авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«Кыргызстан: сбылись ли ожидания? «Темный лес» теории Европейская и миражи идеологии социал-демократия ...»

-- [ Страница 6 ] --

Что касается проблемы атеизма, то, на мой взгляд, это вопрос не столько диало га между верующими и неверующими, сколько диалог между самими неверующими людьми. Конечно, атеизм не есть обязательство вести борьбу с религией. Это ско рее антитеизм, просто другой образ мышления. Можно, конечно, трактовать тео ретическое понятие по-разному. Однако точный смысл слов, если придерживаться содержания понятийного аппарата и того, что за ним стоит, все-таки таков: ате изм — это безбожие, отрицание религии, веры в бога. И наша насущная задача — осмыслить, как наше атеистическое мировоззрение в ракурсе отмеченного отри цания согласуется сегодня с проблемой демократизации, гуманизации общества, диалога между атеистами и верующими.

Обращая внимание на содержательное определение атеизма, мы каждый раз, как справедливо отмечалось, фиксируем его различные формы. Атеизм может быть ницшеанского толка с его критикой христианской морали, призывающей стать во обще по ту сторону добра и зла и таким образом покончить с моралью. Но может быть и атеизм, как модно сегодня говорить, с человеческим лицом, который апел лирует именно к моральному общечеловеческому началу. Существовавшие и суще ствующие формы атеизма заставляют нас всерьез задуматься над бытующим у нас его пониманием, над смыслом и сутью атеистической пропаганды. Лишь при этом условии возможно подойти к решению целого ряда насущных практических воп росов. Например, вопроса о религиозном и атеистическом воспитании в школе.

Что подразумевается под атеистическим воспитанием? Особое ли это знание наряду с теми знаниями, которые получают обучающиеся в школе? Нужно ли какое то специальное атеистическое воспитание здесь? По-моему, нет, в том смысле, что необходимую сумму знаний школьник получает, скажем, при изучении истории. Но она должна включать в себя и такой компонент, как история религии. Вряд ли при менительно к школьнику существует сугубо атеистическое знание. Он приобретает его при изучении предметов о природе, обществе, человеке. В данном смысле любое научное знание носит и атеистический характер, ибо рисует мир, в рамках которого нет стоящего где-то над ним творца, наблюдателя, правителя и т. д. По-моему, хотя бы уже этим решается вопрос о светском характере школы, снимается сама узкая альтер натива религиозного, атеистического или еще какого-то особого воспитания.

Н. А. КОВАЛЬСКИЙ. Когда мы сталкиваемся с проблемой диалога, то часто не вольно возникает вопрос: нужно ли во имя сотрудничества отказываться от сво их убеждений или кто должен отступить? Такая постановка, по моему глубокому убеждению, в принципе неверна. Нельзя все сводить лишь к контрасту черного и белого. Следовательно, ни та, ни другая сторона вовсе не обязаны идти в данном направлении. Разумеется, налаживая контакты, общаясь на научной и иной почве, хотим мы того или нет, но оказываем определенное воздействие друг на друга. Мы взаимообогащаемся. Но из этого не вытекает утрата исповедуемых нами ценно Ж У Р Н АЛ «К О ММ У НИ С Т ». № 3. 1 стей. Диалог не должен приводить к полной зависимости от партнера, тем более к его подавлению. То есть, видимо, существуют какие-то пределы взаимного сближе ния, которые нельзя переходить.

Так, в идеологической области каждый оппонент-партнер с большими усили ями, чем в других сферах общественной жизни, сохраняет неприкосновенность своих убеждений. Он вносит определенные поправки лишь под воздействием но вой духовной реальности, требующей отказаться от исторических и не всегда оп равданных наслоений. Он допускает изменения в той мере, в какой сам считает возможным, не противоречащим его существованию. Поэтому внешнее давление на него не может быть оправданным.

Что же касается политической области, здесь мы имеем возможность пойти друг другу навстречу гораздо дальше. В формировании нового, более гуманного мира заинтересованы обе стороны. И в нем несомненно будут жить и те, кто при держивается марксистских взглядов, и те, кто исповедует религиозные воззрения.

В данной области особенно перспективен диалог, поскольку современный мир так взаимосвязан, что другого пути нет.

Н. Б. БИККЕНИН. В конце нашей встречи хочу отметить открытый характер со стоявшейся впервые в журнале дискуссии по проблеме свободы совести, что избав ляет всех нас от необходимости формулировать какие-то развернутые выводы, под водить окончательные, точно выверенные итоги. Во-первых, это нецелесообразно, видимо, делать потому, что мы только начали совместное обсуждение, не на копили достаточного опыта в разностороннем, но одновременном подходе к столь сложной, многоаспектной проблеме, требующей основательного, глубокого раз мышления. Предстоит еще большая общая работа для того, чтобы здесь намети лись существенно значимые сдвиги.

Во-вторых, прошли те времена, когда отдельные обществоведы, идеологи при писывали себе функцию непогрешимых выразителей истины в последней инстан ции, истины, которую общественность должна была дружно приветствовать, при нимать не сомневаясь в любом ее виде. Пора готовых рецептов на все случаи жизни отодвигается все дальше в прошлое. Думаю, читатели сами способны разобраться в сплетении высказанных мыслей, взглядов, позиций. Каждый может их сопоста вить, сверить со своим пониманием проблемы, с чем-то согласиться, что-то оспо рить и таким образом на основе реального плюрализма мнений самостоятельно определиться. А это сегодня, мне кажется, самое главное.

Хочу только заметить следующее. Может быть, кому-то наши рассуждения по кажутся абстрактными. Мол, много спорят о словах, понятиях. Конечно, в реальной повседневной жизни люди не выражают свои заботы и тревоги в философских кате гориях. Они не прибегают к чисто научным или богословским терминам. Но тем не менее, сколь бы ни были абстрактными, как иногда может показаться, теоретические рассуждения, они своим острием в той или иной форме нацелены в тот трудный и тре вожный мир, в котором мы живем и который стараемся переделать во благо человека.

И здесь консенсус мыслей должен вылиться в консенсус действий верующих и неве рующих, коммунистов и беспартийных. Нужна реальная консолидация всех здоровых сил, чтобы вывести страну из экономического, политического, а возможно, и мораль ного кризиса. В этом в равной мере заинтересованы все граждане нашей страны.

Pro memoria ЕЛЕН А ПЕТР ЕН К О Петр Струве К 140-летию со дня рождения Имя действительного члена Российской Академии наук, доктора по литической экономии и статистики, почетного доктора права Кембридж ского университета Петра Бернгардовича Струве (1870—1944) еще совсем недавно мало что говорило читателю. Между тем его экономические и со циально-философские взгляды, его деятельность как политика и публици ста оставили заметный след в истории русской общественной мысли, тео рии и практики российского либерализма и социал-демократизма конца XIX — начала XX века. Жизненный путь Струве — пример подвижнических исканий и жестоких разочарований отечественной интеллигенции тех лет.

Она стремилась служить России и народу, жаждала обрести себя в револю ции, но осознавала несовместимость своих нравственных и политических идеалов с версией социалистической теории общественных преобразова ний, утверждавшейся тогда в России.

Сын пермского губернатора, внук известного астронома В. Я. Струве (первого директора Пулковской обсерватории), Струве окончил юридиче ский факультет Санкт-Петербургского университета. С конца 1880-х го дов стал интересоваться социалистической проблематикой, а в начале 1890-х обратился к марксизму, прежде всего к экономической теории К. Мар кса. В 1896 году Струве участвовал в Международном социалистическом конгрессе в Лондоне. После I съезда РСДРП (1898) по предложению группы социал-демократов написал первый программный документ российской социал-демократии — «Манифест Российской социал-демократической ра бочей партии». Но, отдавая дань научному потенциалу марксизма, Струве был весьма далек от признания его политических лозунгов. Политическим кредо Струве был либерализм. С этих позиций он и выступал против само державия, требуя буржуазно-демократических свобод. С будущим либера лизма связывал Струве судьбу общественных преобразований в России.

В 1902—1905 годах он — один из лидеров организации российских ли бералов «Союз освобождения» и редактор ее нелегального заграничного ПЕТРЕНКО Елена Леонидовна (1951—2009) — профессор, доктор философских наук.

ЕЛЕН А ПЕТР ЕНК О органа «Освобождение». С момента образования в России в октябре 1905 года Конституционно-демократической партии Струве — член ее Цен трального комитета, депутат от кадетов во II Государственной думе (1907).

Редактировал журнал «Русская мысль». В годы Первой мировой войны последовательно пропагандировал идеи защиты Отечества, родины, Рос сии. Враждебно встретив Октябрьскую революцию, Струве в 1918 году со ставил и подготовил к печати сборник статей «веховцев» и иных авторов «Из глубины». В нем однозначно осуждались все революции в России, а вина за все произошедшее в стране возлагалась на интеллигенцию и власть, так и не нашедшую пути к политической свободе.

В годы Гражданской войны был членом Особого совещания при ге нерале А. Деникине, министром в правительстве генерала П. Врангеля.

В 1922 году Струве эмигрировал. Жил в Праге, Лондоне, Белграде, Париже, продолжая исследовательскую и публицистическую деятельность. Препо давал экономику и право в крупнейших европейских университетах, редак тировал политическую периодику российского зарубежья (журнал «Русская мысль», газету «Возрождение», другие эмигрантские издания).

Выступая против Советской власти, он отнюдь не требовал реставрации прежнего режима, которую считал невозможной, а ратовал за установление действительно нового порядка. На протяжении всей своей жизни придер живался мнения, что России нужны прочно огражденная свобода личности и сильная правительствующая власть. Для него всегда оставалась безуслов ной ценность права как меры свободы, возможностей и ответственности личности. Именно соперничество власти и свободы, по его убеждению, со ставляет главное содержание всей русской истории.

Умер Струве в Париже 26 февраля 1944 года, до последнего момента продолжая работать над своим итоговым трудом «Социальная и экономи ческая история России».

НАСЛЕДИЕ СТРУВЕ обширно и многогранно. Он плодотворно работал в самых различных областях: политической экономии и статистики, теории и истории государства и права, русской истории, социальной философии, литературы. Но все его теоретические исследования связывали воедино проблемы, волновавшие Струве на протяжении всей его жизни, — судьба России как философский, социально-экономический, политический фе П. Б. Струве. Размышления номен, перспективы развития российской действитель о русской революции. София, ности в контексте мировой цивилизации, «в их отноше 1921. С. 34.

нии к прошлому и будущему»1.

Первая крупная работа Струве — книга «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России» (1894) — достаточно определенно вы ВЛАДИВОСТОК: СТУК В ДВЕРЬ разила мировоззренческие позиции не только самого автора, но и многих интеллектуалов, публицистов, ученых его поколения. Они симпатизировали марксизму, видели в его экономическом учении инструмент научного анали за российской действительности, путей ее радикального демократического преобразования. В 1890-е годы Струве, как и его единомышленники (С. Бул гаков, М. Туган-Барановский, Н. Бердяев), считал себя во 2 П. Б. Струве. Марксовская многом учеником Маркса, а его учение — «прекрасней- теория социального развития.

Киев, 1906. С. 4.

шим созданием социальной науки Нового времени»2.

Не принимая идей пролетарской революции, пролетарского социализ ма, диктатуры пролетариата, он использовал ряд исходных понятий мате риалистического понимания истории*, марксова экономического учения в полемике с представителями господствовавшей в те годы в России народ нической идеологии, отрицавшими перспективность капиталистического развития как единственного пути обновления русского общества. В центре дискуссии оказались вопросы о движущих силах общественного развития и восходящая к истокам славянофильства народническая идея особости, неповторимости российского духа и исторических судеб русского народа.

Критикуя народничество, Струве исходил из признания всеобщего характера мирового, общецивилизационного развития и включенности России в этот процесс. Он был убежден, что религиозные, нравственные идеалы — производное от действительности: нравственность, право, поли тические институты и учреждения являются лишь надстройкой над эконо мическим базисом. Следовательно, подлинно научная социология может и должна игнорировать личность как величину, мало влияющую на развитие истории. Основой исторического процесса, утверждал Струве, воспроиз водя аргументацию марксова «Капитала», является последовательная смена способов производства (в терминологии Струве — экономических форм);

необходимым этапом этой эволюции является капитализм. А потому капи талистическая фаза развития неизбежна и для России.

Отделение обрабатывающей промышленности от земледелия (а вместе с тем и отделение рабочих, занятых в сельском хозяйстве, от рабочих, за нятых в обрабатывающей промышленности) — такова, по мнению Струве, формула экономического роста России, неотъемлемыми компонентами которой являются неизбежное обезземеливание части крестьянства и раз ложение общинного земледелия. Путь общественного прогресса России неразрывно связан с капиталистической цивилизацией — вот основной вывод, сделанный начинающим экономистом Струве в ходе анализа хо зяйственного развития пореформенной России средствами категориаль * Используя термин «марксовская теория социального развития», Струве стремился подчер кнуть, что в поисках аргументации своих взглядов он апеллирует не к материалистическому пониманию истории в целом, но лишь к ее разделам, затрагивающим проблемы общественного прогресса, динамики исторического движения общества «от капитализма к социализму» (см.

П. Б. Струве. Марксовская теория социального развития. С. 4.).

ЕЛЕН А ПЕТР ЕНК О ного аппарата марксовой политэкономической теории. В справедливости этого положения Струве ни разу не усомнился.

Испытывая несомненный пиетет к исследовательскому таланту и про зорливости Маркса-экономиста, Струве, однако, не признавал оригиналь ности его философско-методологической позиции. Отдавая дань позити вистским привязанностям своего времени, он характеризовал диалектику как спекулятивный момент в марксизме, возводящий неизбежно присут ствующие в мышлении (научном и вненаучном) формально-логические противоречия в ранг объективно существующих. Как считал Струве, не борьба, столкновение, взаимовлияние противоречивых тенденций, а постепенное приспособление, модификация форм, явлений, процессов — вот основной принцип всякого, в том числе социального, движения и раз вития. Применительно к истории, писал он, Маркс сформулировал идею «постоянно приспособляющегося к хозяйству (экономи П. Б. Струве. Марксовская теория социального развития. ке. — Е. П.) существования права и политических учреж С. 13. дений как нормальной формы их совокупного бытия»3.

Но если позитивное знание о мире можно получить, только отрешившись от всякой метафизики, то научный потенциал марксизма исчерпывается конкретными экономическими и социально-историческими исследовани ями Маркса. Им, по мнению Струве, противоречат многие положения мар ксистской политической доктрины (представления о неизбежности всеоб щего краха капитализма и наступления социализма, обострения классовой борьбы по мере поступательного развития общественного производства при капитализме и т. д.). Более того, считал он, философские спекуляции в традициях гегельянства и политические мотивы несомненно влияли на «строго научные» экономические выкладки Маркса, внося в его теорию эле менты неясности, незавершенности, противоречивости.

К метафизическим моментам марксова политэкономического учения Струве относил теорию трудовой стоимости, концепцию прибавочной стоимости, проблему ценообразования. «Теория трудовой ценности (сто имости. — Е. П.) в ее историческом развитии... вне всякого сомнения есть не что иное, как непрерывная погоня за прочным “вещным” ядром, за суб станцией эмпирического явления цен, в то же время... это есть погоня за “universale”* цены духа логического реализма... Никакого опровержения этой теории уже не нужно, ибо вышеуказанное понимание ее не просто заключает в себе “отвержение” данного материального решения пробле мы, но и обнаруживает научную недопустимость самой постановки про блемы. Ценность одинаково и как субстанция, и как “universale” цены есть понятие, бесполезное для познания эмпирических фактов образования цены, она означает не более и не менее как метафизическую гипотезу, ко * Universale — здесь в смысле всеобщей сущности, всеобщности.

ВЛАДИВОСТОК: СТУК В ДВЕРЬ торая не может иметь никакого применения в науке. Ибо метафизические гипотезы приемлемы для науки лишь как необходимые вспомогательные конструкции (как “рабочие гипотезы”) либо как необходимое расширение и продолжение эмпирической картины мира. Ни тем, ни 4 П. Б. Струве. Хозяйство и цена.

Т. 1. М., 1913. С. XXIX—XXX.

другим не является теория трудовой ценности»4.

Нельзя умалять заслуг Струве в развитии традиций экономических иссле дований в России (а он и С. Булгаков одними из первых поставили в русской литературе вопрос о научном статусе теории стоимости, политэкономиче ской доктрины в целом). Тем не менее не следует упускать из виду тот факт, что в своем стремлении преодолеть спекулятивные моменты в социально экономическом знании Струве поставил под сомнение саму возможность существования всеобщих понятий в исторической, экономической, полити ческой теориях. Исходя из традиционного для позитивизма конца XIX века представления об идеале научного знания как о совокупности эмпирически проверяемых фактов, Струве призывал к критическому анализу всех полит экономических теорий, признающих отличие законов функционирования экономической системы как целого от законов развития, ее составляющих.

Стремление Струве к точности и последовательности экономического анализа несомненно правомерно. Но возникает вопрос: а допускал ли он вообще возможность существования в экономическом знании «универсаль ных» понятий и категорий, обладающих большей или меньшей степенью об щности? Нет, не допускал. Хотя и не отрицал, что объектом экономического анализа может быть некая целостность;

при анализе конкретных категорий марксовой политэкономической теории Струве исходил из того, что всякое понятие, отражающее тенденции, общую закономерность, не является стро го научным. С этих позиций он и призывал к реформе теории политической экономии, ее обновлению в традициях эмпирико-статистического (вероят ностного) подхода в целях преодоления однозначного толкования экономи ческих процессов по типу причинно-следственной связи. Струве стремился очистить экономическую теорию от понятий, выходящих за пределы эмпи рико-статистической методологии анализа хозяйственных механизмов*.

САМ СТРУВЕ СЧИТАЛ свое увлечение марксизмом исчерпавшим себя уже в начале 1900-х годов. Однако и в его более поздних работах явно и неявно при сутствует элемент симпатии к марксистской теории, открывшей исторической науке новый предмет — историю как особую социальную действительность с ее объективными связями и взаимодействиями, исходные детерминанты ко торых четко зафиксировал Маркс. Материалистическое понимание истории * См. об этом подробнее: Н. Жекулин. Количественная теория денег;

С. Кон. О стратификации поли тической экономии;

А. Чупров. Место понятия ценности в статистической теории цены. — «Сборник статей, посвященных Петру Бернгардовичу Струве». Прага, 1925. С. 95—108;

117—134;

163—171.

ЕЛЕН А ПЕТР ЕНК О вошло в плоть и кровь исследований Струве, неизменно связывавшего поли тическую, культурную, духовную жизнь эпохи с ее экономикой.

Конечно, Струве был весьма далек от вульгарного социологизаторства в духе экономического материализма, мыслившего связь «экономика—поли тика», «экономика—культура», «экономика—религия» по типу однозначного причинно-следственного соотношения. Жизнь общества не представлялась ему и некоей мистической, существующей вне индивида реальностью. Со циальная действительность для Струве — это сознание, желания, действия и поступки конкретных людей. История как наука имеет дело с человеком как общественным (в терминологии Струве — коллективным) существом. Уче ный преодолел популярное на рубеже XIX—XX веков и столь характерное для упрощенных толкований исторического материализма отождествление материального и вещественного. Он понял, что для Маркса материальное и духовное —неразрывно связанные в истории, не существующие один без другого моменты. Как и история отдельного народа, страны, династии, обще ство — это продукт и результат целеполагающей коллективной деятельности людей, основу которой составляют общественное производство, труд.

Характеризуя взаимодействие базисных и надстроечных структур, Струве сосредоточивал внимание на взаимодействии экономики и права.

«В действительном обществе не существует никакого абсолютного проти воборства и никакой абсолютной гармонии между правом и хозяйством, но беспрестанные частичные коллизии и приспособления хозяйственной и правовой сторон друг к другу, — писал он. — В них и через них совершает ся перестройка общества. Что касается отношения экономических явлений и регулирующих их правовых норм, то нет никакого сомнения в том факте, что первым из них генетически принадлежит первенство... Определяющие хозяйство правовые нормы возникают и существуют ради получающей от них содействие экономической цели, которая служит мотивом, а сле довательно, причиною установления таких норм. Утверждая это и выводя отсюда приспособление и стремление права приспособляться к хозяйству, материалистическое понимание истории показывает простую, но великую П. Б. Струве. Марксовская истину... Существует только одна форма социального теория социального развития. движения — именно приспособление правовых норм С. 21—22.

к социально-экономическим явлениям»5. Правовые ин ституты и нормы мыслились Струве как оптимальная форма, единствен ный гарант поступательного развития общества, а реформа права — как оптимальный принцип радикального преобразования действительности, свободного от анахронизмов политического волюнтаризма. Вопрос со стоял лишь в одном: какие общественные силы, какие механизмы позво лят осуществить подлинно демократическую правовую реформу? Ответ на него Струве нашел далеко не сразу.

ВЛАДИВОСТОК: СТУК В ДВЕРЬ Рассматривая правовые проблемы, он не мог обойти проблему отноше ния «общество—государство». «Естественным законом» общественной жиз ни он считал сосуществование двух типов социальных явлений и процессов:

протекающих стихийно, иррационально, «гетерогенически», и явлений и процессов «автогенических», управляемых в соответствии с чьей-то волей.

Первый тип характеризует жизнь общества, второй — жизнь государства.

Общество и государство различаются как два рода целостности — «как систе мы» и «как субъектного (или телеологического) единства» 6 См. П. Б. Струве. Хозяйство и составляющих ее элементов6. Струве считал, что дуализм цена. Т. 1. С. 114—115.

стихийного и сознательного, целеполагающего моментов в человеческой деятельности и истории неустраним. Оба эти фактора функционируют в со циальной действительности как равноправные, рядоположенные и допол няющие друг друга. С этих позиций он отвергал и исторический волюнта ризм анархистских идей, и авторитаризм коммунистических доктрин. И те и другие в своем стремлении преодолеть дуализм необходимости и свободы в истории гонятся за химерой. Попытка Маркса «ввести историю человечества в систему научного опыта, основным понятием которого является необхо димость или закономерность, не удалась». Ведь «свобода воли есть, конечно с точки зрения опыта, величайшая нелепость, но несвобода ее — такая же нелепость… Свобода беззаконна». Следовательно, вопрос о радикальном пе реустройстве общества должен решаться исходя из неустранимости дуализ ма «свобода—необходимость». Любой идеал будущего общественного строя как картина будущего есть не что иное, как «смешение необходимости и сво боды». И чем точнее наши представления о механизмах 7 П. Б. Струве. Свобода и истори исторического движения, «тем научнее, вернее, необхо- ческая необходимость. На раз ные темы. СПб., 1902. С. 487, 499.

димее наш идеал»7, — делал вывод Струве.

Сторонник этического социализма, рассматривающего социализм как духовное, нравственное, волевое устремление общества, Струве не задавался вопросом о сроках, механизмах осуществления социалистической револю ции, ее движущих силах и перспективах побед и поражений. Восторженно встретив революцию 1905—1907 годов, Струве был убежден, что в ней найдут свое воплощение лучшие нравственные побуждения передовых обществен ных сил России, прежде всего ее интеллигенции, «образо- 8 См. П. Б. Струве. Размышления ванного класса»8. Его он всегда воспринимал как творца и о русской революции. С. 29.

носителя идеалов прогрессивных общественных преобразований.

Эти надежды не оправдались. Самодержавие не пошло на обещанные конституционные реформы. Российская интеллигенция, отчужденная от участия в государственных делах самой исторической и сложившейся тра дицией монархического правления на Руси, выступала как оппозиционная по отношению к власть предержащим сила, поддерживала социалисти ческие настроения самых широких масс, проповедовала «революциона ЕЛЕН А ПЕТР ЕНК О ризм... Власть и общество вели между собой более или менее открытую борьбу... Власть была ослеплена, но так же, и еще больше, была ослеплена общественность, не видевшая огромной опасности в революционаризме, который просачивался в народные массы, разлагал их Там же. С. 30.

духовно и подготовил крушение государства»9. Под угро зой оказывалось само существование России как державы, как государства, как целостного хозяйственного организма.

В либеральных, интеллигентских кругах зрела «патриотическая тревога»

См. П. Б. Струве. Patriotica. за будущее России, осознавалась насущная необходимость Политика, культура, религия. пересмотра политических программ русских радика СПб., 1911. С. 1—2.

лов10. Эти настроения и выразил сборник «Вехи», ставший своего рода мировоззренческим кредо российского либерализма*. Политиче ская ориентация «Вех» в поиске нового пути и обновления России — обновле ния общества и государства. Таковы сокровенные мысли Струве. Обновление российской государственности немыслимо, по его убеждению, без правовой реформы, без создания правового государства, исключающего абсолютизм любой власти. Обновление общества потребует ценностной переориента ции — не озлобленность, бунтарство, прежде насаждавшееся в общественном сознании, но личная ответственность каждого как субъекта и творца истории, как человека и гражданина перед собой, государством, обществом должна стать новыми жизненными ориентирами для русского народа.

Октябрьская революция 1917 года разрушила все политические иллюзии Струве. «Патриотическая идея революции оказалась каким-то интеллигент ским недоразумением перед лицом этой самовольно-погромной демобили зации, — писал он. — Таким образом, подлинная природа революции реши тельно разошлась с тем, что в ней воображала себе русская интеллигенция.

Вообще подлинный лик революции оказался совсем не тем, о каком мечтала русская интеллигенция, даже социалистическая». Струве постоянно задавал ся вопросом о границах революционного беспредела, о том, что может про тивостоять этой гигантской разрушительной стихии, «пугачевщине во имя социализма». Уцелеет ли Россия — это волновало его больше всего. Но и на П. Б. Струве. Размышления этот вопрос Струве ответа не нашел. Он не заглядывал в о русской революции. С. 31, будущее, но искренне верил в «подлинность той мощи, 32, 34.

которой обладала историческая Россия»11, верил в ее гря дущее обновление. Эта вера в Россию и дорога нам в творчестве Струве.

* «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» вышел в свет в 1909 году. В нем приняли участие видные российские публицисты (Н. Бердяев, С. Булгаков, М. Гершензон, Б. Кистяковский, Б. Струве, С. Франк, А. Изгоев), тяготевшие к политическим лозунгам либерализма, сторонники партии кадетов. «Вехи» стали своего рода водоразделом мировоззренческих установок россий ского либерализма и социал-демократизма в первом десятилетии ХХ века.

Pro memoria МИХ А ИЛ ЯК УШ Е В Иностранные дипломаты при Османском дворе Период второй половины XVIII — начала XIX века Османский протокол второй половины XVIII — начала XIX века пред ставляет собой один из важнейших и интереснейших сюжетов османской политической истории и культуры*. Значимо и его постепенное изменение в контексте преобразований в различных сферах государственной жизни.

Первая фаза реформ, получивших название «низам-и джедид»**, пришлась на правление султана Селима III (1789—1807). Второй этап преобразова ний был связан с реформами Махмуда II (1808—1839), возобновленными им в начале 1820-х годов, а третий — с именем его сына султана Абдул Меджида (1839—1861), при котором реформы танзимата*** (1839—1876) приобрели широкомасштабный характер.

Следует заметить, что до 1790-х годов, когда султан Селим III учредил институт постоянных османских дипломатических миссий за рубежом и направил туда первых послов, за границей Порту представляли временные деятели из числа султанских сановников со специальными дипломатиче скими поручениями1. Послов обычно выбирали из высших османских чи новников2, а дипломатическому представителю жаловался высокий титул в соответствии с важностью его миссии: посланнику — дефтердар или ни шанджи, послу — бейлербей3.

Османские дипломаты придавали большое значение церемониалу их приема при иностранных дворах, считая это выражением отношения к падишаху и государству, которое они представляли. В середине XVIII века была учреждена самостоятельная и не зависимая от главного казначейства «казна для дипломатических миссий» (эльчи хазинеси****)4. Дорогостоящие предметы экипировки османских делегаций — в частности церемониаль ное оружие, украшенное драгоценными камнями, — тщательно фиксиро вались и по возвращении делегации сдавались на хранение. Так же скрупу лезно отбирались дары, которые посланник должен был вручить: оружие, ковры, меха, конское снаряжение, декоративные предметы быта, ценная посуда плюс одежда, расшитая драгоценными камнями5.

ЯКУШЕВ Михаил Михайлович — аспирант кафедры истории стран Ближнего и Среднего Востока ИСАА МГУ.

* С предыдущей статьей Михаила Михайловича на эту тему читатели нашего журнала ознако мились в № 8 за 2009 год.

** «Низам-и джедид» (осм.) — новый порядок.

*** «Танзимат» (осм.) — упорядочение.

**** Здесь и далее по статье османские эквиваленты понятий даны в скобках курсивом.

МИХ А ИЛ ЯК УШ Е В Следует отметить, что период с 1774-го по 1838 год знаменует собой завершающую стадию «вестернизации», или «европеизации», османской дипломатии6 — период, когда усилия реформаторов были сосредоточены не только на реорганизации армии и финансовой системы, но и на созда нии отдельной дипломатической службы7.

Таким образом, с учреждением постоянных османских посольств в Ев ропе в контактах с иностранными дипломатами Порта стала постепенно отходить от метода «односторонней дипломатии»8 и использовать принцип взаимности — базовый для дипломатии Нового времени9.

Необходимо упомянуть и об изменениях, произошедших в структуре дип ломатической службы Османской империи. Так, с 1650-го по 1836 год фун кции руководителя внешнеполитического ведомства осуществлял директор имперской канцелярии (реис-эфенди)10, в подчинении которого находилось несколько ведомств*, в том числе входящей документации (амед-и калеми), созданное в 1777 году, возглавляемое амедджи и занимавшееся среди проче го дипломатической перепиской с иностранными государствами11.

В 1794 году это ведомство было включено в аппарат высшего имперско го совета (диван-и хумаюн) и подчинено великому визирю, в результате чего реис-эфенди стал вторым по значимости сановником османского правитель ства. В его прямом подчинении находился великий драгоман имперского со вета (диван терджюманы), пост которого по традиции занимался греками-фа нариотами12. В 1822 году после греческого восстания 1821 года эта должность была упразднена, а бюро великого драгомана (терджюманы одасы) преобра зовано в бюро переводов при Высокой Порте** (Баб-и Али терджуманы ода сы), созданное для лингвистического обеспечения внешнеполитической де ятельности и служившее школой для будущих дипломатов13. Первоначально в бюро переводов принимались только мусульмане-османлы14.

В 1836 году в результате преобразования имперской канцелярии в само стоятельное ведомство Порты было создано министерство иностранных дел (низарет-и хариджийе)15. Последний реис-эфенди Йозгатлы Акиф-эфенди стал первым министром иностранных дел (назир-и хариджи). В том же году бюро переводов было переподчинено османскому внешнеполитическому ведомству16. Министр иностранных дел — реис-эфенди, или назир-и харид жи, — вскоре стал влиятельным членом кабинета, вторым по положению после садразама. Фактически назир отвечал за внешнюю политику, в то время как великий («верховный») визирь (садр-и азам, везир-и азам, везир-и * Российские дипломаты выделяют трех «обер-секретарей при Порте», отмечая, что первый — бейлыкджи-эфенди — был «обер-секретарем иностранных дел экспедиции», «управляющим указного департамента», «директором департамента, выдающего султанские указы»;

второй — амедджи-эфенди — «обер-секретарем экспедиции визирских султану докладов», «управляющим челобитного департамента»;

третий — мектубджи-эфенди — «обер-секретарем визирской канце лярии», «директором канцелярии, сочиняющей визирские письма».

** Аккредитованные при османском правительстве иностранные дипломаты официально в документах именовали его «Блистательной Портой» (фр. La Sublime Porte). Османские подданные называли свое правительство «Высокой Портой» (Баб-и Али) или давали ему различные поэтиче ские названия (см. об этом: G. Bayerle. Pashas, Begs and Effendis. P. 11, 12, 13, 36, 124, 138).

ИНОСТРАННЫЕ ДИПЛОМАТЫ ПРИ ОСМАНСКОМ ДВОРЕ эввель) отвечал за внутреннюю. К середине XIX века министры иностран ных дел часто становились садразамами и наоборот17.

Необходимо обратить внимание на обстоятельство, имевшее место до середины 1830-х годов: в Османской империи османский протокол (теш рифат, мерасим) тогда был общим как для внутриполитической, так и для внешнеполитической жизни империи, так как еще не существовало ни профессиональных дипломатов, занимавшихся исключительно внешне политическими делами, ни отдельного дипломатического ведомства, ни самостоятельной посольской службы.

По этой причине протокольными вопросами занимались сразу несколь ко османских сановников, большинство из который входили в админист рацию великого визиря. В официальных документах должности некоторых чиновников переводили на русский язык, руководствуясь российской бю рократической номенклатурой придворных и гражданских чинов Табели о рангах, основанной на понятиях немецкого происхождения: «обер-церемо ниймейстер» (тешрифатджи-баши), «унтер-церемониймейстер» (халифе-и тешрифатджи), «обер-гофмейстер» (чавуш-баши), «обер-шталмейстер»

(бююк имбрахор, бююк мирахор), «унтер-шталмейстер» (кючюк имбрахор, кючюк мирахор), руководитель секретариата великого визиря (реис-эфен ди, реис-уль-куттаб), руководитель аппарата великого визиря (нишанджи, тевкеи), старший советник садразама (мектубджи), первый советник ве ликого визиря, или «обер-рентмейстер» (бююк тезкереджи, тезкереджи эв вель), второй советник великого визиря, или «унтер-рентмейстер» (кючюк тезкереджи, тезкереджи сани), главный драгоман (баш терджюман) и др.

В султанском дворце устраивались красочные церемонии по случаю приемов иностранных дипломатов. Подробные описания аудиенций у великого визиря и султана представлены в реляциях и записках рос сийских дипломатов конца XVIII — начала XIX века: посла Н. В. Репнина (1775—1776)18, посланников А. С. Стахиева (1775—1781)19 и Я. И. Булгакова (1781—1787)20, посла М. И. Голенищева-Кутузова (1792—1793)21, посланни ков В. П. Кочубея (1794—1798)22 и В. С. Томары (1798—1802)23.

Подробные описания приемов у османских сановников представлены также в записках и реляциях многих европейских дипломатов, в частности дипломатических представителей Франции в Константинополе: послан ника Раймонда-Вернинака Сент-Мора (1795—1797)24 и посла Жана-Батиста Аннибала Обер дю Байе (1796—1797)25.

В Константинополе находилось множество дипломатических предста вителей: «великие послы» (бююк эльчи), «постоянные посланники» (муким эльчи), «поверенные в делах» (маслахат гюзар). Послы и постоянные по сланники могли рассчитывать на аудиенцию у султана, имея при себе доста точное количество даров (далеко не все посланники в Стамбуле в XVIII веке были резидентами, так как содержание миссии требовало больших затрат).

«Чрезвычайные послы» (февкальаде эльчи) и «чрезвычайные посланники»

(орта эльчи) прибывали в Константинополь со специальными дипломати МИХ А ИЛ ЯК УШ Е В ческими и политическими миссиями, причем первые приезжали для рати фикации или возобновления договора, а также передачи поздравлений по случаю восшествия султана на престол. В зависимости от важности миссий они делились на три категории: высшего, среднего и низшего рангов26.

Встречи посланников на границе являлись важным дипломатическим со бытием, сопровождаемым пышной церемонией. До конца XVIII века в соот ветствии с международной практикой того времени с момента пересечения чрезвычайным послом границ Османской империи и до его отъезда всем необходимым эмиссара снабжала принимающая сторона27. Так, например, османское правительство ввело в бюджете специальную статью расходов на сумму в 1 миллион акче*, которые шли на оплату издержек иностранных по сланников на территории империи. Более того, Порта принимала необходи мые меры для обеспечения безопасности иностранных дипломатов на тер ритории османского государства28. Посланников иностранных государств от границы до Стамбула сопровождал специальный чиновник (михмандар), а во время пребывания в османской столице к посольскому кортежу прикреп лялся эскорт из янычар под командованием полковника (чорбаджи) и при соединялись два стамбульских «полицмейстера»: асес-баши и су-баши.

Посланника иногда заставляли ждать аудиенции несколько дней и даже недель, поскольку одной из причин ожиданий было стремление объединить прием с каким-нибудь впечатляющим и запоминающимся событием в султан ском дворце. Для этой цели часто использовалась красочная церемония еже квартальной выдачи воинского довольствия янычарам (улюфе гюню)29, при чем вышеупомянутая процедура происходила на втором дворе, называемом «двором дивана» (диван мейдани), или «двором правосудия» (адалет мейдани).

Иностранные посланники в Константинополе в своих записках обращали особое внимание на янычар, стоявших по обе стороны улицы в парадном строю, ожидая сигнала своего начальства30. При подходе посланников и по данному им знаку те бежали с другого конца мостовой к дверям «имперского дворца с купо лом» (куббет-и хумаюн), где проводились заседания султанского совета (диван-и хумаюн). Дело в том, что по окончании заседания совета напротив дворца для янычар расставлялись мешки с денежным довольствием, а также тарелки с пло вом и чаши с супом, приготовленными на имперской кухне (матбах-и амире).

По словам российских дипломатов, янычары «бросались на поставленное для них вдоль дороги кушанье»31 или «хватали расставленную для них пищу»32.

После внеочередных («чрезвычайных») заседаний совета (галебе дивани) янычар «кормили пилавом»33, а после очередных («обыкновенных») заседаний (дивани ади) им «раздавали фодлы (род мягких лепешек) и чорба»34, которую российские дипломаты называли «янычарской похлебкой»35. Кроме того, важ ным церемониальным угощением была пахлава, российскими посланниками названная «янычарским пирожным», или «воинским сладким пирогом»36.

Заседания имперского совета обычно проходили под председатель ством самого падишаха, восседавшего во «дворце правосудия» (каср-и * Акче — денежная единица Османской империи.

ИНОСТРАННЫЕ ДИПЛОМАТЫ ПРИ ОСМАНСКОМ ДВОРЕ адалет) над местом великого визиря за решетчатым окном, отделявшим зал заседаний совета от султанских покоев с гаремом (харем-и хумаюн), предпочитая оставаться невидимым для членов совета. В исключительных случаях посланников приглашали понаблюдать за «торжеством османско го правосудия», чтобы воочию увидеть такие наказания и устрашающие зрелища, как ссылка, казнь провинившегося чиновника или выставление напоказ отрубленных голов пойманных разбойников37.

Самым распространенным поводом для приема у садразама и падишаха было вручение посланником верительных («кредитивных») грамот (наме) и отзывных грамот (авдет-наме). Еще одним важным поводом для аудиенции было вручение посланий, адресованных их монархам или правительствам:

султанская грамота (наме-и хумаюн), ответное послание (джеваб-наме), ви зирская грамота (наме-и асафи) либо грамоты от обоих. Вместе с тем су ществовали менее распространенные поводы для аудиенции — такие, как передача послом поздравительного письма новому султану по случаю его восшествия на престол (тебрик-наме), обмен подписанными копиями до кументов (мубаделе-и тасдик-наме), передача формальной декларации пре емственности (ихбар-наме) или дружественного послания (садакат-наме)38.

В случае, если эмиссар был невысокого ранга или его дипломатическая миссия не представляла особого значения для османского правительства, султанское послание вручалось посланникам в Высокой Порте. В день вос шествия на престол нового султана последняя рассылала письма прави телям представленных в Стамбуле государств, либо направляя их с чрез вычайными посланниками, либо непосредственно вручая иностранным дипломатам в Высокой Порте.

Во всех этих случаях использовались две формы приема —официальная (ресмен) или неофициальная (би-ля-ресм). Если эмиссар удостаивался при ема как у падишаха, так и у садразама, аудиенции назначались на разные дни.

Решение, где следовало принять посланника — в «новом султанском дворце»

(сарай-и джедид-и амире), известном под названием «дворца пушечных ворот»

(Топкапу сарайи), или в Высокой Порте (Баб-и Али), в большей степени зави село от выбора османской стороны. Султан не принимал дипломатического представителя, занимавшего невысокий пост или прибывшего без дорогих даров. Последнему в этом случае приходилось довольствоваться аудиенцией у садразама или просить специального разрешения на прием у падишаха.

Следует упомянуть, что в некоторых случаях иностранным посланни кам все-таки дозволялось встречаться с султаном в отсутствие дорогостоя щих подарков. Известен, например, такой случай: когда накануне приема у великого визиря в Высокой Порте в 1759 году посланник Королевства двух Сицилий, не имевший при себе даров, попросил аудиенции у султана, пояс нив, что в его государстве произошла смена монарха и что письмо, которое он должен передать, было лишь дружеским посланием, а потому согласие султана на аудиенцию будет воспринято его королем как красивый жест (франц. beau geste). Просьба была направлена падишаху вместе с меморан думом от реис-эфенди, и султан дал свое согласие39.

МИХ А ИЛ ЯК УШ Е В Необходимо заметить, что до XIX века дипломатическим представи телям обычно предоставлялась возможность встречаться наедине с пади шахом не более одного-двух раз за все время их пребывания в Стамбуле40.

Позднее по причине изменений в межгосударственных отношениях султан стал более доступным для них, однако он редко обсуждал с посланника ми политическую тематику, так как для этого с ними неофициально встре чался великий визирь, причем встречи обычно проходили не в Высокой Порте, а переговоры носили конфиденциальный характер (махфи сохбет).

Между прочим реис-эфенди, как правило, принимал дипломатов тоже не формально и обсуждал с ними политические вопросы41.

Великий визирь устраивал в честь прибывшего иностранного посла торжественную трапезу в «имперском дворце с куполом», где гостю пода вали розовую воду, угощали кофе, шербетом и сладостями, преподносили ему благовония, салфетку и полотенце. Как правило, посланнику приноси ли угощения дважды в день приема: первый раз — после высадки на берег и встречи с чавуш-башой в палатах киреджи-баши или в палатах гюмрукчю аги;

второй — после произнесения речи в Высокой Порте или после банке та в куббет-и хумаюн, следующего за заседанием государственного совета.

После чего готовилась церемония приема у султана.

Сначала напротив старого зала заседаний совета (диван-хане-и атик, эски диван-хане) посланнику дарились «почетные одежды», принесенные из «ме ховой комнаты» (кюрк одасы) главным хранителем шуб (кюркчу-баши), а при сланные послом дары выставлялись главным хранителем и распределителем подарков (пишкешджи-баши) в передней части зала приемов или раскладыва лись имперскими привратниками у ворот дворца на всеобщее обозрение.

С разрешения падишаха посланник и его свита вводились в тронный зал (хане-и тахт) старшими дворцовыми привратниками42. Эмиссар вру чал меморандум (телхис) хранителю имперского штандарта (миралему), а тот передавал его хранителю имперской печати (нишанджи) или команду ющему османским флотом (капудан-баши). Наконец, меморандум доходил до великого визиря, который клал его рядом с султанским троном. После этого посланник делал доклад (текрир) или произносил речь, которою пе реводил главный драгоман Порты43.

Церемонии приема иностранных посланников являлись важной ча стью внешнеполитической деятельности Порты. Конкретный сценарий их проведения зависел от ряда факторов, самыми важными из которых были статус представляемого послом государства, его положение на междуна родной арене и внешнеполитический вектор османского правительства.

Тем не менее нередко церемонии претерпевали те или иные изменения.

Причиной мог быть ряд факторов — от недостатка знаний чиновников, от ветственных за протокольное обеспечение мероприятий, до личного вме шательства в процедуру церемоний султана. Например, поправки могли делаться «по требованиям времени и условий» (хасб эз-заман) или «по по литическим причинам» (хасб эс-сиясет), когда государственные интересы ИНОСТРАННЫЕ ДИПЛОМАТЫ ПРИ ОСМАНСКОМ ДВОРЕ требовали изменения определенных частей церемониала, как, например, во время визита посланника при чрезвычайных обстоятельствах. Измене ния идентифицировались в протокольных журналах как «внецеремониаль ный элемент» (харидж эр-ресм), «отклонение от норм протокола» (гаир эт тешрифат) и «вопреки процедуре» (хиляф-и усуль)44.

Посланнику, представлявшему государство, с которым у Османской империи имелся союзный договор или планировалось его заключение, оказывались специальные почести и предоставлялись различные привиле гии. Однако в период напряженности в двусторонних отношениях приемы иностранных послов часто принимали форму соперничества: иностранные дипломаты старались получить как можно больше почестей, а османские сановники прибегали к различным хитростям и уловкам, чтобы приумень шить их роль. Например, посланники сильных государств, которых Порта хотела принизить, принимались одновременно с посланниками вассаль ных или политически слабых государств. Преференциальное отношение можно было получить по просьбе (ильтимас), при умелом использовании практики совершившихся фактов (фр. faits accomplis) или прецедентов (са бик) из более ранних церемоний приема45.

Иностранным посланникам были хорошо известны сила и значение прецедентов в османском протоколе. В одном из журналов описан инте ресный случай, демонстрирующий практическое применение церемони ального прецедента, когда перед приемом великим визирем в Высокой Порте 13 сентября 1790 года венецианский посол заявил, что имеет право на получение в дар коня. У протокольной канцелярии, однако, не было ни сведений о существовании такого прецедента, ни единой записи на этот счет. Дипломат, тем не менее, настаивал на своем и призвал османских чи новников перепроверить протокольные журналы, что ими и было сделано.

Проверили записи аудиенций венецианского посла у султана, состоявших ся 18 мая 1756-го и 15 мая 1757 года, но в них указания на подобный факт отсутствовали. В конце концов в протокольном регистре была обнаружена запись от 6 ноября 1757 года, в которой говорилось, что бывший венециан ский посол после приема в Высокой Порте в дар от великого визиря полу чил коня. В итоге венецианский посол добился-таки своего46.

Церемониальный маршрут посольской процессии на аудиенцию к сул тану и великому визирю включал несколько специально определенных стоянок. Первой такой церемониальной стоянкой, где послов принимали османские сановники во главе с чавуш-баши, были палаты киреджи-баши (киреджи-баши одасы). Высадившись из лодки, посланник должен был на некоторое время остановиться около них, прежде чем сесть на лошадь и отправиться в султанский дворец. Некоторые высокопоставленные евро пейские дипломаты открыто протестовали против этой части церемонии.

В частности, открытое недовольство по этому поводу высказывали французский посол генерал Ж.-Батист Аннибал Обер дю Байе и англий ский — Томас Брюс, граф Элджинский (1799—1803), в то время как два их МИХ А ИЛ ЯК УШ Е В знаменитых предшественника — французский посол Франсуа Эммануэль Гуинард граф де Сент-Приест (1768—1784) и английский посол сэр Роберт Эйнсли (1775—1793), намного больше прослужившие в Стамбуле, — не за остряли на этом внимания. Неоднократно посещавший Стамбул и приняв ший участие в церемонии приема у османских сановников в свите англий ского посланника сэра Роберта Гордона (1827—1832) в 1828 году Чарльз Макфарлейн47 назвал палаты киреджи-баши «грязным стойлом»48.


Второй церемониальной остановкой был дворец процессий (алай кеш кю), расположенный на улице, ведущей от Порты к султанскому дворцу*, третьей — палаты капыджи-баши (капыджи-баши одасы). Послы менее зна чимых европейских государств и многие посланники дожидались вызова на аудиенцию к падишаху, сидя у ворот на лавке под навесом. По особым случаям предусматривалась еще одна остановка — на первом дворе, назы ваемом «двором процессий» (алай мейдани), напротив имперской пекарни (фурун-и хумаюн, хасс фурун, фурун-и нан-и хасс), которая служила местом ожидания и сборным пунктом для посольских процессий.

В день аудиенции у султана на заключительном этапе церемониальной процессии — у входа на третий так называемый внутренний двор (эндерун мейдани), где находился «внутренний дворец» (эндерун-и хумаюн), послов встречал чавуш-баши с жезлом в руках, внешне напоминавшим серебряный скипетр, который дипломаты называли «серебряной тростью», «серебряным посохом», «серебряным скипетром» или «серебряным жезлом». Провожая эмиссаров к падишаху, чавуш-баши стучал им по дворцовой мостовой.

В случае аудиенции у великого визиря у парадного входа, ведущего в «имперский дворец с куполом», посланников встречал главный драгоман Порты и провожал до прихожей или передней либо до верха парадной лестницы, где их приветствовал начальник имперского протокола. Далее эмиссары следовали в «гостевую комнату» (мусафир одасы), где ожидали приглашения в зал аудиенций, или зал петиций (арз одасы), для встречи с садразамом, входившим через канцелярию (деват одасы).

С начала XIX века в церемониале приемов послов великим визирем происхо дят некоторые изменения. Дипломатов уже не заставляют садиться на табурет и вставать при входе садразама. Следует отметить, что российские посланники вве ли эту практику как fait accompli еще в 1775 году, предпочитая стоять перед табуре том, чтобы избегать вставания при появлении великого визиря в зале приемов.

Однако существовал еще один вариант. Так, во время приема узбекского посланника в 1740 году садразам не вышел из комнаты перед его приходом, причем, когда эмиссар приблизился к месту, где сидел великий визирь, тот все го лишь изменил местоположение, пересев на подушку. Затем были принесе ны кофе и сладости. Прием узбекского посланника представлялся более поч тительным, чем прием господарей вассальных княжеств Молдавии и Валахии, но менее почтительным, чем аудиенция посланника важного государства.

* Летний павильон дворца Топкапы, построенный в правление султана Мурада III (1574—1595) (см. G. Bayerle. Pashas, Begs and Effendis. P. 6).

ИНОСТРАННЫЕ ДИПЛОМАТЫ ПРИ ОСМАНСКОМ ДВОРЕ Примечательно, что постоянным предметом спора было место для сиде ния, предлагаемое эмиссару во время аудиенции у садразама. Для посланни ков предназначался обыкновенный табурет (искемле), а для послов — стул со спинкой и подлокотниками или кресло (сандалйе). Более того, табурет эмиссара был ниже, чем место для сидения садразама (садр-и ахкам). Не смотря на то, что вышеупомянутый табурет и оставался предметом разно гласий до XIX века, лишь немногие посланники могли избежать сидения на нем, если им удавалось быстро занять место рядом с садразамом или его заместителем (каймакамом), как это сделали два европейских дипломата — французский посол Луи Савер маркиз де Вилльнев (1728—1741) в 1728 году и английский посол сэр Роберт Гордон (1827—1833) в 1833-м49.

В османском протоколе важную роль играла одежда османских са новников, в первую очередь головные уборы — тюрбаны и чалмы, пред назначенные для разных случаев в зависимости от характера церемонии, государственной религии и статуса принимаемой стороны. То же касалось их верхней одежды, особенно мехов и мантий, хотя за соблюдением этого правила следили меньше. Любопытно, что седла, уздечки и убранство ло шадей, участвовавших в процессиях, также имели важное церемониальное значение и зависели от ранга посланника и статуса государства, которое он представлял;

при этом конское снаряжение высших османских чиновников всегда выделялось своей роскошью. Более того, погонщики вели большое количество свободных лошадей с пышными попонами и доспехами.

До XIX века церемонии вручения верительных грамот и приема у султана эмиссаров из мусульманских и христианских государств практически не разли чались, хотя и существовало их разделение по религиозному признаку, так как в описаниях приемов христианские государства именуются дювел-и насара.

Вместе с тем для иранских посланников часто делались исключения. На пример, в то время как других эмиссаров заставляли ждать перед киоском процессий, иранского посланника иногда провожали в мечеть Ая-Софию и разрешали ожидать приезда великого визиря там. Однако самые большие по чести оказывались крымским ханам, ибо они были не посланниками, а пра вителями и союзниками в противостоянии Османской империи с Россией.

При вступлении на престол они посещали Стамбул для получения одобрения султана. Соответствующие церемонии длились несколько дней, в течение ко торых новому хану даровались различные имперские знаки отличия.

Существенное значение в османском протоколе и этикете имели це ремониальные угощения и подношения. В день внеочередных заседаний имперского совета (галебе дивани), когда членов собиралось больше, чем обычно, готовили плов. В день очередных заседаний имперского совета (диван-и ади) подавали суп. Хотя галебе дивани собирался и в случае при ема иностранных посланников, и в случае приезда молдавского, а также ва лашского господарей, вторым из-за их невысокого ранга подавался имен но суп. Подношения гостям курительных трубок или кофе играли важную роль в османской повседневной культуре50.

МИХ А ИЛ ЯК УШ Е В Среди всех угощений кофе имел особый статус в силу церемониального характера. В случае, если, вопреки обычаю, он не предлагался, это воспри нималось гостем как попытка нанести ему оскорбление, причем церемони ал подачи кофе детально описывался в протокольных журналах, а наруше ние его фиксировалось и нередко приводило к ухудшению двусторонних отношений. Кроме того, в османском протоколе подача кофе являлась более распространенной традицией, чем подношение трубки. До начала XIX века дипломатам не было принято предлагать последние, да и потом это происходило нечасто. Более того, османский этикет различал кофе и трубку: если кофе подавался всем гостям, то трубка предлагалась лишь тем, чей ранг соответствовал статусу принимавшей стороны51. В соответствии с традиционной протокольной церемонией гостю рангом ниже хозяина подавался только кофе;

гостю того же ранга, что и хозяин, — трубка, кофе и фруктовый напиток;

гостю рангом выше — трубка, кофе и фруктовый на питок, а также сладости и благовония52.

В «имперском дворце с куполом» посланникам и их свите предлагали ужин вместе с членами имперского совета после их заседания, причем из иностранной делегации только посланник сидел за столом садразама, выс шие же дипломатические чиновники иностранной миссии — за столами реис-эфенди и нишанджи, а стальные члены свиты посланника ужинали вместе в смежной с главным залом комнате53.

Иностранные посланники должны были преподносить султанам цен ные подарки. Обычно послы мусульманских государств привозили юве лирные украшения, шелковые ковры, расшитые палатки, ценные ткани, холодное оружие, украшенное драгоценными камнями. Европейские послы, как правило, дарили шерстяные ткани, часы и различные пред меты роскоши из золота и серебра54. Причем дары вручались не только падишаху. Спустя несколько дней после аудиенции у султана подарки от правлялись в имперский гарем, а еще через несколько дней — посылались семье садразама, который в свою очередь одаривал дарителей золотыми монетами. Более того, по традиции, подарки вручались сотрудникам про токольной службы.

Такой обмен дарами имел важное церемониальное значение и выражал стремление к поддержанию добрых отношений между государствами, а по тому он также подчинялся определенному ритуалу. Так, прибытие послан ника в султанский дворец с целью вручения верительных грамот должно было сопровождаться подношением падишаху дорогих подарков, стои мость которых определялась статусом посланника, а в случае, если прием дипломата следовал за подписанием договоров, количество даров опре делялось специальной статьей соглашения. Посланники подносили дары османским правителям и сами получали от них подарки во время приемов в султанском дворце Топкапы55, причем самым дорогим из последних был конь, врученный лишь согласно прецеденту. Помимо упомянутого выше посла Венеции в XVIII веке он действовал и в отношении шведского посла.

ИНОСТРАННЫЕ ДИПЛОМАТЫ ПРИ ОСМАНСКОМ ДВОРЕ После заключения Кучук-Кайнарджийского мирного договора (1774) такой подарок стали получать и российские послы.

Традиционными дарами иностранным дипломатам являлись «почетные одежды», именуемые хилят, — особая одежда, ткань и мех которой различа лись по качеству, стоимости и цвету*. Обряд облачения в такого рода одеяния был важным элементом османского протокола и осуществлялся после приема иностранных дипломатов у великого визиря и перед аудиенцией у султана.

Конкретный вид одежд зависел от ранга дипломатического представителя. На первом месте по ценности и стоимости были хасс-уль-хасс и ферве, причем первый шился из дорогих тканей (парчи, сукна или шелка), подбивался мехом соболя или рыси и предназначался для послов и посланников, второй — из хлопка или шерстяных тканей (камлота или стамеда), подбивался мехом гор ностая и предназначался для консулов, главных переводчиков и секретарей посольства. На втором месте стоял кераке, не имевший меховой подкладки. На третьем — кафтан в форме мантии, сшитый из обычной материи.


Российский посланник в Константинополе Я. И. Булгаков отмечает: во время аудиенции у султана ему были подарены «шубы хорошие и стоящие тысячи по полторы, а не такие, каковые другим даются, и за кои платят из казны только по 350 пиастров… иностранным послам и интернунциям дается одна шуба без кераке и несколько кафтанов»56. Другой российский посланник, А. С. Стахиев, сообщает, после аудиенции у великого визиря на грузинского посланника была надета «песцовая шуба», на его свиту — «кафтаны», а на армянского посланника — «корсачья шуба», на его свиту «суконные биниши, или верхнее турецкое платье». Примечательно, что посланники Грузии и Армении были приняты у великого визиря не в па латах, «где принимают иностранных держав министров», причем, грузин ский посланник «не был посажен, а кофе пил стоя», армянский же «все время стоял на ногах»57.

Интересно, что, в отличие от российских коллег, многие европейские дипломаты негативно относились к практике облачения их в «почетные одеяния». Посланники же России, как правило, упоминают в своих запи сках лишь факт преподнесения им дорогостоящих и качественных одежд, хотя порой встречаются пусть и краткие, но весьма красочные описания последних*.

До конца XVIII века в Стамбуле особый хилят стоил 3000 акче, кераке — 25 акче, обычный хилят — 5 акче, причем продать полученный дар сразу после вручения не считалось зазорным. Не удивительно, что в 1790 году посланник Королевства двух Сицилий, пропустивший аудиенцию у султана по причине старости и бо лезни, попросил, чтобы «почетные одежды» были присланы ему домой58.

Более того, возникал своеобразный круговорот «почетных одежд». Так, по словам русского писателя-паломника Василия Григоровича-Барского, побывавшего на приеме у великого визиря в 1744 году в свите российского * «Хилят» — «шуба почета»: итал. la pelliссia d'onore / франц. la pelisse d'honneur / англ. robe of honour.

МИХ А ИЛ ЯК УШ Е В резидента в Константинополе А. А. Вешнякова (1742—1745), после аудиен ции у садразама «николико от жидов прийдоша пред врати, ради покуп ления оных кафтанов;

обичай бо имут они меншою ценою их куповати, и мало что болшою в двор паки везирский продовати, на се убо оны и со швенни суть, а не на что ино»59. А австрийский дипломат и востоковед Хам мер-Пургстал, посетивший прием у султана в 1799 году в составе делегации английского посла в Константинополе лорда Элджинского, замечает, что после аудиенции у падишаха эмиссар и его свита продали подаренные им «почетные одежды» ожидавшим их у входа во дворец армянским и еврейс ким торговцам, которые в свою очередь не без выгоды для себя перепрода ли их начальнику имперского протокола60.

Пышность и сложность османского дипломатического протокола долж ны были подчеркивать силу и мощь Османской империи. Но по мере вы нужденного отступления империи с ранее занимаемых позиций менялся и ее протокол, все больше ориентировавшийся на общеевропейскую про токольную практику. Уходили в прошлое или претерпевали изменения и некоторые элементы придворных дипломатических церемоний. В част ности, поменялись форма одежды османских чиновников, подарки, подно шения и угощения. Практика облачения в «почетные одежды», вызывавшая недовольство некоторых европейских дипломатов, а также дарения коня исчезла полностью. Вышла из обихода церемония подношения щербета и сладостей;

упростился ритуал подачи кофе, а вместо трубки стали предла гать сигареты. Взамен цветных шарфов и платков, драгоценных камней и шелковых ковров послам стали вручаться портреты османских султанов, табакерки и портсигары, а также государственные награды и ордена.

Все явственнее ощущались новая эпоха и приближающийся кризис Блистательной Порты.

* На российского посла Н. В. Репнина после приема у великого визиря и перед аудиенцией у султана была надета «соболья шуба, покрытая парчею» (см. «Реляции Репнина Екатерине II…» — Ф. 89. Оп. 89/8, 1776. Д. 462. Л. 70 об.);

на посланника А. С. Стахиева после приема у великого визиря — «соболья шуба, сукном покрытая», а на прибывшего с ним сына — «горностаевая шуба с камлотовою (разновидность шерстяной ткани — М. Я.) желтого цвета покрышкою» (см. «Реляции Стахиева Екатерине II…» — Ф. 89. Оп. 89/8, 1776. Д. 472. Л. 9 об.);

на посланника Я. И. Булгакова после приема у великого визиря — «цельная соболья шуба, покрытая желтым сукном», а перед аудиенцией у султана — «соболья цельная шуба, покрытая голубым сукном», на сопровождав шего его генерального консула Лашкарева — «горностаевая шуба, покрытая ангорским стаме дом (разновидность шерстяной ткани — М. Я.)» (см. «Реляции Булгакова Екатерине II…» — Ф. 89.

Оп. 89/8, 1781. Д. 587. Л. 67, 69);

на российского посла М. И. Голенищева-Кутузова после приема у великого визиря — «парчей крытая соболья шуба», перед аудиенцией у султана «соболья, золотом крытая шуба», а после встречи с реис-эфенди — «соболья сукном покрытая шуба» (см. «Реляции Голенищева-Кутузова Екатерине II…» — Ф. 89. Оп. 89/8, 1793. Д. 777. Л. 167 об., 169 об., 282);

на посланника В. П. Кочубея после приема у великого визиря — «цельная соболья шуба, покрытая желтым сукном» (см. «Реляции Кочубея Павлу I…» — Ф. 89. Оп. 89/8, 1794. Д. 784. Л. 7 об.);

на послан ника В. С. Томару после приема у великого визиря — «оранжевым сукном покрытая соболья шуба»

(см. «Реляции Томары Павлу I…» — Ф. 89. Оп. 89/8, 1798. Д. 871. Л. 24).

ИНОСТРАННЫЕ ДИПЛОМАТЫ ПРИ ОСМАНСКОМ ДВОРЕ Примечания См., например: V. H. Aksan. The internal and external challenges to Selim III. — «Ottoman Wars 1700—1870: An Empire Besieged». L., 2007. P. 225—228.

См.: H. Tuncer. Osmanli Diplomasisi ve Sefaretnameler (Ottoman Diplomats and Sefaretnames).

Ankara, 1992;

G. R. Berridge. Diplomatic Integration with Europe before Selim III. — «Ottoman Diplomacy: Conventional or Unconventional»? Ed. A. N. Yurdusev. Basingstoke, 2004. P. 114—130 и др.

См. A. Bulent. Early Ottoman Diplomacy Ad Hoc Period. — «Ottoman Diplomacy». P. 49.

См. F. R. Unat. Osmanli Sefirleri ve Sefaretnameleri (Ottoman Ambassadors and Their Sefaretnames). P. 24.

См. A. Bulent. Early Ottoman Diplomacy Ad Hoc Period. P. 49—50.

См., например: V. H. Aksan. War and Peace. — «The Cambridge History of Turkey». Ed. Suraiya Faroqhi. Cambridge, 2006. V. 3. P. 111—112.

См. T. Naff. Reform and conduct of Ottoman diplomacy in the reign of Selim III, 1789—1807. — «Journal of the American Oriental Society». 1963. P. 295—315.

См. H. Tuncer. «Eski» ve «Yeni» Diplomasi («Old» and «New» Diplomacy). Ankara, 1991.

См. T. Naff. The Ottoman Empire and the European States System. Eds. H. Bull and A. Watson. — «The Expansion of International Society». Oxford, 1984. P. 144.

См. D. Kitsikis. Le concept ottoman de relations internationales et le service diplomatique ottoman au dix-neuvi me si cle. — «Aspects of Ottoman History». Jerusalem, 1994. P. 171—172.

См. G. Bayerle. Pashas, Begs and Effendis. A Historical Dictionary of Titles and Terms in the Ottoman Empire. Istanbul, 1997. P. 7.

См. S. Faroqhi. The Ottoman Empire and the World around It. L., 2007. P. 218—219.

См. D. Kitsikis. Le concept ottoman de relations internationales… P. 171—172.

См. K. H. Karpat. The Transformation of the Ottoman State, 1789—1908. — «Studies on Ottoman Social and Political History: Selected Articles and Essays». Boston, 2002. P. 225—228.

См. J. F. Carter. The Foundation of the Ottoman Foreign Ministry. — «International Journal of Middle East Studies». 1972. V. 3. P. 395—399.

См. D. Kitsikis. Le concept ottoman de relations internationales… P. 171.

См.. K rk lu. The adoption and Use of Permanent Diplomacy. — «Ottoman Diplomacy». P. 137.

См.: «Реляции Репнина Екатерине II… о приеме его турецкими сановниками. Приложение: жур нал путешествия Репнина по Турции» (Здесь и далее ахривные документы представлены по фондам АВПРИ.) — Ф. 89 «Сношения России с Турцией». Оп. 89/8, 1775. Д. 447. Л. 21—23 об.;

«Реляции Репнина Екатерине II… об отпускной аудиенции у султана. Приложение: записка об отпускной аудиенции у султана и великого визиря». — Ф. 89, Оп. 89/8, 1776. Д. 462 Л. 69—71.

См. «Реляции Стахиева Екатерине II… о приеме его у турецких сановников. Приложение:

церемониал приема Стахиева Портой». — Ф. 89. Оп. 89/8, 1776. Д. 472. Л. 7 — 13;

«Реляции Стахиева Екатерине II… об аудиенции у великого визиря. Приложение: церемониал приема Стахиева Портой». — Ф. 89. Оп. 89/8, 1777. Д. 494. Л. 41—42. ;

«Реляции Стахиева Екатерине II… о прощальной аудиенции у султана. Приложение: записка о прощальной аудиенции у султана и великого визи ря». — Ф. 89. Оп. 89/8, 1781. Д. 578. Л. 78—79 об.

См. «Реляции Булгакова Екатерине II… об аудиенции у великого визиря. Приложение: записки об аудиенции у султана и великого визиря». — Ф. 89. Оп. 89/8, 1781. Д. 587. Л. 64—71.

См. «Реляции Голенищева-Кутузова Екатерине II… о церемонии приема посла Портой.

Приложение: журнал о путешествии Кутузова в Турцию». — Ф. 89. Оп. 89/8, 1793. Д. 777. Л. 164 об.— 172, 281—285, 524—524 об.

См.: «Реляции Кочубея Павлу I… об аудиенции у султана. Приложение: записки об аудиенции у султана и великого визиря». — Ф. 89. Оп. 89/8, 1794. Д. 784. Л. 5—11 об.;

Ф. 89. Оп. 89/8, 1797. Д. 850.

Л. 3—8 об.

См. «Реляции Томары Павлу I… об аудиенции у султана. Приложение: записки об аудиенции у султана и великого визиря». — Ф. 89. Оп. 89/8, 1798. Д. 871. Л. 23—26 об.

См. R. Verninac. Relation de l’audience d’admission chez le Grand Vizir du Citoyen Raymond Verninac, envoy extraordinaire de la R publique Fran aise pr s la Porte Ottomane (Constantinople, 1795). Register 1795: Public Record Office. L., FO series. № 78.

См.: A. du Bayet. Rapport de l’audience donn e par le Grand-Seigneur, Sultan Selim III, au G n ral Aubert du Bayet, ambassadeur de la R publique Fran aise pr s la Porte Othomane, le 28 Niv se an cinqui me (Constantinople, 17 Janvier 1797);

«Реляции Кочубея Павлу I… о внутренних делах Турции». — Ф. 89. Оп. 89/8, 1797. Д. 846. Л. 65—70.

См. «An Ottoman Protocol Register». Ed. H. T. Karateke. Istanbul, 2007. P. 19.

МИХ А ИЛ ЯК УШ Е В См. T. Naff. Reform and conduct of Ottoman diplomacy. P. 307.

См. A. Bulent. Early Ottoman Diplomacy Ad Hoc Period. P. 51.

См. ibid. P. 46.

См. O. Bon. Of the Audience and Entertainment Given to Ambassadors. — «The Sultan’s Seraglio: An Intimate Portrait of Life at the Ottoman Court». L., 1996. P. 41.

См.: «Реляции Стахиева Екатерине II… о приеме его у турецких сановников». Л. 10 об.;

«Реляции Булгакова Екатерине II… об аудиенции у визиря». Л. 68 об.;

«Реляции Голенищева Кутузова Екатерине II… о церемонии приема посла Портой». Л. 169;

«Реляции Кочубея Павлу I… об аудиенции у султана». — Ф. 89. Оп. 89/8, 1797. Д. 850. Л. 6.

См. «Реляции Томары Павлу I… об аудиенции у султана». Л. 25.

См. «Реляции Булгакова Екатерине II …о присоединении Крыма к России». Пера, 1/12 апреля 1784 г., получена 27 апреля 1784 г. — Ф. 89. Оп. 89/8, 1784. Д. 638. Л. 5.

См. «Реляции Булгакова Екатерине II… об интригах Франции против России». Пера, 1/12 марта 1785 г., получена 28 марта 1785 г. — Ф. 89. Оп. 89/8, 1785. Д. 651. Л. 33 об.

См.: «Реляции Булгакова Екатерине II… об утверждении русских консульств в Бейруте и Санторине». Буюкдере, 15/26 сентября 1786 г., получена 16 октября 1786 г. — Ф. 89. Оп. 89/8, 1786. Д. 675. Л. 127 об.;

«Реляции Булгакова Екатерине II… о походе Турции против Египта». Пера, 15/26 декабря 1786 г., получена 16 января 1787 г. — Ф. 89. Оп. 89/8, 1786. Д. 678. Л. 48.

См.: «Реляции Булгакова Екатерине II… о внутреннем положении Турции». Буюкдере, 1/12 августа 1784 г., получена 26 августа 1784 г. — Ф. 89. Оп. 89/8, 1784. Д. 640. Л. 22;

«Реляции Булгакова Екатерине II… о ходе военных действий в Египте». Буюкдере, 1/12 июля 1787 г., получена 25 июля 1787 г. — Ф. 89. Оп. 89/8, 1787. Д. 691. Л. 30.

См. R. A. Walsh. Residence at Constantinople During a Period Including the Commencement Progress and Determination of the Greek and Turkish Revolutions. Vol. 1. L., 1838. P. 351.

См. An Ottoman Protocol Register. P. 15—16.

См. ibid. P. 28.

См. например: ibid. P. 20.

См. ibid. P. 23—24.

См. O. Bon. Of the Audience and Entertainment Given to Ambassadors. P. 42.

См. «An Ottoman Protocol Register». P. 20—21.

См. ibid. P. 3.

См. ibid. P. 6—7.

См. ibid. P. 4—5.

См.: Ch. MacFarlane. Constantinople in 1828: A Residence of Sixteen Months in the Turkish Capital and Provinces. 2 vols. L., 1829;

idem. Turkey and Its Destiny: The Result of Journeys Made in 1847 and 1848 to Examine the State of that Country. Philadelphia, 1850.

См. «An Ottoman Protocol Register». P. 9—10.

См. ibid. P. 13—14.

См. ibid. P. 25.

См. R. A. Walsh. Residence at Constantinople. P. 143, 167.

См. C. White. Three Years in Constantinople, or Domestic Manners of the Turks in 1844. Vol. 2. L., 1845. P. 131.

См. «An Ottoman Protocol Register». P. 25.

См. A. Bulent. Early Ottoman Diplomacy. P. 50.

См. S. Faroqhi. Ceremonies, Festivals and Decorative Arts. — «Subjects of the Sultan: Culture and Daily Life in the Ottoman Empire». L., 2007. P. 162 — 184.

«Депеши Булгакова вице-канцлеру графу Остерману… об аудиенции у Порты. Буюкдере, 25 сентября/6 октября 1781 г., получена 30 октября 1781 г. — Ф. 89. Оп. 89/8, 1781. Д. 591.

Л. 26—27 об.

См. об этом «Депеши Стахиева вице-канцлеру графу Остерману… о внутреннем положении Турции. Константинополь, 21 декабря 1776 г.» — Ф. 89. Оп. 89/8, 1776. Д. 483. Л. 28—31 об.).

См. «An Ottoman Protocol Register». P. 31.

В. Григорович-Барский. Странствования по Святым местам Востока. Ч. 1—2. М., 2005. С. 322.

См. «An Ottoman Protocol Register». P. 31.

Marginalia ВЛАД ИМИР С А ПО Н Лики либертаризма В интереснейшей статье, опубликованной в журнале «Свободная мысль» (2009. № 6), профессор К. С. Гаджиев высказывает немало глубоких и убедительных мыслей о месте ценностей свободы, демократии и прав человека в современном мире. Нельзя не согласиться с его доводами в пользу необходимости предохранять демократию от ее слишком рьяных «защитников», готовых железной рукой «демократизировать» все челове чество независимо от наличия культурных, политических, психологиче ских и прочих предпосылок к этому. При этом в числе апологетов на сильственного приобщения многообразного человеческого сообщества к «ценностям демократии» им справедливо называются сторонники ли бертаризма, которые, защищая классический либерализм «путем редук ции, радикализации, примитивизации и абсолютизации отельных его принципов», фактически пришли к «выхолащиванию или даже потере самого духа и сущности либерализма». «Приверженцы этого течения, — пишет К. С. Гаджиев, — пытаются представить свое понимание мировых реальностей в качестве единственно верной системы ценностей или единственной истины, на скрижалях которой выграви- 1 К. С. Гаджиев. Искушение сво рованы представляемые как сокральные слова “права бодой. — «Свободная мысль».

человека, рыночная экономика, демократия”»1. Такая 2009. № 6. С. 89—90.

критическая оценка радикал-либералов, избравших для себя идеологиче ский бренд либертаризма, или либертарианства* (от англ. libertarianism), полностью разделяется нами, однако хочется отметить тот факт, что ува жаемый автор волей или неволей «играет» по правилам, заданным имен но «либертарианцами», поскольку как раз они в западной политической науке, а теперь уже и в российской политологии монополизировали ли бертаристский дискурс, активно поспособствовав маргинализации левой разновидности либертаризма.

САПОН Владимир Петрович — доцент кафедры истории политических партий и общественных движений Нижегородского госуниверситета им. Н. И. Лобачевского, доктор исторических наук.

* Есть еще один вариант использования данного термина, предложенный В. П. Макаренко, — либертинизм. Он полагает, что «либертинизм можно назвать анархо-капитализмом» (см.

В. П. Макаренко. Главные идеологии современности. Ростов-на-Дону, 2000. С. 19).

В Л А Д ИМИР С А П О Н В 2004 году была переведена на русский язык и издана книга вице-пре зидента американского «либертарианского» аналитического центра «Cato Institute» («Институт Катона») Дэвида Боуза «Либертарианство: история, принципы, политика». Этот исследователь утверждает, что первые следы либертарианских идей можно обнаружить уже в Древнем мире, а в XVII— Д. Боуз. Либертарианство: XVIII веках в работах Джона Локка, Дэвида Юма, Адама История, принципы, политика. Смита, Томаса Джефферсона и Томаса Пейна «они на Челябинск, 2004. С. 18.

чали обретать форму современной либертарианской философии»2. Уже перечисление упомянутых выше имен наталкивает на мысль, что под «либертарианством» американский автор понимает некую разновидность либерализма. Точки над i расставлены в разделе, посвящен ном современному периоду, где вице-президент перечисляет людей, сыграв ших важную роль «в создании как теоретической структуры современной либертарианской мысли, так и политического движения, связанного с этими идеями»: Людвиг фон Мизес, Фридрих фон Хайек, Айн См. там же. С. 58—64.

Рэнд, Милтон Фридмен, Роберт Низик, Мюррей Ротбард3.

В наши дни наиболее распространенным в гуманитарной литературе яв ляется именно такой, «правый», вариант интерпретации либертарианского (либертаристского) идейного комплекса. Тем более что, по верному заме чанию американской исследовательницы Элисон Эджли, леволибертарная (либертарно-социалистическая) мысль, «несмотря на богатство традиции… остается до определенной степени на обочине», поскольку она «не прини А. Edgley. The Social and Poli- мает систематического участия в широких дискуссиях tical Thought of Noam Chomsky. нашего времени, даже в таких, которые непосредствен L.;

N. Y., 2000. P. 53. но посвящены ценностям свободы и равенства»4.

Между тем первоначально (с середины XIX века) понятие «либертаризм»

употреблялось в политическом контексте, который вполне может тракто ваться как левый и антибуржуазный, и только через столетие (в 1950-е годы) вошло в моду его «либеральное» использование. Следовательно, указанное понятие и его производные в левом идеологическом контексте широко ис пользуются на Западе уже на протяжении последних полутора веков. По сведениям канадского историка Джорджа Вудкока, впервые слово «либер тарный» как синоним «анархистского» использовал анархист Жозеф Дежак См. G. Woodcock. Anarchism: в 1858 году, но позднее авторство было приписано из a history of libertarian ideas вестному французскому анархо-теоретику Себастьяну and movements. Peterborough Фору, в 1895 году основавшему газету «Ле Либертэр»5.

(Ont.), 2004. P. 235.

См. «Libertarian Socialism». — С тех пор понятие не только прижилось в лексиконе ле http://flag.blackened.net/liber- ворадикальных поборников свободы, но и стало актив ty/libsoc.html но использоваться в политической практике6.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.