтверждается, оспаривается, корректируется в процессе коммуникативной практики непосредственно в ситуации не только самим Говоря щим, но и другими коммуникантами. Кроме того, коммуникативная ситуация вовлекает как презентацию Я, так и высвечивает самость других коммуникантов. В теории позитивного и негативного лица, разработанной П. Браун и С. Ливенсоном, акцентируется важность поло жительной оценки и одобрения для позитивного лица, отстаивание независимости своего са мовыражения для негативного лица. Однако интересы коммуникантов при конструировании ситуативной идентичности намного более разнообразны и контекстуальны, чем при презен тации позитивного и негативного лица. Таким образом, речь идет о том, что идентичность конституируется на базе ситуативно обусловленного коммуникативного опыта.

В широком толковании идентичность с позиций дискурсивного анализа отличается тем, что анализу подвергается не кто Я вообще, а кто Я здесь и сейчас в данных ситуационных параметрах, не кто мы, а кем мы выступаем друг для друга. Например, в диалоге:

(1) «And you think Miss Bede better suited to dealing with Mr. Thorne and his ilk?». «How can you doubt it?» Evelyn asked. «Look at her. Even if she doesn't win these confrontations, she's fully in the fray. She's magnificent» (Brockway, 42).

Г2 (Evelin) своим встречным вопросом How can you doubt it? приписывает дискурсивную идентичность Г1 как «подвергающего сомнению» пропозицию Miss Bede better suited to deal ing with Mr. Thorne and his ilk. Без ситуативного контекста иллокуцией And you think Miss Bede better suited to dealing with Mr. Thorne and his ilk? можно было бы считать желание знать мнение.Примеры подобного рода задают два направления исследования, во-первых, необхо димость описания возможных условий возникновения и распознания идентичностей в си туациях общения и, во-вторых, переосмысление значения актов выражения сомнения, тради ционно понимаемых как отражение внутреннего интенционального состояния Г1, с позиций формулирования идентичностей в дискурсе. Начнем с первого направления.

Существует множество работ по теоретическим основам дискурсивного аспекта идентич ности [Michael, 1996;

Harr, 1998], освещающих разные ее плоскости: гендер [Bucholtz, 2003], сексуальность [Cameron, 2003], возраст [Coupland, 1993;

Nikander, 2002], этническую и национальную идентичность [Wodak, 1999], институциональное окружение при конструиро вании идентичности [Baumeister, 1986;

Brown, 1987;

Gubrium, 2001;

Matoesian, 2001;

Lecourt, 2004], описание идентичностей, производимых в устных и письменных текстах и определяе мых формой дискурса [Benwell, 2006] и др. К. Трэйси описывает несколько способов пони мания «идентичности» в интеракциональном анализе [Tracy, 2002]. Ею выделяются «очевид ные» типы «главных» идентичностей (пол, класс, этничность), т.е. перцептивно доступные и распознаваемые категории, «интеракциональные идентичности» (роли, осваиваемые гово рящими в отдельных контекстах), «реляционные идентичности» (друг, жена, партнер) и «персональные идентичности», соответствующие личностным характеристикам говорящих.

Нельзя не отметить тот факт, что противопоставление выделяемых типов на основании тако го признака, как наблюдаемость (перцептивность) соблюдается далеко не всегда. Для созда ния идентичности жены, которая, по мнению автора, попадает в «реляционный» тип иден тичности, достаточно наблюдаемого обручального кольца на безымянном пальце правой ру ки женщины. На наш взгляд, в данной классификации следует обратить внимание на идею существования доминантности одной идентичности над другими. Однако попытки фиксации набора идентичностей человека говорящего и выстраивание доминант статистично в языке нельзя признать плодотворными.

Динамичный аспект конструирования идентичностей учитывается в работе Д. Циммерма на. Предлагаемые типы идентичностей релевантны для интеракции и включают «дискурсив ные идентичности» и «ситуативные идентичности» [Zimmerman, 1998]. Термин «дискурсив ная идентичность» принято отличать от терминов «коммуникативная позиция» и «коммуни кативный статус». Отметим, что в некоторых работах под «дискурсивной идентичностью»

понимают, наряду со структурными качествами (например, активная роль), и личностные качества (честность, уверенность, неуверенность, открытость, прямолинейность, напори стость и т.д.). Это говорит о слиянии персональной идентичности с дискурсивной. В данной работе под дискурсивной идентичностью понимается та, которая соответствует идентично сти, освоенной говорящим в ходе практических действий разговора (рассказчик, слушатель рассказа, инициатор реплики, спрашивающий и т.д.). Каждая дискурсивная идентичность наделена своими правами и обязанностями, ассоциируемыми с ней, например, если это теле фонный звонок, то звонящий должен назвать причину звонка. Ситуативные идентичности, по мнению Д. Циммермана, актуализируются в отдельной ситуации общения. В качестве примера приводится звонок в МЧС, когда реализуются не только дискурсивные идентично сти «инициатор звонка» – «отвечающий на звонок», но и ситуативная идентичность «жа лующийся гражданин». В приведенном примере «жаловаться» как коммуникативное целена правленное действие «вписывается» в ряд практических действий в разговоре и, наряду с любой дискурсивной идентичностью, присваивает ряд прав и обязанностей. Поскольку си туативность присуща языковому общению как его неотъемлемая составляющая, сложно представить оппозицию ситуативной идентичности, как и такой элемент, который не был бы обусловлен в общении ситуативно. Следовательно, лингвистическое описание идентично стей в целом охватывается термином ситуативная идентичность. Таким образом, рассмотре нию подлежат способы выстраивания идентичностей, создаваемых в условиях дискурса со мнения, с позиций: категориальных идентичностей (пол, этничность, класс, профессия, от ношения);

персональных идентичностей, конституирующих элементы образа личности Го ворящего (хороший, храбрый, умный, красивый и т.д.);

дискурсивных идентичностей (согла сующихся с типом совершаемого коммуникативно-социального действия).

Перейдем к анализу сомнения в презентации идентичности. Лингвистический арсенал вы ражения сомнения как интеллектуального или психологического состояния человека гово рящего описывался на материале разных языков в разных аспектах. Однако вербальная прак тика сомнения не становилась объектом исследования с точки зрения ее участия в конструи ровании идентичности в ситуации общения. Содержание и форма выражаемого сомнения и даже право выражать сомнение варьируется в зависимости от статуса взаимоотношений ме жду говорящими, что, в свою очередь, обусловлено сложным и зависимым характером самой коммуникативной ситуации. В рамках данной статьи мы ограничимся рассмотрением, отно шений между «высвечиваемыми» ситуативными идентичностями в условиях реализации дискурса сомнения.

Отказ современного человека рассматривать события с одной точки зрения и выдвижение на передний план в общественном сознании различий в точках зрения обусловливает пере ход к многомерной парадигме мышления [Шакиров, 2008, с. 3]. Многообразие и многомер ность знаковой действительности способствует созданию дискурса сомнения, когда сущест вование иных образов, иногда мыслимых как противоположные, иногда как противоречивые, иногда как просто отличающиеся, схватывается в одном сложном целом, осознаваемом как создание «сложного неразрешимого». Онтологически первым создается смысл «простого не разрешимого» понятия, которое развертывается через переход в свою противоположность и создает еще одно «простое неразрешимое». Способный продолжаться до бесконечности про цесс создания «неразрешимого» понимается как «сложное неразрешимое». Суть «неразре шимого» с позиций постмодернистской деконструкции заключается в беспрерывном смеще нии, сдвиге и переходе в нечто иное. Онтологическими основаниями сомнения выступают отрицание, неустойчивость, нестабильность, неопределенность, нелинейность, асимметрич ность, скачок, парадоксальность, возможность, вероятность, многомерность, бесконечность, противоречие, относительность [Шакиров, 2008, с. 8].

Дискурсивная практика сомнения, касающаяся конституирования идентичностей, реали зуется при возникновении такой ситуации, когда у говорящего появляется вопрос об иден тичности, спровоцированный разными факторами, но влекущий за собой переосмысление идентичностей своего Я или идентичностей Другого, Других. Дискурс сомнения охватывает ситуации вопрошания об идентичности вследствие видимой Г1 неоднозначности, неопреде ленности, сложности или проблематичности существования идентичностей. Например:

(2) Is Arnold Jackson a bad man who does good things or a good man who does bad things? It’s a difficult question to answer. Perhaps we make too much of the difference between one man and another. Perhaps even the best of us are sinners and the worst of us are saints. Who knows? (Maugham, 56).

В (2) вопрошание при видимой равновозможной истинности двух симметрично противо положных персональных идентичностей (a bad man who does good things – a good man who does bad things, the best sinners – the worst saints), задаваемых синтаксически параллельными конструкциями, создает отнюдь не неопределенную персональную идентичность, а подчер кивает многообразие обсуждаемой персональной идентичности в ситуации недостоверности.

Дискурс сомнения, возникающий на базе осознаваемой двойственности и обратимости явле ний, включающих свою противоположность, позволяет перейти на новый уровень понима ния идентичности, чем простое «за» и «против». Формально сомнение находит свою реали зацию в вопросе (Is Arnold Jackson a bad man who does good things or a good man who does bad things?), требующем ответа (question to answer), несмотря на заданное равновесие и зеркаль ность пропозиций. Отсутствие окончательно фиксированной персональной идентичности (a bad man who does good things – a good man who does bad things) завершается риторическим вопросом (Who knows?) и перемежается аргументами, вводимыми вероятностным perhaps, создавая отношение контраста в установлении идентичности.

В (3) целью Говорящего является установление категориальной идентичности неких су ществ. В отличие от (2), вопрошание правильной и однозначной идентичности создается че рез выраженный предположительный вариант ответа (настоящие гуманоиды) и его уравно вешивание с возможным отрицанием этой версии без выдвижения альтернативных вариан тов:

(3) – Если они настоящие гуманоиды. А если – нет? – усомнился Лобан (Алексеев, 78).

Типизация примеров подобного рода строится на открытости дальнейшей дискуссии, им плицируя вариативность ответов. При этом фиксирование конечного варианта идентичности так и не происходит (кто они?). Неразрешенность обсуждаемой идентичности «гуманоиды»

проявляется при допустимости несогласованности характеристик, свойственных «настоящим гуманоидам».

Потребность в установлении своей идентичности экзистенциальна. Человек отчетливо осознает изменение своей идентичности с течением времени, что можно наблюдать в ситуа циях осознания неуверенности с определением идентичности в результате ретроспективных, настоящих или перспективных изменений:

(4) I shall have doubts as to who I am, like Alice (British National Corpus).

В (4) наблюдается сомнение при установлении перспективной (shall have doubts) катего риальной идентичности (who I am) с импликацией возможных изменений своей идентично сти (like Alice) (аллюзия на ситуацию из произведения Л. Кэрролла «Alice in Wonderland»), но без перечисления вариантов конечной идентичности. На контур идентичности лишь ука зывается (who), но на момент речи он не находит своего субстанциального заполнения.

Таким образом, дискурсивное сомнение выхватывает момент возникновения неопреде ленности и проблематичности установить однозначную качественную наполненность иден тичности на момент речи. При этом смыслообразующими оказываются способы выражения вариантов идентичностей и отношения между этими вариантами. Устанавливаемые отноше ния принимают либо вид исостении, т.е. равномощности, равнозначности, равноистинности противоположных высказываний (примеры 2), либо вид исономии, выражаемой как «не бо лее, чем иначе» (пример 4).

Как показывает практический материал, дискурсивное сомнение играет важную роль при отражении проблематичности присвоения, вписывания отдельных черт, характерных для той или иной категориальных или персональных идентичностей, которые ранее не мыслились в отношении данной идентичности и которые тем самым расширяют инвентарь черт, или, на против, вытеснение черт, характерных для тех или иных идентичностей. Например:

- персональной идентичности (himself индивидуальное) и профессиональной идентично сти (writer) : (5) In April he was still having difficulty in completing the book and in his letter to Henry Treece in September he was again expressing doubts about himself as a writer (British Na tional Corpus). Представляется, что человек допускает в себе (himself) черты, которые вытес няют его из идентичности writer;

- половой идентичности (женский пол), возрастной идентичности (девушки) и профессио нальной идентичности (доктора) : (6) Girls, you are doctors? Like real doctors? (Sheldon, 89).

Здесь можно наблюдать расширение инвентаря черт, вписываемых говорящим в идентич ность «doctor» до возрастной характеристики (молодые) и половой (женщины). Дискурс со мнения вскрывает рассогласованность потенциальных черт при совмещении идентичностей в рамках отдельного индивида в силу разных причин (стереотипов, низкой оценки своего Я и др.). В (6) молодые практикантки разговаривают с хозяином снимаемой квартиры. Пик со мнения приходится на адъектив real, вскрывая представление хозяина квартиры о том, что докторами могут работать взрослые мужчины, но не девушки.

Наблюдение и анализ развития дискурсивной практики сомнения позволяют говорить о столкновении идентичностей, провоцирующем контрастные отношения, например, катего риальной идентичности (пришельцы) с персональной идентичностью (интеллектуальной):

(7) – Это же космические технологии, дурак, – пояснил Тимофей. – Закрой дыру и больше не ковыряйся.

– Могли бы что-нибудь поумнее придумать, – усомнился старшой. – А то стекловаты натолкали… (Алексеев, 142).

Г2 представляет пришельцев как использующих продвинутые технологии неземного про исхождения в силу их интеллектуального отрыва от технологий землян. Но обнаружение земного стройматериала – стекловаты – вызывает сомнение у Г2 в интеллектуальной силе пришельцев. Поскольку в ситуации проблема кроется в установлении идентичности существ, удерживающих в плену группу людей, то интеллектуально неизысканные земные техноло гии строительства космического корабля говорят о столкновении категориальной идентич ности пришельцев с их персональной идентичностью (интеллектуально превосходить зем лян).

В (8) персональная идентичность (паникер) имплицитно контрастирует с профессиональ ной идентичностью компетентного специалиста:

(8) – Я не паникер, Александр Васильевич! Я специалист и хорошо знаю свое дело!

– А кто же в этом сомневается, дорогой! – засмеялся полковник. – Кто же тебя так разогрел? Кто обидел? (Алексеев, 305).

Вопросы Г2 (Кто же тебя так разогрел? Кто обидел?) говорят о том, что момент столк новения персональной идентичности (паникер) и профессиональной (специалист) имел ме сто. Реплика Г1 (– Я не паникер, Александр Васильевич! Я специалист и хорошо знаю свое дело!) звучит как респонсивное желание вытеснить приписанную отрицательную идентич ность (паникер и импликацию «паникер – это плохой специалист») через настойчивое ут верждение позитивной идентичности (не паникер, специалист, свое дело знаю). Г2, наблюдая эмоциональное напряжение Г1, пытается разрядить обстановку, делая акцент на том, что профессиональная компетентность Г1 никем не ставится под сомнение.

Дискурсивное сомнение способно не только играть роль в процессе импликации столкно вения идентичностей, но отражать момент, когда одна идентичность в результате столкнове ния вытесняет другую. Довольно часто персональная идентичность способна вытеснять дру гие типы идентичностей. Например, в (9):

(9) Now responsible for other lives. Oh, my God! The longer Dr Radnor talked, the more nerv ous Paige became, and by the time he was finished, her self-confidence had completely van ished. I’m not ready for this! she thought. I don’t know what I’m doing. Who ever said I could be a doctor? What if I kill somebody? (Sheldon, 140–141).

Персональная идентичность (nervous, her self-confidence had completely vanished, not ready for this) показана в столкновении с профессиональной идентичностью (doctor). Риторические вопросы Who ever said I could be a doctor? What if I kill somebody?, имплицирующие Nobody said I could be a doctor, I can kill somebody, показывают, что неуверенная идентичность вы теснила на данный момент профессиональную идентичность.

Дискурсивный анализ практики сомнения подтверждает гипотезу относительности иден тичностей, заставляя отказаться от идеи существования отдельной идентичности в чистом виде и признать её постоянное становление через столкновение, совмещение, взаимодейст вие и вытеснение ситуативных идентичностей. Дискурс сомнения обуславливает неразре шенность, незавершенность устанавливаемой идентичности, что происходит в форме рито рических вопросов, гипотетических пропозиций, модальных частиц, глаголов.

Иную роль играет дискурсивное сомнение на уровне перформативности при актуализации дискурсивной идентичности, определяемой в работе по типу совершаемого коммуникатив но-социального действия. В рамках данной статьи мы остановимся только на дискурсивной идентичности «подвергающего сомнению». Рассматриваемая дискурсивная идентичность вписывается в родовую дискурсивную идентичность – «спрашивающего» на основании того, что единицей сомнения выступает вопрос [Гадамер, 1988;

Ходыкин, 2005, с. 109]. Дискур сивная идентичность «подвергающего сомнению» обладает своими правилами существова ния: 1) подвергать сомнению на основании аргумента;

2) подвергать сомнению с некоей це лью;

3) подвергать сомнению авторитетно;

4) создавать позицию неравенства (верх-низ);

5) занимать верхнюю позицию говорящего, атакующего аргумент партнера по коммуникации.

Дискурсивная идентичность «подвергающего сомнению» способна сочетаться с интеракцио нальной идентичностью авторитетного эксперта, проверяющего или устанавливающего пра вомочность, приемлемость чего-либо. Важно отметить, что идентичности «эксперта» может противостоять идентичность «новичка», а также «некомпетентного», «незнающего», «несве дущего» говорящего либо говорящего, чья сфера деятельности нуждается в компетентном подтверждении.

Одним из способов рассмотрения позиций в разговоре служит шкала иерархичности рече вых позиций, устанавливаемая через приписывание позиции авторитетного эксперта позиции выше и выделение относительно нее позиции ниже. В ряде работ исследователи связывают выражение сомнения с идентичностью эксперта. Дж. Коатс, исследуя в женском разговоре полифункциональность форм эпистемической модальности, к которым она относит модаль ные глаголы (may, might, could), модальные наречия (perhaps, possibly, probably), дискурсив ные маркеры (I mean, I think, Well), а также некоторые просодические и паралингвистические средства, способные выражать широкий спектр отношений говорящего к пропозиции от уве ренности до сомнения, выделяет такую функцию, как избегание статуса эксперта среди дру гих функций рассматриваемых форм (выражение сомнения и уверенности, чувствительность к чувствам других людей, поиск правильного слова) [Coates, 2001, с. 333]. Под разыгрывани ем роли эксперта Дж. Коатс понимает «разговорную игру, когда участники по очереди берут слово, чтобы высказаться по вопросу, в котором они являются экспертами» [Coates, 2001, с.

338]. Дж. Коатс утверждает, что женщины, напротив, избегают роли эксперта в разговоре, объясняя это тем, что для них важнее минимизировать социальную дистанцию, чему способ ствуют формы эпистемической модальности. Отметим, что исследователь делает выводы на основании анализа разговора женщин между собой, осознающих «реляционную идентич ность» (подруги). Здесь желание сохранения равных статусов относительно друг друга ока зывается доминирующим. Поэтому статус эксперта в силу своей иерархичности, авторитет ности воспринимается подругами как угрожающий их уравновешенным идентичностям и нежелательный при кооперативном общении.

В работе Д. Хартвельдта предлагается рассмотреть неуверенность/уверенность Г1 с точки зрения учета статуса авторитетности Г2. Авторитетность в этом случае соотносится с такими терминами, как «статус», «социальная позиция» и «роль» [Hartveldt, 1987]. Уверенность Г1 в таком ключе выполняет функцию усиления аргумента, т.е. повышает силу воздействия при установлении межличностных отношений. Согласно гипотезе Д. Хартвельдта, если Г1 выра жает большую уверенность, говоря о том, что Г2 должен делать, тем самым Г1 выказывает меньше почтения к Г2, и обратно пропорционально: если Г1 выражает неуверенность, тем самым выражается почтение к Г2 в пропорции к степени выражаемой уверенности [Hartveldt, 1987]. Д. Хартвельдт связывает выражение уважения и почтения к партнеру с выбором фор мулировки, соответствующей выражению неуверенности, т.е. при более низкой социальной идентичности Г1 прибегает к формулировкам неуверенности. Выражая неуверенность во фразе (Could you perhaps put that bike into the shed, Jack?), Г1 подчеркивает свою зависимость от желания Г2 и также утверждает свою позицию как низкую. Д. Хартвельдт выводит два типа модальности и две шкалы уверенности:

1) уверенность Г1 в отношении к информации как к факту, о котором он точно знает;

2) неуверенность по отношению к позиции, занимаемой им в ситуации, и о количестве почтения, которое нужно выразить по отношению к Г2 [Hartveldt, 1987].

Доминирующим и оперативным признается второй тип, поскольку факт, имеющий высо кий статус точности и определенности, будет формулироваться Г1 в форме, учитывающей степень почтения, которую нужно оказать Г2. Таким образом, учет социальной позиции предлагается считать более значимым параметром при формулировании смысла, нежели фактическая уверенность Г1. Нельзя не согласиться с исследователем в том, что лингвисти ческий способ выражения неуверенности/сомнения не ограничивается лексико грамматическими средствами, а смысл неуверенности/сомнения конституируется дискур сивно. Дело в том, что факт, в котором Г1 сомневается, может утверждаться им в очень уве ренной манере: It is absolutely uncertain whether this is true или в неуверенной манере: I doubt whether we know very clearly how to proceed. Но и факт с высоким статусом уверенности Го ворящего может быть представлен с сомнением: Pluto is the smallest planet I think. Отсюда устанавливается сложность в четком и ясном различении уверенности относительно знания (эпистемики) от уверенности относительно социальной позиции (отражающей чью-либо власть, авторитетность в данной ситуации) [Hartveldt, 1987, с. 97].

Однако идентичность «авторитетного эксперта» не обязательно привязана к дискурсивной идентичности «подвергающего сомнению». В работе К. Трэйси и Дж. Наутон [Tracy, 2007] акцент ставится на дискурсивной форме сомнения – вопросе и его потенциале в жанре ака демического дискурса [Swales, 1990] при формировании идентичности социальной роли уче ного в типичных ситуациях коллоквиумов, исследовательских симпозиумов, процедур защит академических работ. Ими рассматриваются способы создания, поддержки и постановки под сомнение отдельных идентичностей говорящих через практики вопрошания. Вопросы иссле дуются не с традиционной точки зрения как прием получить информацию, а как отражение идентичностей говорящих и слушающих. Утверждается, что содержание вопроса, формули ровка и право задавать его в основном базируется на статусе взаимоотношений между участ никами и подтверждает факт связи между практиками вопрошания и идентичностью. По скольку в интеллектуальной дискуссии акцент ставится на интеллектуальной компетенции участников коммуникации, то через практики вопрошания проявляются три стороны интел лектуальной идентичности принимающих вопрос: 1) глубина знаний;

2) интеллектуальная оригинальность;

3) интеллектуальная новизна. Анализ идентичностей ученого в рамках ака демического дискурса показывает, что дискурсивная практика сомнения в форме вопросов функционирует в качестве импликации негативных черт идентичностей спрашиваемых (ог раниченность знаний, недостаток оригинальности, недостаток новизны). Роль эксперта в этой работе приписывается не спрашивающим, а спрашиваемым при конструировании иден тичности, связанной с глубиной знаний и компетентностью в исследуемой области, что нала гает определенные обязательства на отвечающих. Если спрашиваемый не знает ответа на во прос, который имплицирует его роль знающего и компетентного в вопросе эксперта, то он вынужден вербально «обороняться», чтобы перевернуть импликацию негативной идентич ности. Незнание ответа обнаруживает ограниченность знания спрашиваемого в той области, в которой спрашивающий подразумевал более полное знание.

Становится очевидным, что идентичность эксперта имплицирует увеличение социальной дистанции, нарушая принцип сотрудничества в персональном типе дискурса и требуя ответ ственности и выполнения обязательств в институциональном типе дискурса.

Сочетание интеракциональной идентичности эксперта с дискурсивной идентичностью «подвергающего сомнению» у Г1 в персональном дискурсе способствует конструированию негативной персональной идентичности Г2 и может неблагоприятно сказываться на развитии отношений между говорящими, провоцируя недоверие. Например, в разговоре молодых лю дей, между которыми завязываются близкие межличностные отношения:

(10) «You can really cook? »

He grinned. «Do you doubt it?»

Her own smile was sheepish. «Er… I haven't had much experience of men cooking» (Lee, 54).

Потенциал вопроса (You can really cook?) включает спектр интерпретаций (догадка, ожи дание подтверждающего ответа, запрос информации), но Г2 актуализирует идентичность «подвергающего сомнению» эксперта (Do you doubt it?). Девушка, отказываясь от приписан ной ей идентичности, налагающей на нее обязательства авторитета, и осознавая создание не гативной персональной идентичности «неумеющего готовить» у партнера, вынуждена оп равдываться (Er… I haven't had much experience of men cooking).

Реализация дискурсивной практики сомнения требует от говорящего в некоторых ситуа циях определенного набора личностных качеств, таких, как смелость, иногда воспринимае мая как дерзость, наглость или нахальство, если говорящий считает, что человек был не вправе выражать сомнение и выполнять функцию эксперта, подвергающего сомнению, как в (10):

(11) How dare a mere female doubt Great Thorn! (Brockway, 243).

Негодование у друга состоятельного человека (действие происходит в Англии конца XIX века) вызывает приписывание идентичности эксперта женщине (female), которая рассматри вается им как не имеющая полномочий, соответствующих статусу эксперта, способного вы носить негативные заключения (doubt) о действиях мужчины. Чтобы подвергать сомнению, нужно обладать смелостью (dare) и брать на себя полномочия эксперта, занимающего пози цию выше того, кто оценивается, кому предписано выносить оценки и заключения. О нали чии отношений иерархичности свидетельствует оппозиция mere female – Great Thorn. В цен тре повествования находится идея борьбы женщин с зависимостью и низкой ролью женщи ны в английском обществе в XIX веке, что находит отражение в анализируемом дискурсе.

Таким образом, дискурс сомнения отражает присущий человеческому мышлению способ понимания, подчеркивая внекатегоричность действительности. Дискурсивное сомнение схватывает либо момент осознания «неразрешимого» при конструировании идентичностей говорящих в результате пересечения, столкновения, совмещения или вытеснения отдельных идентичностей, либо переозначивание внутри отдельно взятой идентичности Говорящего.

Исследование дискурсивной практики сомнения позволяет описывать типичные импликации в процессе конституирования дискурсивных, категоричных и персональных идентичностей Говорящих.

Библиографический список 1. Гадамер, Х-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики [Текст] / Х-Г Гадамер: пер. с нем Б.Н.

Бессонова. – М. : Прогресс, 1988.

2. Гофман, И. Представление себя другим в повседневной жизни [Текст] / И. Гофман: пер. с англ. А.Д. Кова лева. – М. : «Канон-пресс-У» : «Кучково-поле», 2000.

3. Ходыкин, В.В. Тенденция к универсализации сомнения в познании [Текст] : дис. … канд. филос. наук / В.В.

Ходыкин. – Уфа, 2005.

Шакиров, И.А. Сомнение как категория философии [Текст] : автореф. дис. … канд. филос. наук / И.А. Ша 4.

киров. – Уфа, 2008.

5. Barker, Ch. Cultural Studies and Discourse Analysis. A Dialogue on Language and Identity [Text] / Ch. Barker, D.

Galasinski. – London : Sage, 2001.

6. Baumeister, R.F. Public and private self [Text] / R.F. Baumeister. – N.Y. : Spinger-Verlag, 1986.

7. Benwell, B. Discourse and Identity [Text] / B. Benwell, E. Stokoe. – Edinburgh : Edinburgh University Press, 2006.

8. Brown, P. Politeness: Some Universals in Language Usage [Text] / P. Brown, S. Levinson. – Cambridge : Cam bridge University Press, 1987.

9. Bucholtz, M. Reinventing Identities: The Gendered Self in Discourse [Text] / M. Bucholtz, A. C. Liang, L.A. Sut ton. – Oxford : Oxford University Press, 1999.

10. Bucholtz, M. Theories of discourse as theories of gender: Discourse analysis in language and gender studies [Text] / M. Bucholtz // The Handbook of Language and Gender / ed. by J. Holmes, M. Meyerhoff. – Oxford : Blackwell, 2003.

11. Cameron, D. Language and Sexuality [Text] / D. Cameron, D. Kulick. – Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

12. Coates, J. The role of epistemic modality in women’s talk [Text] / J. Coates // Modality in Contemporary English, 2001. – P. 331–348.

13. Coupland, N. Discourse and Lifespan Identity [Text] / N. Coupland, J.F. Nussbaum. – London: Sage, 1993.

14. Geertz, C. From the native's point of view: on the nature of anthropological understanding [Text] / C. Geertz // Interpretative Social Science / ed. by P. Rabinow, W.M. Sullivan. – Berkeley, CA: University of California Press, 1979.

15. Gubrium, J. F., Institutional Selves: Troubled Identities in a Postmodern World [Text] / J.F. Gubrium, J.A. Hol stein. – Oxford : Oxford University Press, 2001.

16. Harr, R. The Singular Self: An Introduction to the Psychology of Personhood [Text] / R. Harr. – London : Sage, 1998.

17. Hartveldt, P. Pragmatic aspects of Coherence in Discourse [Text] / P. Hartveldt. – Groningen: Rijksuniversitt, 1987.

18. Lecourt, D. Identity Matters: Schooling the Student Body in Academic Discourse [Text] / D. Lecourt. – N.Y. :

State University of New York Press, 2004.

19. Matoesian, G. M. Law and the Language of Identity: Discourse in the William Kennedy Smith Rape Trial [Text] / G.M. Matoesian. – Oxford : Oxford University Press, 2001.

20. May, V. Narrative identity and the re-conceptualization of lone motherhood [Text] / V. May // Narrative Inquiry (1), 2004. – P. 169–89.

21. Michael, M. Constructing Identities: The Social, the Nonhuman and Change [Text] / M. Michael. – London : Sage, 1996.

22. Swales, J. Genre Analysis: English in Academic and Research Settings [Text] / J. Swales. – Cambridge : Cam bridge University Press, 1990.

23. Tracy, K. Everyday Talk: Building and Reflecting Identities [Text] / K. Tracy. – N. Y. : Guilford Press, 2002.

24. Tracy, K. The Identity Work of Questioning in Intellectual Discussion [Text] / K. Tracy, J. Naughton // Discourse Studies. Volume 5 / ed. by Dijk T.A.van. – London: Sage, 2007. – P. 184–207.

25. Wodak, R. The Discursive Construction of National Identity [Text] / R. Wodak, R. de Cillia, M. Reisigl, K.

Liebhart. – Edinburgh : Edinburgh University Press, 1999.

26. Zimmerman, D. H. Identity, context and interaction [Text] / D.H. Zimmerman // Identities in Talk / ed.by C. An taki, S. Widdicombe. – London : Sage, 1998.

Список источников примеров 1. Алексеев, С.Т. Долина смерти [Текст] / С.Т. Алексеев. – М. : Олма-Пресс, 2007.

2. Brockway, С. My Dearest Enemy [Электронный ресурс] / C. Brockway. – N.Y. : Dell Publishing, 1998.

3. British National Corpus [Электронный ресурс] // http://sara.natcorp.ok.ak.uk/ (дата обращения 12.02.08).

4. Lee, M. Fugitive Bride [Электронный ресурс] / M. Lee. – N.Y. : Dell Publishing, 1998.

5. Maugham, W.S. The Fall of Edward Barnard [Текст] / W.S. Maugham // Sixty-five Short Stories by Maugham W.

S. – London : Heinemann/Octopus, 1988. – P. 40–61.

6. Sheldon, S. Nothing Lasts Forever [Text] / S. Sheldon. – N.Y. : William Marrow, 1994.

УДК 821 (7СОЕ). ББК 84.3 (7СОЕ) Н. В. Морженкова ПРИНЦИПЫ АВТОБИОГРАФИЧЕСКОГО МОДЕЛИРОВАНИЯ В «АВТОБИОГРАФИИ АЛИС Б. ТОКЛАС» Г. СТАЙН Статья посвящена анализу принципов автобиографического моделирования в «Автобио графии Алис Б. Токлас» американской модернистки Г. Стайн. Автор рассматривает спосо бы травестирования жанровых составляющих традиционной реалистической биографии. В работе исследуются субъектная организация текста и способы реализации сложной игры с различными субъектными позициям, в результате которой возникает «фикционализация»

автобиографического нарратива.

Ключевые слова: автобиография;

игра с первичными речевыми жанрами;

жанровое ожидание;

пародийная игра с автобиографическим нарративом N. V. Morzhenkova THE CONSTRUCTION OF THE AUTOBIOGRAPHICAL NARRATIVE IN GERTRUDE STEIN’S «THE AUTOBIOGRAPHY OF ALICE B. TOKLAS»

The article examines the relationship between autobiography, narrative discourse, and the self in Gertrude Stein’s «The Autobiography of Alice B. Toklas». The article explores how the writer «hides» her life-story in the fictitious autobiography much based on the form and structure of the subject’s narrative style. The paper reveals how the novel parodies the canon of a traditional auto biography by playing games with the identity of the narrative.

Key words: autobiography;

speech genres;

genre expectation;

parodying the identity of the nar rative Гертруду Стайн называют «первой леди европейского авангарда». Однако этот литера турный «титул» парадоксально контрастирует с тем фактом, что самое читаемое произведе ние писательницы, принесшее ей известность и первые гонорары, на первый взгляд значи тельно отличается от других стайновских текстов своей «читабельностью» и пониженным градусом экспериментальности. В контексте «тёмного», закрытого для обыденного чита тельского восприятия творчества Г. Стайн «Автобиография Алис Б. Токлас» (The Autobiography of Alice B. Toklas, 1932) традиционно определяется как своеобразная уступка ожиданиям массового читателя, желающего развлечься чтением занимательных историй из жизни знаменитостей [Stein, 1990]. Действительно, «Автобиография» написана простым языком и не производит ни малейшего эффекта смысловой затемнённости. Будучи коллек ционером современной живописи и хозяйкой салона, являвшегося центром литературно художественной жизни Парижа, Гертруда Стайн, в круг общения которой входили Пабло Пикассо, Анри Матисс, Гийом Аполлинер, Мари Лорансен, Хуан Грис, Жан Кокто, Эрнест Хемингуэй, хорошо подходила на роль автора мемуаров, изобилующих кулуарными анекдо тами из жизни богемы. Однако если не рассматривать всерьёз версию о заигрывании устав шей от непризнанности авангардистки Стайн с широкой читательской аудиторией, внимание которой она завоевывает, отказавшись в «Автобиографии» от нарочитой экспериментальной заумности, остаётся вопрос – с какой целью создавалась эта книга. По мнению Н. А. Ана стасьева, основная задача, которую решает Стайн в «Автобиографии», схожа с задачами её лекции, прочитанной перед студентами Оксфорда и Кембриджа, и определяется стремлени ем объяснить суть своего творчества, опровергнув закрепившееся представление о непрони цаемости своего письма [Анастасьев, 2007]. Как отмечает Х. Ленарт-Ченг, успех «Автобио графии» во многом изменил отношение читателей к творчеству Стайн в целом [Lenart Cheng, 2003]. Вслед за «Автобиографией» начали печататься все ранее написанные, но не нашедшие издателя произведения писательницы.

Но, если рассмотреть «Автобиографию» как часть всего авторского макротекста, стано вится очевидным, что эти стайновские мемуары, написанные от лица её компаньонки Алис Б. Токлас, демонстрируют не столько расхождения, сколько схождения с другими текстами Стайн. В данной статье предпринимается попытка ответить на вопрос, как магистральные линии стайновской поэтики реализуются в произведении, которое традиционно рассматри вается как своеобразное литературное ренегатство автора, отступившего в угоду публике от основных принципов своего художественного видения.

В первую очередь обращает на себя внимание субъектная организация текста, демонстри рующая сложное пересечение плана повествователя с авторским и геройным планами.

Сложная игра с различными субъектными позициями контрастирует с видимой незамысло ватостью повествования. Формально передавая инициативу рассказывания Алис Б. Токлас, Стайн не столько припоминает прожитое, завершая его, как даёт пародийный образ необыч ной жизни гения (так писательница именует себя в тексте «Автобиографии») через призму «простого» сознания. Подобный нарочитый зазор между традиционным и новаторским, са кральным и профанным очень характерен для стайновских текстов. В. Михайлин справедли во замечает, что образ повествователя, складывающийся у читателя после первых трёх стра ниц текста, – это образ «простой женщины с полудетским, но по-взрослому “тугим” мышле нием», перекликающийся с женскими образами из стайновской повести «Три жизни», напи санной под влиянием «Простой души» Флобера, переводом которой занималась Стайн [Ми хайлин, 2002, с. 278]. Значимо, что сама писательница сближает «Автобиографию» с пове стью «Три жизни» при помощи автоцитирования [Stein, 2000]. Вариации повторяющихся фраз-рефренов из повести (Anna led an arduous and troubled life;

Miss Mathilda was the great romance of Anna’s life) мелькают в рассказе повествователя «Автобиографии» (We led a very busy life;

Cezannes was the great romance of Vollard’s life). Таким образом, размываются гра ницы между художественным текстом и текстом, воспринимаемым в силу своей жанровой природы как документальный.

Литературным прототипом «простых» стайновских героинь послужила флоберовская служанка Обэнов – Фелиситэ [Флобер, 2008]. Очевидно, что именно стайновская практика перевода Флобера (подразумевающая пристальное вчитывание в текст) во многом определи ла основной вектор её художественных поисков. Как замечает М.М. Бахтин, у Флобера, сына ветеринара, обращающегося к проблеме «простого сердца», есть правильное углублённое понимание «элементарного бытия» с его невинностью, простотой и святостью как иного пу ти мышления о мире, для которого «всё близко и всё родное» [Бахтин, 1996, с. 132]. Очевид но, что, как и Флобер, Стайн хорошо чувствует, что животные, дети, простые люди в их «святой» незамысловатости раскрывают возможность совершенно иной жизни. Привлекает внимание то, что в «Автобиографии» достаточно много внимания уделяется описанию раз личной прислуги. Не раз писательница пробовала работать в духе стилизации под детскую книжку (например, «To Do: A Book of Alphabets and Birthdays»), что неизбежно предполагает обращение к детскому сознанию. В этом контексте интересным кажется и то, что Гертруда Стайн всегда держала собак, называя их одним и тем же именем «Basket» (корзина). В странном на первый взгляд однообразии нельзя не заметить стайновское отношение к собаке как к неиндивидуализированному, невыделенному из мира существу. В самой собачьей кличке «Basket» угадывается французское bte, латинское bestia (зверь) и английское ask (спрашивать, просить). Кличка стайновских собак актуализирует это элементарное сущест вование зверя, просящего ласки. Кстати, в «Автобиографии» в нижерассматриваемом анек дотическом эпизоде обращает на себя внимание глагол beg (I have often begged her to be born in California), маркирующий просьбу Токлас изменить место рождения Стайн, как вопроша ние «простого сердца». Здесь следует иметь в виду наличие у этого глагола «собачьей» се мантики (beg – просить, умолять;

служить (о собаке), стоять на задних лапах).

Ещё будучи студенткой коллежда Радклифф, Стайн занималась экспериментами по ис следованию автоматического письма (automatic writing). Очевидно, что этот интерес к пер вичным изначальным рефлекторным механизмам работы человеческого сознания, к элемен тарным аспектам жизни она из своих научных изысканий перенесла в область литературы.

Слова automatic writing и automobile, упоминаемые, кстати, и в тексте «Автобиографии», об ращают на себя внимание в контексте индивидуальной авторской мифологии. Будучи хоро шим водителем, сама Стайн много ездила на машине. Говоря о том, что событийность с её казуальностью искажает истинную суть жизни, Стайн прибегает к «авто»-метафоре [Stein, 1971, с. 102]. Автомобиль приводится в движение невидимым снаружи мотором. Истинная задача художника заключается не в описании того, куда движется машина, а в пристальном внимании к движению внутри мотора, который и заставляет автомобиль двигаться. Человек вписан в жизнь не благодаря событиям, которые есть лишь иллюзия существования и дви жения. Очевидно, что слова autobiography, automatic writing и automobile для Стайн объеди няются в ряд смысловой доминантой «чистого» движения (самодвижения). В этом контексте автобиография оказывается самопишущейся жизнью, в её неотделённости слова от бытия, писания и проживания. С точки зрения этой перспективы, понятным становится название другого автобиографического текста Стайн «Everybody’s Autobiograthy». Это самопишушая ся жизнь, в её изначальном элементарном надличностном измерении, независимая от пре вратностей индивидуальной судьбы и не знающая никакой дистанцированности от мира.

Глубоко не случайно, что именно перевод «Простого сердца» Флобера, с его особым по ниманием «первофеномена жизни» (М.М. Бахтин), побудил Стайн приняться за первое серь ёзное произведение, повесть «Три жизни», в основе которой лежит попытка показать, как работает иной, архаичный, тип мышления, идущий, по мысли М.М. Бахтина, «по совершен но иным и вовсе не параллельным с нашими путям». Индивидуальность, отклонившаяся от нормы, отпавшая от первичной модели жизни, Стайн как автора никогда не интересовала. В «Автобиографии» она пишет: «She always says she dislikes the abnormal, it is so obvious. She says the normal is so much more simply complicated and interesting» [Stein, 1999, с. 83]. Стай новское экспериментальное письмо в «Трёх жизнях» во многом основывается на игре с уст ным просторечным дискурсом, с характерной для него экспрессивной избыточностью. Тав тологичная структура стайновского текста вскрывает саму структуру «наивного» сознания героинь, структуру их мышления, канву их бытия. Но при всех чертах просторечия авторско го слова мы не можем не ощущать, что это лишь экспериментальная «игра» с первичными внелитературными жанрами. Работая с просторечными и разговорными формами, Стайн ут рирует и типизирует их.

В «Автобиографии» Стайн наблюдается аналогичная игра с «простым» усреднённым соз нанием и первичными речевыми жанрами. Причём порой складывается впечатление, что по следние начинают «перекрывать» вторичный литературный жанр автобиографии. Повество ватель, в своей дамской говорливости, словно не всегда справляется с задачей написания ли тературной автобиографии. Обращает на себя внимание контраст между хронологической маркированностью глав, названия которых содержат даты, и «неорганизованностью» повест вования, в котором воспоминания часто наплывают одно на другое без мотивированной взаимосвязи. Так, четвёртая глава начинается с рассказа Токлас о том, как она перебралась жить в квартиру Стайн, работавшей в ту пору над «Становлением американцев» и занимав шейся исправлением корректур повести «Три жизни». Повествователь говорит о своей по мощи Стайн в исправлении корректур, а затем внезапно в следующем абзаце переключается в совсем иной временной и повествовательный регистр, сообщая о том, что Гертруда Стайн родилась в Аллегейни, в штате Пенсильвания. Затем Токлас рассказывает о том, что Стайн предпочитает читать на английском, а не на французском языке. Далее повествователь пере даёт в форме прямой речи размышления Стайн о значимости английского языка для её ху дожественного видения, а затем вдруг вновь упоминает о том, что Стайн родилась в Алле гейни, в штате Пенсильвания, и здесь уже даёт семейную историю писательницы. Интересно, что в процессе этого сумбурного наращивания эпизодов происходит постоянное смешение описания действительно важных событий и потока «мелочей». Складывается впечатление спонтанно возникающего рассказа, по ходу которого повествователь не отделяет переломные жизненные события от нагромождения «ненужных» воспоминаний. Словно назвав главы в духе традиционной реалистической биографии с её претензией на точность и объективность, повествователь не в состоянии выдержать задаваемый заглавиями жанровый канон, пускаясь в безудержную болтовню.

С одной стороны, высокая концентрация лексем из семантического поля слова память (if my memory is correct;

my early memories of;

remember;

remind;

refresh my memory), являющих ся жанровым словом автобиографии, придаёт повествованию статус действительно бывших историй, свидетелем которых явился рассказчик. С другой стороны, постепенно закрадыва ется сомнение в способности повествователя достоверно излагать события. Наряду с лекси ческим рядом памяти, в повествовании наличествуют и единицы с семантикой утраты памя ти, забвения (don’t remember;

forget;

the only other thing she remembers;

difficult to think back).

Ставят под сомнение достоверность этого мемуарного нарратива и многочисленные ошибки и искажения фактов. В. Михайлин отмечает, что повествователь путается даже в названиях текстов самой Гертруды Стайн («Меланкта Херберт» вместо «Меланкты», «Композиция и объяснение» вместо «Композиции как объяснения»), а вторая глава «начинается с откровен ной дезинформации» [Михайлин, 2002, с. 283]. Отметим, что в самом тексте автобиографии повествователь мимоходом упоминает о своей наклонности подтасовывать факты. Так, за объективной констатацией места рождения Стайн (Gertrude Stein was born in Allegheny, Penn sylvania) вдруг следует неожиданное предложение повествователя изменить этот биографи ческий факт [Stein, 1999, с. 69]. Причём основанием для этой трансформации объявляется привязанность самой Токлас к Калифорнии. Интересно, что с точки зрения здравого смысла нелепо как желание Токлас изменить место рождения писательницы, так и заявление самой Стайн, оправдывающей свой отказ не менее неожиданным образом. На страницах книги Стайн говорит, что в противном случае она лишилась бы удовольствия наблюдать, как при заполнении официальных бумаг представители французских властей пытались написать на звание города Аллегейни и штата Пенсильвания. Образцовое начало, топос традиционной биографии, в которой жизнь предстает как линейное движение от рождения к смерти, в сле дующем предложении оборачивается иронической контрстилизацией. За этим игриво легко мысленным отношением к объективности и своеобразным неуважением к серьёзности и не оспоримости фактографичности прочитывается основная проблема стайновского творчества – проблема зыбкости идентичности и иллюзорности достоверности. Не случайно в «Авто биографии» неоднократно описываются различные курьёзные случаи, связанные с получе нием Стайн и Токлас документов, удостоверяющих их личности. Так, сама процедура иден тификации личности для получения высланных из Америки денег через приём остранения даётся как комическое событие. В по-детски «свежем» сознании повествователя логически не связанные действия – взвешивание, измерение роста и выдача денег – выстраиваются в единую цепочку, и тем самым вскрывается абсурдность этой официальной процедуры.


(We went to get it. We were each one put on the scale and our heights measured and then they gave the money to us) [Stein, 1990, с. 154]. Смысловая разнонаправленность этих действий усиливается через синтаксическую однородность и повтор союза and. Для повествователя обычные логи ческие связи оказываются, с точки зрения его наивного сознания, недействительными. При чём через особую языковую точку зрения автор и читателя заставляет признать эту абсурд ность. В этом непонимании «простодушного» повествователя, не верящего в зафиксирован ность мира в неизменных истинах (даже место рождения можно изменить), ощутима автор ская насмешка над объективной концепцией идентичности, строящейся на постоянном ра венстве человека самому себе. В рамках этой концепции человеку отказано в любом прира щении, даже телесном;

поправившись, получатель денег не пройдёт контрольное взвешива ние, удостоверяющее его соответствие параметрам, указанным в паспорте. В этом контексте интересно вспомнить рассказ Хармса про сбрившего бороду Антона Антоновича, которого перестали узнавать. Да как же так, – говорил Антон Антонович, – ведь, это я, Антон Анто нович. Только я себе бороду сбрил. Ну да! – говорили знакомые. – У Антона Антоновича бы ла борода, а у вас ее нету. Я вам говорю, что и у меня раньше была борода, да я ее сбрил», – говорил Антон Антонович. Мало ли у кого раньше борода была! – говорили знакомые [Хар мис, 1993, с. 135]. Даже малейшие телесные трансформации ведут к утрате не знающей ста новления идентичности.

Значимо само обращение Стайн к жанру автобиографии, ключевым жанровым показате лем которой является конструирование авторской идентичности. Пародируя жанровые со ставляющие традиционной реалистической биографии XIX века, она вскрывает иллюзор ность претензии на достоверность и наивность веры в объективность факта. Для Стайн иден тичность принципиально амбивалентна и подразумевает как статичное ядро личности, так и непрекращающееся становление, как повтор, так и изменение, как внешний, так и внутрен ний модус, как «я для себя» существование, так и существование «я для другого».

Играя с простодушным читательским ожиданием увидеть знаменитостей такими, какие они есть на самом деле, в конце книги Стайн раскрывает мистификацию с авторством, фак тически объявляя, что автобиографизм её книги – это литературный приём, а сама «Автобио графия» настолько же подлинна, насколько подлинна автобиография Робинзона Крузо.

Автобиография вдруг оборачивается романом (точнее романным образом автобиографии), а самым подлинным способом изобразить человеческую идентичность в её незавершенности оказывается романное изображение человека в его тесном контакте с жизнью. Нельзя не за метить, что, с точки зрения романной перспективы, у Алис Токлас действительно много об щего с Робинзоном. Обращает на себя внимание как сама ситуация – средний обычный чело век в исключительных обстоятельствах (необитаемый остров Робинзона, литературно художественный салон Стайн, где собираются гении), так и усреднённый обыденный язык описания. Робинзон не описывает красоты экзотического острова, который интересует его чисто с деловой точки зрения. Токлас не вдаётся в описания художественной стороны кар тин, которые она видит на выставках и в доме Стайн, зато сообщает их стоимость и обстоя тельства приобретения. Как и Робинзон, Токлас своеобразный трикстер, свободно переме щающийся между разными мирами, преодолевая не только географические пространства, перебравшись из Америки в Европу, но и пространства социокультурные, переместившись из буржуазного профанного мира в элитарный мир богемы, с культурной периферии в самый центр (и в прямом, и в метафорическом смысле) современного искусства. Сама Токлас в этой ситуации выполняет роль посредника между этими двумя мирами, постоянно снуя между профанным и сакральным измерениями. Она вытирает пыль с произведений искусства, ут верждая, что лишь таким образом можно постичь истинную красоту творения. Она вычиты вает корректуры и печатает на машинке рукописные тексты Стайн, заявляя, что лишь так можно проникнуть в суть произведения. Она вышивает картины Пикассо на ковриках для стульев, переводя их из сферы высокого искусства в сферу быта, и «сидит с жёнами гениев», в то время как Стайн общается с самими гениями. Именно Токлас как «простая душа» осу ществляет фамильярный контакт с разными полюсами жизни.

Интересно, что само имя Алис (Alice B. Toklas), созвучное английскому глаголу talk (го ворить, разговаривать, вести беседу), словно указывает на разговорность бытового рассказа как основной стилевой регистр текста. Принимая во внимание любовь Стайн к анаграммам, в самом названии книги «The Autobiography of Alice B. Toklas» можно усмотреть своеобразное игривое сетование автора на то, что автобиография «увы рассказана» в таком виде (Autobiog raphy of alas be talk as). Автор словно уже в самом названии сожалеет о несоответствии тек ста жанровым принципам автобиографии. Говоря о правомерности такого прочтения, следу ет иметь в виду, что, во-первых, alas действительно стайновское слово (тут же вспоминается знаменитое Alas! Pigeons in the grass). Во-вторых, Стайн часто экспериментировала с именем компаньонки, зашифровывая его в своих текстах. Интерпретируя возможную семантику фа милии Токлас в контексте автобиографии, В. Михайлин усматривает параллели со словом talkless (немой) и указывает, что Алис, попавшей в мир парижской богемы, нечего сказать, и она оказывается бессловесной. Очевидно всё же, что писательнице интересна не немая, а го ворящая Алис, в стилистической зоне которой и разворачивается стайновский эксперимент с биографическим нарративом.

Библиографический список 1. Анастасьев, Н.А. Книги не для чтения (Гертруда Стайн) [Текст] / Н.А. Анастасьев // Вопросы литературы. – 2007. – №1. – С. 250–289.

2. Бахтин, М. М. О Флобере [Text] / М.М Бахтин // Собрание сочинений. Работы 1940-х – начала 1960-х годов : в 7 т. – М. : Русские словари. 1996. – Том 5. – С. 130–137.

Михайлин, В. Автопортрет Алисы в Зазеркалье [Текст] // В. Михайлин // Новое литературное обозрение. – 3.

2002, № 56. – С. 274–295.

4. Флобер, Г. Госпожа Бовари. Саламбо. Простая душа [Текст] / Г. Флобер. – М. : Дрофа, 2008.

5. Хармс, Д. Меня называют капуцином. Некоторые произведения Даниила Ивановича Хармса [Текст] / Д.

Хармс. – М. : Каравенто : Пикмент, 1993. – С. 135.

6. Lenart-Cheng, H. Autobiography as Advertisement: Why Do Gertrude Stein's Sentences Get Under Our Skin?

[Text] / H. Lenart-Cheng // New Literary History. Winter 2003;

Vol.34, 1. – The Johns Hopkins University Press. – P. 117–132.

7. Stein, G. Portraits and Repetition [Text] / G. Stein // Writings and Lectures 1909–1945. – Baltimore : Penguin Books, 1971. – P. 99–125.

8. Stein, G. The Autobiography of Alice B. Toklas [Text] / G. Stein. – New York : Vintage Books. A Division of Random House, Inc., 1990.

Stein, G. Three Lives [Text] / G. Stein. – Boston : Bedford, 2000.

9.

УДК 801.001. ББК 81. Е.В. Орлова ОСОБЕННОСТИ МОДЕЛИРОВАНИЯ КОНЦЕПТОСФЕРЫ МОТИВАЦИИ В ДИСКУРСИВНОМ ПРОСТРАНСТВЕ РЕКЛАМЫ В статье определяются системообразующие принципы актуализации концептосферы мотивации в дискурсивном пространстве рекламы. Осуществляется теоретическое моде лирование ее содержательных и структурных характеристик и типологической специфи кации на когнитивном, семантическом и прагматическом уровнях. Анализируются пара метры и закономерности функционирования, обеспечивающие ее целостность и регламен тирующие стратегии и тактики речевого воздействия.

Ключевые слова: дискурсивное пространство рекламы;

концептосфера мотивации, системообразующие принципы;

моделирование;

мотив-триггер;

когнитивные механизмы.

E.V. Orlova ON MODELLING OF MOTIVATION CONCEPTOSPHERE IN THE DISCOURSE SPACE OF ADVERTISING The paper focuses on systemic principles of motivation and their actualization in the discourse space of advertising. The goal of the article consists in theoretical modelling of structural charac teristics and typological specification of motivation domain on cognitive, semantic and pragmatic levels. Also the parameters and configurations of motivators are analyzed.

Key words: discourse space of advertising;

motivation;

systemic principles;

trigger motive;

cognitive mechanisms.

Феномен рекламы характеризуется устойчивым исследовательским интересом (Д. Длигви, Д. О’Мэлли, Л. Метцель, К.Л. Бове, У.Ф. Аренс, А.П. Репьев, В.В. Зирка, А. Ульяновский и др.), что объясняется широким распространением данного вида дискурсивной деятельности и его значительным потенциалом в плане иллокутивного воздействия на адресата. Системное и процедурное обеспечение рекламного сообщения раскрывается при рассмотрении рекламы в терминах дискурсивного пространства, согласовывающего идеологические и операцио нальные механизмы социального взаимодействия.

Одной из проблем, связанных с исследованием дискурсивного пространства рекламы, яв ляется теоретическое моделирование составляющих его концептосфер, в частности, концеп тосферы мотивации, ее содержательных и структурных характеристик и типологической спецификации на различных уровнях: когнитивном, семантическом и прагматическом.

С этой точки зрения представляется актуальным рассмотрение и анализ общих принципов построения данной концептосферы, определение параметров и закономерностей ее функ ционирования, обеспечивающих ее целостность и регламентирующих стратегии и тактики речевого воздействия.

Настоящая статья посвящена определению системообразующих ринципов актуализации концептосферы мотивации в дискурсивном пространстве рекламы.

Исходным является положение о взаимосогласовании принципов и требований дискур сивного пространства как системы, обладающей рядом измерений, как-то: культурологиче ским, психологическим, структурным, семиологическим, типологическим и эволюционным.


Взаимодействие и спецификация этих измерений обеспечивается системными операторами, соотносящими типы социального взаимодействия и идеологические концепции взаимодей ствующих субъектов [Казыдуб, 2008, c. 60–61].

Дискурсивное пространство «представляет собой некую логическую среду», в которой создаются и воспринимаются (интерпретируются, декодируются) дискурсы, конституируе мые вторичными смыслами, продуцируемыми языковой личностью на основе первичных, языковых, смыслов. Оно является частично ментальным, частично материальным [Плотни кова, 2008, с. 132].

С точки зрения временной протяженности дискурсивные пространства могут носить си туативный и постоянный характер. Так, дискурсивное пространство рекламы достаточно ус тойчиво во времени, имеет широкое распространение, создается в соответствии с определен ными закономерностями (психологическими, аксиологическими, социальными, экономиче скими и др.), имеет многомерную и неоднородную структуру, модифицируется в соответст вии с изменениями, происходящими в социуме.

В дискурсивном пространстве рекламы представлены дискурсы различного уровня. На пример, реклама образовательных программ, включенная в категорию рекламы услуг, может функционировать на уровне слоганов и брендов, на уровне развернутых сообщений в специ альных изданиях, на интернет-сайтах (интерактивная реклама), в СМИ (интервью, реклам ные статьи, рекламные ролики). Характерной чертой дискурсивного пространства рекламы следует считать предназначенность сообщения не конкретному человеку, а коллективному социальному адресату.

Любое дискурсивное пространство, в том числе и дискурсивное пространство рекламы (далее – ДПР), следует рассматривать как систему, обладающую определенным набором ха рактеристик.

Для рассмотрения ДПР в качестве объекта исследования, т.е. идентификации его как сис темы, необходимо определение состава и границ данного феномена, связей с другими сис темами, учет воздействующих факторов.

Значимой характеристикой системы является ее структура – организация связей и отно шений между подсистемами и элементами системы, а также собственно состав этих подсис тем и элементов, каждому из которых обычно соответствует определенная функция.

Дискурсивное пространство рекламы представляет собой открытую систему, которая су ществует в условиях непрерывного информационного обмена с окружающими системами, в том числе с другими дискурсивными пространствами (экономическим, политическим, идео логическим и др.). Для эффективного функционирования дискурса в данном пространстве, осуществления своей основной цели – оказания мотивирующего воздействия на адресата – необходимо постоянное поступление и использование информации об изменениях в других сферах социального взаимодействия.

Структурирование дискурсивного пространства неотделимо от процесса его производства, которое осуществляется посредством селекции и контроля. Иными словами структурирую щим фактором продуцирования дискурсивного пространства является его делимитация, или обозначение границ.

Дискурсивное пространство рекламы имеет следующие системные характеристики:

• динамичность – способность изменяться во времени;

• устойчивость – поддержание намеченного режима функционирования, равновесие, го меостазис, несмотря на воздействие внешних факторов;

• адаптивность – изменение либо способа функционирования, либо своей структуры в за висимости от изменения внутренних или внешних параметров;

• вероятностность – неоднозначность зависимости выходов от входов;

• информационность – элементами системы являются не материальные объекты, а те или иные виды данных (информации) (знания, смыслы, ценности, концепты), взаимодейст вующие и преобразующиеся в процессе ее функционирования;

• открытость – взаимодействие с окружающей ее средой в различных аспектах: информа ционном, вещественном, аксиологическом, психологическом, лингвистическом, концеп туальном в соответствии с принципом внешних воздействий;

• целенаправленность – функционирование системы подчинено достижению определенной цели (или целей), а именно оказанию мотивирующего воздействия на адресата;

• оптимизируемость – способность подвергаться необходимым изменениям на элементар ном, структурном, функциональном, содержательном уровнях для наиболее эффективно го достижения целей.

В качестве основного системообразующего элемента дискурсивного пространства мы рассматриваем концептосферу. Последнее определятся как «некоторое целостное структу рированное пространство», «совокупность концептов, из которых, как из мозаичного полот на, складывается миропонимание носителя языка» [Маслова, 2005, c. 69]. Концепт – «сово купность всех значений и понятий, возникающих при произнесении и осмыслении данного слова в сознании индивидуальной личности» [Лихачев, http://www.gumer.info] не может су ществовать обособленно, а лишь в системной взаимосвязи с другими концептами. Таким об разом, концептосфера представляет собой подсистему дискурсивного пространства, а кон цептосфера мотивации в свою очередь – подсистему концептосферы национального языка.

Термин «мотивация» используется в современной науке в двояком смысле: как обозна чающее систему факторов, или совокупность мотивов, активирующих и детермини рующих поведение), и как характеристика процесса, который стимулирует и поддержи вает поведенческую активность на определенном уровне. Мотивация, таким образом, может выполнять функцию создания мотивов, активации имеющихся мотивов и обоснования дея тельности человека [Выготский, 1983, с. 37;

Немов, 2001, с. 94].

Под концептосферой мотивации мы понимаем совокупность всех концептов, способ ных оказывать мотивирующее воздействие на индивида, побуждать его к принятию решения и действию.

В контексте нашего исследования мотивирующими считаются концепты, связывающие рекламный дискурс;

при этом последний активизирует признаки, выступающие своего рода ценностными аттракторами. Так, концепт ОБРАЗОВАНИЕ является ценностным аттракто ром, если в нем активизируются такие признаки, как «престиж», «высокое качество», про фессиональная карьера» и т.п. (см. анализ примера).

Актуализация концептосферы мотивации в дискурсивном пространстве рекламы осуще ствляется в соответствии с определенными принципами, а именно:

1) принципом взаимодействия мотивирующих концептов и жанровых характеристик дис курса;

2) принципом профилирования мотива-триггера, запускающего процесс порождения дис курсивного пространства;

3) принципом когнитивной и эмоциональной конвергенции;

4) принципом соучастия разноплановых когнитивных механизмов (восприятие, внимание, память, воображение, мышление) в конструировании мотивирующего воздействия.

Обозначенные выше принципы специфицируют мотивирующее воздействие в дискурсив ном пространстве рекламы как логический, структурированный процесс, основанный в пер вую очередь на характеристиках адресата (целевой аудитории) и условиях социального взаимодействия.

Первый принцип регламентирует выбор мотивирующих концептов по критерию их соот ветствия жанровым особенностям дискурса. В теории М.М. Бахтина речевые жанры рас сматриваются как относительно устойчивые типы высказываний, тематическое содержание, стиль и композиционное построение которых определяется спецификой сферы общения [Бахтин, 1996, с. 190–205].

Типология жанров осуществляется на основе форм осуществления акта коммуникации, под которыми понимается способ выражения иллокутивной функции высказывания, аспекты его интерпретации, соотношение ролевых позиций адресанта и адресата [Бахтин 1996, c.

199].

Жанр рекламных сообщений (рекламного дискурса) относится к вторичным речевым жанрам, предполагающим подготовленную коммуникацию [Бахтин 1996, c. 204], представ ленным в основном письменными, строго структурированными, тщательно подготовленны ми текстами.

Рекламный дискурс как жанр характеризуется структурным (композиционным), содержа тельным и стилевым компонентами.

Структурно рекламное сообщение оформляется по определенным моделям, соответст вующим этапам реакции адресата на предъявляемую ему информацию. К наиболее распро страненным моделям относятся: AIDA;

AIDMA;

АССА;

VIPS;

DAGMAR;

1 «Одобрение»;

модель «сильной рекламы»;

модель «слабой рекламы»;

модель Левиджа и Стейнера;

модель коммуникаций [Дмитирева, 2006].

Традиционной моделью построения рекламного высказывания является AIDA, предло женная американским рекламистом Элмером Левисом в 1896 г.: attention – interest – desire – action [Ромат 2002, с. 319–325]. На основе этой и других моделей происходит «квантование»

рекламного сообщения, т.е. разделение его на взаимосвязанные, взаимодополняющие части, каждая из которых содержит значимую, логически завершенную информацию, удобную для восприятия. Каждый «квант» рекламного сообщения выполняет свою функцию, обеспечи вающую определенную (планируемую адресантом) реакцию адресата на каждом этапе вос приятия, последовательно создавая мотив деятельности.

Пять классических структурных составляющих рекламного сообщения включают слоган, зачин (заголовок, подзаголовок), информационный блок, справочные сведения, эхо-фразу.

Наличие или отсутствие этих компонентов регламентируется спецификой товара или услуги и выбранной моделью рекламы.

Рекламное сообщение (обращение) – главный элемент рекламной коммуникации, являю щийся непосредственным носителем информационного и эмоционального воздействия, ока зываемого коммуникатором на получателя. Оно создается с использованием одной или не AIDMA – attention, interest, desire, motivation, action;

ACCA – attention, comprehension, convection, action;

DAGMAR – defining advertising goals – measuring advertising results;

VISP – visibility, identity, promise, singlemindedness (simplicity) [Ромат, 2002, с. 318–323].

скольких семиотических систем, известных адресату и поступает к нему посредством раз личных каналов коммуникации [Ромат, 2002, с. 200–256].

Соответственно, главным содержательным компонентом жанра рекламы выступает, в первую очередь, информация о товаре (услуге), включающая следующие элементы:

1) имя товара или услуги (торговая марка, фирма), идентифицирующие компанию производителя;

2) фирменный стиль – креолизованное имя (логотип) цветовые и графические символы, вербальные элементы (слоган, лозунг, девиз);

3) информация о товаре (услуге) – сведения о его характеристиках и функциях, необходи мые для продвижения на рынке [Музыкант, 2001, c. 122].

Следует отметить, что помимо фактической информации о товаре (услуге) содержатель ный компонент жанра рекламы включает креативные элементы, важнейшими из которых яв ляются вербальные и невербальные средства воздействия на сознание адресата [Сазонова 1986, c. 162].

Стилистика жанра рекламы определяется в зависимости от качеств адресата (целевой ау дитории). В терминах когнитивного подхода к стилистике рекламные сообщения должны соответствовать стилистике восприятия [Степанов, 1965], что вытекает из основной цели рекламы – внедрения информации в сознание адресата [Арнольд 1990, с. 21].

Степень воздействия зависит от подготовленности адресата к восприятию рекламного со общения, от его личностных, статусных, социальных, психологических характеристик. Соот ветственно, стиль рекламных сообщений определяется на основе тезауруса адресата, что не посредственно влияет на выбор языковых средств [Степанов, 1965].

Логично предположить, что активация мотивирующих концептов в рекламном сообщении согласуется с его жанровой моделью, т.е. реализуется принцип взаимодействия мотивирую щих концептов и жанровых характеристик дискурса. Ядерный мотив концептосферы моти вации становится мотивом-триггером, запускающим процесс мотивации (согласно избран ной модели воздействия), при этом он должен активировать в сознании адресата смыслы, симметричные смыслам адресанта, т.е. создавать условия интеллектуальной и эмоциональ ной конвергенции, учитывающей соучастие в организации мотивирующего воздействия раз ноплановых когнитивных механизмов.

Следует отметить, что в основе мотивации лежит система ценностей и потребностей целе вой аудитории. Поскольку одной из составляющих дискурсивного пространства рекламы яв ляется ценностное измерение, то в качестве конституентов концептосферы мотивации мы будем рассматривать именно мотивы-ценности.

Лингвистическая реконструкция – это воссоздание когнитивных структур на основе изу чения внешних языковых форм. Реконструкция осуществляется на основе постулата об ис ходной мотивированности языковой формы отражении в языке когнитивной структуры. Це лью лингвистической реконструкции является обнаружение семиотической логики и преде лов варьирования языковых форм и их взаимосвязи с когнитивными структурами. Материа лом для реконструкции могут служить системные отношения языковых форм в дискурсив ном пространстве [Кибрик, http://www.ksu.ru].

В рамках реконструкции концептосферы мотивации проанализируем фрагмент дискурса рекламы университетской образовательной программы Кембриджского университета, раз мещенной на его официальном сайте (www.asnc.cam.ac.uk).

Структурный компонент включает следующие элементы: 1) название университета, лого тип;

2) слоган;

3) подробную информацию о программе (Engineering), представленную от дельными блоками с подзаголовками (Creating a better future, Foreign language, Excellent ca reer prospects, etc.);

4) справочную (контактную) информацию;

5) эхо-фразу.

Постоянный слоган на сайте отсутствует. Но он заменен варьирующимися фразами: The environment. Information on environmental initiatives and recourses. Undergraduate student dia ries. First-year undergraduates tell us about first few terms at Cambridge и др., которые позво ляют перейти по ссылке на развернутое описание этих программ.

Справочная информация и контакты на интернет-сайтах обычно являются неотъемлемой частью о товаре, услуге фирме.

Эхо-фраза не приводится, что характерно для объемных рекламных сообщений.

Содержательный компонент формируется прецедентными именами, аттракторами и ин формационным обеспечением программы.

At Cambridge, we provide the world’s highest-quality university education for the brightest and best, regardless of background. There are a variety of ways to study at Cambridge.

Имя Кембриджского университета является известным во всем мире, что является гаран тией качественного образования, признаваемого во всем мире. Само название Cambridge University активирует мотив надежности и гарантий.

Кембридж позиционируется как учебное заведение, обеспечивающее самое качественное образование в мире the world’s highest-quality university education, будущие студенты также характеризуются прилагательными в превосходной степени – the brightest and best, причем они полагаются таковыми независимо от их начального уровня образования – regardless of background. Такие возможности создаются разнообразными способами обучения – a variety of ways to study.

Обозначим содержательные фокусы исследуемого фрагмента дискурса – программы En gineering.

Engineering Knowledge, skills, imagination and experience: as an engineer you will need all of these to real ise your vision. Our course enables you to develop them to the highest levels.

Программа Engineering дает возможность реализовать наивысшую ценность для каждого индивида – его мечту, максимально развить все способности.

Creating a better future Engineering is about solving problems: about designing processes and making products to im prove the quality of human life. From reservoirs to robots, aircraft to artificial hips, microchips to mobile phones – engineers design and manufacture a huge variety of objects that can make a real difference to both individuals and to societies.

Далее декларируется основная ценность инженерного искусства – создание лучшего бу дущего, улучшение качества человеческой жизни как для каждого человека, так и для обще ства в целом. Ср.: диагностические номинации – creating a better future, to improve the quality of human life, to both individuals and to societies. Тем самым актуализируется мотив развития и совершенствования.

The aim of our course is to provide you with all the analytical, design and computing skills that underpin modern engineering practice, while encouraging the creativity and problem-solving skills that are so important to a good engineer.

Обсуждаются качества, которыми должен обладать хороший инженер, составляющие ценность COMPETENCE: с одной стороны, необходимость иметь навыки анализа, проекти рования и расчета, с другой – быть творческим, уметь решать различные проблемы: the ana lytical, design and computing skills that underpin modern engineering practice;

the creativity and problem-solving skills.

When you graduate, we believe you will be equipped to be flexible across the range of engineer ing disciplines, will have learnt the skills necessary for effective team leadership, and be able to apply new technologies in novel situations. In other words, you will have the skills you will need to master technical and managerial demands throughout your professional career. The Cambridge course is unique. Studying engineering at Cambridge keeps your options open.

Несомненной ценностью в современном мире является гибкость (мышления, поведения, навыков и т.д.): человек, освоивший программу Engineering, обладает не только технически ми способностями, но лидерскими качествами – the skills necessary for effective team leader ship и может использовать новые технологии в необычных ситуациях to apply new technolo gies in novel situations.

Суммирующим высказыванием The Cambridge course is unique подчеркивается, что только здесь вы можете стать компетентным, высокообразованным инженером, способным сделать карьеру, у которого всегда есть широкий выбор возможностей – Studying engineering at Cam bridge keeps your options open.

Foreign languages A distinguishing feature of our Engineering Department is the Language Programme for Engi neers: we offer specialised courses in French, German, Spanish, Chinese and Japanese. This initia tive aims to provide our graduates with the necessary language skills and cultural awareness to ex cel in the worldwide marketplace.

Еще один пункт, подчеркивающий уникальность программы, а соответственно, и уни кальность специалистов, выпускаемых Кембриджем: A distinguishing feature of our Engineer ing Department is the Language Programme for Engineers. Владение иностранным языком и знание культуры других стран – the necessary language skills and cultural awareness – дает вы пускникам Кембриджа преимущества на мировом рынке – to excel in the worldwide market place, что, безусловно, важно для работы в транснациональных корпорациях. Так, усилена значимость ценности EDUCATION, а именно образования, полученного в Кембриджском университете, признание его не только в Великобритании, но и во всем мире.

Excellent career prospects At the end of four years you will graduate with the ВA and MEng degrees. (A few students leave the course after three years, either from choice or for academic reasons, and graduate with the BA Hons degree.) The style and structure of our course give you a unique head start over other graduates. Em ployment prospects are excellent, with 99 per cent of our students finding a job within six months of graduating. The average starting salary of Cambridge Engineering graduates in 2005 was 25,795.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.