авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«из ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Белова, Светлана Сергеевна 1. Номинативная и этимологическая игра в кддожественном дискурсе 1.1. Российская ...»

-- [ Страница 2 ] --

Ахмановой, Энциклопедия «Русский язык» под ред. Ю.Н. Караулова и т.д., дают следующую отсылку: «Языковая игра - см. Каламбур». Действительно, в литературе и лингвистике проявление языковой игры в художественном тексте рассматривается преимущественно в связи с реализацией эффекта каламбура (см., например, отождествление понятий «языковая игра», «игра слов» и «каламбур»), последний определяется как «фигура, в основе которой лежит звуковое сходство/подобие языковых единиц, сближаемых в высказывании и вызывающих эффект одновременной актуализации значения или двусмысленности»;

«шутка, основанная на смысловом объединении в одном контексте либо разных значений одного слова..., тождественных или сходных •* по звучанию, либо псевдосинонимов, либо псевдоантонимов» [Санников, 2002:

490].

Каламбур - «(игра слов) фигура речи, состоящая в юмористическом пародируемом использовании разных значений одного и того же слова или сходно звучащих слов» [Ахманова, 1966: 188].

Е.П. Ходакова в своей статье дает следующее определение этому понятию:

Каламбур — «игра слов, намеренное соединение в одном контексте двух ч значений одного и того же слова или использование сходства в звучании разных слов с целью создания комического эффекта.

Простейший прием - игра, строящаяся на контрасте между сходством звучания и отличием значения разных слов.

1) замена одного из слов другим, созвучным тому, которое должно быть в данной ситуации;

2) сопоставление в одном контексте совпадающих значений разных слов;

^ 3) столкновение слова общего языка и созвучного ему индивидуального новообразования, совмещающего в себе значение и звучание двух слов;

4) название фельетона;

5) ложная этимологизация, когда устанавливается мнимое родство или предлагается «более правильная» звуковая форма слова» [ЭРЯ, 1977: 174 175].

Pun - "is the extreme case of a use of language in which exact wording is essential;

it seems to create an inversion, in which language itself seems to dictate meaning, rather than the other way round" [G.Cook, 2000: 82].

Что касается каламбура, то сложилось негативное мнение об этом языковом виде игры, особенно в разговорной речи. "Europeans... are trained to admire irony but to disapprove puns. Puns are regarded as childish trivia, unsuitable for serious subjects and discourses, and in a sense all puns, even good puns, are bad puns" [G.Cook, 2000: 81].

Однако не стоит забывать, что в литературе во все времена этим приемом пользовались такие великие писатели и экспериментаторы, как У. Шекспир, и многие другие.

"Although literary puns have often been treated by critics as slips of taste (or even of a pen) this view has not been shared by many of the best writers. Shakespeare was a dedicated punster, not only for comic but also for tragic purpose, though this is often obscured by etymological change, and needs explication by glossaries and notes. An example is Hamlet's cry: "Is thy union here?" (Hamlet Vii:340) [цит. no Cook, 2000: 82].

Каламбур делает речь, отрывок художественного произведения или целое сочинение, как, например, «Улисс», «Поминки по Финнегану» Джеймса Джойса незабываемыми, отличающимися индивидуальностью. Поэтому мы считаем роль этой фигуры речи и разновидности языковой игры крайне недооценена.

Мы полагаем, что даже с учетом расширения представлений о механизме создания каламбура сводить только к этой фигуре многофакторную стратегию языковой игры и ее эстетические функции неправомерно.

В антропологической лингвистике и социолингвистике особое внимание уделялось форме ЯИ, которую часто называли "verbal duelling" [G.Cook, 2000:

64]. Такой «вербальный поединок» зачастую сопровождался смехом, насмешкой, которые иногда рассматриваются как формы агрессии: "there are those who have suggested that laughing with somebody almost always entails laughing at somebody else [G.Cook, 2000: 71]. Как мы уже отмечали, одно из словарных значений «игры» - действие над кем-либо (играть над кем-либо).

Итак, в XX веке теории комического, такие как теория юмора у Томаса Хоббса или Фрайя сходились в одном - агрессивном и соревновательном характере смеха, шутки: "Laughter is then variously explained as resulting from feelings of superiority in attack and again as compensatory reaction of feelings of inferiority in battle" [там же].

Анна Вежбицкая делает попытку определить понятие «игра», пытаясь ^ опровергнуть тезис Витгенштейна о «фамильном сходстве» всех существующих игр и невозможности уловить «инвариант» понятия «игра», т.е.

выявить «семантический прототип», и предлагает следующие компоненты в качестве основных для данного понятия:

1) «человеческая деятельность (животные могут играть, но они не могут играть в игры);

2) длительность (игра не может быть мгновенной);

3) назначение: удовольствие;

^ 4) выключенность из реальности (участники воображают, что они находятся в мире, отделенном от реального);

5) четко определенная цель (участники знают, чего они хотят достичь);

6) четко определенные правила (участники знают, что можно и чего нельзя делать);

7) непредсказуемый ход событий (никто не знает точно, что именно произойдет)» [Вежбицкая, 1997: 213].

v^ В соответствии с этим она предлагает следующее толкование:

«Р1ГРЫ А) многое, что делают люди Б) люди делают это в течение долгого времени В) люди делают это ради удовольствия (т.е. они хотят испытать какие-то хорошие чувства) Г) когда они делают это, они хотят, чтобы что-то произошло Д) если бы они не делали это, они бы не хотели, чтобы что-то произошло Е) когда они делают это, они должны знать, что им можно делать Ж) когда они делают это, они должны знать, чего им нельзя делать 3) прежде чем люди делают это, кто-то должен им сказать это...

Компонент А) означает, что игры относятся к человеческой деятельности, причем существует много разных видов игр;

компонент Б) - что игры не мгновенны, а имеют продолжительность;

В) — что играют в них для удовольствия;

Г) что в игре ест особая цель или задача;

Д) - что эта цель не имеет никакого смысла вне игры;

3) - что игры подразумевают определенные правила;

а Е) и Ж) - что участники знают эти правила» [Вежбицкая, 1997: 214].

По мнению А. Вежбицкой такое толкование вполне приложимо к множеству видов деятельности, называемых «играми». Она сравнивает значения немецкого слова "Spiel" и английского "game", и выявляет, что немецкий вариант имеет более широкий диапазон употреблений и скорее соответствует английскому "playing" (хотя и неточно). Один из признаков, отличающих понятие, выражаемое английским словом "game", от понятия, выражаемого немецким словом "Spiel", - идея правил: предваряющего знания У^ того, что можно делать и чего нельзя. Другое отличие, по ее словам, связано с идеей четко определенной цели, которая может или не может быть достигнута.

В свою очередь, СМ. Белякова рассматривает национальный и интернациональный характер (компонент) игры. «Национальный компонент заложен в идентичности значений глаголов «играть» и «гулять» в диалектах и говорах славянских языков. Так, и в русском и украинском языках глаголы «играть» и «грати» являются синонимами «гулять» и «гуляти». В южно русском говоре существуют примеры: «гулять с куклой, в карты», что означает «играть в куклы, в карты» [Белякова, 2002: 16]. Эти глаголы имеют также семантику «широты», как в «играть свадьбу», «гулять на свадьбе», В русском сознании «игра» зачастую рассматривалась как потеха, а не дело. Однако известная русская пословица гласит: «Делу - время и потехе - час», что опровергает такой взгляд на «игру». Что касается, интернационального характера «игры», то он заключается в многоаспектности этого понятия, что видно из определений: игра - в театре;

спортивная игра;

игра детей;

в мяч, и т.д.

Таким образом, вышеперечисленные определения подтверждают мысль о том, что игра существовала всегда и охватывала все сферы человеческой жизни. Исходя из приведенных дефиниций игры, попробуем выделить основные значения и составляющие этого понятия:

игра:

- действие;

*, - драма, представление;

- развлечение, забава;

- языковая игра (игра слов, каламбур);

- движение туда и обратно (изменчивость);

- поведение (игра над кем-то);

- щутка, обман, несерьезность, комическое;

- спорт;

- азартная игра;

ф4 - наличие правил;

- на музыкальном инструменте.

Устаревшие и практически вышедшие из употребления значения слов «игра, играть» - «половые сношения» (sexual intercourse), «плясать», «рисковать», «священный обряд». В те времена не было еще упоминания ни об игре слов, ни о правилах и развлечениях, что позволяет говорить о серьезности понимания и употребления этого слова.

"^ * Игра слов или каламбур, представляющие собой один из способов языковой игры, является лишь частичной составляющей такого разностороннего понятия как «игра».

В итоге, как мы видим, до сих пор не было и нет единого взгляда на концепт «игра», хотя попытки ее определения предпринимаются. Анализируя многочисленные дефиниции игры, можно лишь выделить некоторые общие характерные черты и семантические особенности, которые и способствуют пониманию этого сложного феномена. Однако, следует, на наш взгляд, более подробно остановиться на понятии «языковой игры», как одном из видов общего концепта «игра» и попробовать определить место номинативной и этимологической игры в художественном тексте (см. главу 2).

1.3. Языковая игра как одна из форм проявления общеэстетической категории комического До сих пор мы рассматривали языковую игру в ее лингвистических формах и значениях, не забывая также, что игра имела место в спортивных соревнованиях, священных церемониях, в суде, газетах, песнях и представлениях в театре. Рассмотрим теперь ЯИ как одну из многих форм проявления категории комического. Для начала следует определить сущность этой категории.

«Комическое (от греч. comicos - веселый) - одна из самых сложных и разноплановых категорий эстетики. Под «комическим» подразумеваются, как естественные (то есть появляющиеся независимо от чьего-либо намерения) события, объекты и возникающие между ними отношения, так и определенный вид творчества, суть которого сводится к сознательному конструированию некой системы слов с целью вызвать эффект комического» [Дземидок, 1974: 7].

«Комическое - эстетическая категория, подразумевающая отражение в искусстве явлений, содержащих несоответствие, несообразность или алогичное противоречие, и оценку их посредством смеха. Постоянным началом комического служит необоснованная претензия: безобразного мнить себя прекрасным;

мелочного - возвышенным;

косного, шаблонного, механического, омертвевшего - гибким, обновляющимся, живым;

глупого — умным» [БЭС, 1998: 486].

Предмет комического - человек и вся совокупность общественных отношений. Различным искусствам комическое присуще в разной мере.

Наиболее благоприятны для универсальной природы комического литература и живопись, а также язык и игра.

Самым распространенным сигналом комического и, вместе с тем, видимым его результатом является смех. Но не всегда смех бывает признаком комического, и не всегда комическое проявляется через смех.

Смех - основное свойство комического, однако по своей окраске и причинам возникновения (объективным или субъективным) он весьма разнообразен. Формы комического и оттенки смеха многочисленны. Между самым резким и самым мягким осмеянием, между сатирой и юмором расположена целая гамма оттенков смеха. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к сокровищам мирового искусства. Раскатистый смех Рабле, едкий сарказм Свифта, тонкая ирония Роттердамского, мудрая усмешка Вольтера, скептическая ирония Франса, гротеск Гойя, искристый смех Бомарше, смех сквозь слезы и сатира Гоголя, бичующая и разящая сатира и сарказм Щедрина, душевный, грустный юмор Чехова, победоносный смех Маяковского... Какое богатство! Шекспир и Мольер, Лопе-де-Вега и Гольдони, Фонвизин и Крылов, Грибоедов и Островский мастерски пользовались всеми видами и оттенками смеха.

Е. М. Евнина, принимая за критерий деления познавательные функции, выделяет четыре формы смеха, связанного с комическим:

«1. Бессмысленный смех свободного от рефлексии примитивного восприятия необычных, поразительных контрастов и диссонансов, влияющих в основном на инстинкты.

2. Юмористический смех, склонный к «рассуждению и обобщению», универсализирующий. Возникает как результат неоднородности мира и его контрастов.

3. Сатирический смех - обличительный, обнажающий контрасты, менее обобщающий и философский, чем смех юмористический, зато более активный и целенаправленный.

4. Торжествующий смех. Вызван либо преодолением противоречий, либо сознанием неизбежного и близкого их преодоления. По отношению к этой форме ученый занимает непоследовательную позицию. То считает ее одной из форм сатиры, называя веселой сатирой (Рабле) в отличие от сатиры мрачной (Свифт), то утверждает, что эта форма переходит в область чистого комизма»

[цит. по Дземидок, 1974: 36].

Поскольку комическое включает часто элементы, далекие от непосредственного, открытого смеха или насмешки (напр., в «мрачной комедии», романтической иронии, в сатире), иногда употребляют еще понятие «комизма», или «смешного» в узком смысле - то, что заразительно смешно по форме, вызывает незамедлительный смех или улыбку непосредственно зримой или неслышимой нелепостью.

Ввиду отсутствия единства взглядов в литературе необходимо уточнить такие понятия как «комическое» и «смешное». Для Г. Гегеля, как и для В.Г.

Белинского, комическое - лишь частный случай смешного, высшая и наиболее благородная его форма. Русский эстетик Юрий Борев, автор ряда работ, посвященных комическому, опираясь на концепции Г. Гегеля и В.Г.

Белинского, полагает, что «комическое - прекрасная сестра смешного». Свою формулировку он тут же конкретизирует, добавляя, что «комическое — это смех, социально окрашенный, общественно значимый» [Борев, 1955: 26].

Но такую формулировку Ю. Борева трудно считать исчерпывающей, так как не все явления, вызывающие познание комического умещаются в ее рамках.

Поэтому исследователь вводит понятие «элементарных форм комического», занимающих некое промежуточное место между собственно комическим и смешным. На той же позиции стоит и другой русский эстетик - Авнер Зись. Он полагает, что «комическое всегда смешно. Но смешное комично только тогда, когда в нем, как и во всяком эстетическом явлении, через внешнюю форму выражается смысл, внутренняя природа того или иного явления, которое оценивается с позиции определенного эстетического идеала» [Зись, 1960: 281].

Если смех не способствует выявлению идеи произведения, не обогащает его мысли, не помогает зрителю, а отвлекает его внимание от основной цели комедии, то мы имеем дело с превращением комического в смешное, что, по мнению теоретика, снижает художественную ценность произведения.

В отличие от Ю. Борева и А. Зися, для которых комическое — это всегда смешное, а смешное - не всегда комическое, М. Каган (1963) считает, что комическое — это не всегда смешное. Например, сатира, представляющая собой одну из важнейших форм комического, не всегда смешна, а порой вызывает негодование, презрение, гнев, по той простой причине, что не все в сатире является комическим. Заметим, что и та и другая точка зрения верна, в каждой есть свои преимущества, и они не противоречат, а логически дополняют друг друга.

Таким образом, мы убедились, что большинство теоретиков комического оперируют терминами «комическое» и «смешное» как синонимами (те же авторы, которые предлагают дифференцировать оба понятия, не в состоянии провести последовательно этот принцип в своих работах), поэтому оба эти термина можно рассматривать как равноправные.

Известно, что смех, в определенном смысле, - беспощадное средство самовыявления. В смехе не только выражается отношение к объекту осмеяния, дается его оценка, но вместе с тем просвечивается и сам смеющийся человек, уровень его культуры, характер его вкусов и т.д. В определенной мере это относится и к исследованию природы смеха, точнее, комического.

«Музыка и повод к смеху», - говорит И. Кант;

- «суть два типа игры эстетическими идеями или представлениями рассудка, посредством которых ничего не мыслится и которые исключительно благодаря тому, что они сменяют друг друга, могут все-таки доставлять живое удовольствие» [Кант 1994: 171]. «В музыке эта игра идет от ощущения тела к эстетическим идеям, а от них обратно к ощущению тела, но с возросшей силой. В шутке (которую так же, как и музыку, стоит отнести скорее к приятному, чем к изящному искусству) игра начинается с мыслей. Во всем, что вызывает веселый неудержимый смех, должно заключаться нечто бессмысленное. Смех - это аффект, возникающий из внезапного превращения напряженного ожидания в ничто» [Борев, 1955: 174].

Помимо других философов прошлого вопрос о сущности комического и о его связи с противоречием поставил Н. Г. Чернышевский. Он писал:

«Комическое есть внутренняя пустота и ничтожность, прикрывающаяся внешностью, имеющей притязание на содержание и реальное значение» [цит.

по Борев, 1955: 24]. Такое определение наиболее точно отражает природу общего понятия комического, однако, мы не можем согласиться, что такова и природа ЯП, как одной из форм категории комического.

Богдан Дземидок в своей работе «О комическом» (1974) стремится не к эмпирическому описанию этой категории, а интересуется типологией концептуальных представлений о природе комического. При этом он обращается к громадному теоретическому материалу, к истории эстетических учений о комическом от Аристотеля до шестидесятых годов XX века. Автор полагает, что все существовавшие в истории учения о комическом могут быть сведены к пяти основным типам в зависимости от того, каким основным критерием они пользовались в определении сущности комизма. По его мнению, эти теории можно классифицировать следующим образом:

1. «Теория негативного качества комического объекта и превосходства субъекта познания комического;

2. Теория деградации;

3. Теория контраста;

4. Теория противоречия;

5. Теория отклонения от нормы» [Дземидок, 1974: 201].

Кроме пяти основных типов теорий комического, Б. Дземидок называет еще и шестой тип - несамостоятельных концепций, в которых переплетаются идеи различных учений, и потому он называет их теориями «пересекающихся мотивов». Автор предпринимает интересную попытку и другого типологического подхода, сводя, по существу, все концепции комического к трем группам в зависимости от того, в чем каждая из них усматривает источник комизма. Сам Б. Дземидок называет три таких группы, к которым он относит теории, во-первых, «объективистские», во-вторых, «субъективистские» и, наконец, в-третьих, «реляционистические».

К теориям объективного характера в книге относятся те концепции, сторонники которых считают, что источник комического заключен в самих объектах осмеяния, в предметах объективного мира;

согласно субъективным теориям, суть комизма заключена не в объектах, не в явлениях самой жизни, а лишь в характере человеческого переживания, в присущем человеке чувстве смешного. И, наконец, сущность реляционистских концепций, которые иначе можно было бы назвать «субъектно-объектными», выражается в том, что природа комического раскрывается как определенный тип взаимоотношений между объектами оценки и воспринимающим субъектом. Этой группе теорий отдано предпочтение в книге, и мы тоже можем согласиться с такой точкой зрения, однако, не стоит забывать, что Б. Дземидок вкладывает совершенно иной смысл в понятие реляционизма. Смысл реляционизма он усматривает в том, что природа комического выявляется не как нечто присущее только объекту или субъекту, а как определенное отношение между ними.

Конечно, принципы классификации, предложенные в настоящей книге, заслуживают внимания, однако они вызывают и некоторые возражения. Так, трудно провести точную границу между теорией отрицательного признака и теорией деградации, между теорией контрастности и теорией противоречия, хотя они, конечно, не тождественны. Но по своей коренной философско эстетической сущности эти группы теорий имеют общие основания.

Существуют различные формы проявления комического (элементарные и более сложные):

«комическое:

- как выражение противоречия между формой и содержанием, - как несообразность цели и средства, как противоречие между действием и его результатами, - как следствие контраста старого и нового, как следствие несоответствия скудной внутренней сущности явления с его претензиями на значительность, - как результат противоречия между причиной и следствием, как результат потери героем чувства реальности» [Дземидок, 1974: 205].

Считаем, что именно такие категории, как «противоречие», «абсурд», «иррациональность», присущи языковой игре (Б. Дземидок, Ю. Борев, Т.

Жихарева).

В языке существует богатейший арсенал средств комизма и осмеяния.

В.Я. Пропп рассматривает главнейшие языковые средства комизма, к которым исследователь относит каламбуры, парадоксы и всяческие связанные с ними остроты. Сюда можно отнести также некоторые формы иронии. Кроме того, пристального, специального изучения требуют все вопросы языкового стиля.

«С точки зрения теории комического, которая здесь представлена, комизм игры слов принципиально не отличается от всех других видов комизма, представляя собой частный случай его. Подобно тому как комическое впечатление в других случаях получается при перенесении внимания с духовной стороны человеческой деятельности на внешние формы ее проявления, так и при каламбуре смех возникает в том случае, если в нашем сознании более общее значение слова заменяется его внешним, «буквальным» значением» [Пропп, 1999:114].

Все основные художественные средства, все основные приемы комического служат созданию явлений, отклоняющихся от нормы, явлений, порождающих восприятие комического. Итак, понятиями, чаще всего связываемыми с сущностью комического, являются «контраст», «противоречие», «несоответствие», «несообразность», и «отклонение от нормы». Формы комического разнообразны. Все элементы смешного взяты из жизни, реальных явлений и лиц, но масштабы и акценты смещены, преображены творческой фантазией. Радость и веселье возникает из «узнавания» предмета под маской (шарж, карикатура). Главная особенность категории комического - сотворчество зрителей и слушателей.

Юмор, остроумие, сатира, сарказм, оскорбление, ирония, цинизм, язвительность - так много уже было сказано о природе этих слов и различиях { между их объединениями в пары, трио (остроумие и юмор, сарказм и ирония и сатира), поэтому, считаем необходимым привести общие сведения о формах проявления категории комического в таблице № 2 (см. Приложения). Несмотря на то, что в ней не даются определения этих слов, для каждого имеется мотив или цель, область применения, метод или средства и собственная аудитория.

ВЫВОДЫ п о ГЛАВЕ:

• Игра - это многогранное явление, которое находится на пересечении ряда наук: философии, культурологии, антропологии, психологии, социологии, лингвистики и многих других, а потому существует потребность в исследовании, определении роли и места игры как в жизни отдельного человека, так и в социуме.

• Анализ эстетических концепций игры, начиная с древности и заканчивая сегодняшним днем, позволяет нам взглянуть на феномен «игра» с разных точек зрения: античности, немецкой классической литературы, культурно эстетического подхода, психологического (биологического), социокультурного, и, конечно же, лингвистического. Такой широкий подход способствует более глубокому пониманию сущности игры и ее роли в жизни людей.

• Концепт «игра» является обязательной составляющей культуры, элементарной функцией человеческой жизни. Многоаспектный характер игры объясняется ее двойственной природой, наличием правил и участников, констант и переменных, собственного игрового пространства и времени, эстетической функцией и связью с другими формами искусства.

• Современные теории игры отличаются активным использованием игровых приемов в самых разных сферах: математической «теории игр», практике деловых игр, игровом моделировании ситуаций, переносе игры на неигровые виды деятельности, игротерапии, игротренинге, в детской и разговорной речи, в художественном дискурсе и др.

• Феномен языковой игры рассматривается нами в рамках двух прагматических подходов: широкого (как употребление языка вообще) и более узкого (как неканоническое употребление языка). В первом случае, по Л. Витгенштейну, языковая игра есть само употребление языка и его законов, правил его функционирования в разных сферах коммуникации. Во втором, вслед за Т.А. Гридиной, Н.Д. Арутюновой, Е.А. Земской мы полагаем, что языковая игра призвана активизировать скрытые потенции языка и творческие способности «человека играющего». На современном этапе интерес к речевым «аномалиям», исследование полей нормы и антинормы в языке предполагает обращение к процессам преднамеренного отступления от языкового канона, в частности, к языковой игре.

• В данной главе языковая игра рассматривается автором как одна из форм проявления общеэстетической категории комического, которой противостоят такие явления, как серьезность, обыденность и которая граничит с шуткой, глупостью, остроумием, пародией. Понятиями, чаще всего связываемыми с сущностью комического, являются «контраст», «противоречие», «несоответствие», «несообразность», и «отклонение от нормы». Такие категории, как «противоречие», «абсурд», «иррациональность», присущи языковой игре.

ГЛАВА 2. НОМИНАТИВНЫЕ И ЭТИМОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ЯЗЫКОВОЙ ИГРЫ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ДИСКУРСЕ 2.1. Понятие «номинативной и этимологической игры»

If 1 В данном разделе делается попытка определить понятие «номинативной и этимологической игры» и выделить основные параметры, характеризующие этот вид языковой игры.

В данном случае мы опираемся на концепцию дискурсивной игры, предложенной Н.Н. Белозеровой, которая в качестве исходных положений выделяет дихотомию «этимологической игры, определенной подсознательным стремлением восстановить исходную пространственно-временную.^ обусловленность, и номинативной игры, вызванной стремлением участников обозначить все реалии в условиях нового пространства-времени» [Белозерова, 2001: 1]. Оба процесса представляются симультанными, доминирование того или иного типа дискурсивной игры зависит от «исходного дейксиса, а также от языковых и дискурсивных регулятивов». Далее выделяются постоянные и переменные параметры дискурсивной игры:

1. «Константы, представленные составляющими категории хронотопа (пространственно - временная обусловленность игры, созданная деятельностью человека) и интертекстуальностью, то есть т погруженностью в собственную культуру-текст.

2. Регулятивы, которые являются изменяемой величиной, их характер зависит от дискурсивных оппозиций, описанных Фуко [Фуко: 1994], при этом правила носят конвенциональный характер и в ряде игр они представляют собой константы» [Белозерова, 2001: 1].

^ Таким образом, можно предположить, что игры делятся на те, где правила являются константой и игры, где правила не являются константой.

Номинативная и этимологическая игра включает в себя, на наш взгляд, следующие параметры:

1. игру слов;

2. дискурсивность (хронотоп, интертекстуальность, ряд нарративных. функций);

3. правила (константы и переменные);

4. порождение новой информации (окказиональное словообразование, первичная и вторичная номинация);

5. воссоздание исходной формы слова (ближайшее этимологическое значение);

6. комический эффект;

7. креативность (творческая функция языка);

8. назначение: развлечение, удовольствие.

^^^ Рассматриваемая нами номинативная и этимологическая игра — это особый вид дискурсивной игры, для которой характерно создание новых номинаций (в виде окказионализмов) и реализация внутренней формы слова (ближайшего этимологического значения).

Подробно способы выражения номинативной и этимологической игры в художественном дискурсе Джеймса Джойса и Велимира Хлебникова представлены в третьей главе диссертации.

щ 2.2. Номинативные аспекты языковой игры 2.2.1. Аспекты лексической номинации в тексте Аспекты языковой номинации, исследование ее механизмов составляют важное звено современной лингвистики. «Языковая номинация отражает опыт человека в его взаимодействии с миром. Таким образом, в центре внимания лингвистов оказывается акт номинации, номинативная деятельность как процесс рождения имени для обозначения тех или иных объектов реального мира» [Колшанский, 1977: 101].

В словаре лингвистических терминов О.С. Ахмановой дается следующее определение данного понятия: «Номинация - англ. (nomination) 1) Назывная функция или сторона слова, семантический аспект слова как употребляемого (возникшего) в данной речевой ситуации или контексте.

2) (именование). Называние как процесс, конкретное соотнесение слова с данным референтом.

т 3) Функция номинативная (номинация, функция назывная). Назначение слова или словосочетания служить называнием (наименованием) предмета»

[Ахманова, 1969: 270].

Огромный вклад в разработку общей теории номинации, исследованию процессов номинации и реноминации внес профессор В.Г. Гак, который считал, что «базовой единицей устройства и функционирования языка является отношение между элементом плана выражения и элементом плана содержания, ^# -* т.е. отношение номинации (референции). Типология номинации может основываться на анализе значения (т.е. характера обозначаемого объекта), на анализе смысла (т.е. внутренней формы наименования) и на анализе объема обозначаемого (т.е. собственно семантической стороны номинации)» [Гак, 1977: 243]. Ученый также разработал типологию лингвистических номинаций:

«по иерархии, функции, объекту, внешней форме, способу наименования, по субъекту и адресату и по соотношению с другими номинациями» [Гак, 1977:

242]. Исходя из его концепции, можно заключить, что обязательным компонентом в выборе формы номинации является сам говорящий, т.е. субъект.

Различные номинанты могут называть объект по-разному, поэтому необходимо учитывать все лингвистические и экстралингвистические факторы, т.е.

прагматический контекст. Отношение именующего к обозначаемому отражается в сигнификате и может быть эмоционально-оценочное (ср. «звезда»

и «звездочка», «сухарь», «кляча», «тащиться») или ориентированное на функциональный узус («аксиома» (спец.), «долголетие» (книжн.)) и т.п.

'^ Отражение в номинации не только элементов объективной действительности, но и прагматического, субъективного отношения создает экспрессивную окраску языковых единиц и играет решающую роль в выборе номинации.

Б.А. Серебренников выделяет три основных типа номинации:

«наименование путем выбора признака, наименование по принципу звукоподражания и наименование путем использования звукосимволики»

[Серебренников, 1977: 186]. Такой подход свидетельствует о том, что номинативные единицы могут обнаруживать себя на фонетико морфологическом уровне языка.

Изначальные, или первичные, процессы номинации — крайне редкое явление в современных языках: «номинативный инвентарь языка пополняется в основном за счет заимствований или вторичной номинации, т.е. использования в акте номинации фонетического облика уже существующей единицы в качестве имени для нового обозначаемого» [Карташкова, 1999: 34].

Соответственно, особое внимание в исследовании проблем лексической номинации мы уделяем не столько прямой номинации, сколько явлению вторичной косвенной номинации, так как она способствует более полному использованию семантических возможностей лексических единиц. «По характеру указания именем на действительность различаются два типа вторичной номинации: автономная и неавтономная, или косвенная»

[Карташкова, 1999: 35]. Вторичные значения слов, обретая самостоятельную номинативную функцию, способны автономно указывать на действительность.

«Закономерности выбора и комбинации лексических единиц зависят в этом случае только от присущего им значения, которое определяют поэтому как свободное» [Карташкова, 1999: 37].

Рассмотрим пример автономной номинации, которая протекает на базе одного имени "awkward": [ME awkeward in the wrong direction, fr. ON oufurg] (1530). \.obs.: Perverse. 2. Archaic: Unfavorable, adverse. 3. Lacking dexterity or skill;

showing the result of a lack of expertness. 4. Lacking ease or grace;

lacking the right proportion, size. 5. Not easy to handle or deal (with): requiring great skill, ingenuity, or care [MWebster, 1993: 765]. Отличительным признаком неавтономной номинации является то, что новая языковая единица всегда соотносится со своим обозначаемым косвенно - через посредство семантически опорного для данной комбинации наименования. В сочетаниях "awkward silence", " an awkward pause" прилагательное «awkward» соотносится с обозначаемым "unhandiness, inconvenience, lack of muscular control, embarrassed or lack of tact" только при посредстве опорных наименований "silence", "pause".

«Вторичные значения этого типа лишены способности указывать на мир автономно, выбор слов, обладающих значением этого типа, зависит от выбора семантически ключевых для них слов, в комбинации с которыми первые и реализуют закрепленное за ними значение, получившее название связанного»

[Карташкова, 1999: 37].

Схематично действие этих двух типов вторичной номинации можно изобразить следующим образом:

свободное Автономная значение номинация Вторичная / номинация ^ \ связанное Неавтономная значение номинация Где О - объект действительности, S - семантически ключевое слово, N — имя.

Схема 1. Аспекты лексической номинации В сборнике «Языковая номинация» (1977) излагаются особенности номинативного аспекта языка. Это, во-первых, «знаки естественного языка имеют двукратную соотнесенность (референцию) с предметным рядом (в системе средств и в речи)»;

во-вторых, «язык содержит свойства обозначения и отображения по отношению к объективной действительности»;

в третьих, «деятельностный / творческий характер языка, в значительной мере детерминирующий принципы языковой коммуникации» (А.А.Уфимцева, Э.С.

Азнаурова, Е.С. Кубрякова, В.Н. Телия).

Номинации, соответствующие внутренним закономерностям развития языка и удовлетворяющие потребности языкового коллектива, обычно входят в общеупотребительный словарный запас. За его пределами остаются наименования, возникающие в индивидуально-авторском языковом творчестве, это можно наблюдать, например, в романе Дж. Джойса «Поминки по Финнегану».

Проведем анализ способов образования новых лексем в романе Дж.

Джойса. Для начала рассмотрим случаи использования автором прямых номинаций в тексте, когда «форма используется в своей первичной функции для обозначения данного объекта в данных условиях» [Карташкова, 1999: 34].

"These sons called themselves Caddy and Primas" [FW, 14].^ "They did well to rechristien her Pluhurabelle" [FW, 201].

Приведенные примеры являют собой классический пример актов именования. В них представлены такие необходимые компоненты как номинант "these sons" и "they", номинат или объект, выраженный местоимениями "themselves" и "her", имя собственное, которое присваивается данному объекту "Caddy and Primas" и "Pluhurabelle", а также глаголы "call" и "rechristien", которые обозначают сам акт именования.

Особого внимания в романе Джойса заслуживают случаи вторичной косвенной номинации. Анализ такого рода номинаций следует проводить на уровне текста в широком понимании, с учетом прагматического контекста. На наш взгляд, иллюстрация номинативной игры представлена в данном примере:

"Hohohoho, Mister Finn, you're going to be Mister Finnagain! Hahaha, Mister Funn, you're going to be fined again" [FW, 5]. В данной реплике номинант называет главного героя сразу тремя именами "Mister Finn", "Mister Finnagain", "Mister Funn", играя смыслами номинаций. Очевидно, что это косвенное здесь и далее сокращение "Finnegans Wake" (1967) сокращается [FW], цифра после запятой указывает на страницу данного издания.

называние человека, в котором автор высмеивает героя, благодаря номинации "Mister" в сочетании с "fin", "fin + again", "fun", "be fined again".

Кроме того, главный герой романа представляет собой обобщенный образ - воплощение каждого человека в XX столетии ("every man" в терминологии Дж. Джойса): владелец паба, человек среднего класса. Его собственное имя Хамфри Чимпден Ирвикер (Humphrey Chimpden Earwicker), с одной стороны, является прямым именованием, а с другой, «говорящим» или аллюзивным именем, а значит косвенным. Прозвище "Earwicker" сходно с англ.

"earwig" - «уховертка», которое иронически раскрывает его сущность. После смерти Хамфри восстает из могилы, становясь Тимом Финнеганом. Здесь наблюдается связь с названием произведения "Finnegans Wake", что подразумевает смерть конкретного Финнегана, а также воскрешение всех финнеганов на свете. Этимологически это имя прослеживается в названии баллады 19 века "Finnegan's Wake" [Элиаде, 1998: 563] о мастере-строителе, который воскрес от запаха виски на собственных поминках, более того, за ним скрывается древний ирландский прототип - легендарный герой и мудрец Финн МакКумхал. Так, путем номинативной и этимологической игры, образовалось новое имя "Finnegan".

Особый интерес представляет тот факт, что Дж. Джойс, называя объект определенным образом, использует как положительно, так и отрицательно f^' коннотированные языковые единицы. Например, в диалоге романа один из персонажей использует косвенную номинацию, в состав которой входит знак с отрицательной коннотацией. "Who sold you thaXjackalantern's tale?" [FW, 197].

В данном случае негативная окрашенность высказывания подтверждается авторским окказионализмом "jackalantem", который состоит из лексем "jackal" «шакал», «подлый, низкий обманщик» и "jack-o-lantem" «фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз, носа и рта», которая символизирует канун Дня всех святых "Halloween". Очевидно, чувства чего-то тайного, мрачного, подлого характеризуют отношение персонажа к рассказу (tale).

Частными случаями косвенной номинации являются метафорические номинации в тексте. Особенно интересны, на наш взгляд, метафорические называния героев романа. Начнем рассмотрение метафоры с номинаций, характеризующих главного героя: "I know by heart the places he likes to saale, duddurty devil!" [FW, 196]. Автор использует метафорическую номинацию, чтобы дать отрицательную оценку Тиму Финнегану. Данное окказиональное слово состоит из лексемы "duddie", означающей «потрепанный, одетый в лохмотья» и ругательства "dirty devil" «грязный черт», что ведет к значительному снижению оценки главного героя. Напротив, говоря о героине романа (Anna Livia Pluhurabelle), Дж. Джойс создает номинации только с положительной коннотацией. Писатель называет ее "the boat of life", "the gran Phenician rover", "dochter of Sense and Art" [FW, 197] и ассоциирует ее с рекой жизни. Оригинальность главы, посвященной Анне Ливии, заключается в том, что имена нескольких тысяч рек были вплавлены Джойсом в текст. Таким образом, автор создает единое семантическое поле с общим значением «река, вода», чем и достигает связности, цельности текста.

Фразеологические номинации, будучи результатом вторичной номинации, также являются косвенным способом именования компонентов действительности, которые дополняют и обогащают номинативный инвентарь языка недостающими в нем оценочно-экспрессивными средствами. Рассмотрим такие фразеологические номинации в тексте как: «He's an awful old reppc.O, the roughty old rappe!" [FW, 196]. В процессе косвенного называния главного героя, на первый план выходит значение лексической единицы "rap", что означает «обесцененная, фальшивая монета», а также возникает ассоциация с известным фразеологическим сочетанием "he isn't worth а rap" (гроша ломаного не стоит). Сочетание данной номинации с прилагательными "awful" «отвратительный, ужасный», "old" «старый», "rough" «грубый, невежливый», несущими негативную окраску, свидетельствует о стремлении автора подчеркнуть, что Тим Финнеган - лицемер, не имеющий никакой значимости.

Негативный эффект также достигается повтором этих номинаций в начале и конце абзаца.

Формирование фразеологизмов-идиом протекает как семантическое переосмысление сочетания в целом и представляет собой особый случай вторичной неавтономной номинации "where the hand of man has never setfoor.

Данный пример служит иллюстрацией номинативной игры и образован на основе выражения: "to set one's foot on smth.'''' Словосочетание "to raise a Cairf содержит аллюзию на библейского персонажа Каина, братоубийцы, и может быть понято как «воскресить Каина». Однако Дж. Джойс не ограничивается прямым значением номинации и обыгрывает устойчивое выражение "to raise Cain / hell, mischief a rumpus, the deviV «поднять шум, начать буянить, скандалить».

Вторичная номинация, в т.ч. и косвенная, характерна не только для лексического состава языка, но также для грамматических средств (морфем и синтаксических конструкций): "What а hau-hau-hau-hau-dibhlQ thing, to be cause"[FW, 16], "Here say figurines billycoose arming and mounting. Mounting and arming bellicose figurines see here." [FW, 18]. С помощью редупликации начальной морфемы образуется новая номинация с негативной коннотацией, подчеркивающая «ужас, невероятность» случившегося. Грамматический параллелизм используется здесь для придания речи выразительности и убедительности. Вторичная номинация существует везде, где произошло переосмысление языковой сущности - автономной или неавтономной.

Подводя итог анализу отрывков романа «Поминки по Финнегану», следует отметить, что языковые номинации в романе Джеймса Джойса способствуют не только образованию новых лексем, но также влекут за собой появление новой информации, вызывают разные литературные ассоциации.

Для читателя декодирование и понимание таких имен возможно только при знании прагматического контекста.

В своих произведениях Дж. Джойс играет со словом, демонстрируя словообразовательные средства, находящиеся в его распоряжении. Создавая номинации в тексте, Дж. Джойс расчленяет привычные всем слова-образы и собирает их по-иному. Результатом являются окказиональные номинативные варианты узуальных слов.

Роман «Поминки по Финнегану» является ярким примером использования вторичной косвенной номинации (автономной и неавтономной).

Способы вторичной номинации в романе Джойса зависят от языковых средств, формы тропов, используемых автором с привлечением номинативной игры.

Вторичная номинация в большей степени пополняет номинативный инвентарь языка и характерна не только для лексического состава языка, но также для синтаксических и грамматических конструкций.

Все вышеперечисленные особенности языка Джеймса Джойса позволяют говорить об индивидуальном стиле писателя и еше раз доказывают необходимость изучения языковой номинации. Анализ номинации и номинативного аспекта значения языковых единиц проливает свет на закономерности их употребления в тексте и способствует выявлению скрытых языковых возможностей.

2.2.2. Окказиональное словообразование как результат номинативной игры Словообразовательные (деривационные) единицы связаны - формально и содержательно - прежде всего с единицами «предшествующего»

фонетического уровня, но более явно в смысловом отношении они соотносятся с единицами лексического уровня - со словами - «текстемами». «Тесная взаимосвязь лексики и словообразования обусловлена природой этих явлений, функциональным предназначением словообразования, являющегося одним из основных механизмов номинации, одним из способов создания необходимых обществу или отдельному индивиду лексем» [Попова, 1997: 181].

К основным словообразовательным процессам относятся аффиксация (префиксация, суффиксация и т.д.), словосложение, конверсия, аббревиация и некоторые другие, которые в зависимости от строя языка (флективного или аналитического) могут быть продуктивными, малопродуктивными или непродуктивными способами образования новых номинаций.

Е.А. Земская, с точки зрения того, как именно нарушаются при окказиональном словообразовании законы действия словообразовательного типа, различает два вида окказионализмов: «1) произведенные с нарушением законов системной продуктивности словообразовательных типов;

2) произведенные по образцу типов непродуктивных и малопродуктивных в ту или иную эпоху, т.е. нарушением законов эмпирической продуктивности»

[Земская, 1973: 229].

Сознательное обыгрывание словообразовательных средств, намеренное отклонение от их нормативного употребления приводит к образованию в художественном тексте и в речи окказиональных лексем, которые являются результатом номинативной игры.

Окказиональное словообразование совершается под воздействием аналогии, которая действует и как фактор регулярности, единообразия (так как окказионализм берет за образец обычное слово), и как фактор нарушения регулярности (так как окказионализм чем-то не похож на образец, отличается от него). Особую эстетическую значимость имеют окказиональные эмотивные номинации и окказиональные словоупотребления. Подобные окказиональные номинации эмоциональных состояний преследуют цель обозначить уникальность эмоций и в то же время выразить к ним отношение, чаш;

е всего ироническое.

В данной работе, вслед за Д.Б. Масленниковым, мы полагаем, что в языке функционируют окказионализмы 2-х типов:

1) «потенциальные слова, которые могут создаваться в речи любым носителем языка по высокопродуктивным моделям (они не входят в словарный состав языка, а живут в узкой коммуникативной среде, в определенном контексте в момент речи, т.е. в устном дискурсе);

2) индивидуально-авторские новообразования (они используются в литературно-художественном дискурсе и отличаются от первой группы тем, что на них лежит печать авторского сознательного языкового творчества). В данном случае речь идет о структурном соответствии - несоответствии словообразовательной системе» [Масленников, 2000: 10].

Как потенциальные слова, так и индивидуально-авторские лексемы представляют собой два полюса словообразования. Однако и те и другие демонстрируют возможности, заложенные в системе языка.

В исследовании разграничиваются термины «неологизм» и «окказионализм», которые имеют разные толкования в лингвистической науке и противостоят словам узуальным (от лат. usus - «обычай, привычка»).

Неологизмы (от греч. neos - новый и logos - слово) — слова, появившиеся в определенный период в каком-либо языке для обозначения новых реалий в виде окказионализмов, которые с течением времени закрепляются в языке и фиксируются в словарях. Окказионализмы - слова (от лат. occasio — «случайность»), использованные только один раз в каком-либо тексте или акте речи, которые по этой причине отсутствуют в словарях. Эти два вида языковых новообразований обладают определенным набором признаков, отличающих их от узуальных лексем: эффектом новизны, экспрессивностью, индивидуальной принадлежностью, нарушением законов построения соответствующих общеязыковых единиц, а также нормы языка (Е.А. Земская, В.П. Григорьев, В.В. Лопатин, Д.Б. Масленников, Н.Н. Перцова, А. А. Брагина, Р.Ю.

Намитокова).

При рассмотрении окказионального словообразования встает вопрос о норме языка, которая является «совокупностью языковых средств и правил их употребления, принятой в данном обществе в данную эпоху» [БЭС, 1998: 337].

Норма противопоставлена системе, понимаемой как присущие тому или иному языку возможности выражения смыслов. В лингвистике термин «норма»

используется в двух смыслах - широком и узком. В широком смысле под нормой подразумевают «традиционно и стихийно сложившиеся способы речи, отличающие данный языковой идиом от других языковых идиомов (в этом понимании норма близка к понятию узуса, т.е. общепринятых, устоявшихся способов использования данного языка)» [там же]. В узком смысле норма - это «результат целенаправленной кодификации языкового идиома. Такое понимание нормы неразрывно связано с понятием литературного языка, который иначе называют нормированным или кодифицированным» [БЭС, 1998:

1»^ 338].

Языковая норма - одна из составляющих национальной культуры.

Поэтому разработка литературной нормы, ее кодификация, отражение нормализатррской деятельности лингвистов в грамматиках, словарях и справочниках имеют большое социальное и культурное значение.

Вслед за Н.Д. Арутюновой под нормой языка мы понимаем: «1) принятое речевое употребление языковых средств, совокупность правил, упорядочивающих употребление языковых средств в речи индивида;

2) язык, противопоставленный речи как система (инвариант и т.п.), определяющая все многообразие речевых реализаций» [Арутюнова, 1988: 270].

В данном разделе мы рассмотрели некоторые номинативные аспекты языка, такие как способы первичной и вторичной лексической номинации, а также окказиональное словообразование. Мы полагаем, что номинативная игра в художественном дискурсе проявляется благодаря перечисленным способам на фонетическо-морфологическом, графическом, лексико-семантическом и словообразовательном уровнях языка.

2.3. Этимологические аспекты языковой игры 2.3.1. Основы этимологического анализа История этимологии как науки доказывает, что прогрессивный путь ее развития определяется комплексным подходом к истории слова во всем его многообразии: звуковой оболочки, значения, культурной и когнитивной парадигмы, которое способствует реализации внутренней формы слова (В.В.


Виноградов, М.М. Маковский, О.Н. Трубачев, В.Н. Топоров, А.А. Потебня).

Согласно В.Н. Топорову, основной задачей этимологического анализа является «определение координат разных систем (фонологической.

словообразовательной, лексической, семантической, поэтической и т.п.), пересечение которых рождает данное слово, и определение последующей траектории слова» [Топоров, 1960: 51].

«Этимология — раздел языкознания, в рамках которого на основании сравнительно-исторического метода восстанавливается (реконструируется) наиболее древняя словообразовательная структура слова и элементы его значения («внутренняя форма слова»), которые в результате действия различных внутриязыковых, культурно-социальных, межъязыковых и территориально-временных процессов оказались нарушенными, смещенными, утраченными и контаминированными» [Маковский, 1986: 6], В процессе "дешифровки" непосредственных данных и опосредованных показаний исследователь пытается максимально воссоздать процесс эволюции слова во всей его целостности. Этимология не равносильна перечислению, она не может носить чисто описательный характер. Как отмечает М.М. Маковский в книге «Английская этимология» (1986), «только в том случае, если учитываются различные связи слова внутри той или иной лексико семантической системы и различные комбинаторные процессы, отражающие эти связи, только тогда, когда связи внутри слова дают возможность судить о его связях с другими словами, о связи между отдельными словами данного языка или языков, родственных ему, не находятся в противоречии с внутренними связями данного слова, можно утверждать, что мы в той или иной степени проследили этимологию того или иного слова» [Маковский, 1986: 8].

Необходимо отметить, что такая этимология почти всегда является гипотезой, которая может быть уточнена, изменена или даже отвергнута.

Относительный характер этимологической гипотезы определяется принадлежностью слова к тому или иному слою словаря, объемом сравниваемого материала и глубиной реконструкции. Кроме того, поскольку исследователь рассматривает историю слова из современности, картина истории слова чаще всего является неполной, и целый ряд вопросов может остаться без ответа.

Вследствие этого предположение о производности слова должно быть обосновано. Так, если предполагается, что слово произведено при помощи некоторого аффикса, необходимо подтвердить примерами, что такой аффикс в данном языке существует (или существовал) и может (мог) образовывать производные слова с таким значением. Например, выдвинутая в «Этимологическом словаре русского языка» М.Фасмера (1986, 1987) гипотеза о том, что русское слово кувалда образовано от глагола валить, не выдерживает такой проверки: в русском языке нет отглагольных существительных ни с приставкой ку-^ ни с суффиксом -д-. Безусловно, данный критерий не является абсолютным, поскольку в любом языке, имеющем аффиксы, могут быть уникальные словообразовательные морфемы (ср. такие примеры, как приставка ба- в слове бахвалиться или суффикс -с- в слове плакса), но они встречаются редко, и их постулирование снижает вероятность того, что этимология верна. Для слова кувалда более предпочтительной, хотя также не лишенной трудностей, представляется этимология, рассматривающая это слово как заимствование из польского kowadlo «наковальня» [Фасмер, 1986: 397].

Современное этимологическое исследование основывается на теории «множественности этимологического анализа», разработанной В.Н.

Топоровым. Принимая во внимание, что древний человек соотносил одни и те же предметы или действия с самыми различными предметами или действиями, мы допускаем одновременное существование нескольких семасиологических связей в истории одного и того же значения. Принцип «множественной этимологии» особенно актуален для архетипов, являющихся наиболее существенными конструктами модели мира.

При этимологическом анализе часто оказывается, что для одного и того же слова можно предложить несколько относительно равновероятных этимологии. Если одна из имеющихся этимологии ближняя, а другая дальняя, то - при прочих равных условиях — предпочтение должно отдаваться ближней этимологии: вероятность того, что слово окажется связанным с другими словами того же языка, выше, чем вероятность его полной изолированности.

# Слова любого естественного языка могут быть - в соответствии с их происхождением - разделены на следующие группы:

1) «исконные слова, т.е. слова, унаследованные от языка-предка (наиболее многочисленная группа);

2) слова, образованные при помощи существующих (или ранее существовавших) в языке словообразовательных средств;

3) слова, заимствованные из других языков;

j^ 4) искусственно созданные слова (группа, представленная не во всех языках);

5) слова, возникшие в результате различных «языковых ошибок»» [Амосова, 1956: 12].

Слова, которые в данном языке являются исконными, в языке-предке могли принадлежать к любой из вышеперечисленных групп. Для всякого слова, которое в данном языке является производным, можно указать, от какого слова и с помощью каких словообразовательных средств оно образовано.

Особую группу производных слов, находящуюся на стыке «нормального»

внутриязыкового словообразования, заимствований и искусственных лексем, составляют так называемые кальки - слова, полученные поморфемным переводом слов другого языка. Как правило, такие слова относятся к сфере терминологии и вводятся в язык специалистами.

Другим источником изменений лексики языка являются «языковые ошибки» - переосмысление морфемной структуры слов, гиперкоррекции, контаминации, народные этимологии и т.п. - приводящие не к возникновению к^ новых лексических единиц, а лишь к разного рода модификациям лексем, существовавших и ранее. Так, форма мн.ч. опята, в настоящее время практически вытеснившая более старую форму опенки, - следствие ослабления словообразовательной связи слова опенок со словом пень и включения его в ряд существительных с суффиксом -енок (ср. теленок — телята, поваренок поварята и т.д.). Древнерусское «'v^iA'tTeAb^ первоначально связанное с ведать^ в современном языке соотносится с глаголом видеть (что отражено и в его теперешнем написании - свидетель). Древнерусское слово моровии и '*»

название королевства Моравия под воздействием одного и того же слова мурава (трава-мурава) приобрели вид муравей, Муравия (ср. выражение «страна Муравия» в народных сказаниях). Просторечная форма сыроега представляет собой результат осмысления существительного сыроежка не как сложного слова с корнями сыр- «сырой» и ед- «есть» и суффиксом -к-, а как уменьшительной формы (с суффиксом -к- и стандартным чередованием г/ж, ср.

дорога - _дорож:ка) от слова, имеющего корень сыроег-. Из лексем, закрепившихся в литературном языке, отметим еще слово подоплека (первоначально «подкладка крестьянской рубахи») - исторически производное от плечо. Звук ч в слове плечо восходит не к *А:, а к *^i, ср. старосл. "^'^'Mfe^ польск. piece;

возможно, это слово родственно ирландскому leithe «лопатка»

(*р/^1Й)(фасмер, 1987).

При отсутствии многочисленных и надежных письменных источников доказать контаминацию или другую подобного рода «языковую ошибку» в большинстве случаев очень трудно.

Немалые трудности для этимолога представляют искусственно созданные слова, такие, как рус. стушеваться, созданное Ф.М. Достоевским, или английское lilliputian «лилипут, очень маленький человечею, придуманное Дж.

Свифтом. Особенно велика доля искусственно созданных слов в языковом словотворчестве писателей конца XIX - начала XX вв., в частности, в художественном дискурсе Дж. Джойса и В. Хлебникова.

Основными источниками для этимологического анализа в диссертационном исследовании послужили следующие словари: в области русской этимологии: «Этимологический словарь русского языка» М. Фасмера (1986-1987), а также «Историко-этимологический словарь современного русского языка» П.Я. Черных (2002);

в области английской этимологии:

"Историко-этимологический словарь современного английского языка" М.М.

Маковского (2000), "Encyclopaedia Britamiica, Delux Edition" (2003) и "The Concise Oxford Dictionary of English Etymology" (1996).

1ф В заключение следует отметить, что современная этимология представляется синтезом, позволяющим оценить слово как многоплановое явление. Важнейшим фактором оптимального этимологического анализа является принцип множественности этимологии.

Методика этимологического анализа представляется оптимальной только в том случае, если она основана на комплексном подходе, предусматривающем исследование изменения значения с учетом данных фонетического анализа, историко-культурной парадигмы и понятийного поля на основе принципа множественной этимологии. В результате такого анализа воссоздаются элементы языковой картины мира, и реконструируется история ментальности того или иного народа. Условием продуктивного этимологического анализа является привлечение данных смежных дисциплин:

гносеологии, культурологии, психологии, этнографии и т.д.

2.3.2. Внутренняя форма слова в теории А.А. Потебни Главным аспектом этимологического анализа, на наш взгляд, является реализация внутренней формы слова, т.е. воссоздание исходной формы (ближайшего этимологического значения) слова. Мы полагаем, что именно при помощи этимологической игры происходит наиболее полное раскрытие внутренней формы слова.

В своей работе «Мысль и язык» (1862) А.А. Потебня писал: «В слове мы различаем: внешнюю форму, т.е. членораздельный звук, содержание, объективируемое посредством звука, и внутреннюю форму, или ближайшее этимологическое значение слова, тот способ, каким выражается содержание.


При некотором внимании нет возможности смешать содержание с внутреннею формою. Например, различное содержание, мыслимое при словах оюалованье, лат. аппиит, pensio, франц. gage, может быть подведено под общее понятие платы;

но нет сходства в том, как изображается это содержание в упомянутых 1^ словах: annuum - то, что отпускается на год, pensio - то, что отвешивается, gage первоначально - залог, ручательство, вознаграждение и проч., вообще результат взаимных обязательств, тогда как жалованье — действие любви, подарок, но никак не законное вознаграждение, не следствие договора двух лиц» [Потебня, 1997: 56].

«Внутренняя форма слова, осознаваемая говорящими на некотором языке, - это мотивированность значения слова (или словосочетания) данного языка значением составляющих его морфем или исходным значением того же слова, т.е. образ или идея, положенные в основу номинации и задающие определенный способ построения заключенного в данном слове концепта»

[Потебня, 1990: 115]. Термин внутренняя форма слова в этом значении был введен в лингвистический обиход в середине Х1Хв. А.А. Потебней.

Словосочетание внутренняя форма восходит к русскому переводу термина В. фон Гумбольдта innere Sprachform {внутренняя форма языка), однако содержательно здесь речь идет о разных вещах: под внутренней формой языка Гумбольдт имел в виду своего рода свидетельство «духа народа», заключенное в строе его языка. Понятие внутренней формы находилось на периферии интересов структурной лингвистики, но в последние годы в связи с обращением лингвистики к объяснительным моделям, осознанием необходимости учета фактов диахронии в синхронном описании и потребности в таком семантическом представлении слова, которое было бы ориентировано на учет всех его релевантных парадигматических связей, наблюдается возобновление интереса также к проблеме внутренней формы слова.

Иными словами, А. А. Потебня внутренней формой слова называл отношение содержания мысли к сознанию;

она показывает, как представляется человеку его собственная мысль. Обратимся теперь к некоторым языковым примерам внутренней формы слова в интерпретации А. А. Потебни.

«Нетрудно вывести из разбора слов какого бы ни было языка, - пишет А.

А. Потебня, - что слово собственно выражает не всю мысль, принимаемую за IP его содержание, а только один ее признак. Образ стола может иметь много признаков, но слово стол значит только постланное (корень стл тот же, что в глаголе стлать) и поэтому оно может одинаково обозначать всякие столы, независимо от их формы, величины, материала» [Потебня, 1990: 103]. Из этого следует, что в нашей душе есть богатый содержанием, то есть разнообразными признаками, образ предмета, который и есть неосознанная мысль. Осознание заключается в том, что образ разлагается на признаки, один из которых и ^ становится внутренней формой слова. Из междометий, по мысли А. А.

Потебни, и возникали наши обычные слова: «...слова должны были образоваться из междометий, потому что только в них человек мог найти членораздельный звук. Таким образом, первобытные междометия по своей последующей судьбе распадаются на такие, которые навсегда остались междометиями, и на такие, которые с незапамятных времен потеряли свой интеръекционный характер» [там же].

Таким образом, внутренняя форма слова, или ноэма, - это субъектиное понимание объективного смысла веш;

и, которое благодаря общению может приобрести общеязыковой характер, но может остаться и индивидуальным.

Таким образом, внутренняя форма - это след того процесса, при помощи которого языком было создано данное слово, по выражению Ю.С. Маслова «сохраняющийся в слове отпечаток того движения мысли, которое имело место в момент возникновения слова» [Маслов, 1987: 35]. Так, например, птица кукушка названа так, потому что она кричит «ку-ку!», слово окно связано со ^ словом око;

здесь в основу номинации положена идея «глаза», которая участвует в построении концепта окна как источник метафорического переноса («окна у дома - как глаза у человека») - или же метонимического (окно - это как бы продолжение нашего глаза, ср. глазок «маленькое окошко»). Слово черника отсылает к цвету обозначаемой ягоды, а слово воспитание — к идее питания;

здесь при формировании понятия был использован механизм метонимии или синекдохи: питание ребенка - это, очевидно, составная часть его воспитания. Этот «след движения мысли» может быть более или менее т заметным, а может и вовсе теряться в глубине веков;

в последнем случае говорят об утрате, или отсутствии у данного слова внутренней формы. Так, например, слова темница и светлица имеют внутреннюю форму, а тюрьма и комната — нет. Утрата внутренней формы, по словам А.А. Потебни, может происходить по разным причинам. Бывает так, что слово, послужившее основой номинации, выходит из употребления. Такова ситуация, например, со словом кольцо: слово коло, от которого кольцо образовано при помощи ^4^ суффикса, было вытеснено словом колесо (образованным от основы косвенных падежей слова коло). В других случаях просто утрачивается связь между производящим и производным словом. Так, город в современном русском языке уже не связывается с глаголом городить, окно с око, слово медведь не понимается как «ведающий мед»;

сочетания красные чернила, розовое белье или белый голубь не содержат оксюморона. Все эти связи, однако, присутствуют в языке в латентной форме и могут «оживать» в поэзии или в языковой игре.

Внутренняя форма полностью отсутствует у заимствованных слов (что естественно, так как даже если заимствованное слово и состоит из значимых частей, то они являются значимыми лишь в том языке, в котором оно создано за исключением тех случаев, когда оно включает морфемы, ставшие интернациональными, типа антифашистский или реорганизация). Поэтому наличие внутренней формы может служить указанием на направление заимствования;

так, например, можно с уверенностью сказать, что русское ^ слово епископ является заимствованием из греческого episkopos, а не наоборот, только потому, что греческое слово имеет внутреннюю форму («смотрящий вокруг»), а русское - не имеет.

Наличие внутренней формы у некоторого слова означает наличие у данного слова определенного типа парадигматических смысловых отношений.

В зависимости от того, какая сущность является вторым термом этого отношения, различаются разные типы внутренней формы. Существуют два т основных типа, которые можно назвать, соответственно, словообразовательным (когда отношение устанавливается с другим словом) и эпидигматическим (когда вторым термом отношения является другое значение того же слова).

Возможны, кроме того, смешанные случаи. Внутренняя форма словообразовательного типа имеется у слов, образованных от какого-то другого слова по некоторой относительно живой словообразовательной модели — это значит, что, вообще говоря, любое слово, имеющее деривационную историю, ф имеет и внутреннюю форму (ср. дом-ик, пере-писать, пар-о-воз, или образованное при помощи иных средств, ср. ход, бег, нем. Gang - но не, например, пир от пить или эюир от жить, так как эти связи для современного языка не актуальны). Так, два омонима заходить — глагол сов. вида со значением 'начать ходить' по комнате и глагол несов. вида, составляющий видовую пару с глаголом зайти за угол, в самую чащу, - имеют разную деривационную историю и, что в данном случае одно и то же, — разную внутреннюю форму.

Внутренней формой эпидигматического типа обладают слова, имеющие прямое и переносное значение, при условии, что исходное значение у данного слова тоже актуально, например: нос (корабля), яблоко (глазное) и т.п., источник (причина), волнение (внутреннее беспокойство), вывод (логическая операция), осел (глупый человек), ведро, стакан, мешок в значении меры объема и т.п.

В значительной части случаев внутренняя форма бывает смешанного ^ типа. Например, такие слова, как ручка (дверная), ножка, спинка, ушко (игольное) и т.п. непосредственно соотносятся не со словами ручка, ножка и т.д. а со словом рука (здесь имеет место связь эпидигматического типа: перенос по функции);

кроме того, слово ручка имеет деривационную историю (оно образовано присоединением суффикса -к-, который имеет здесь иное значение, чем в ручка 'маленькая рука') - и тем самым слово ручка (дверная) имеет также и внутреннюю форму словообразовательного типа.

Другой случай внутренней формы смешанного типа представлен словами абстрактной семантики, значение которых возникло путем метафорического переосмысления пространственных категорий и других параметров материального мира;

при этом само слово абстрактной семантики не имеет конкретного значения - его имеют лишь составляющие данное слово морфемы.

Таковы, например, слова впечатление, влияние, содержание, представление, предполож:ение, отношение и т.п. Установление характера внутренней формы осложняется в таких случаях еще тем обстоятельством, что многие такие слова представляют собой кальки (поморфемные переводы) с иноязычных (прежде всего, греческих и латинских) образцов. Так, например, слово предполож:ение является калькой с греческого prothesis, которое имеет исходное пространственное значение (выставление). Другой возможный путь возникновения таких слов - утрата исходного конкретного значения (например, слово влияние в 18 в. еще имело значение «вливание»).

Внутренняя форма часто является составляющей заключенного в слове концепта. Согласно «Этимологическому словарю русского языка» М.Фасмера, слово обидеть произошло из об-видетъ, где предлог об- имеет значение 'вокруг, огибая, минуя', ср. обнести кого-то у1*ощением 'пронести мимо, не дать', обделить, обвесить. Слово обидеть, тем самым, имеет внутреннюю форму 'обделить взглядом, не посмотреть'. И действительно, как показывает семантический анализ, именно недостаток внимания составляет прототипическую ситуацию возникновения того чувства, которое обозначается русским словом обида - в отличие, например, от английского offence [Фасмер, 1987: 119].

Учет внутренней формы иногда позволяет обнаружить различие между значениями квазисинонимичных слов и устойчивых сочетаний. Сравним, вслед за А.Н. Барановым, фразеологизмы когда рак на горе свистнет и после дож:дичка в четверг. Событие «рак на горе свистнет» невозможно в реальном мире, тем самым внутренняя форма первого фразеологизма порождает смысл 'никогда'. С другой стороны, «дождик в четверг» - событие редкое, но возможное;

соответственно, внутренняя форма второго фразеологизма порождает смысл 'возможно, когда-нибудь;

неизвестно когда'. Это различие отражается в употреблении данных фразеологизмов. Так, в следующей фразе употребление идиомы когда рак на горе свистнет было бы неуместно:

Придти-то он придет. Мож:ет, завтра, а мож:ет через месяц. Одним словом — после дож:дичка в четверг. Аналогичным образом квазисинонимичные идиомы на каж:дом углу и на каж:дом шагу различаются тем, что первая не может применяться, когда речь идет о нежилом пространстве: нельзя сказать *В лесу ^ на каж^дом углу попадались грибы.

Важное свойство внутренней формы состоит в том, что ее наличие или отсутствие у данного слова есть обстоятельство градуальное: между «полюсами», на которых находятся, с одной стороны, слова, образованные по регулярной модели и без семантических сдвигов (ср. слова читатель или чтение, образованные от глагола читать), т.е. имеющие «тривиальную»

внутреннюю форму, и, с другой стороны, заимствования типа атом или магазин, изначально внутренней формы лишенные, располагается богатый спектр промежуточных случаев, т.е. слов, имеющих внутреннюю форму разной степени полноты и/или прозрачности. Под полнотой имеются в виду случаи частичной морфологической членимости слова — вроде знаменитой буж:енины или приставочных глаголов типа переключить или укокошить (где ясно вычленяется лишь значение служебной морфемы - суффикса, приставки), под прозрачностью - степень очевидности, актуальности для языкового сознания имплицируемых данным словом парадигматических смысловых связей.

4Ц Для внутренней формы характерна также необычайная вариативность относительно носителей языка. Для носителей языка неискушенных и не склонных к языковой рефлексии, внутренняя форма существует только в своем тривиальном варианте - в той мере, в какой она обнаруживается в живых и регулярных словообразовательных процессах (дом - домик, рюмка — рюмочная). У двух категорий людей - лингвистов и поэтов - представления о внутренней форме наиболее богатые, хотя и существенно различные. Неверно было бы думать, что внутренняя форма - понятие, нужное лишь лингвистам:

как раз лингвисты могли бы без него и обойтись, так как соответствующие факты легко могут быть интерпретированы в других терминах — этимологии, словообразовательной семантики и лексикологии. Объединение довольно разнородных явлений в рамках единого понятия «внутренней формы» нужно лишь потому, что оно имеет под собой вполне определенную психолингвистическую реальность. Дело в том, что представление о том, что «истинным» значением слова является его «исходное» значение, необычайно глубоко укоренено в сознании говорящих. Достаточно вспомнить, что с этимологии началась наука о языке, и еще в XIX в. слово этимология употреблялось в значении «грамматика»;

при этом само слово этимология, обозначающее сейчас науку о происхождении слов, образовано от греческого слова etymon, которое означает «истина».

Поиск этого исходного (и тем самым «истинного») значения - наивное этимологизирование - является неотъемлемой частью языкового поведения и было свойственно человеку испокон веков. Достаточно вспомнить неиссякающие идеи о происхождении слов Москва, русский;

этруски (= это русские), Азия (= аз и я) и т.п. В эпоху, непосредственно предшествующую возникновению сравнительно-исторического языкознания, теоретик русского и церковнославянского языка, лидер славянофильского движения А.С. Шишков в работе «Опыт рассуждения о первоначальном единстве и разности языков»

(1993) разлагал слово язык как «я (есмь) зык, т.е. звук, звон, голос, гул». Ср.

также примеры, приводимые СЕ. Никитиной (1978) из современной языковой практики старообрядцев: «путь есть поучение»;

«обряд - это обретенное от предков, то, что от них обрели». Тот же ход мысли, но содержащий иронию, отражен в выражениях типа художник от слова «худо». Стремление к прозрачности внутренней формы слова, позволяющей понять его значение.

часто (особенно в речи детей и малообразованных людей) приводит к коверканию слова в соответствии с его предполагаемой внутренней формой, ср.

слова типа спинж^ак (вместо пидж:ак) от спина, вонитаз (вместо унитаз) от вонять и т.п. Этот механизм эксплуатируется при создании слов типа прихватизация (вместо приватизация).

Внутренняя форма, найденная в результате такого рода наивного этимологизирования (того, что называется «народной этимологией»), может, однако, влиять на реальное функционирование языка. Примером подобного явления может служить глагол довлеть, который под влиянием народной этимологии, связавшей его с со словом давление (по аналогии с терпеть — терпение, стареть — старение), в современном языке практически утратил исходное значение 'быть достаточным' и управление чему: в разговорном языке этот глагол употребляется лишь в значении 'давить, подавлять, тяготеть' и имеет управление над кем/чем {Прошлое довлело над его ж:изнью). Другой пример (приводимый Д.Н. Шмелевым): слово наущение, этимологически восходящее к слову уста, в современном языке воспринимается как стилистически окрашенный («церковнославянский») вариант слова, которое в стилистически нейтральном («русском») варианте выглядело бы как научение, ср. вариативность нощь — ночь, мощь — мочь. В некоторых случаях совпадение фонетического облика и одновременно значения двух этимологически различных (т.е. омонимичных) слов столь разительно и системные связи между такими словами столь прочны, что отсутствие между ними генетической связи удивляет даже лингвистов. Так, слово пекло, родственное латинскому pix, 'смола' (а возможно, даже и просто заимствованное из уменьшительной формы формы picula), в современном языке по праву входит в словообразовательное гнездо глагола печь. Еще один пример - слово страсть, скрывающее в себе два омонима: 'сильное чувство, страдание' {страсти Господни) и 'страх' (ср.

Страсти какие], отсюда глагол стращать). Эти и другие примеры переинтерпретации слова в системе языка под влиянием народной этимологии рассматриваются в статье Т.В.Булыгиной и А.Д.Шмелева «Народная этимология: морфонология и картина мира» (2002), «Оживление» внутренней формы, обнаружение скрытых смыслов является одним из самых характерных приемов поэтической речи - наряду с установлением новых ассоциативно-деривационных связей. При этом при использовании языка в поэтической (по Р. Якобсону) функции между этими двумя классами явлений нет жесткой границы. Как справедливо замечают Т.Е.

Булыгина и А.Д.Шмелев, когда Цветаева пишет Минута: минущая: минешь\ — то это можно интерпретировать и просто как звуковое сближение слов минута и минуть, и как псевдоэтимологизацию слова минута. Поэтому у одного слова может быть несколько различных актуальных для языкового сознания парадигматических смысловых связей, которые сосуществуют, не вступая в противоречие. Так, слово горе связано одновременно со словом горячий и горький, ср. горе горькое;

горькие слезы и горючие слезы {горячий и горючий исторически образованы от глагола гореть, с которым слово горе связано этимологически). Слово тоска в русском языке связано этимологически со словами тщетно и тошно, а также, вторичным образом, т.е. в силу наличия одновременно фонетического и семантического сходства, со словом тесно. При этом все три варианта внутренней формы слова тоска отражаются в его актуальном значении.

Рассмотрим теперь сочетание железная дорога: при «обычном»

употреблении языка (т.е. в его коммуникативной функции) идеи 'железный' здесь вообще нет, в том смысле, что ее нет в толковании: тот факт, что рельсы, по которым едет поезд, сделаны из железа, не имеет никакого значения для правильного пользования данным языковым знаком. Однако при малейшем отходе от употребления языка по его «прямому назначению» (т.е. при возникновении поэтической функции) этот смысл активизируется, оживает, выходит наружу. Это происходит например, в блоковских строчках Тоска дорожная, железная // Свистела, сердце разрывая. Здесь в «игре» участвуют:

слово ж^елезная дорога, упомянутое в названии стихотворения, а также имеющееся в русском языке прилагательное э/селезнодорожный и сочетание дорожная скука. Аналогичное явление характерно также для языковой игры и разного рода экспериментирования, широко распространенных в речи и индивидуально-авторском словотворчестве. Подробнее способы реализации внутренней формы слова в творчестве Дж. Джойса и В. Хлебникова рассматриваются нами в третьей главе диссертации.

2.4. Особенности игрового построения художественного дискурса в эпоху русского и западноевропейского авангарда 2.4.1. Своеобразие авангардного дискурса В данном разделе нас интересуют специфические черты художественного дискурса конца XIX - начала XX века, в частности, произведений Джеймса Джойса и Велимира Хлебникова.

Поскольку важнейшим компонентом эстетики авангарда являетсяЯИ^ неразрывно связанная с окказиональным словообразованием, писатели, эксплицируя современную картину мира, широко используют возможности словопроизводства, что свидетельствует об особом писательском типе языкового освоения действительности. Наличие значительного числа новообразований в их поэтических и прозаических текстах позволяет говорить об устойчивом характере процесса «словоновшества», являющихся, по видимому, одним из средств выражения авторского концепта.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.