авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«Кыргызстан: сбылись ли ожидания? «Темный лес» теории Европейская и миражи идеологии социал-демократия ...»

-- [ Страница 4 ] --

В процессе пропагандистской трансляции ее методы видоизменяются применительно к разным целевым аудиториям. Последние следует разде лить на две основные категории. Первая — это непосредственные участни ки реформы власти (власть, журналисты, эксперты и т. д.), а также практиче ски сформировавшийся за «нулевые» средний класс, способный усваивать АЛЕКСАНДР БЕЛОУСОВ политическую информацию любой сложности. Вторая — основная масса населения, оставшаяся в роли молчаливых зрителей. Собственно, концепт «вертикаль власти» в его целостном виде был усвоен лишь первой аудито рией. Для основной же массы он был упрощен, популяризирован и персо нализирован. Получилось: «Путин — сильный президент» и «Путин навел См., например: М. Субботин. порядок в стране».

Метафора «вертикаль власти» оказалась весь Вертикаль конфликта интере сов. — «Газета.Ru». 10.11. ма живучей. Будучи введенной в оборот в 2001 году, (http://www.gazeta.ru/com ments/2009/11/10_a_3282461. она до сих пор активно упоминается в СМИ, пусть shtml).

и несколько реже, чем девять лет назад8. До сих пор Кремль не предпринимал попыток пересмотреть принципы реформы власти, начатой почти десятилетие назад. Фактически она продолжает ся. Дело в том, что «вертикаль» как принцип власти может только укреп См. А. Белоусов. «Вертикаль» ляться. Любая остановка в ее строительстве, любой как политическая метафора. поворот по диагонали или по горизонтали грозят ее С. 34.

обрушением9.

Все последующие концепты, разработанные и вброшенные пропа гандистами, логически вписываются и истекают из «вертикали власти».

И политические, и экономические. «Двукратное увеличение ВВП» — суть команда экономике, исходящая от «вертикали власти». «Стратегия-2020» — попытка закрепить «вертикаль» в программе экономической стабильности и развития. «Суверенная демократия» — не что иное, как «демократизация»

власти и общества в условиях выстроенной «вертикали власти». Нет ни од ного концепта, который каким-либо образом преодолевал бы пресловутую «вертикаль». Это и невозможно. Поэтому «вертикаль власти» надолго оста нется прародителем российского политического контента.

Разумеется, на Западе «вертикаль» была встречена ожесточенной кри тикой за излишнюю централизацию власти, сворачивание демократии и авторитаризм. Однако, судя по всему, эта критика оказала обратное воздей ствие. Успех реформы заставил ее творцов поверить, что, «чем больше они ругают нас, тем лучше у нас получается». Подобная психология напрямую оказывает влияние на пропаганду. Ориентировав пропагандистские уси лия на внутренний «рынок», ее разработчики игнорируют их восприятие вовне. Опасность также заключается в следующем: отрицательное мнение мировой общественности по поводу российской пропаганды интерпрети руется не как ее отрицательная характеристика, но как положительная.

Заметим, правда, что прочная ассоциация «вертикали власти» с Пути ным, помимо всех выгод для российского лидера, в перспективе способна повлечь за собой ряд проблем. Как показал опыт двухлетнего правления Дмитрия Медведева, ни на кого из прочих политиков «вертикаль», говоря ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОПАГАНДА В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ политтехнологическим языком, не переносится. Медведев не стал фигу рой, сумевшей за два года встать во главе «вертикали». И так в отношении любого из действующих политиков. Очевидно, что после окончательно го ухода из политики В. В. Путина судьба «вертикали» может оказаться неясной.

«Суверенная демократия»

Впервые термин «суверенная демократия» появился в прессе весной 2005 года. Хотя авторство его приписывается Владисла- См. В. Третьяков. Суверенная ву Суркову*, на деле его первым применил Виталий Тре- демократия.

тьяков10. Основные дискуссии начали разворачиваться в 2006 году — после выступления В. Сурков перед партактивом «Единой России», на котором была изложена концепция «суверенной демокра тии». Это выступление и можно считать стартом дискуссии. После чего градом посыпались статьи, выступления и другие формы дискуссионной активности. В итоге ко второй половине 2009 года мы имеем 2 миллиона ссылок в поисковой системе «Яndex» и 1 миллион — в поисковой системе «Google».

Дискуссия о «суверенной демократии» помимо содержательной сто роны представляет интерес и с другой точки зрения: по сути, она создала прецедент управляемой общественной дискуссии. Исходя из скорости и масштаба распространения, эта дискуссия в течение 2006—2008 годов пре вратилась в настоящую повестку дня для интеллектуалов. В ходе нее пропа гандисты апробировали несколько методов управления обменом мнения ми, а именно: внедрение и развитие дискуссии, привлечение специальных каналов для ее распространения, поощрение участников обсуждения.

Отдельно следует сказать об управлении содержанием дискуссии.

Старт ей положил устный доклад, а не письменная работа. Устная тради ция передачи помогает подчеркнуть эзотеричность знания, его доступ ность немногим избранным. Однако в данном случае подобное внедрение концепта преследовало несколько иные цели. Во-первых, оно оставляло широкое поле для обсуждения. Устная речь, в отличие от фиксированного на письме текста, стараниями интерпретаторов часто превращающегося в канон, дает свободу для размышлений, пусть и зафиксированную в виде стенограммы.

* Подробнее об этом см.: В. Сурков. Стенограмма выступления заместителя руководителя Администрации Президента РФ перед слушателями Центра партийной учебы и подготовки кад ров ВПП «Единая Россия» 07.02.2006. — Официальный сайт партии «Единая Россия» (http://www.

edinoros.ru/news.html?id=111148);

Он же. Национализация будущего (параграфы pro суверенную демократию). — «Эксперт». 20.11.2006.

АЛЕКСАНДР БЕЛОУСОВ Во-вторых, устное внедрение придает началу обсуждения формат общественной приватности. Высказывающиеся на предмет «суверенной демократии» выступают как бы собеседниками Суркова. Парадокс в сле дующем: чтобы стать таковыми, они должны выступать в письменной форме.

В-третьих, в устной передаче невозможно оценить идеологическую фун кциональность концепта. То есть нельзя сразу понять, в какой мере власть собирается использовать эту «суверенную демократию» и следовать ей.

Стенограмма выступления В. Суркова стала первой объемной публика цией на эту тему. Во многом в силу личности докладчика стенограмма пре тендует на роль исходного текста о демократии в России. Все последующие выступления подобного рода благодаря постоянным ссылкам на «Сувере нитет» Суркова воспринимаются как тексты о «суверенной демократии».

Иной диалог о демократии в России стал почти невозможным.

Однако одного доклада оказалось недостаточно. Спустя некоторое См. В. Сурков. Нацио- время тот же Сурков вынес на обсуждение другой (на нализация будущего (парагра- этот раз печатный) текст на ту же тему — статью «На фы pro суверенную демокра ционализация будущего (параграфы pro суверенную тию). — «Эксперт». 20.11.2006.

демократию)»11. В нем автор уже не видит смысла скры вать намерения власти стимулировать общественную дискуссию. «Текст про суверенную демократию, составляемый по ходу дискуссии совмест ными усилиями сторонников и критиков, — одна из интерпретаций на шего недавнего прошлого и близкого будущего (поэтому он и претендует на точку отсчета в дискуссии о демократии в России. — Прим. А. Б.). Его задача — привлечение общественного внимания к взаимосвязанным во просам личной свободы и свободы национальной. Он открыт для согла сия и спора. В нем нет почти ничего обязательного и совсем ничего нази дательного», — пишет В. Сурков. Сигнал, в общем-то, простой и понятный.

Во всяком случае, для любящих разъяснять эти самые сигналы.

Когда создается эффект повестки общественной дискуссии? В момент, когда потенциальные участники самых разных каналов сталкиваются с темой дискуссии. Поэтому для ее распространения были выбраны три основных канала — Интернет, книги и печатные СМИ, а также ряд допол нительных средств, включая партийные учебы и межличностные комму никации. Первое и главное средство распространения дискуссии — Ин тернет. Потенциальные участники — политики, эксперты, журналисты и др. — получают большую часть политической информации из того же ис точника. Последний позволяет быстро выкладывать тексты и реагировать на них в режиме он-лайн, значительно ускоряя ход обсуждения. Наконец, принять участие в дискуссии получает возможность куда более широкий ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОПАГАНДА В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ круг желающих. В итоге массовость обсуждения концепта «суверенной демократии» уже невозможно представить без специальной «загрузки»

Интернета.

Разумеется, подобная общественная дискуссия была бы невозможной и без задействования газет и журналов. Но с появлением Интернета как об щедоступного способа публикации текстов специфическая функция печат ной полемики стала более очевидной. Во-первых, печатные СМИ выпол няют своеобразные «представительские» функции: они предлагают свои страницы для представителей политической элиты, непосредственно за интересованных в возможности «засветиться» в таких наиболее читаемых во властных кругах печатных СМИ, как «Российская газета», «Известия», «Эксперт», «Ведомости» и др. Во-вторых, частые упоминания концепта в этих изданиях автоматически придает дискуссии официальный статус.

В-третьих, следует отметить своеобразную «имитационную» функцию этой категории СМИ: хотя содержание публикуемых статей, выверенное в соот ветствии с высказываниями Путина и Суркова, и не вносит существенного вклада в дискуссию, однако возникает иллюзия непрерывного развития обсуждения (во всяком случае, налицо оказываются все формальные при знаки последнего).

Наконец третий, но далеко не последний канал распространения дис куссии — это книжная продукция. Без научного (или хотя бы псевдонауч ного) бэкграунда разговоры о «суверенной демократии» оставались бы не более чем модным политическим «трепом». Обе составляющие концеп та — «суверенитет» и «демократия» — произведены научным дискурсом.

Поэтому модераторами дискуссии была поставлена задача: сделать «суве ренную демократию» предметом изучения политической науки. Вернее, сформировать представление, будто она является актуальной проблемой последней. В итоге благодаря той же «Европе» сборники статей и моно графии на соответствующую тему заняли места на полках множества книжных магазинов в разделах «Политология, политические науки»*.

Цель достигнута.

Что касается содержательного аспекта пропагандистских акций подоб ного рода, то его особенность — в предельной актуализации, связанной с изменениями в сфере государственной политики. Здесь потенциально возможны два основных варианта: прямой и косвенной связи с реальны ми политическими процессами. Во втором случае реальности концепта и политики, если так можно выразиться, оказываются как бы параллельны ми друг другу и соприкасаются лишь там, где это выгодно пропагандистам * К числу таковых изданий можно отнести следующие: «PRO суверенную демократию»;

«Суверенитет». Сост. Н. Гараджа. М., 2006;

А. Кокошин. Реальный суверенитет. М., 2006. и др.

АЛЕКСАНДР БЕЛОУСОВ (например, военная экспансия США имеет мало общего с так называемым продвижением демократии, но, постоянно возвращая своих критиков к первоистокам — концептам, американские пропагандисты отвлекают их от реально происходящих событий, что в данном случае и требуется).

Именно такова, по сути, и концепция «суверенной демократии», тогда как «вертикаль власти» оказывается все же связанной с реальными процессами.

Ведь, создавая «вертикаль» в течение первого срока, В. В. Путин и его ко манда занимались реализацией масштабной реформы, результаты которой отразились на всей политической системе. Дискуссия же о «суверенной де мократии» в России не привязана ни к каким текущим трансформациям политического устройства.

Классификацию концептов, формирующих содержание пропаган ды, следует дополнить также делением на экспансивные и реакционные.

Первые разрабатываются и предлагаются в качестве тем общественных дискуссий, чтобы обеспечить идеологическое сопровождение активной и агрессивной внешней политики. Их основу составляют идеи нацио нального, государственного или любого иного превосходства. Реакци онные же концепты, напротив, призваны служить обоснованием внут риполитических курсов, попадающих под прицел извне. Их используют при необходимости доказать собственную уникальность, пусть даже для этого приходится изобличать весь мир, доказывая, что он пошел невер ным путем.

«Суверенная демократия» выступает как показательный пример ре акционного концепта. Она появилась в результате реакции на упреки Запада, будто Россия скатывается к авторитаризму. Соответственно, этот концепт обладает рядом очевидных недостатков. Прежде всего, в нем изначально заложена дискуссия об авторитаризме и произвольном ус тановлении демократии. Это ее контрконцепт, и вся дискуссия разво рачивается между ними. Кроме того, понятие «суверенная демократия»

применимо исключительно к России, оно не транслируется на другие го сударства со схожей внутренней ситуацией. Соответственно, Россия не планирует получать дивиденды от того, что им воспользуются ее соседи, пусть даже такая возможность теоретически существует и в принципе не отрицается.

С другой стороны, если стратегическая задача России на ближайшее время определена как наращивание экономической мощи и восстанов ление своих позиций на международной арене, то концепт, обосновыва ющий исключительность ее курса, в полной мере соответствует постав ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОПАГАНДА В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ ленным задачам. Ведь состязаться с западными странами в изобретении стандартов демократии — дело неблагодарное. Но неужели у России не найдется других преимуществ, которыми она способна утверждать свое превосходство?

Таким образом, вырисовывается законченная картина трендов полити ческой пропаганды. Сформирована система распространения пропаган дистского контента, построенная на взаимодополнении межличностной и массовой коммуникации, в которой по сравнению с предыдущими годами повысилась роль Интернета. Кроме того, создан новый канал воздействия в виде выпуска специализированной пропагандистской литературы.

Основными идеологемами, распространенными в данной коммуника ционной системе, стали «вертикаль власти» и «суверенная демократия».

Первая из них ориентирована на внутренний «рынок», с ее помощью проводилась путинская реформа власти. Вторая в большей степени пред назначена для западной аудитории, пусть даже она и распространялась с помощью стимулирования внутренней общественной дискуссии. Кроме того, очевидно, что, хотя оба концепта уже выполнили свою роль, пер вый из них оказался явно несколько удачней, что, по-видимому, связано с его метафорическим характером и совпадением с представлениями на селения, а также политических элит о характере власти, естественном для России.

В дополнение обратим внимание на несколько ключевых особенностей прошедшего «пропагандистского десятилетия».

Во-первых, пропаганда осуществлялась (и осуществляется) в основном с помощью каналов информации и схем, разработанных на Западе. Рос сийские пропагандисты в принципе не придумали здесь своих ноу-хау и большей частью копируют западный опыт. Тенденции изменения — напри мер повышение роли Интернета — также воспроизводят западные способы пропагандистской работы. Эта ситуация выглядит настораживающе, по скольку интеллектуальная зависимость рано или поздно приводит к интел лектуальным же поражениям. Российским пропагандистам стоит уделять больше внимания разработке собственных каналов воздействия на насе ление.

Во-вторых, содержание российской пропаганды, как только соответ ствующая информация пересекает не существующую для нее госграницу, воспринимается значительно хуже или даже с точностью до наоборот. Ос воив внутриполитическое пространство в «нулевые», в «десятые» россий ским пропагандистам, по всей видимости, предстоит больше работать в жанре публичной дипломатии, повышая авторитет нашего государства на международной арене.

АЛЕКСАНДР БЕЛОУСОВ Наконец, до сих пор официальная пропаганда при всей ее мощи была ориенитрована на реализацию относительно частных интересов. По сути, она обслуживала лишь персональные и групповые запросы власть предер жащих, которые возводились и до сих пор возводятся в ранг общенацио нальных. Такая ситуация далеко не в полной мере отвечает интересам всего российского общества, так как ее задачи не ограничиваются лишь само чувствием власти, и такой мощный ресурс государственного управления, как пропагандистский аппарат, необходимо использовать на благо всех россиян.

Status rerum ВАДИМ МУ Х АЧ ЕВ «Темный лес» теории и миражи идеологии Буржуазные революции в Англии середины XVII и во Франции конца XVIII века, сопровождавшиеся кровопролитными гражданскими войнами и повлекшие за собой череду социально-политических кризисов, а также потрясений во всей Европе вплоть до России, заставили многие умы того и последующего времен всерьез озаботиться вопросами развития общества и управления им посредством государства. Вместе с этим перед искренне верившими тогда в безграничную силу разума и просвещения встал вопрос о научной теории общественного развития, способной служить практике управления социумом.

Так, в 1813 году Клод Анри де Рувруа Сен Симон (1760—1825), которому судьбой было уготовано стать одним из родоначальников (теоретического) социализма, писал: «Историю у нас называют требником королей. По тому, как короли управляют, видно, что этот требник никуда 1 А. Сен-Симон. Избранные не годится. История действительно в научном отноше- произведения. Т. 1. М.;

Л., 1948.

С. 234.

нии не вышла из детских пеленок»1.

Признав по-младенчески ненаучный характер существующих воззрений на историю людей, Сен-Симон аргументировал свою мысль следующим об разом: «Эта важная отрасль нашего знания пока представляет собой лишь собрание фактов, более или менее точно установленных. Но эти факты не объединены никакой теорией, они еще не увязаны в порядке последова тельности. Таким образом, история — еще весьма неудовлетворительный руководитель как для королей, так и для подданных: она не дает ни тем, ни другим средств для заключения о том, что произойдет из того, что уже произошло. Пока существуют только истории отдельных наций, причем авторы этих историй ставят себе главной задачей высоко ценить качест ва соотечественников и умалять их у своих соперников. Ни один историк еще не стал на общую точку зрения;

никто не написал еще истории всего человеческого рода, никто, наконец, еще не сказал королям: вот что будет МУХАЧЕВ Вадим Владимирович — главный научный сотрудник Института социально-политичес ких исследований РАН, профессор, доктор философских наук.

В А Д ИМ МУХ АЧ Е В следствием происшедших событий, вот порядок вещей, к которому приве дет просвещение, вот цель, к которой вы должны напра Там же. С. 234—235.

вить огромную власть, находящуюся в ваших руках»2.

За прошедшее после этих наблюдений и рассуждений Сен-Симона вре мя в Европе и мире в целом было предпринято немало попыток распеле нать «детское» знание истории людьми и на базе собранного, постоянно растущего «Монблана фактов» создать теорию «человеческого рода», спо собную стать полезной для практической деятельности людей. Прежде все го для управления обществом.

Вскоре после Сен-Симона, который закончил поиски того, что он на зывал «теорией общественной организации», написанием книги «Новое христианство», его бывший секретарь О. Конт (1798—1857) в труде «Систе ма позитивной политики, или Социологический трактат об основах рели гии человечества» в противовес преобладавшей тогда «метафизике» развил и предложил свою теорию изучения общества, названную им социологией.

Претендуя изначально быть на «общей точке зрения», преодолевающей те оретическую ограниченность национальных историй, Конт полагал свою социологию «наукой о человечестве». Тем не менее поиски этой теории общественного развития, обозначенной Сен-Симоном и им в противовес философской метафизике как «позитивной», Конт закончил, подобно ве ликому социалисту-утописту, смешением разума с верой, рациональности с иррациональностью. В 1851 году в одном из своих писем он напишет:

Цит. по: Р. Арон. Этапы раз- «Я убежден, что еще до 1860 года буду проповедовать вития социологической мысли. позитивизм в соборе Парижской богоматери как един М., 1993. С. 132.

ственную и совершенную религию»3.

Еще в XIX веке за Контом последовали другие теоретики, ставшие со временем классиками социологической мысли: в Англии — Дж. С. Милль (1806—1873), во Франции — Э. Дюркгейм (1858—1917), в Италии — В. Паре то (1848—1923), в Германии — М. Вебер (1864—1920). В XX веке социология как особая (теоретическая) область обществознания получила признание во многих странах вплоть до СССР, где ее начиная с 1960-х годов попыта лись использовать как некое дополнение к догматике псевдомарксистско го «исторического материализма» для осознания практики «строительства социализма».

Однако, несмотря на все усилия десятков очень известных, сотен ме нее известных и тысяч мало или почти никому не известных социологов, конечной для научного познания цели — единства теории общественного развития с (политической) практикой управления социумом — до сих пор добиться так и не удалось. По этой причине усилиями В. Парето, имевшего техническое образование и потому обученного мыслить вполне конкретно, уже в начале ХХ века из социологии, оказавшейся для практики управления обществом слишком общей «наукой о человечестве», началось выделение «ТЕМНЫЙ ЛЕС» ТЕОРИИ И МИРАЖИ ИДЕОЛОГИИ политологии. Вскоре новая дисциплина оформилась в самостоятельную от расль обществознания, существующую наряду с (эмпирической) историей как «собранием фактов» и социологией.

Большевистские вожди, в чьей каждодневной деятельности не были разъ единены профессии «теоретика» и «политика», также начинали в 1917 году преобразование буржуазно-помещичьей России в «социалистический рай»

под знаком сен-симоновской мечты о единстве теории и практики управле ния людьми своей жизнью. Впоследствии один из них писал об этом: «Ис торическое восхождение человечества, взятое в целом, можно резюмиро вать как цепь побед сознания над слепыми силами в природе, в обществе, в самом человеке. Критическая и творческая мысль наибольшими успехами могла похвалиться доныне в борьбе с природой. Физико-химические науки подошли уже к тому пункту, когда человек явно готовится стать хозяином ма терии. Но общественные отношения по-прежнему складываются наподобие коралловых островов. Парламентаризм осветил только поверхность обще ства, да и то достаточно искусственным светом. По сравнению с монархией и другими наследиями антропофагии и пещерной дикости демократия пред ставляет, конечно, большое завоевание. Но она оставляет нетронутой слепую игру сил в социальных взаимоотношениях людей. Имен- 4 Л. Троцкий. К истории рус но на эту наиболее глубокую область бессознательного ской революции. М., 1990.

С. 392—393.

впервые поднял руку Октябрьский переворот»4.

В СССР, где «советская» социология в обязательном порядке сопровож далась якобы марксистской критикой «буржуазной» социологии (от Дюрк гейма и Вебера до Парсонса и Мертона), политология, основатель которой признал фашизм, привиться к древу тогдашнего обществознания никак не могла. Здесь над практикой мелкобуржуазного госкапитализма в виде «на учного коммунизма» парила своя теория «социалистической» политики и были свои специалисты по вопросу «научного управления» этим обще ством (В. Г. Афанасьев и др.).

Противоречие между проводившейся (по идеологическим соображе ниям!) советскими руководителями на протяжении десятилетий полити кой мелкобуржуазного уравнительства и потребностями отечественного госкапитализма, изначально, как и всякий капитализм, предполагавшего существование и развитие частной собственности, не могло быть беско нечно долгим. В конце концов оно и стало объективным основанием рас пада СССР, а также последующих за этим экономических реформ, с самого начала предусматривавших приватизацию государственной собственно сти и неизбежно вылившихся в «олигархический капитализм», всеобщую коррупцию и громадное имущественное расслоение, породившее много миллионный слой людей, живущих за чертой бедности.

В постсоветской России, где, освободившись от обязательности идео логических уз псевдомарксистского «марксизма-ленинизма», бывшие В А Д ИМ МУХ АЧ Е В «истматчики» и «научные коммунисты» в поисках нового источника свое го повседневного бытия набросились на политологию и ее практическое воплощение в виде политических технологий, от этой исследовательской прыти населению страны также лучше не стало. За исключением, конечно, непосредственно новоявленных политологов, политтехнологов и покро вительствующих им политиков. Свидетельством тому — вся наша экономи ческая и политическая жизнь с 1992 года.

Если после дефолта 1998-го, вынудившего «демократов» первой волны во главе с Ельциным отойти от руля управления обществом, где-то и в чем то стало лучше, если понизился градус политической непредсказуемости и, наоборот, как-то повысилась управляемость, то это никак не связано с теоретическими достижениями наших обществоведческих умов.

Сегодня, как и во времена Сен-Симона, должное единство между теоре тическими представлениями об обществе и практикой (государственного) управления так и не достигнуто. Теоретики «по делам общества» по-прежне му барахтаются в «детских пеленках». В то же время власть имущие разных стран в управлении обществом от имени государства полагаются на все что угодно, вплоть до религии, существующей в виде иррациональной веры в Бога, но только не на науку, не на точное знание законов и тенденций раз вития социальной действительности. В итоге, говоря словами одного попу лярного российского политика, государственные мужи во всем мире «хотят как лучше, а получается как всегда».

Социально значимых теоретических побед со времени Сен-Симона, за исключением марксизма, не наблюдалось и у «ненаших» умов. Как теория «научного управления социалистическим обществом» не спасла СССР от его драматического финала, так и всевозможные «буржуазные» социоло гические и политологические теории не помогли политическим элитам в последние 200 лет сколько-нибудь ограничить стихийное развитие исто рического процесса и внести в него какую-либо упорядоченность.

Непрекращающиеся межэтнические конфликты, постоянно повторяю щиеся и расширяющиеся национальные и мировые экономические кризи сы, гражданские и мировые войны — все это каждый раз отвергает и про должает отвергать претензии социологов, политологов, правоведов и иных профессиональных «знатоков» истории людей на научность их теоретиче ских представлений об обществе. Все это заставляет вспоминать слова Фурье о многовековом бесплодии «политических и моральных» наук для счастья людей и их сомнительном «вкладе» в рост человеческого лукавства.

Несмотря на очевидную непрактичность того, что у нас зовется «соци альной наукой», подавляющее большинство отечественных специалистов по теории «общественного развития» — от социальных философов до соци ологов и политологов разных рангов — словно не замечают, что современ ное теоретическое обществознание в целом, как и во времена Сен-Симона, «ТЕМНЫЙ ЛЕС» ТЕОРИИ И МИРАЖИ ИДЕОЛОГИИ остается «требником, который никуда не годится». Впрочем, к счастью для науки об обществе, из среды самих ученых, где корпоративная этика, как и в любой иной профессиональной среде, не отвечает публично провозгла шаемым и на словах всеми одобряемым нормам морали, порой раздаются честные, проникнутые ответственностью и болью за свою профессию кри тические замечания в адрес теоретического обществознания.

Так, в статье «Утраты и обретения социологии», написанной еще в 1998 году, профессор СПбГУ В. Козловский с редкой для нашей общество ведческой среды откровенностью отметил, что «социология в качестве самостоятельного социального института стала местом кормления, про фессионального и социального продвижения ученых, апеллирующих к не обходимости изучения каких-либо важных вопросов ради стабилизации или реформирования общества, или выработки рекомендаций для струк тур власти». Общий вывод автора этой статьи — «нельзя 5 В. Козловский. Утраты и обре сказать, что социология превратилась в служанку, но тения социологии. — «Журнал совершенно очевидно ее утилитарное применение в ко- социологии и социальной ант ропологии». 1998. Т. 1. № 1.

рыстных групповых интересах»5.

Эти слова созвучны произнесенным в последнее время академиком Г. Осипов, который, будучи одним из «пионеров» отечественной социоло гии, ныне с сожалением признает, что развитие этой отрасли знания «на чинает играть вредную роль, плодя огромное количество дилетантов и не вежд…»;

и далее: «То, что сегодня называют “социологией”, в лучшем случае продолжает топтаться на месте, в худшем — деградирует, сводя социологи ческие исследования к различным рейтингам или же выдавая за них оп росы населения на улице. Положение тяжелое, и нужны 6 «Академик Г. В. Осипов — пат срочные меры для того, чтобы не пришлось зачислять риарх социологии». М., 2009.

С. 236, 240.

социологию в разряд лженаук»6.

У отечественных экономистов дела обстоят не намного лучше, чем у соци ологов. В 2008 году была опубликована статья профессора Г. Ханина из Ново сибирска «Почему в России мало хороших экономистов?». Автор напомнил, что единственный отечественный лауреат Нобелевской премии по экономи ке Лев Канторович был… математиком. Он же признался, что даже в зарубеж ных работах по экономической истории России часто преобладают ссылки на иностранных исследователей и что, например, расчеты по объему и дина мике экономического развития России за три века до 1900 7 См. «Свободная мысль». 2008.

№ 10. С. 103, 104.

года принадлежат исключительно западным авторам7.

Постсоветский период, включивший масштабные, кардинально изменив шие отношения собственности и всю социальную структуру страны эконо мические реформы, сопровождался, по мнению Ханина, углублением кризи са экономической науки, ее дальнейшим упадком: «Деградация российской экономической науки после 1991 года оказалась намного более болезнен ной для российского общества, чем для советского. Прежде всего в прежние В А Д ИМ МУХ АЧ Е В времена она затрагивала преимущественно политическую экономию и мак роэкономическую статистику. В российском же обществе «Свободная мысль». 2008.

№ 11. С. 57, 58. ею поражены все экономические дисциплины»8.

Приведенные здесь критические оценки состояния теоретического об ществознания, строго говоря, не являются «национальной особенностью»

России. За рубежом некоторые авторитетные представители этой области знания порой высказывают аналогичные суждения.

На том самом Западе, откуда еще советские обществоведы, уходя от мертвых догм «марксизма-ленинизма», сначала позаимствовали социо логию, добавив ее к «историческому материализму», ориентированную на познание конкретной реальности, а после распада СССР — восприняли и политологию, которой заменили «научный коммунизм», крупные, име ющие международный авторитет ученые уже на протяжении нескольких десятилетий говорят о кризисе социальной науки, причем методологиче ском, как отдельных ими представляемых отраслей обществознания, так и теоретического знания об обществе в целом.

В частности, основной недостаток современной экономической теории ряд ученых усматривают в том, что экономисты-теоретики (а вслед за ними «экономисты-управленцы») анализируют не столько наблюдаемую, сколько воображаемую ими и потому существующую по большей части лишь в их сознании гипотетическую реальность.

В 1972 году крупный австрийско-американский экономист Оскар Мор генштерн, еще в 1940-е годы заложивший с математиком Дж. Фон Нейманом основы «теории игр», опубликовал тут же ставшую теоретическим бестсел лером статью «Тринадцать критических мест современной экономической теории», в которой писал об отрыве экономической теории от экономиче ской практики. Он же, в 1979 году, когда будущие российские либеральные См. O. Morgenstern. National «макроэкономисты» еще сидели на студенческой скамье Income Statistics. A Critique of или только с нее сошли, используя национальную ста Macroeconomic Aggregation. тистику США, посвятил специальное исследование кри Cato Institute, 1979.

тике макроэкономического агрегирования9.

Об антипатии большинства современных экономистов-теоретиков к систематическому анализу экономической реальности, предпочитающих в качестве методологического средства использовать статистический метод агрегирования (aggregation), чтобы избежать или до минимума сократить См. В. Леонтьев. Экономи- применение ими фактической информации, результа ческие эссе. Теории, исследо- том чего становится преобладание априорного знания вания, факты и политика. М., над эмпирическим материалом, писал в своих «Эконо 1990.

мических эссе» Василий Леонтьев10.

Английский историк науки Марк Блауг приводит мнение авторитетных ученых-экономистов Ф. Брауна и Д. Уорсвика, полагающих, что предпосыл ки современной экономической теории всецело произвольны и буквально «ТЕМНЫЙ ЛЕС» ТЕОРИИ И МИРАЖИ ИДЕОЛОГИИ «взяты с потолка», что «существуют целые направления 11 М. Блауг. Методология эконо абстрактной экономической теории, не имеющие связи мической науки, или Как эко номисты объясняют. М., 2004.

с конкретными фактами…»11.

С. 357—358.

Наглядным доказательством абстрактно-логического ха рактера экономической науки нашего времени стало присуждение в 2007 году премии по экономике памяти Альфреда Нобеля трем американским экономи стам: Леониду Харвицу и его последователям — Эрику Маскину и Роджеру Майер сону, которую они получили, как было сказано в решении соответствующего ко митета, за «создание основ теории оптимизации экономических механизмов».

Суть теоретического новшества этих нобелевских лауреатов изложил профессор Гуверовского центра Стэнфордского университета Михаил Берн штам: «До начала работы Харвица и его коллег речь шла о том, что оптималь ное размещение ресурсов в экономике связано только с теми ограничения ми, которые даны природой и общественными институциями. А то, как сам человек ведет себя в зависимости от стимулов, как-то не рассматривалось.

И вот Харвиц, а потом его последователи ввели в анализ стимулы. Потому что именно стимулы соединяют эгоистические, личные интересы человека с результатами его работы, от стимулов они и зависят. 12 www.svobodanews.ru/Article/ Сейчас это кажется элементарным, но тогда это еще не 2007/10/16/ 2007101609108553.

было частью экономических моделей»12. Иными словами, html на протяжении многих лет (возможно, десятилетий) из научного анализа экономической жизни людей выпадали сами люди (!), живые индивиды, без которых нет (и не может быть) никакого общества и никакой экономики.

Факт того, что долгое время ученые-экономисты изучали экономику, абстрагируясь от действительных носителей экономической деятельности, по-своему осознается и российскими исследователями. В частности, в ра боте, посвященной экономическим интересам, Марат Мусин признает, что «в целом экономические реалии сегодня трактуются в отрыве от системного выявления обусловливающих их интересов», в результате чего «одни и те же события экономической жизни получают взаимоисключающие объясне ния». Ученый приходит к следующему выводу: «…когда мы останавливаемся на обобщенных образах экономической реальности, не обращая внимания на то, чем эти образы мотивированы на уровне экономической деятельно сти, мы получаем лишь плоскую проекцию реального объекта, а не сам мно гомерный объект. И по отношению к нему очень трудно 13 М. Мусин. Управление эко выработать какое-то адекватное отношение, например номическими интересами. М., 2006. С. 5, 11—12.

представить себе траектории его развития»13.

(Впрочем, у самого Мусина речь больше идет об интересах юридических лиц, а не живых индивидов, не физических лиц, обеспечивающих «жизнь»

промышленных, финансовых, юридических и пр. фирм и корпораций, в конечном счете формирующих путем согласования интересов, в первую очередь акционеров и менеджеров, особые корпоративные потребности.) В А Д ИМ МУХ АЧ Е В Отсутствие на протяжении многих лет в теоретических построениях ученых-экономистов, мыслящих чаще всего общо и абстрактно, конкрет ных живых индивидов, результатом деятельности которых является вся — от экономики и политики до религии и искусства — общественная жизнь, заставляет нас вспомнить «Экономическо-философские рукописи 1844 г.»

Карла Маркса. В них будущий создатель материалистического понимания истории, полагавший предпосылкой изучения общества живых, действи тельных индивидов, которых можно установить «чисто эмпирическим пу тем», бросил (буржуазной) экономической науке того времени упрек, что она воспринимает пролетария «только как рабочего», но «не рассматривает его в безработное для него время, не рассматривает его как человека». В этом Маркс-гуманист увидел теоретическую ограниченность предшествовавших и современных ему экономистов, рассматривавших труд не как основную форму существования людей, а лишь как «деятельность для заработка».

Если принять во внимание этот давний диалог Маркса с буржуазны ми экономистами, полагавшими законы капиталистического рыночного хозяйства «вечными», обнаруживается, что, «забыв» когда-то живого, об ладающего своими интересами человека, теоретики «рыночной экономи ки» лишь недавно вспомнили о нем в своих теоретических построениях.

Следовательно, современная экономическая теория благодаря «открытию»

Харвица и его младших коллег совсем недавно доросла до уровня экономи ческой науки первой половины XIX века.

Заговорив о человеческих «стимулах» в процессе труда, она, по сути, за ново открыла для себя «homo economicus». Что же касается марксизма как науки об истории человечества в целом и потому требующего относиться к пролетарию не только как к наемному рабочему, но как к человеку, то это планка, до которой современной экономической теории еще расти и расти, если она не хочет оставаться апологией «рыночного» определения сущно сти человека. Если она способна воспринимать и рассматривать людей не только как «homo economicus», а во всей полноте их человеческой натуры.

Впрочем, для начала современным аналитикам общественного развития было бы неплохо подняться до теоретического уровня Эмиля Дюркгейма, ко торый спустя 50 лет после марксовых Рукописей 1844 года в работе «Правила социологического метода» (1895), критикуя классическую политэкономию за ее абстрактно-логический, дедуктивный метод исследования, писал: «Тео рия, следовательно, могла появиться лишь тогда, когда наука (эмпирическое изучение экономической реальности. — В. М.) продвинулась очень далеко.

Вместо этого мы с ней встречаемся с самого начала исследования. Это про исходит оттого, что экономист, создавая теорию, довольствуется тем, что со средоточивается на собственном представлении о стоимости как предмете, поддающемся обмену. Он находит, что идея стоимости включает идею по лезности, редкости и т. д., и на основании результатов своего анализа строит определение. Разумеется, он подтверждает ее несколькими примерами. Но «ТЕМНЫЙ ЛЕС» ТЕОРИИ И МИРАЖИ ИДЕОЛОГИИ когда думаешь о бесчисленных фактах, которые должна объяснять подобная теория, встает вопрос: можно ли признать хоть какую-нибудь доказательную ценность за фактами, неизбежно очень редкими, которые по случайному вну шению приводятся в ее подтверждение?» Общий вывод Дюркгейма в отноше нии экономической теории был таким: «Итак, в политиче- 14 Цит. по: Р. Арон. Этапы раз ской экономии, как и в этике, доля научного исследования вития социологической мысли.

С. 400.

очень ограниченна, доля же искусства преобладает»14.

При стихийно складывавшейся десятилетиями специализации обще ствоведов, разделении их труда на философов, экономистов, социологов, политологов, правоведов и культурологов, для многих неэкономистов, осо бенно не обременяющих себя изучением экономической жизни людей, свидетельства представителей экономической науки о методологических и, следовательно, теоретических пробелах фундаментальной отрасли все го социального знания — возможно, не самый весомый аргумент. Но при слушаться к мнению одного из ведущих социологов современности — Им мануэля Валлерстайна, в недавнем прошлом президента Международной социологической ассоциации, «неэкономисты», чей интерес к экономике зачастую ограничивается размерами собственного дохода и семейного бюджета, при любом раскладе вроде бы обязаны.

Всеобщего внимания со стороны обществоведов, на мой взгляд, здесь заслуживает примечательный во многих отношениях сборник очерков американского социолога «Конец знакомого мира. Социология XXI века», составленный на основе его докладов и выступлений на международных социологических форумах. Уже в предисловии к книге автор, обращаясь к коллегам, пишет: «Мне кажется, что мы бродим по темному лесу и не впол не понимаем, в каком направлении следует идти. Думаю, нам необходимо как можно скорее обсудить это всем вместе, и подобная дискуссия должна стать поистине всемирной… Мы вовлечены в необычный 15 И. Валлерстайн. Конец зна и трудный спор. Однако мы не сможем решить проб- комого мира. Социология XXI лемы, которых будем пытаться не замечать»15. «Темный века. М., 2003. С. X—XI.

лес», по которому, с точки зрения Валлерстайна, бродят обществоведы всего мира, в виде теоретически неясного, неточного и расплывчатого отражения действительной истории людей, как «темное царство» идей, предлагаемых публике, от имени науки в том числе, существует в сознании самих людей и постоянно держит их в заблуждении. Впрочем, вопросы, волнующие амери канского социолога, у нас сегодня, как правило, предпочитают «не замечать».

По крайней мере ни из среды отечественных обществоведов, ни из чинов ничьих кабинетов Министерства образования и науки не слышно громких голосов в пользу проведения всероссийской дискуссии по всем «темным», для самих исследователей во многом туманным и неясным вопросам.

Наверное, не каждый безоговорочно согласится с видением и трактов кой Валлерстайном путей и этапов развития социальной науки как таковой, хотя и здесь, особенно в отношении институционализации общественных В А Д ИМ МУХ АЧ Е В наук, в его рассуждениях много для нашей литературы необычного и уже потому поучительного. Но нельзя проходить мимо его суждений, имеющих отношение к нынешнему состоянию социальной науки в целом независи мо от ее страноведческих особенностей.

Вот одно из них: «…считаю, что нам, обществоведам, необходимо пол ностью обновиться, чтобы остаться востребованными в обществе и не оказаться на задворках научного мира, тратя время на бессмысленные ри туалы, как это делают последние служители всеми забы Там же. С. 209.

того божества»16. С этим утверждением американского социолога можно соглашаться и не соглашаться, но нельзя «не замечать»

его и отмалчиваться, когда современное обществознание в сравнении с ес тествознанием уже давно находится «на задворках научного мира», когда защита диссертаций по общественным наукам, по существу, давно стала «бессмысленным ритуалом».

С некоторыми оценками и аргументацией ряда выводов Валлерстайна, повторюсь, можно и нужно спорить. Но нельзя не согласиться с ним в том, что «ультраспециализация, которой подверглась социология, а в действи тельности и все остальные общественные науки, была как неизбежной, так и саморазрушительной», в силу чего необходимо «продолжать борьбу с ней, надеясь найти какой-то разумный баланс между глубиной и широ той знания, между фрагментарным и синтетическим Там же. С.323.

видением»17. У нас же этой проблемой, без разрешения которой нельзя рассчитывать на какое-либо продвижение вперед в теории общественного развития, по-прежнему никто не озабочен.

Подготовка в научном отношении односторонне развитых специали стов, которые, становясь работниками системы образования, делятся затем своей (философской, социологической, политологической или правовед ческой) «односторонностью» с учащейся молодежью, в последующем по полняющей ряды молодых ученых, образует замкнутый круг, сродни «дур ной бесконечности». Между тем большинство мыслителей, оставивших сколь-либо заметный след в теории общественного развития, социологии и политологии в том числе, были, как правило, людьми достаточно широ ких, если не энциклопедических, знаний в самых различных областях по знания вплоть до наук о природе.

Тот же Конт, начав свое образование в Политехнической школе Парижа, в последующем изучал естественные науки (астрономию, медицину, фи зиологию) и математику столь глубоко, что одно время претендовал на получение кафедры математического анализа, а также кафедры геометрии в Политехнической школе. В 1843 году им был опубликован «Элементар ный трактат по аналитической геометрии». Все это не помешало ему стать основателем социологии как особой отрасли обществознания.

Дюркгейм преподавал философию, а затем социологию и педагогику одно временно. В 1843 году он защитил докторскую диссертацию на тему «О раз «ТЕМНЫЙ ЛЕС» ТЕОРИИ И МИРАЖИ ИДЕОЛОГИИ делении общественного труда», потребовавшую от него самостоятельного изучения экономической теории, а также диссертацию на латыни на тему «Вклад Монтескье в становление общественной науки».

Парето обучался в Политехническом университете в Турине, после чего в 1869 году защитил диссертацию на тему «Основные принципы равновесия твердых тел». После нескольких лет работы инженером путей сообщения и главным управляющим металлургическими заводами Италии он изучал эко номическую науку и опубликовал ряд работ по математической экономии и другим направлениям экономической теории, благодаря чему в 1893 году был назначен профессором политэкономии Лозаннского университета. За время университетской карьеры Парето издал «Курс политэкономии» (1896—1897), работу «Социалистические системы» (1901—1902), Учебник политэкономии (1907), труды «Добродетельный миф и безнравственная литература» (1911), «Трактат по общей социологии» (1916), сборник политических статей «Собы тия и теории» (1920) и наконец книгу «Преобразования демократии».

Вебер, изучая юриспруденцию в Гейдельбергском университете, уже в студенческие годы много занимался политэкономией и экономической ис торией, что нашло отражение в его первых работах — «К истории торговых обществ в средние века» (1889) и «Римская аграрная история и ее значение для государственного и частного права» (1891). Без этого он никогда бы не стал автором важнейшего для его творчества труда «Протестантская этика и дух капитализма» (1905), не оставил бы важных работ по социологии ре лигии, проблемам логики или методологии социальных наук.

Невольно возникает вопрос: в чем причины хронически болезненного состояния теоретического обществознания в целом? Отвечая на него, Вал лерстайн, например, пишет о человеческой гордыне, которая, по его словам, является самым большим «самоограничением для людей» 18 Там же. С. 332.

и «лишает их возможности раскрыть свой потенциал»18.

Наверняка и от этого в некоторой степени тоже. Но только отчасти.

В объяснении неудовлетворительного состояния социальной науки челове ческой «гордыней» Валлерстайн прав лишь отчасти, потому что названная им причина, имеющая отношение к психологии людей, не затрагивает теоретико познавательные, или гносеологические, а также социальные корни теоретического пустоцвета, препятствующие развитию ростков «науки» об обществе как науки.

Ближайшая гносеологическая причина бесплодия теоретического обще ствознания кроется в следующем: у исследователей общества никак не по лучается отделить науку от идеологии. Обществоведы производят и несут в общество сплошь идеологизированное знание о жизни людей, где их теоре тические представления замешены на религиозных, философских, полити ческих и пр. доктринах и где даже не возникает вопрос о науке и идеологии как принципиально разных вещах, а с точки зрения познания объективной истины они — антиподы. Тем самым искажаются смысл и задача науки, к кото рой предлагают относить всякие теоретические взгляды вплоть до теологии.

В А Д ИМ МУХ АЧ Е В Более глубокая гносеологическая причина непрактичности теорети ческого обществознания, его оторванности от действительного развития общества, следствием которой является неоправданное смешение науки с идеологией, заключается, как бы это банально ни звучало, вот в чем: боль шинство его представителей никак не может подняться до уровня диалекти ко-материалистической методологии Маркса. В связи с этим еще одно заме чание, связанное с рассуждениями Валлерстайна о социологии XXI века.

Всем отечественным представителям социальной науки, особенно быв шим «марксистам», переодевшимся в тогу антимарксистов, совсем нелишне задуматься над словами американского исследователя: для социологов всего мира основоположником этой области обществоведения наряду с Дюркгей мом и Вебером является Карл Маркс. А заодно попытаться ответить на следую щий, возможно для кого-то неожиданный, его вопрос: «…почему, несмотря на “холодную войну” и политические предпочтения большинства социологов мира, попытка Парсонса исключить марксизм из общей Там же. С. 301.

картины потерпела такой сокрушительный провал?» Помочь ответить на этот вопрос Валлерстайна может, как бы это ни показалось странным, немарксист М. Вебер и его доклад «Наука как при звание и как профессия» (1918). В нем, определив важнейшую задачу, цель науки как «обретение ясности», он фактически, хотя и по-своему, оказывается близок к рассуждениям Маркса и Энгельса об особенностях науки как формы познания. Вебер почти по-марксистски описывает здесь отношения науки с иными, давно ставшими традиционными и при этом не отвечающими задаче «обретения ясности» формами сознания — таки ми, как политика, теология, юриспруденция и искусство, в которых всегда присутствуют некое лукавство, потаенный смысл и двойные стандарты.


Соотнеся с ними науку, он счел нужным сказать, что в науке «не имеет М. Вебер. Избранные произ- значения никакая добродетель, кроме одной: простой ведения. М., 1990. С. 729, 734. интеллектуальной честности»20.

Именно «простой интеллектуальной честности» большинству теорети ков от обществознания не хватало уже в последние десятилетия XIX века, что не прошло мимо внимания Ф. Энгельса, когда он работал над «Анти Дюрингом». Еще более явным это стало в начале XX века, когда политика и кормящее науку государство стали играть в жизни общества существенно большую роль, чем прежде. К тому времени сложился тип ученого, по сло вам Вебера, вышедшего «на сцену как импресарио того дела, которому он должен был бы посвятить себя», и потому спрашивающего, «как показать, что я… говорю такое, чего еще никто не сказал». Такой тип ученого-импре сарио, признает Вебер, превратился в «явление, ставшее сегодня массовым, делающее все ничтожно мелким, унижающее того, кто задает подобный вопрос, не будучи в силах подняться до высоты и достоинства дела, кото рому он должен был бы служить и, значит, быть предан Там же. С. 711.

ным только своей задаче»21.

«ТЕМНЫЙ ЛЕС» ТЕОРИИ И МИРАЖИ ИДЕОЛОГИИ Не нуждается в доказательствах очевидный для многих из нас факт вре мен СССР, где государственной идеологией был признан псевдомарксист ский «марксизм-ленинизм» и где обществоведы как члены КПСС обязаны были соблюдать партийную дисциплину, следовать решениям пленумов ЦК и съездов партии, «простая интеллектуальная честность» была в дефиците.

В те годы советские «марксисты-ленинисты» обходили стороной впол не определенные и не допускающие никаких двусмысленностей суждения Маркса и Энгельса об идеологии как — по отношению к существующей действительности и адекватно ее отражающей науке — ложном («преврат ном» или «иллюзорном») отражении бытия. Например, якобы «во всей идеологии люди и их отношения оказываются постав- 22 См. К. Маркс, Ф. Энгельс.

ленными на голову» или якобы «почти вся идеология Фейебах. Противоположность сводится либо к превратному пониманию этой истории, материалистического и идеа листического воззрений (Но либо к полному отвлечению от нее». Тем более налага- вая публикация первой главы лось негласное табу на отнесение Марксом (и Энгель- «Немецкой идеологии»). М., сом) к отдельным «видам идеологии» вслед за моралью 1966.др. 29, 20—21, 30, 32, 39, С.

41 и и религией философии, а также политики и права.

Но в дефиците «интеллектуальная честность» остается и в постсоветской истории России. Казалось бы, кому как не отечественным обществоведам, обязанностью которых в недалеком прошлом было знать и проповедовать «марксизм-ленинизм», свести теперь счеты со своей научной совестью и по-настоящему разобраться в отношениях с учением Маркса и Энгельса.

Например, ответить на вопрос: почему Маркс-материалист считал филосо фию разновидностью идеологии и наравне с моралью и религией относил к «чистой теории» и даже называл «дрянью». А заодно попытаться понять особенности других видов идеологии — морали, религии, политики, права.

Все это нужно сделать уже хотя бы потому, что Маркс как теоретик стоит не в одном ряду с иными, ему предшествовавшими великими мыслителя ми, а вне всего этого ряда. Он противопоставил свой диалектико-материа листический метод познания всей предшествовавшей ему истории мысли, включая таких ее столпов, как Гегель и Фейербах. Поэтому необходимо, освобождаясь от псевдомарксистского «марксизма-ленинизма», самым вни мательным образом заново изучить и оценить наследие Маркса и Энгельса.

Однако ничего подобного не происходит. Вместо из- 23 См. об этом: В. В. Мухачев.

учения необходимой для любого ученого истории фило- Возвращаясь к пройденному, или Философия pro и contra софии, о чем писал Энгельс, у нас по-прежнему учат «фи- науки. — «Свободная мысль».

лософии» вообще — что мудрости обществу ни на йоту не 2008. № 8, 9.

прибавляет23. А также готовят дипломированных философов, следуя конъюнк туре времени, сочиняющих теперь философию политики или философию права, тем самым наслаивая один, им более близкий, вид идеологии на другой.

А как быть с государством, политикой и правом, которые Маркс и Эн гельс также считали «видами идеологии»? Особенно нам, с таким трудом строящим «правовое государство». Как можно обществоведам, политологам В А Д ИМ МУХ АЧ Е В и правоведам особенно проходить мимо следующего рассуждения Энгель са: «Но, став самостоятельной силой по отношению к обществу, государ ство немедленно порождает новую идеологию. У политиков по профессии, у теоретиков государственного права и юристов, занимающихся граждан ским правом, связь с экономическими фактами теряется окончательно.

Поскольку в каждом отдельном случае экономические факты, чтобы полу чить санкцию в форме закона, должны принимать форму юридического мотива и поскольку при этом следует, разумеется, считаться со всей систе мой уже существующего права, постольку теперь кажется, что юридическая форма — это все, а экономическое содержание — ничто. Государственное и гражданское право рассматриваются как самостоятельные области, кото рые имеют свое независимое историческое развитие, которые сами по себе поддаются систематическому изложению и требуют такой систематизации К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочи- путем последовательного искоренения всех внутренних противоречий»24?

нения. Т. 21. С. 312.

Чем, как не дефицитом «простой интеллектуальной честности», можно объяснить поведение наших социологов, политологов и правоведов, вслед за политиками поющих дифирамбы «демократии», не считающих нужным об ратить внимание на следующее заключение материалиста Маркса: «…борьба внутри государства — борьба между демократией и монархией, борьба за из бирательное право и т. д., и т. д. — представляет собой не что иное, как иллю К. Маркс, Ф. Энгельс. Фейер- зорные формы, в которых ведется действительная борьба различных классов друг с другом…»25? А если Маркс вдруг бах. С. 43.

прав, и демократия — всего лишь иллюзорная форма реальной политической борьбы? Тогда зараженные идеей демократии обществоведы, с одной сторо ны, не знают реальной борьбы социальных групп, с другой — продуцируя очередные идеологические миражи относительно реальной политики, они занимаются лженаукой и еще более засоряют сознание людей.

Приведенные выше, а также многие другие суждения основателей марк сизма об идеологии как превратном, иллюзорном отражении бытия людей и соответствующие характеристики ими отдельных «видов идеологии» пря мо вытекают из открытого Марксом и в «Немецкой идеологии» подробно описанного, а затем (совместно с Энгельсом) успешно многократно при мененного материалистического понимания истории.

И если сегодня широко распространенные среди обществоведов и при нимаемые ими за «научные» теоретические представления не отличаются научной точностью, а сами теоретики, игнорируя диалектико-материали стический «метод Маркса» изучения общества, выступают в роли идеологов, а не людей науки, то тому есть свои, на этот раз социальные, причины. Но это уже другая тема, требующая отдельного разговора.

Pro et contra ЛЕО Н ИД Ф ИШМА Н Демократия, «социальное государство»

и война Заметки о природе демократических институтов в эпоху Античности и в Новейшее время Приступая к изложению, мы, конечно, отдаем себе отчет в том, что уже одно название статьи должно вызвать у читателей ряд вопросов. Прежде всего, всякому, имеющему представление об античной и современной де мократии, очевидны различия между ними, вытекающие из природы поро дивших их обществ, которые принадлежат отстоящим слишком далеко друг от друга историческим периодам. Сразу можно отметить, что античная де мократия — это демократия меньшинства, что она прямая, а не представи тельная, что античный «демос» — не «народ» национальных государств Но вого и Новейшего времени, что античная демократия — даже в ее наиболее развитом (афинском) варианте — не знает концепции прав человека, не предусматривает гарантий прав меньшинств и вообще у нее нет антропо логического основания в виде выраженной индивидуальности, имеющего место в демократии современной. И конечно, было бы вопиющим анахро низмом подразумевать в Античности наличие аналога современного «со циального государства». Все эти предполагаемые замечания, как и прочие аналогичные им, будут совершенно справедливыми.

Тем не менее в этой статье мы хотели бы указать на одно фундаменталь ное сходство между античной демократией и политическими режимами с тем же названием, существующими сегодня. Оно заключается в наличии прямой связи демократии с определенного рода военной организацией, в том числе с военными потребностями, и наличием вытекающих из послед них социальных гарантий для малоимущих слоев населения. Если описать характер данной связи предельно упрощенно, то о нем можно сказать сле дующее: демократия как в Античности, так и в Новое время основывается не на абстрактных «естественных правах человека», а на политической сделке, заключенной между элитами и массами с целью значительного увеличения военной мощи государства, способной помочь ему выжить в борьбе с рав новеликими соперниками и обеспечить территориальный рост.

ФИШМАН Леонид Гершевич — ведущий научный сотрудник Института философии и права УрО РАН (Екатеринбург), доктор политических наук.

Л Е О Н ИД Ф ИШ М А Н Рост мощи достигается за счет приобретения массой ранее не вовлечен ного в войны населения огромного военного значения. За это с ним при ходится расплачиваться не только собственно политическими правами, но и обширным рядом социальных гарантий материального характера. Этот сплав военного значения масс с полученными ими политическими правами и социальными гарантиями составляет основу как античной, так и современ ной демократии. Утверждая это, мы, конечно, не отрицаем значения многих иных факторов, участвующих в происхождении демократии, — экономиче ских, социоструктурных, демографических, культурных и т. д. Мы акценти руем внимание на исключительной важности военного фактора потому, что в настоящее время демократия рассматривается как режим, ассоциирую щийся с исключительно мирными временами и отрицающий войну.


Но как бы ни обстояло дело сегодня, демократия — будь она прямой, как в Античности, или представительной, как сейчас, — имеет во многом военное происхождение. Соответственно и выглядит легитимным режи мом, пока сторонам, заключившим великую сделку, есть что предложить друг другу. Иными словами, демократия существует до тех пор, пока элиты нуждаются в крови и поте масс. В исторических же обстоятельствах, когда массы не имеют военной ценности, нет и условий для заключения сделки, результатом которой является демократия — античная или современная.

В начале классического периода античной истории мы сталкиваемся с ситуацией, когда военное значение имеют только высшие слои общества, а именно — аристократия. Явное превосходство в военной выучке и воору жении в первую очередь обеспечивает аристократии почти повсеместное господство после крушения власти царей: в Греции и Италии преоблада ют аристократические режимы. В тот период военное значение каждого социального слоя видится невооруженным глазом — оно оценивается по способности приобретать тяжелое вооружение и нести службу в коннице.

Только когда тяжелое вооружение становится сравнительно доступным, а тяжелая пехота — главной ударной силой войска, на политическую арену выходит «класс земледельцев-гоплитов».

Этот акт сопровождается установлением в лучшем случае протодемо кратических, но еще не демократических форм политического устройства.

Класс земледельцев-гоплитов был, конечно, гораздо обширнее класса аристократии, но не включал большинства свободного мужского насе ления. Политический строй сколь-нибудь значимых полисов раннеклас сического периода — скорее олигархия, базирующаяся на компромиссе между старой аристократией и новой гоплитско-земледельческой верхуш кой — единственными, имеющими военное значение. Полноценные де мократические режимы (прежде всего в Афинах) появились, только когда военная монополия упомянутых слоев была окончательно подорвана. При ДЕМОКРАТИЯ, «СОЦИАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО» И ВОЙНА этом, если исторические обстоятельства не способствовали ее подрыву, олигархические режимы могли сохраняться надолго. И лишь под влиянием факторов военного характера была преодолена грань, отделявшая олигар хию от собственно демократии.

В справедливости последнего утверждения можно убедиться, рассмот рев примеры Афин и Коринфа, стартовавших примерно с одинаковых по зиций и вообще имевших ряд значимых сходств в начале Классического периода (V — середина IV века до н. э.), тем не менее в политическом отно шении развивавшихся совершенно по-разному.

После свержения тиранических режимов Периандра (Коринф) и Пи систратидов (Афины) (соответственно начало и конец VI века до н. э.) в обо их городах утвердилась власть олигархии, что, однако, не исключало присут ствия элементов, способных в дальнейшем привести к демократизации. Так, многое в коринфских условиях, начиная от местоположения, способствовав шего торговле, разделения (после падения тирании) населения на филы в духе аналогичных реформ Клисфена и заканчивая нали- 1 См. S. Hornblower. The Greek чием «колониальной державы» (архэ), указывало, что Ко- World, 479—323 BC. L., 2002.

ринф, подобно Афинам, пойдет демократическим путем1. P. 114.

В связи с этим антиковед Л. Уибли говорил о государственном устройстве Афин VII—VI веков до н. э.: «В конституции, приписываемой Драконту, мы находим специальный имущественный ценз: пока Солон (чьи реформы во многих отношениях были потенциально демократиче- 2 L. Whibley. Greek Oligarchies:

скими) не выработал и не ввел градацию привилегий. Мы Their Character and Organisati on. L., 1896. P. 147.

можем предположить, что похожие установления суще ствовали во многих олигархиях»2. Иными словами, развившиеся в демокра тическую державу Афины начинали с политического устройства, пример но похожего на устройство Коринфа и иных олигархий. Что же послужило важнейшей причиной демократизации? Изменение военной организации полиса, вызванное наличием угрозы существованию государства со сто роны персов. Олигархические Афины с относительно немногочисленным войском земледельцев-гоплитов построили после Марафона огромный флот, для комплектования которого понадобилось гораздо больше людей, чем прежде. Благодаря осуществлению амбициозной военно-морской про граммы беднейшие граждане, феты, превратились в главную вооруженную силу афинского государства. Таким образом, сила, как выразился Плутарх, перешла в руки гребцов, келевстов (боцманов) и рулевых. Именно преоб разование Афин в крупную морскую державу и события 3 См. A. Штенцель. История 480-го и 479 года до н. э., связанные с персидским на- войн на море с древних вре мен. — http://www.fictionbook.

шествием, в отражении которого огромную роль сыграл r u / a u t h o r / s h t e n c e l _ a l f re d / многочисленный афинский флот, повлекли за собой де- i s t o r i ya _ vo y i n _ n a _ m o re _ s _ drevneyishih_vr/ мократизацию политического устройства3.

Л Е О Н ИД Ф ИШ М А Н Создав I Афинской морской союз, Афины стали государством, в котором имперская составляющая была тесно связана с демократическим режимом.

Основным заработком поддерживавшего империю плебейско-воинского контингента, ставшего неотъемлемой принадлежностью афинской демо кратии еще со времен Кимона, оказалась служба в армии и на флоте. О Ки моне Плутарх писал: «Афинян он сажал по очереди толпами на корабли и, приучая их к лишениям военной службы, вскоре вследствие жалованья и денег, вносимых союзниками, сделал их господами давальцев. Афиняне не расставались с морем, всегда были вооружены, кормили сами себя и стано вились хорошими солдатами, поэтому уклонявшиеся от военной службы Плутарх. Сравнительные жиз- союзники приучились бояться их, льстить им и незамет но превратились в их подданных и рабов»4.

неописания. М., 2008. C. 563.

Полвека спустя во время Сицилийской экспедиции Никий говорил солдатам, что они воины совершенно другого рода, что не похожи на гражданское ополчение сиракузян: афиняне явно превосходи ли своих противников в военной выучке, поэтому им См. Фукидид. История. СПб., надлежало бояться не их, а скорее своего стесненного 1999. С. 291.

положения5. С того момента прошло примерно столько же времени. Теперь этим воинам, по-прежнему заседавшим в народном со брании, захотелось сохранить свой источник доходов, а для этого надо было восстановить державу в прежнем объеме. Поэтому Афины усилили давление на союзников по II Афинскому морскому союзу, разместив гарнизоны в их городах, выведя туда своих поселенцев, потребовав увеличения взносов;

афинские стратеги начали часто злоупотреблять своей властью. Для афин ской демократии такая политика выглядела естественной и неизбежной.

Только наличие обширных источников доходов, полученных путем контро ля над многочисленными союзниками, в свое время обеспечило существо вание золотого века афинской демократии под управлением Перикла.

Благодаря наличию державы-архэ, которую невозможно было удержать без широкой опоры на вооруженный демос, последний получал возмож ность приобретать земельные участки, работать на строительстве город ских сооружений, иметь доступ к разного рода культурным благам, плату за участие в народном собрании, не говоря уж о военной добыче. Это и были его социальные гарантии, доля в государстве, которая и являлась для демоса смыслом демократии. Неудивительно, что демократия создала предпосыл ки для проведения экспансионистской внешней политики, которая после недолгого периода умеренности требований к союзникам, вновь верну лась к старым практикам эксплуатации. В итоге привела к восстанию со юзников — к так называемой Союзнической войне 357—356 годов до н. э., фактически похоронившей II Афинский морской союз. Вместе с крахом афинской архэ упало и военное значение демоса: олигархические элиты больше не нуждались в нем, предпочитая опираться скорее на наемников.

ДЕМОКРАТИЯ, «СОЦИАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО» И ВОЙНА Соответственно, наступил и закат демократии, в ней все более усиливались олигархические элементы.

В отличие от Афин, Коринф в классический период не стал демократией.

Исследователь С. Хорнблауэр поясняет: «…в Коринфе внешнее морское могу щество не привело к росту значения матросов внутри государства — возмож но потому, что контингент гребцов не комплектовался 6 S. Hornblower. The Greek коринфскими гражданами (нам просто об этом ничего World, 479 — 323 BC. P. 114— не известно)»6. Ф. Хупер замечает, что Коринф был свое- 115.

образной большой корпорацией, управляемой советом директоров, которые в своих действиях руководствовались целью коммерческого процветания.

Классический Коринф имел то, что для Афин стало мощным катализатором военно-морской демократии, а именно — колониальную державу (на северо западе и северо-востоке), сравнимую с афинскими владениями периода око ло 500 года до н. э. Но Коринф никогда не создавал армию исключительно или по большей части из собственных граждан, подобную афинской.

Поэтому не возникло сплоченной гражданской общины, члены которой вместе бы жили, работали, голосовали и сражались. Народное собрание суще ствовало, но не имело прямого влияния на дела управления. Город эффектив но управлялся небольшим советом, который, подобно предшествовавшим ему тиранам, полагал лучшим средством для достижения 7 См. F. Hooper. Greek Realities:

внутреннего мира уделять возможно большее внимание Life and Thought in Ancient Greece. Wayne, 1992. P. 89—94.

вопросам благосостояния7. Что хорошо для бизнеса — хо рошо для всех. Иными словами, основная часть коринфян своей доли в Ко ринфской колониальной империи не имела, за исключением поддерживае мого ею относительно высокого для того времени уровня жизни. Олигархи Коринфа и сами не имели больших экспансионистских амбиций — они пони мали, что для их осуществления понадобится уже качественно иная военная организация, вроде афинской, с очевидными политическими последствиями.

По той же причине державу, созданную тиранами и унаследованную олигархами, защищали почти исключительно наемники. Это сильно сужа ло военные возможности Коринфа, ибо их явно не хватало, чтобы эффек тивно контролировать свои колонии. Он их фактически и не контролиро вал. Вплоть до войны с Керкирой такое либеральное отношение создало Коринфу репутацию метрополии, которая со своими колониями обраща ется по-отечески и нередко помогает им, вследствие чего, как говорит у Фу кидида коринфский посланник, «прочие колонии чтут 8 Фукидид. История. С. 47.

нас, и колонисты нас очень любят»8.

Может сложиться впечатление, будто античные полисные олигархии были не способны к созданию империй. Это не так. Одна олигархия древности все же смогла создать обширную империю, не трансформируясь в демократию.

Речь идет о Карфагене. Большую часть своей истории этот город оставался торговой олигархией, похожей на коринфскую, и управлялся так называемым Л Е О Н ИД Ф ИШ М А Н Советом 104-х. Народное собрание здесь хотя и существовало, но не имело ре ального влияния вплоть до II пунической войны. Соответственно, по крайней мере сухопутная армия Карфагена была преимущественно наемной или же рекрутируемой из жителей подвластных племен, хотя командование в своих руках сосредоточили карфагенские полководцы и командиры.

Пример Карфагена интересен тем, что служит образцом развития оли гархии в демократию «методом от противного». Мы видим, что в основе по строенной торговой олигархией империи лежало молчаливое согласие эли ты с плебсом, согласно которому плебс удовлетворяется высоким для своего времени уровнем жизни и не вмешивается в политику, а элита на доходы от колониальной империи содержит сильную наемную армию и тем самым этот уровень жизни поддерживает. Основной причиной слабости демокра тической партии в Карфагене являлось его огромное богатство: даже если его флот и мог комплектоваться малоимущими гражданами, последние не были слишком озабочены политическими правами. Они и так находились в достаточно благоприятном положении, не платили налогов, пользовались многими благами жизни в процветающей торговой олигархии.

Собственно, высокий уровень жизни, в том числе и для малоимущих сло ев, при олигархии — это аналог социальных гарантий для демоса при демо кратии. Очень богатое олигархическое государство смогло на долгое время убедить своих малоимущих граждан, будто им нет нужды заботиться о поли тике, пока дела идут хорошо. Пробудить плебс олигархической метрополии к политической активности можно было, только лишив его значительной части благ, которую он имел благодаря эксплуатации обширной колониаль ной империи. Это и произошло в результате поражений в двух Пунических войнах. Видимо, после победы Рима в I Пунической войне, когда для бедней ших граждан сократились возможности службы на флоте, они начали массо во поступать в сухопутную армию, а также интересоваться своими правами.

По наблюдениям Ю. Б. Циркина, «если в конце IV в. до н. э. полководцев назначал сенат, то Гамилькара во главе армии поставил народ. Когда враги попытались привлечь его к суду как виновника бедствий родины, поддер жка народного лидера Гасдрубала, за которого полководец выдал замуж свою дочь, позволила ему избежать суда. Самого Гасдрубала Аппиан называ ет “в высшей степени заискивающим перед народом”, что уже само по себе показывает, как велика была роль последнего. Полибий отмечает, что между Ю. Б. Циркин. Карфаген и его двумя Пуническими войнами власть все больше перехо культура. М., 1987. С. 65. дила к народу»9. Вероятно, в данный период карфагенская армия приобрела более демократический характер, поэтому военные вожди, стремившиеся к реваншу, стали пользоваться поддержкой рядовых граждан.

Из-под ног олигархии стала мало-помалу уходить ее военная опора, тогда как армия и ее вожди начали ассоциироваться с демократией. В конечном сче те ведение II Пунической войны оказалось фактически частным делом самой ДЕМОКРАТИЯ, «СОЦИАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО» И ВОЙНА демократической партии, возглавляемой Баркидами. В связи с этим показа тельно следующее: когда Ганнибал заключил договор о союзе с царем Маке донии Филиппом V, он сделал это не только от своего, но 10 Цит. по: И. Ш. Кораблев.

и от имени «всех карфагенян, воюющих вместе с ним»10. Ганнибал. М., 1976. С. 174.

Уже после II Пунической войны Ганнибал в политической борьбе опирался на сильную демократическую партию.

Карфагенская демократия, в отличие от афинской, была не демократи ей триумфа плебса, благодаря своему военному значению обретшего соци альные гарантии и политические права. Это была демократия имперского реванша: плебс хотел восстановить утраченный высокий уровень жизни и только поэтому вышел на политическую и военную арену. Тем не менее и в этом случае очевидна связь между демократией, социальными гарантиями и военными потребностями.

Рим, истории которого нельзя не коснуться, никогда не знал собственно демократического правления, подобного афинскому. Но постепенная демо кратизация его политического режима со времен установления республики всегда была теснейшим образом связана с военными факторами. Во многом история Рима показательна, ибо вся она представляет собой ряд военно социальных сделок: сначала между патрициями и плебеями, а потом между Римом и италийскими союзниками. В начале истории Римской республики (конец VI века до н. э.) мы видим типичное правление аристократии, которо му соответствует столь же типичная военная организация. Аристократы-пат риции являются на поле боя в сопровождении дружины из клиентов-плебеев.

Но эта система стала разрушаться уже в царский период (середина VI века до н. э.). Вследствие реформы Сервия Туллия произошло «введение организо ванного по сословно-цензовому принципу гоплитского 11 В. Н. Токмаков. Армия и госу войска, где тяжеловооруженные состоятельные общин- дарство в Риме: от эпохи царей ники получали преимущество независимо от родового до Пунических войн. М., 2007.

С. 66.

происхождения…»10.

Таким образом, принцип формирования армии определил политиче скую структуру и особенности политической борьбы. Армия надолго стала фокусом общественных конфликтов: хваленая римская дисциплина явля ется достоянием уже скорее поздней республики и империи. В итоге пле беи добились от аристократии удовлетворения значительной части своих требований, прежде всего права на приобретение земельных участков на завоеванных территориях. Они наконец получили достойную «долю в го сударстве», оплаченную их кровью. Но больше всего выиграла верхушка плебса, то есть почти аристократическое правление патрициев преврати лось в таковое земельной и торговой олигархии при согласии на это об ширного слоя «земледельцев-гоплитов».

Иными словами, в течение первых трех столетий со времени основа ния республики демократизация зашла не слишком далеко. Причина снова Л Е О Н ИД Ф ИШ М А Н находится в военной области. Римское войско комплектовалось за счет не всего плебса, а преимущественно его крестьянских слоев;

чтобы служить в армии, надо было удовлетворять достаточно высокому имущественному цензу. Преобладающую массу войска вплоть до реформы Мария (конец II века до н. э.) по-прежнему составляли мелкие и средние земельные соб ственники — средний класс Античности, всегда являвшийся опорой уме ренно-демократических и олигархических режимов.

В том и заключался главный секрет устойчивости олигархической рес публики: она долгое время могла перекладывать социальные издержки, вызванные необходимостью содержания большой армии, на плечи союз ников. Если Риму не хватало своего «среднего класса» для сухопутной ар мии, он мог рассчитывать на таким же образом комплектуемые воинские контингенты италийских общин. И на путь обретения морского могуще ства Рим вступил, когда смог переложить бремя комплектования флота на плечи союзных общин, а не собственных граждан. Если бы сильный флот понадобился Риму ранее того момента, неизбежная пролетаризация воен ной системы привела бы к резкой демократизации политического режи ма —как это случилось в Афинах и некоторых других греческих полисах.

Радикальная демократизация Римской республики, таким образом, оказа лась отложенной. Когда же она началась в результате реформ Гракхов, а за тем Мария, то быстро приобрела катастрофический характер. После долгого пренебрежения малоимущим и неполноправным гражданам предоставили возможность повысить социальный статус путем воинской службы в профес сиональной армии и наконец получить свою «долю в государстве». Не учли одного: солдаты начали связывать гарантии своих приобретений не с государ ством, а с конкретными военными и политическими лидерами. Великая сделка между элитами и массами на предмет повышения обороноспособности была заключена вновь, но ее результатом стал конец олигархической республики.

ЕСЛИ ПОСЛЕ ЭКСКУРСА в Античность мы обратимся к истории Европы Нового и Новейшего времени, то без труда заметим, что война и военные нужды периодически давали толчок развитию демократических инсти тутов и практик. Получается, война и военные нужды в Европе Нового и Новейшего времен породили современную демократию, в то время как по следняя вовсе не являлась целью правящих элит.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.