авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«СОДЕРЖАНИЕ ИСтОРИя РОССИИ Соколов Р. А. К вопросу о взаимоотношениях светской и церковной власти в эпоху Дми- ...»

-- [ Страница 2 ] --

Аристотель, комментируя подобный способ избрания, счел его слишком прими тивным и ненадежным, назвав его «ребяческим» ( — Pol. II. 1271а). то же определение он использует для характеристики процедуры выборов эфо ров (II. 1270 b). такой наивный способ избрания геронтов, практиковавшийся со времен Ликурга и остававшийся неизменным в течение веков, отнюдь не случаен. Он, вероятно, позволял правящей олигархии без особых хлопот комплектовать герусию из нужных ей людей. Ведь отсутствовал очень важный элемент любых правильных выборов — точ ность. По существу не было никакого голосования, при котором учитывался бы каждый голос, ни открытого, ни тайного. Сила крика, которую определяла комиссия, состояв шая, скорее всего, из действующих геронтов, не являлась легко определяемой величи ной. При таком сомнительном механизме, по-видимому, не составляло особого труда провести в герусию заранее отобранных людей. На это намекает Аристотель, по словам которого, способ избрания геронтов неправильный, поскольку «человек, стремящийся удостоиться избрания на эту должность, сам хлопочет об этом…» (Pol. II. 1271a 10 — 11;

пер. С. А. Жебелева). По-видимому, при наличии нескольких кандидатов, за вакантное место шла острая борьба, исход которой зависел от мнения членов спартанского пра вительства, т. е. царей, геронтов и эфоров. А что касается самой процедуры выборов, то она, скорее всего, только оформляла и узаконивала предварительно принятое решение.

Если процедуру избрания геронтов Аристотель называет «ребяческой», т. е. упро щенной и наивной, то сам принцип, лежащий в основе подобных выборов, он харак теризует как «династический», т.  е. учитывающий интересы узкой группы семей (,) (Pol. V. 1306 а 18–19)5. Конечно, этот термин допускает много толкований, но применительно к Спарте, как считает Н. Биргалиас, по династическому 5 По мнению Аристотеля, для аристократических государств губителен так называемый династический выбор (Pol. V. 1306 а 13–16: «Олигархия разрушается и в том случае, когда в ней образуется другая олигархия.

Бывает это тогда, когда при немногочисленности полноправных граждан к занятию высших должностей до пускаются не все эти немногие»).

принципу могли быть избираемы те кандидаты, которые в прошлом обладали значитель ной властью, например эфоры, или те, чьи отцы были геронтами, т. е. члены наследствен ных сенаторских семей [1, p. 346, n. 55]6.

Среди членов герусии могли быть и, вероятно, почти всегда были представители двух царских домов. Об этом, в частности, свидетельствует Геродот. По его словам, «если цари не являются в совет, то их ближайшие родственники среди геронтов получают их привилегии, именно каждый, кроме своего, получает еще два голоса» (VI. 57;

пер.

Г. А. Стратановского). Поскольку цари очень часто находились вне Спарты в действую щей армии, то их родственники-геронты на законном основании замещали их, голосуя и за себя, и за царя.

Вопрос о том, один или два дополнительных голоса получал каждый геронт, заме щающий царя, спорен, так как источники противоречивы и не всегда ясны. Фукидид, скорее всего, имея в виду несколько двусмысленную фразу Геродота, что «геронты, род ственники царей, в их отсутствие имеют их привилегии, располагая двумя голосами, а свой голос — третий» (VI. 57. 5)7, считает эту информацию ложной и только вводящей в заблуждение «прочих эллинов». Фукидид, не называя, однако, свой источник, исправля ет это ошибку, утверждая, что цари при голосовании в герусии имели только один голос, как и все прочие геронты (I. 20. 3). Как правило, современные исследователи склоняются к версии Фукидида [9, p. 246]. Судя по тому, что Фукидид, говоря о голосовании царей, употребляет глагол (досл. «прибавлять»), нельзя исключить варианта, что цари голосовали в герусии последними [10, p. 138]. Возможно, это было сделано для того, чтобы мнение царей не было для геронтов определяющим.

Одна из основополагающих особенностей коллегии геронтов — пожизненное пре бывание в ней раз туда попавших (Polyb. VI. 45. 5;

Plut. Ages. 4. 3). Эта огромная при вилегия давала возможность геронтам проводить достаточно самостоятельную полити ку и быть источником независимой власти [2, p. 206]. В затруднительных случаях они всегда имели возможность напрямую обратиться к народному собранию. При почти постоянной вражде царей и эфоров герусия неизбежно должна была гасить конфлик ты и тем самым оказывать стабилизирующее влияние на политическую обстановку в стране. При высочайшем уважении к старости8 и высокому происхождению геронтов их мнение для всех без исключения граждан должно было быть определяющим. Как извест 6 Что касается возможности для эфоров попасть в герусию, то она весьма сомнительна. Сама по себе эта магистратура не давала каких-либо преимуществ ее носителям по завершении срока службы.

7 Перевод дословный, так Г. А. Стратановский, добавив слово «каждый», уничтожил тем самым имеющу юся в подлиннике двусмысленность.

8 Наши источники единодушны в том, что старшее поколение в Спарте пользовалось исключительным уважением общества. В этом, как и во многом другом, Спарта сильно отличалась от других полисов Греции.

Об этой особенности спартанского менталитета не раз писали древние авторы. так, Геродот хвалит спартан цев за то, что «при встрече со старцами юноши уступают дорогу, отходя в сторону, и при их приближении встают со своих мест» (II. 80). Ксенофонт вслед за Геродотом также с похвалой отзывается об исключительной почтительности, проявляемой спартанской молодежью по отношению к своим отцам и дедам. так, Перикл у Ксенофонта в «Меморабилиях» задает Сократу риторический вопрос: «Когда еще афиняне будут уважать старших так, как спартанцы?» И сам на него отвечает: «Увы! У нас презирают всех стариков, начиная с отцов»

(Mem. III. 5. 15;

пер. С. И. Соболевского). В формирование этих представлений большой вклад внес участник Второй Мессенской войны поэт тиртей. В своих элегиях он не раз затрагивал тему героической старости, призывая молодых воинов следовать примеру своих старших товарищей (Tyrt. fr. 6–7 Diehl3). По его словам, на прославленного воина, достигшего старости, смотрят все почтительно и «повсюду в собраньях народа друг перед другом спешат место ему уступить» (Tyrt. fr. 9 v. 37 sqq. Diehl3;

пер. В. В. Латышева).

но, спартиаты прославились исключительной медлительностью и нерешительностью в принятии и исполнении важных политических решений. Возможно, подобная черта хотя бы отчасти объясняется тем, что решение в конечном счете принимали старики, не склонные к импульсивным и поспешным действиям.

*** Одной из характерных черт спартанцев был их известный всем грекам консерва тизм. Как правило, нерешительность и колебания Спартанского государства в вопросах, которые касались внешней политики, объясняют исключительно сложной внутренней обстановкой внутри страны. И это по большому счету справедливо. Необходимость держать в повиновении огромную армию рабов-илотов сковывала внешнеполитические инициативы Спарты. Но наряду с этой объективно существующей реальностью был еще один немаловажный фактор, препятствующий агрессивно настроенной спартан ской молодежи осуществлять свои планы. Прославленный спартанский консерватизм отчасти можно объяснить тем, что судьбоносные для Спарты решения в конечном сче те принимала герусия. Высшие правящие структуры Спарты были очень малочислен ны — всего 35 человек, из них 28 — это геронты. При слабости народного собрания в Спарте принятие абсолютно всех важных решений зависело от позиции геронтов. Ко нечно, и цари и эфоры имели возможность оказывать давление на членов герусии, но тем не менее при отсутствии серьезных разногласий внутри этой коллегии последнее слово всегда оставалось за «старцами». Судя по сохранившимся свидетельствам, среди государств классической Греции именно Спарта отличалась формальной концентра цией власти в руках стариков, поскольку для членов герусии, важнейшей правитель ственной коллегии Спарты, согласно скорее обычаю, чем писаному закону, существовал очень высокий возрастной ценз — 60 лет9. С этой точки зрения Спарта, конечно, была геронтократическим государством, в котором на вполне законном основании власть принадлежала самой старшей возрастной группе. Оканчивались полномочия геронта только с его смертью или серьезной болезнью. такое засилье стариков во власти на кладывало отпечаток на качество принимаемых властями решений: нерешительность, косность, закрытость, боязнь любых инноваций как в экономике, так и политике уси ливали внутри Спарты застойные явления и, в конце концов, привели ее к состоянию глубокого кризиса. Конечно, нельзя абсолютизировать влияние герусии на процессы, которые происходили в Спарте, особенно после Пелопоннесской войны. Кризис по лиса был общим явлением для греческих государств. Но в Спарте он протекал особен но болезненно. Застой в экономике, нежелание властей что-либо менять и страх перед необходимыми социально-экономическими реформами привели Спарту к быстрому сокращению гражданского населения, так называемой олигантропии (— 9 Ближайшая аналогия спартанским геронтам  — венецианские дожи, которые выбирались пожизнен но из представителей патрицианских семей, уже прошедших все ступени государственной службы. Способ избрания дожей был многоступенчатым и очень запутанным. В течение длительного существования этой высшей выборной должности строго соблюдался возрастной ценз: дожами становились, как правило, весьма пожилые венецианцы между 60 и 70 годами, а нередко и после 70 лет. так, например, Энрико Дандоло стал дожем в 75 лет (1193 г.), а Марино Фальеро — в 80-летнем возрасте (1354 г.). Средний срок правления дожей не превышал 9 лет. Длительная политическая стабильность Венеции отчасти объясняется тем, что государ ственный контроль оказался в руках старшего поколения.

досл. «малолюдство»)10. такого явления не было ни в одном греческом полисе. Часть вины за это лежит, бесспорно, на герусии. Она не в последнюю очередь способствовала тому, что в Спарте постепенно набирал темп процесс «старческого окоченения и откло нения от всех естественных человеческих отношений» [5, S.257, Anm. 1].

литература 1. Birgalias N. La Grousia et les grontes de Sparte // Ktma. 2007, N 32. P. 341–349.

2. Lvy E. Sparte: histoire politique et sociale jusqu’ la conqute romaine. Paris: Seuil, 2003. P. 364.

3. Bourriot F. Kaloi kagathoi, kalokagathia Sparte aux poques archaque et classique // Historia.

1996. Vol. 45, N 2. P. 129–140.

4. Miller J. Gerontes, Gerusia (3) // RE. 1912. Bd VII. Sp. 1264–1268.

5. Meyer Ed. Lykurgos von Sparta // RE. Forschungenzur alten Geschichte. 1892. Bd I. S. 211–286.

6. Oncken W. Die Staatslehre des Aristoteles in historisch-politischen Umrissen. Bd I. Leipzig: W. En gelmann, 1870. Р. 372.

7. Finley M. conomie et Socit en Grce ancienne. Paris: La Dcouverte, 1984. Р. 322.

8. Will Ed., Mosse C., Goukowsky P. Le monde grec et l’Orient. T. I. Le V-e siecle (510 403). Paris: Seuil, 1972. Р. 681.

9. Scott L. Historical Commentary on Herodotos. Book 6. Leiden;

Boston: Brill, 2005. P. 716.

10. Gomme A. W. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. I. Oxford: Clarendon press, 1945.

P. 480.

Статья поступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

10 Ксенофонт, рассказывая о нападении Эпаминонда на Спарту, объясняет панику, начавшуюся в городе, крайне малым числом защитников (Hell. VI. 5. 28). В «Лакедемонской политии» он называет Спарту одним из самых малонаселенных городов (1. 1).

УДК 94(44) Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2011. Вып. С. В. Виватенко специальные Комиссии французсКого парламента в гоДы первой мировой войны Одна из сложнейших проблем, с которой столкнулась Франция во время ведения боевых действий в годы Первой мировой войны, это взаимодействие различных вет вей верховной власти. В самом начале Первой мировой войны в силу различных причин палата депутатов утратила контроль над принятием решений в области обороны. Но с середины 1915 г. она всеми возможными средствами пыталась этот контроль вернуть.

Шанс перехватить инициативу представился после ряда неудач французской армии и перехода к позиционной тактике ведения боев.

Одним из главных направлений противостояния исполнительной и военной власти с властью законодательной стала борьба за контроль над возросшим в годы войны во енными расходами. Война в несколько раз увеличила расходы и бесконтрольные траты правительства, что, естественно, волновало палату, особенно оппозиционные фракции и депутатов. С началом войны во Франции муссировались слухи о злоупотреблениях властей при заключении контрактов. так, по контракту на закупку для армии муки с компанией «Гран Мулен дэ Корбель» цена устанавливалась в 23,5 франка за центнер вместо рыночной цены в 20 франков. А соглашения на поставку обмундирования для формирующихся в регионе Большой Париж мобилизационных лагерей были подписаны контракты на общую сумму в 110 млн франков. Обмундирование было поставлено очень низкого качества, а срок поставки был нарушен на 141 день [1, р. 1].

Контролировать расходы бюджетных денег и бороться с мздоимством было реше но через специально созданные парламентские комиссии: по продовольствию и тор говле. После очередной неудачной попытки отправить в отставку военного министра А. Мильерана, который не шел на контакты с депутатами, считая, что информация о кон трактах является секретной [2, с. 108], председатель бюджетной комиссии палаты Этьен Клемантель 13 августа 1915 г. направил премьер-министру Рене Вивиани письмо, в ко тором впервые было предложено организовать специальную комиссию по продоволь ствию и торговле. Клемантель так описывал функции создаваемой комиссии: «Проверка всех заключенных контрактов, уменьшение сверхприбылей!» [3, p. 904]. На предложения Клемантеля Вивиани ответил лишь общими фразами. Впрочем, другого ответа за не делю до голосования в Палате о вотуме доверия правительства ждать было бесполезно (26 августа 1915 г. Р. Вивиани сформировал в том же составе свое второе правительство).

Но начало диалогу с правительством было положено, консультации между фракциями, правительством и крупнейшими французскими предпринимателями начались. 12 сен тября 1915 г. была сформирована парламентская подкомиссия, которую наделили лишь совещательными функциями. Был согласован количественный состав комиссии: три се натора, пять депутатов и шесть крупных промышленников [4, p. 212].

Но для всех было ясно, что это лишь полумера. 8 октября 1915  г. кабинет Вивиа ни пал по внешнеполитическим причинам. Во время политических консультаций по © С. В. Виватенко, составу нового правительства одной из уступок исполнительной власти стало согласие на формирование этих давно ожидаемых комиссий.

Список членов комиссии по продовольствию был опубликован 28 декабря 1915  г.

[5, p. 2]. В ходе первого заседания комиссии, которое состоялось на следующий день, ра дикал-социалист Жюльен Симиян, депутат от Бургундии, был избран ее президентом.

Апологет идеи создания комиссии Э. Клемантель к этому времени стал министром тор говли.

Если политическое равновесие групп в составе комиссий было соблюдено, то выбор конкретных лиц от политических партий парламента вызывал непременный интерес.

Безусловно, среди членов комиссии было довольно значительное число людей «второго плана», или новоизбранных, ибо главные лидеры уже заседали в двух или трех больших постоянных комиссиях. Однако нельзя не отметить, что «Федерация Республиканцев»

делегировала владельца металлургической фабрики миллиардера Франсуа де Венделя, «Либеральное Действие» — промышленника из департамента Нор Жана Плишона, ле вые радикалы  — банкира и владельца акций многочисленных акционерных обществ Жака Стерна, в 1917  г. в комиссию был кооптирован левый демократ, промышленник и президент Союза изготовителей серной кислоты Люсьен Диор. Против этих дельцов, которые представляли интересы крупных предпринимателей, левые выставили соци алистов Поля Мистраля и Винсента Ориоля, республиканского социалиста Пьера Ко лиарда, радикал-социалиста Амадея Куэснона, которые критиковали наживавшихся на войне дельцов и защищали интересы государства. Наконец, вырисовалась и третья сила, относящаяся к большинству комиссии, но не всегда выражавшаяся непосредственно в защите своей точки зрения и которая поддерживала поочередно то одних, то других.

Олицетворением этой третьей силы стал левый радикал Виктор Боре, будущий министр продовольствия в правительстве Ж. Клемансо. Он искусно находил компромиссы между монополистами торговли хлебом фирмами «Луис Дрейфус» и «Гранд Мулен Корбеля»

и не без успеха защищал малые мукомольные предприятия и торговцев зерном против этих акул оптовой торговли и мукомольной промышленности.

Сенат также 28 декабря 1915 г. объявил о создании комиссии по торговле [5, p. 2].

Сразу же встал вопрос о сотрудничестве обеих комиссий. Но каждая заново созданная комиссия демонстрировала ревнивую тревогу за свою самостоятельность. Однако ру ководители обеих комиссий объединялись, «чтобы требовать контроля на участках и на местах, подобно тому, как наделяют полномочиями военных контролеров, с целью проведения расследований по поручению комиссий» [4, p. 217]. Два президента, Жюльен Симиян и Рафаэль Мийе-Лакруа, в совместном коммюнике заявили, что материалы бу дут распределяться по жеребьевке, а затем будут последовательно предлагаться на рас смотрение каждой комиссии. Они также потребовали, чтобы гражданские и военные контролеры и служащие были на их общем учете, кроме того, на две комиссии органи зовывался и один общий специальный секретариат. И, наконец, решили распределить проверку документов на два периода: первый — начиная с 1 августа 1914 и до 31 декабря 1915 г., второй — с 1 января 1916 г. и до конца войны. Что касается первого периода служ бы, министерства должны были отчитываться о прошедших сделках, указав дату заклю чения договора, предмет или особые характеристики поставки, цену за единицу това ра, общую стоимость, заказанное и доставленное количество, а также осуществленную оплату. Для периода, который начинался 1 января 1916 г., различные службы Военного министерства направляли в секретариат комиссий 1 и 16 числа каждого месяца отчеты о состоянии сделок, одобренных центральной администрацией в прошедший двухнедель ный срок [4, p. 207].

Эти первые требования, сформулированные Ж. Симияном и Р. Мийе-Лакруа, в от ношениях комиссий с гражданскими и военными служащими, поставили два вопроса:

во-первых, может ли комиссия привлекать чиновников для облегчения ведения своих расследований, и, во-вторых, имеет ли она право заставлять их отвечать на запросы, т. е.

есть ли возможность у органов законодательной власти перенимать на себя исключи тельные права исполнительной власти.

3 февраля 1916 г. комиссия получила разрешение Клемантеля на работу с высшими чиновниками Министерства торговли и промышленности. Но 23 февраля военный ми нистр запретил своим контролерам проводить расследования по поручению комиссии, объяснив, что они «должны в привычной форме осуществлять свои функции». Однако военный министр в дальнейшем наделит инспекторов следственными полномочиями по предложенным делам совместно с членами комиссии. В любом случае комиссия получит возможность получать отчеты военных инспекторов, заказанные Военным министер ством.

Что касается права задавать вопросы служащим, комиссия столкнулась с отказом министра вооружений Альбера тома, службы которого были тесно связаны с рассле дованиями. 27 сентября 1916 г. он направил письмо в комиссию, в котором напомнил принципы, определяющие отношения между министерствами, с одной стороны, и пар ламентом — с другой: «я считаю себя ответственным перед парламентом и комиссиями за все решения, принятые по моему приказу. Мне кажется хорошим методом, когда ко миссия парламента запрашивает сведения непосредственно у ответственного министра, который сам решает, делегировать или нет своих чиновников в какую-либо комиссию»

[6, p. 963].

Однако члены комиссии настаивали на своих требованиях. Поддерживаемый соци алистами Мистралем и Войото, Симиян резонно ответил тома: «Мы должны пользо ваться своим правом выслушивать служащих, заключивших сделки, так как они един ственные, кто может предоставить все необходимые сведения» [6, p. 1032]. А. тома со гласился с этим аргументом и в письме от 24 октября уполномочил полковника Шевийо сотрудничать с комиссией. Некоторые служащие, однако, отказались подчиниться: ноября интендант Гале, уполномоченный Альбером тома вносить предложения в комис сию, заявил, что ему необходимы полномочия от военного министра. Ему вторил и вер ховный интендант Кавайон. Действия этих двух чиновников подверглись суровой кри тике, особенно со стороны Виктора Боре, который особо подчеркнул роль, сыгранную Гале в заключении спорной сделки с «Гран Мулин Корбея» [6, p. 963].

Сопротивление Военного министерства и государственного субсекретариата по во оружению выразились также в задержках с передачей документов или, что более серьез но, в их связях с промышленниками или торговцами, подписавшими сделки, которые комиссия изучала предварительно. Понимая бесполезность своих действий, Комиссия все же продолжала бомбардировать своими протестами Военное министерство. Ока завшись в тупике, начиная с июля 1916 г. она изменила тактику, выдвинув требования к парламенту наделить комиссию новыми полномочиями. В ходе дебатов, состоявших ся в Парламенте 14 декабря 1916  г., президент Счетной комиссии, радикал-социалист Южен тренье потребовал, чтобы его комиссии было предоставлено право расследова ния, «абсолютно необходимое для осуществления парламентского контроля» [6, p. 1204].

Министр финансов Александр Рибо, который присутствовал на прениях, попытался за тянуть принятие невыгодного для исполнительной власти решения, он попросил палату выслушать премьер-министра А. Бриана до окончательного принятия постановления [6, p. 1204]. Но А. Бриана на заседании не было, к тому же депутатам было известно о вне сенном премьер-министром в парламент законопроекте, который давал исключитель ные права правительству в ущерб правам парламента. В таких условиях парламент был расположен удовлетворить жалобу тренье. Ж. Симиян воспользовался случаем, чтобы пожаловаться на то, что в комиссию по торговле чиновники намеренно не передали часть запрашиваемых документов, и потребовал и своей комиссии предоставить право на ведение расследований. Этому решению воспротивились лишь члены правительства и фракция правых, которые последовательно и принципиально выступали против рас ширения власти парламента. Но палата преодолела сопротивление оппозиции и испол нительной власти и приняла поправки тренье и Семияна [6, p. 1204].

27 декабря 1916 г. комиссия потребовала разрешить применение закона от 23 марта 1914 г. относительно свидетельств, полученных комиссией по парламентских расследова ниям, в котором говорилось, что «расследовательская комиссия может передавать в суд или в полицию дела любого гражданина по ходатайству председателя комиссии» [6, p. 1237].

Итак, к 1917 г. парламентарии смогли создать юридическую базу для эффективной работы специальных комиссий. Наделенные необходимыми правами, комиссии присту пили к проверке заключенных с самого начала войны сделок и прежде всего тех, которые упоминались в парламентских запросах в сентябре 1915 г.

Среди сделок, которые дали пищу для многочисленных кривотолков и слухов, были сделки по созданию мобилизационных лагерей вокруг Большого Парижа. В материалах 1915 г. повторялись критические замечания, высказанные в 1914 г.: в отчете главного ин спектора Босю говорилась о 1300 сделках на приобретения военной формы на общую сумму в 110 млн франков. При этом отмечалось, что портянки, кальсоны, очень дорогие зимние ботики (на меху) были низкого качества и доставлены мошенниками не в срок, причем поставщики не заплатили налоги, ссылаясь на то, что заказ якобы выполняли благотворительные организации. Что касается работы интендантской службы, то комис сия не нашла в ее работе нарушений закона [4, p. 221].

Доклад по делу Габриеля Коньяка раскрыл другие аспекты сложностей, проявивших ся в ходе заключения сделок. Докладчик радикал-социалист из Гаскони Эдуард Андрие, выступивший докладчиком, более взвешенный в парламентских дебатах, чем Симиян, сделал в итоге вывод о том, что действия Г. Когняка не нанесли никакого ущерба государ ственным интересам. Его фирма «Самаритен» смогла получить лишь весьма скромную, незначительную прибыль по реализованным сделкам. Не был комиссией изобличен и ин тендант Муро, мобилизованный в начале войны работник ипотеки, вынужденный в день подписывать контракты на 100 тыс. франков. Комиссия сочла, что в условиях начавшейся мобилизации ошибки интенданта не носили «преднамеренного характера» [4, p. 221].

Однако нарушение в осуществлении сделок комиссия все же зафиксировала. так, сделка на постройку барачных лагерей, осуществленная интендантством Лиона, ил люстрировала всю гамму нарушений: сделка была заключена не с самой строительной фирмой, а с посреднической фирмой «Адриан» и была завершена на 59 дней позже, что впрочем, не помешало ей получить вторую сделку на постройку 125 барачных лагерей.

И этот контракт был нарушен — в указанное время были построены лишь 9 лагерей. По требованию комиссии интендантская служба армии аннулировала вторую сделку. Фирма была наказана. Это было успехом комиссии. Но до конца войны никаких мер против ин тендантов, которые не учитывали министерских инструкций и пренебрегали проверкой фирм на их способность выполнять договорные обязательства, комиссией принято не было.

Вторым направлением работы комиссии были проверки сделок по поставкам зерна для войск и для гражданского населения. Крупнейшими фирмами, которые оперировали на рынке зерна были «Луи-Дрейфус» и «Гран Мулен Кербель». Это были компании с ев рейским капиталом, что сразу придало расследованию антисемитскую направленность.

Несмотря на то, что «Дрейфус» поставлял через посредников зерно немцам, а «Мулен»

был единственным из торговцев, кто отказался соблюдать джентльменское соглашение торговцев продавать зерно армии без прибыли, именно эти фирмы получили главные заказы на муку. Но помня о последовательной республиканской позиции фирм и их по мощи партии радикалов еще с 1897 г., члены комиссии — радикалы, объединившись с предпринимателями, признали их невиновными [7, с. 128].

Расследования по условиям заключения сделок и в особенности по ценам, по ко торым они были подписаны, подтолкнули членов комиссии к пониманию очевидности идеи введения особого налога на прибыли с военных заказов. Закон от 1 июля 1916 г.

устанавил «чрезвычайный налог на прибыль исключительно или дополнительно полу ченную во время войны». Этот налог основывался на излишках чистой прибыли в воен ное время и обычной, составляющей среднюю чистых доходов, полученных в течение лет, предшествующих 1 августа 1914 г. Если предприятие начало работу только с августа 1914  г., прибыль, рассматриваемая в качестве нормальной, составляла 6% вложенного капитала. Суммы, выделенные на официальные запасы и на амортизацию, вычитались.

Декларация о доходах представлялись в департаментскую комиссию, состоявшую из служащих казначейства, которые устанавливали базовые цены. Доля доходов, завися щая от этих цен, подвергалась предварительному вычету в размере 50%.

Исследуя сделки, заключенные Военным ведомством с фирмой «Хочкинс», которая поставляла во французскую армию пулеметы, депутат-социалист Мистраль прежде все го отметил чрезмерно завышенные цены, установленные фирмой, от чего ее прибыль по сравнению с мирным временем возросла более чем в 20 раз [4, с. 231]. Он обвинил в сверхприбылях руководителей «Хочкинс», в том числе и небезызвестного Луи Лушера, международного дельца, который небезуспешно размещал военные заказы в союзных странах и у нейтралов [8, с. 570]. Впрочем, на время разбирательства он уже покинул фирму, чтобы возглавить Министерство торговли в правительстве Аристида Бриана. До клад Мистраля поддержал Винсент Ориоль, а против него на совещании комиссии вы ступили Жак Стерн и Франсуа де Вандель, который заявил: «Нет ни обмана, ни скрытых мыслей. Нет ничего подозрительного» [4, с. 231–232]. Более циничный, один из управля ющих «Хочкинса» Шарль Кире, выступавший в комиссии 29 ноября 1917 г., провозгласил:

«Когда война начнется, вы не сможете обвинить фирму в спекуляции, которая выпускает военный инвентарь. Нет! Это только возврат капитала!» [4, с. 231–232]. Кроме того, он выдвинул аргументы в защиту фирмы: цены, установленные военными промышленны ми предприятиями Сент-Этьена, которые послужили основой для обвинений в докладе Мистраля, недостаточно четко определены, и самая значительная прибыль появилась от сделок с союзниками — Россией, Италией и Великобританией. Но, несмотря на поддерж ку Стерна и де Ванделя, торговая комиссия одобрила доклад Мистраля. Фирма Хочкинс была оштрафована на сумму 32 млн  франков [4, с. 231–232].

Фирма «Хочкинс» не была единственным предприятием, прибыли которой привле кали внимание членов комиссии. Пьеру-Этьену Фландену было поручено разобраться по сделкам, осуществленным с самого начала войны, с компанией по производству элек тродвигателей «Гном и Рона» и фирмой по производству силовых установок и приводов Салмсон. Фирма Салмсон за три года — с 1914 по 1916 г. — получила более 30 млн  фран ков чистой прибыли. А фирма «Гном и Рона» получила за два первых года войны 24 млн.

Фланден полагал, что, получая свои доходы на той же основе, что и в мирное время, фир ма должна была заработать до 6 млн франков. Пьер-Этьен Фланден упрекал в сверхпри былях чиновников авиационного ведомства, которые соглашались на завышенные цены «Гном и Роны». Он потребовал, чтобы правительство наказало тех, кто был ответственен за разработку процедуры по надзору за сделками.

Комиссия предъявила также обвинения в сверхприбылях компаниям по производ ству авторезины Бергону и Мишлен, металлургическим заводам Со и тарн;

предприятию «Коментри — Фуршамбо — Деказевиль». Хотя все эти компании не были оштрафованы, они были обложены дополнительными налогами [9, р. 734].

Еще одним, очень важным направлением своей деятельности комиссия считала контроль над разбазариванием государственных финансов путем получения никем не контролируемых государственных ссуд. В начале войны промышленники часто отка зывались от капиталовложений в свое производство без государственной поддержки, аргументируя это тем, что война может не окупить затрат на покупку нового оборудова ния. 16 августа 1914 г. главы Военного и Финансового министерств подписали циркуляр о предоставлении государственных ссуд некоторым военным поставщикам на покупку сырья или для регулирования зарплат своих рабочих. А постановление от 15 июля 1915 г.

разрешало выдачу авансов на приобретение оборонными предприятиями необходимого инвентаря или технологий, узаконивая практику, которая уже существовала начиная с осени 1914 г. Закон от 28 сентября 1915 г. устанавливал условия получения таких ссуд на инвентарь: он давал государственные гарантии на получение ссуд, определял процент ные ставки и теоретически предусматривал арендную плату, основанную на стоимости использования оборудования после войны [3, р. 1011].

Но закон так и не смог упорядочить отношения между государством и промыш ленниками. Сделки с компанией «Электрическое освещение», которой руководили скан дально известный Луи Лушер и Фредерик Жиро, служили тому примером. 11 ноября 1914 г. с ней была заключена сделка на производство 600 тыс. 75-мм артиллерийских сна рядов. Пикантность ситуации состояла в том, что у компании не было ни одного станка для их производства. Но государство дало Л. Лушеру ссуду в 420 тыс. франков, а затем еще в 1 млн 260  тыс. франков для закупки оборудования. Снаряды, оплаченные по франков за штуку, должны были быть поставлены до 1 июня. Затем 27 ноября 1914  г.

была заключена новая сделка на поставку 1,2 млн  снарядов по той же цене с датой по ставки 20 июня. Сделка сопровождалась ссудой в 840 тыс. франков, затем последовали ссуды в размере 2 млн 520 тыс. франков на новое оборудование! 1 июня 1915 г. компания «Электрическое освещение» отгрузила государству только 143 641 снарядов, а к 20 июня было добавлено еще 84 262. Затем в марте 1915 г. были установлены цены в 13 франков за 75-мм снаряды;

позже для сделок, совершенных после 15 июня, цены снизили до 10, франков. Для задержанных по предыдущим сделкам поставкам снарядов государство установило новую цену в 10,50 франков. Комиссия оценила в 7 млн франков стоимость такой «щедрости» [4, р. 235].

Проверка сделок, заключенных между пороховой службой Военного министерства с компанией силовых машин и заводами «Арв», выявила значительные суммы, пере данные государством на продовольственные нужды. С сентября 1914 по февраль 1916 г.

компании «Арв» государством было передано для увеличения производства поваренной соли более 15 млн франков. Комиссия вынесла вердикт, согласно которому объем зака зов в разы превосходил нужное для Франции количество соли, и заказы были выполне ны по чрезмерно завышенным ценам [4, р. 235].

Проверяя некоторые сделки, комиссия пришла к выводу, что после войны не обходимо провести масштабную ревизию всех сделок военного времени. 7 октября 1919 г. за несколько дней до роспуска законодательного корпуса Эрнест Лафон от име ни торговой комиссии внес предложение такого законопроекта и заявил, что много численные доклады двух торговых комиссий требуют возвращения государству сумм, которые взимались недолжным образом. Предложение законопроекта, который Ла фон отстаивал, предполагало пересмотр всех сделок, осуществленных государством, департаментами и муниципалитетами для нужд национальной защиты, датирован ных с 24 июля 1914 г., и возврат сверхприбылей в бюджет. Сверхприбылями комиссия считала все, что превышало 10% барыша. А за посредничество прибыль устанавлива лась в 2% — если превышала миллион, но если не доходила до 2%, то выгода должны была не превышать 0,6%. Суммы следовало возвращать в течение не более 10 дней, за вычетом тех, которые должны быть оплачены в качестве налогов на прибыли от войны [10, р. 1104].

Итак, комиссии получили такие полномочия на расследования, которые прибли жали ее прерогативы к судебным полномочиям, в том, что касалось расследования дел.

После доклада, если его выводы признавались обоснованными, комиссия принимала резолюцию и выносила ее на обсуждение палаты. Если палата, в свою очередь, принима ла выводы доклада, большей частью содержащейся в резолюции, она побуждала прави тельство к принятию мер, предложенных комиссией [10, р. 1104].

Комиссия должна была принимать свои решения консенсусом. Единогласие не было обязательным, но приветствовалось. Председатель комиссии мог приступить к процессу голосования, если мог рассчитывать на согласие или хотя бы на нейтралитет большин ства членов. Самые деликатные дела, в частности все дела, где всплывало имя Л. Лушера, часто оставались вообще без принятого решения. Несмотря на эти трудности, торго вая комиссия за время своего 11-летнего функционирования подготовила 44 доклада.

Палата заслушала эти доклады и из них приняла… лишь один, очень незначительный:

он касался условий организации военного лесопильного завода в департаменте Об [11, № 6531]. такой результат вполне объясним: в 1917 и 1918 гг. важность военных событий отодвинула на второй план заботы о прибыли во время войны, а 1919 год прошел под знаком переговоров о мире.

Отсутствие видимого результата вынудило комиссии лишь подготавливать матери алы расследования для прессы. После осуществления этой информационной работы де путаты обратились к исполнительной власти с предложением наложить административ ные санкции на чиновников или денежные взыскания, если речь шла о промышленниках либо торговцах. Последних, замеченных в злоупотреблениях, исполнительская власть не жалела. К флагманам же французской промышленности применялись более мягкие санкции, дабы не поставить под угрозу их продукцию. Это мнение озвучил министр вооружений Альбер тома, который в записке Симияну писал: «Мы можем помешать получению сверхприбылей, но не рискуем ли мы получить резкое сокращение продук ции?» [12, 94 АР60].

Позицию Альбера тома поддержали активные члены комиссии  — радикал-соци алист Куеснон, республиканский социалист Колиар и социалисты Ляфон, Мистраль, Галли, Ориоль. Ситуация изменилась с крахом «священного единения» и назначением в 1917 г. министром вооружений Л. Лушера. Социалисты ушли в оппозицию, и комис сия начала активные расследования. так, Мистраль от имени социалистов продолжил до конца довести расследование по делу компании «Хочкинса». Но это дело и многие другие так и остались без решения.

На первых после войны выборах победили правые партии, и новые члены комиссии не стремились активизировать работу комиссии. С 1920 по 1924 г. комиссия довела до решения лишь очень незначительные дела. Хотя социалист Ляфон 20 июля 1920 г. поста вил в палате депутатов на голосование законопроект о проведении проверок всех сделок, заключенных во время войны, закон был похоронен в сенате.

Вопросы расходования государственных средств во время Первой мировой войны интересовали левых и патриотично настроенных депутатов и после 1920 г. Комиссия, со стоящая из депутатов уже новых созывов, продолжала работать, но с каждым годом все менее активно, вплоть до 1928 г.

В годы Первой мировой войны во Франции громадные государственные средства тратились на военные нужды, этим воспользовались многие недобросовестные бизнес мены и политики, которые пытались нажиться на военных заказах путем изготовления некачественной продукции, завышения цен и просто мошенничества, воровства и кор рупции. Французской общественности и органам надзора стала известна масса случаев недобросовестного использования бюджетных денег. Для борьбы с неэффективным ис пользованием государственных средств были организованы специальные депутатские комиссии, но результаты их деятельности были незначительными. Причины такого ито га работы комиссий заключались, с одной стороны, в недостоверности обвинений, что было связанно с шпиономанией и истерией уставшего от военных неудач общества, а с другой стороны, в сущности французской парламентской республики  — аффилиро ваности парламентариев, парламентских групп и фракций с различными финансовыми группировками и фирмами.

Несмотря на эти трудности, французской верховной власти удалость организовать снабжение армии стратегическими товарами в нужном объеме, что в конечном счете привело к победе в Великой войне, что свидетельствует о жизнестойкости третьей ре спублики во Франции.

источники и литература 1. La Libert. 1915. 14 fvr.

2. Евдокимова  Н. П., Виватенко  С. В. Раймон Пуанкаре  — президент Франции. СПб: Изд-во СПбГУ, 2006. 172 c.

3. France. Assemble nationale. Annales de la Chambre des dputs. Dbat parlementaires. Session extraordinaire de 1915. Рaris: [Б.и.], 1916. 1898 p.

4. Bock F. Un parlementarisme de guerre 1914–1919. Paris: Belin, 2002. 352 p.

5. Le matin. 1915. 28 dc.

6. France. Assemble nationale // Annales de la Chambre des dputs. Dbat parlementaires. Session extraordinaire de 1916. Paris. Versalles. des sances de la commission des Marches.1916. Vol. 1. 1936 p.

7. Прицкер Д. Жорж Клемансо. М: Мысль 1984. 316 с.

8. Игнатьев А. Пятьдесят лет в строю Симферополь: Крымиздат, 1954.804 с.

9. Dlorme R. Andr C. L Etat et l’conomie. Un essai de l’volution des dpenses publiques en France.

1870–1980. Paris: Нachette, 1983. 834 p.

10. France. Assemble nationale // Annales de la Chambre des dputs. Dbat parlementaires. Session extraordinaire de 1919.Vol. 2. Paris. 1920. 1704 p.

11. France. Assemble nationale. Annales de la Chambre des dputs. Documents parlementaires.

Paris. 1919, annexe № 6531.

12. Archives nationales. Archives Albert Thomas. 94 AP 60.

Статья поступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

ВЕСТНИК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Сер. 2011 Вып. ИСтОРИя КУЛЬтУРЫ И ИСКУССтВА УДК 930.85;

821.161. О. Б. Сокурова темы и иДеи «слова о заКоне и БлагоДати» в истории отечественной Культуры На современном этапе развития гуманитарных наук особое значение приобретает сквозное рассмотрение основных тем, идей, образов, действующих в поле национальной культуры. такой подход может способствовать глубокому пониманию духовно-истори ческого генезиса культуры, позволяет лучше видеть ее внутреннее единство, проследить динамику развития от истоков до современности.

Русская литература имела в своем начале «Слово о Законе и Благодати» Илариона Киевского1. Мы до сих пор слышим его долгое эхо. Созданное немногим более чем через полвека после принятия на Руси христианства, оно стало в отечественной культуре ис точником чрезвычайно значимых, развивающихся во времени мыслей и тем.

Обратимся к личности автора «Слова». О нем сообщается в «Повести временных лет» под 1051 г.: «Бе презвутеръ, именем Ларионъ, мужь благъ, книженъ и постникъ» [1, с. 105]. Из того же источника можно узнать, что иеромонах Иларион, по происхождению русин, служил в Берестове, недалеко от Киева, и для молитвенного уединения «ископал»

пещерку на высоком берегу Днепра, где «был лесъ великъ»[1, с. 104, 105]. Впоследствии в этой пещере подвизался в молитвенном подвиге преп. Антоний, и на этом самом месте он положил начало знаменитой Киево-Печерской Лавре. Вполне вероятно, что именно здесь обдумывал Иларион свое величественное «Слово».

В древнерусской литературе «словами» назывались произведения церковно-учи тельной направленности (например, проповеди), торжественного красноречия (напри мер, слова, произнесенные по случаю освящения церкви), а также художественно-пу блицистические произведения, призванные донести до читателя какую-то важную идею или комплекс идей (в качестве примера можно привести «Слово о полку Игореве»). Надо сказать, что первое известное «Слово» русской литературы синтезировало в себе все пе речисленные жанровые признаки: в нем есть и пропедевтический пафос, и праздничная торжественность, и исторический экскурс, связанный с великим событием крещения Руси, а также яркая публицистическая направленность. Именно по этой причине невоз 1 «Слово о Законе и Благодати» Илариона Киевского было написано в эпоху ярослава Мудрого в 1037–1038-м г. (по другой версии — в 1049 г.). Древнейший его рукописный список находится в Государ ственном историческом музее (ГИМ), Син. 591. Наиболее полный археографический обзор рукописной традиции памятника см.: Молдаван А. И. Слово о Законе и Благодати Илариона Киевского. Киев: На укова думка, 1984. С. 19–28.

© О. Б. Сокурова можно адекватно передать жанровую специфику «Слова о законе и благодати» при пере воде названия на западноевропейские языки (ибо это в чистом виде не проповедь, не трактат, не ораторское выступление). Поэтому исследователи древнерусской литерату ры в необходимых случаях предпочитают сохранять термин «Slovo» без изменения, под черкивая тем самым его уникальность и универсальность, а также его духовную связь с Логосом.

Очень масштабное по своему содержанию, «Слово о законе и благодати» поражает своим художественным совершенством, стройностью и продуманностью композиции.

Автор его демонстрирует свободное знание Ветхого и Нового Заветов, глубокое пости жение сложных мест из посланий апостола Павла, который первым обратился к вопро су о соотношении ветхозаветного Закона и новозаветной Благодати [2, с. 1226–1324]. В комментариях Л. Мюллера идентифицировано 160 библейских параллелей, в коммента риях А. И. Молдавана — 180. В издании К. К. Акентьева указано на 290 очевидных цитат, парафраз, аллюзий, восходящих к тексту Библии [3, с. 481–486]. Илариону были также хорошо известны богословские сочинения византийских писателей. Подчеркивая уни версальный характер христианства, Иларион опирался на взгляды Константина Фило софа, в монашеском постриге Кирилла, просветителя славян, который, ссылаясь на тек сты Ветхого и Нового Заветов, провозгласил идею равенства всех народов земли перед Богом. таким образом, «Слово о Законе и Благодати» дает возможность утверждать, что наша литература при самом ее основании на высочайшем уровне восприняла библей скую, византийскую и южнославянскую кирилло-мефодиевскую традиции.

Вместе с тем исследователи «Слова» имеют все основания полагать, что «произведе ние Илариона построено вполне оригинально, и ему нет аналогий в византийской про поведнической литературе» [4, с. 12] Закон и Благодать — два главных «персонажа» первого русского «Слова». Они одно временно и сопряжены, и противопоставлены друг другу. Их изначальный смысл заслу живает внимания.

Закон — общеславянское слово, его исторический корень — конъ — черта, предел, граница. За- — многозначная приставка, которая в данном случае может означать уста новку на окончательность, завершенность. Закон как бы проводит черту, границу для человеческих действий, через которую нельзя переступать. «Небо и земля прейдут, но ни одна черта из закона сего не прейдет» — имеются в виду 10 заповедей, данные пророку Моисею на горе Синай.

Слово Благодать  — церковнославянское, состоит из двух частей: благо (в церк. слав. — добро, счастье, хорошо) и да-ть — то, что дано человеку свыше, а не является его собственной принадлежностью.

Эта первая, главная пара ключевых слов является порождающей основой для по явления других пар антиномических понятий, контрастных явлений, поэтических об разов и исторических лиц. Они также сопрягаются или противополагаются друг другу, пребывают друг с другом в отношениях лаконичного, напряженного и логически разви вающегося диалога. Принцип диалектического развития и заострения авторской мысли придает «Слову…» живую глубину и подвижность, обеспечивает энергетическую мощь воздействия на слушателя или читателя.

В первом русском «Слове» выстраивается иерархия ключевых понятий: ветхозавет ный закон  — слуга новозаветной благодати, а сама благодать  — слуга будущему веку.

Закон как свет луны в ночи, благодать как свет солнца;

закон лишь «подобие и тень»

истины, благодать неотделима от нее. Христос пришел в мир не разорить закон, но ис полнить. Однако враги Христа, прикрываясь законом, «земными будучи», отвергли не бесную благодать Божественной любви.

В «Слове…» нарастает энергия противопоставления: закон связан с темой рабства (Агарь — рабыня), благодать несет духовную свободу (Сарра — жена праотца Авраама).

Закон ограничен исторической деятельностью одного народа, а благодать безгранична:

истина Христова «благо и щедро простирается на все края земные», и принявшее Христа человечество не теснится в Законе, «а в Благодати свободно ходит» [4, с. 41]. Закон иссу шает, а «роса благодати всю землю покрыла». Всем ходом своих рассуждений, глубиной и силой контрастных образов митрополит Иларион убеждает, что закон меркнет перед благодатью, как мир тленный меркнет перед миром вечным.

Создателю «Слова о Законе и Благодати» было суждено стать первым русским ми трополитом (1051 г.). Это событие не только было «одним из проявлений национального и культурного подъема Руси к середине XI века … Избрание Илариона митрополитом киевским означало и признание заслуг выдающегося церковного деятеля и политика, за конодателя, философа, проповедника и литератора» [4, c. 5–6].

Замечательно, что поборник благодати совместно с князем ярославом занимался за конотворческой деятельностью, которая состояла в разработке церковного устава. Кроме того, по мнению ряда исследователей, митрополит Иларион принимал непосредственное участие в составлении Правды Русской. В. я. Дерягин обратил внимание на следующую терминологическую особенность: «В дошедших до нас дохристианских городских доку ментах, договорах русских князей с греками 911 и 944 годов многократно упоминается “закон русский”, “закон греческий”, а в Правде Русской термина закон нет вообще — толь ко “правда” и “суд”. термин закон ушел из светского законодательства на несколько столе тий, почти до Петра, — его нет в судебниках и ранних уставных грамотах» [4, с. 8]. Ученый находит объяснение этому языковому факту в огромном идейном влиянии «Слова о За коне и Благодати» на русское сознание. Он пишет: «Идеологически Закону противостоит Вера и вместе с нею Правда. Отсюда в светском законодательстве Правда Русская пришла на смену дохристианскому Закону, ведь Правда — “суд справедливый”, “суд правый”, ис тинный, прямой» [4, с. 14]. Ссылаясь на В. И. Даля, исследователь напоминает, что искон ное значение слов правый и править — «прямой» и «прямить, делать прямым».

Человеческий закон и его осуществление судебными органами в русском сознании в последующие времена не раз ассоциировались с отсутствием прямизны — крючкотвор ством, кривыми толкованиями, изворотливостью: «Закон что дышло: куда повернул, то и вышло». Характерно и такое, произносимое с горькой иронией выражение, укоренив шееся в нашем народе: «По закону будем судить или по правде?».

Слово «Правда» во все века христианства на Руси было прочно соединено с Благо датью. Связь этих понятий была впервые четко сформулирована именно в сочинении Илариона. В эту прочную смысловую цепочку он включил еще одно наиважнейшее, клю чевое слово — Милость.

В «Слове о Законе и Благодати» крестителю Руси великому князю Владимиру посвя щен большой фрагмент, в котором акцентированы свойственные ему дела милосердия, которые князь творил по отношению к своим подданным, «просящим подавая, нагих одевая, жаждущих и алчущих насыщая, болящим всякое утешение посылая, должников выкупая, рабам свободу даруя» (4, с. 87). Упрочивая прежнюю характеристику князя Вла димира: «ты правдою облечен, крепостию препоясан, истиною обвит, смыслом венчан», Иларион делает существенное добавление к портрету его как правителя-христианина: «и милостынею, как ожерельем и убранством златым, красуешься» (4, с. 99). Иларион ввел в свой текст существенные для этой темы слова из Библии: «Милость превозносится над судом» (Иак. 2:13).


Устав о церковных Судах, который князь ярослав Владимирович «сгадал с митро политом с Ларионом», был также в высшей степени гуманным. Он «не только отличался от греческих номоканонов, но по ряду положений даже противоречил византийскому церковному праву: в нем нет статей, предусматривающих смертную казнь;

такие нака зания, как отсечение рук, ушей, языка, заменены штрафами … Древнерусское право строилось на милосердии» [5, с. 61]. Милосердие — одно из важнейших проявлений дей ствия благодати.

трудно найти в нашей литературной ойкумене крупного писателя, который бы не обращался в том или ином ракурсе к разработке тематики, заданной родоначальником русской словесности.

Чрезвычайно интересно, например, то, как менялось отношение к теме Закона и Благодати в творчестве Пушкина. Напомним, что в написанной в первые послелицей ские годы и проникнутой духом просвещенного либерализма оде «Вольность» Закон был поставлен превыше остальных человеческих ценностей. только Закон, утверждал юный стихотворец, способен обеспечить «народов вольность и покой»;

поэтому ему должны подчиняться и цари. Однако в пору зрелости Пушкин уточнил свою точку зрения, при близившись к позиции митрополита Иллариона. Н. В. Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями» (1847) передает, что однажды в разговоре с ним поэт отозвался о законе следующим образом: «В законе слышит человек что-то жесткое и небратское.

С одним буквальным выполнением закона недалеко уйдешь;

нарушить же, или не ис полнить его никто из нас не должен;

для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, которая может явиться людям только в одной полномощной власти» [6, 43–44].

Зрелый мыслитель, Пушкин видел в государе личность, которая может стать выше за кона, проявив «милость к падшим», и тем самым уподобиться милосердному творцу.

«Капитанская дочка»  — художественное подтверждение такой нравственно-философ ской позиции. Факты неопровержимо свидетельствуют против Гринева, и по закону он должен быть осужден. Но высшим соизволением Екатерины II, которая поверила дочери погибшего героя, молодому человеку даруется свобода: царская милость становится про водником высшей — благодатной — правды, восторжествовавшей над земным законом.

В упомянутом разговоре Пушкин поделился с Гоголем такими размышлениями: «Го сударство без полномощного монарха — автомат: много-много, если оно достигнет того, до чего достигнули Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты?.. Человек в них выветрился…» [6, с. 44]. В этих полемических словах нетрудно уловить скепсис по отношению к такой судебной и государственной системе, в которой действует фор мальный юридизм, а внутреннее состояние человека и суть событий не принимаются во внимание, — торжествует буква и отсутствует дух.

И в других принадлежащих пушкинскому перу произведениях немало подтвержде ний тому, что благодать помилования была важнейшей темой творчества поэта. Одно из самых веселых, духоподъемных стихотворений «Пир Петра Первого» (1835) начинается вопросом-загадкой: «Что пирует царь великий в Петербурге-городке? Отчего пальба и клики и эскадра на реке?» [7, с. 448]. тем, кто знаком с этим стихотворением, памятен и ответ. Государь затеял пир не в честь очередной военной победы и не оттого, что царица родила наследника. Дело в том, что царь «с подданным мирится;

виноватому вину, отпу ская, веселится;

кружку пенит с ним одну;

и в чело его целует, светел сердцем и лицом;

и прощенье торжествует как победу над врагом» [7, с. 449]. С точки зрения поэта, нет более достойной причины для всеобщего ликования, чем торжествующая над враждой благо дать примирения и помилования. В этом можно усмотреть христианские корни: «Бла женны милостивые, ибо они помилованы будут».

Следует уточнить, что в художественном мире Пушкина мы имеем дело не только и не столько с исторической данностью, сколько c высшей духовно-нравственной задан ностью. Перед нами предстает тот идеал государственной, общественной жизни, следо вать которому призывал первый поэт России. Вот и царь Салтан из чудесной пушкин ской сказки, после долгой и горькой разлуки обретший семью, не стал наказывать пови нившихся злодеек, а «для радости такой отпустил всех трех домой». Иначе, без благодати помилования, разве возможна была бы полнота радости?

В «Моцарте и Сальери» тема закона и благодати разработана в ином, философски особенно значимом ключе. Исследуя в «маленьких трагедиях» большие страсти человека Нового времени, Пушкин показывает, что завистник Сальери стремится оправдать за думанное убийство выполнением морального долга. Юридизм проник в душу Сальери, распространился даже на его отношения с Богом: это уже не любовь сына к Отцу, а пре тензия наемного работника получить за свои труды заслуженную плату. За что осуждает Моцарта ригорист, рационалист и суровый законник Сальери? Он возмущен тем, что гениальность «даром» досталась «гуляке праздному» и стремится восстановить нару шенную, как ему кажется, справедливость. В результате он вынес смертный приговор сыну гармонии. Носитель гениального дара, Моцарт явлен в трагедии Пушкина носите лем божественной благодати как средоточия добра, радости, света, детской доверчиво сти и беззаботности в сочетании с высшей мудростью и гениальной интуицией. Моцарт любит жизнь и несет радость и правду жизни в своем творчестве. Сальери, напротив, за ряжен духом смерти. Это проявляется, прежде всего, в его отношении к музыке («Звуки умертвив, / Музыку я разъял как труп…»). Одержимый духом законничества, он высоко мерно убежден в том, что имеет право на суд и должен исполнить смертный приговор, безапелляционно объявленный им носителю Благодати.

По прошествии значительного времени после кончины Пушкина в его бумагах были найдены поразительные стихи — вольный перевод отрывка из поэмы английского поэта Р. Соути «Родриг, последний из готов» (впервые напечатан в «Русском архиве» в 1881 г.).

Они свидетельствуют, что Пушкин предчувствовал близкую смерть: «Скоро странствию земному твоему придет конец», — сообщает таинственный белобородый старец, явив шийся лирическому герою как некое сонное видение. В ответ (автор отождествляет себя с героем, речь ведется от первого лица) следуют исключительные по простоте, искренно сти и силе слова: «Казни вечныя страшуся, / Милосердия надеюсь;

/ Успокой меня, тво рец. / Но твоя да будет воля, / Не моя. Кто там идет?..» [7, с. 635]. Как всякий смертный, искренне сознающий свою греховность и невозможность оправдаться перед Законом, поэт выражает понятный каждому из нас страх быть осужденным по этому Закону на вечную казнь. Он уповает только на милосердие творца  — на действие божественной Благодати, превосходящей Закон. Последние смиренные и мужественные слова напоми нают о Гефсиманской молитве Христа… Итак, тема милосердия, неразрывно связанная с представлением об одном из важ нейших признаков Благодати, является любимой и заветной пушкинской темой: не слу чайно в итоговом произведении («Памятник») поэт называет высшим из своих досто инств перед родным народом то, что он «милость к падшим призывал».

Иной, нежели в творчестве Пушкина, но не менее сильный отзвук «Слова о Законе и Благодати», его антиномических образов и идей, можно найти в знаменитой «Грозе»

А. Н. Островского. В самом деле, Марфа Кабанова предстает в ней как своего рода фа рисей в юбке: она является ярой поборницей буквы закона, обычаев и установлений, связанных с древней традицией, но ей нет дела до живого духа этой традиции: он давно выветрился из ее тяжелой, мрачной души. Между тем, как известно, «буква умерщвляет, а дух животворит» и дарует человеческой душе истинную свободу.

Катерина тоскует по тем благодатным временам, когда жила вольно, как птица небесная, когда пела радостные песни и всем сердцем молилась в храме и в родитель ском доме, когда занималась рукоделием, творя красоту. Она стремится к внутренней правде, и потому требование Кабанихи валиться в ноги мужу перед его отъездом, выть причитать, как предписано обычаем, вызывает в ней протест. Жена тихона не находит в себе чувств, которые соответствовали бы всем этим внешним «узаконенным действиям», зато вполне искренне просит мужа взять ее с собой: в ней идет невидимая напряженная борьба с искушением, с зародившейся в сердце любовью к Борису. тихон не понял ее, не помог — он торопился вырваться на волюшку, пусть даже кабацкую, из постылой до машней тюрьмы.

В его отсутствие Катерина, по понятиям христианской нравственности, преступила не только через человеческий, но и через Божий закон. После этого она не видела для себя ни выхода, ни оправдания. Возникает вопрос: почему, будучи столь глубоко религиозной личностью, Катерина пошла на особенно тяжкий грех самоубийства? Много писалось о социальных и психологических причинах ее трагедии, но, как представляется, у этой трагедии был еще и духовный корень. Дело в том, что Катерина сдала свои внутренние позиции. Изначально причастная свету, она позволила тьме проникнуть в свою душу.

Она приняла как догму взгляд фарисействующей Кабанихи и «сумасшедшей барыни», что творец — беспощадный карающий Судия, который якобы не ведает снисхождения к кающейся грешной душе. Отсюда — полное, какое-то даже метафизическое одиноче ство Катерины, ее беспросветное отчаяние и конец в волнах Волги. В связи со сказанным особого внимания заслуживает финальная реплика Кулигина. Этот правдивый свиде тель случившейся беды, ни по происхождению, ни по духу не причастный «темному цар ству», с суровым укором говорит Кабановой и ее окружению: «Вот вам ваша Катерина.


Делайте с ней, что хотите! тело ее здесь, возьмите его;

а душа теперь не ваша;

она теперь перед Судией, который милосерднее вас!» [8, с. 265].

таким образом, внутренняя коллизия «Грозы» может быть осмыслена следующим об разом: божественная благодать, связанная с представлениями о свободе, любви, правде, ми лости, противостоит механически понятой и абсолютизированной, мертвящей букве закона.

После А. Н. Островского тема закона и благодати разрабатывалась в русской литера туре А. В. Сухово-Кобылиным, Н. С. Лесковым, М. Е. Салтыковым-щедриным и на осо бой глубине — Ф. М. Достоевским в его итоговом романе «Братья Карамазовы».

В V книге романа (глава «Бунт») Иван Карамазов рассказывает Алеше историю о том, как в Женеве казнили двадцатитрехлетнего убийцу Ришара. В младенчестве роди тели подарили его, как вещь, швейцарским пастухам, и долгие годы он существовал у них «почти без одежды и пропитания». Подобно евангельскому блудному сыну, ему при ходилось красть у свиней корм, за что его нещадно били. Когда он вырос, то оказался в Женеве, заработки пропивал и кончил тем, что убил и ограбил какого-то старика. За это его осудили на казнь. В тюрьме дикаря окружили пасторы и «благотворительные дамы». «Стали толковать ему Евангелие, усовещевали, убеждали, напирали, пилили, да вили, и вот он сам торжественно сознается, наконец, в своем преступлении. Он обратил ся, он написал сам суду, что он изверг и что наконец-таки удостоился того, что его озарил Господь и послал ему благодать. Все взволновалось в Женеве, вся благотворительная и благочестивая Женева … Ришара целуют, обнимают: “ты брат наш, на тебя сошла бла годать!” А сам Ришар только плачет в умилении: “Да, на меня сошла благодать! Прежде я все детство и юность мою рад был корму свиней, а теперь на меня сошла благодать, умираю во Господе!” — “Да, да, Ришар, умри во Господе, ты пролил кровь и долен уме реть во Господе!” И вот покрытого поцелуями братьев брата Ришара втащили на эшафот, положили на гильотину и оттяпали-таки ему по-братски голову за то, что на него сошла благодать» (курсив наш. — О. С.)» [9, с. 219].

Мы позволили себе процитировать достаточно большой отрывок из этого блестя щего и меткого памфлета. Настойчивое, пятикратное повторение в нем слова благодать нужно писателю для того, чтобы показать: дух Христовой благодати попран буквой за кона. Европейское общество с бездушным автоматизмом уничтожает своего «блудного сына», забыв о том, как в евангельской притче поступил любящий отец.

Противостояние человеческого закона и божественной благодати обнаружило себя и на тех страницах романа Достоевского, где в ходе судебного разбирательства решается судьба Мити Карамазова — «забубенной головушки», человека горячего, страстного, но благородного сердца.

Факты свидетельствовали против него;

на основе «математических доказательств»

суд присяжных признал все пункты обвинения. Митю осудили на 20 лет «понюхать руд ники». Он был осужден по закону. Но невиновен по правде, потому что по благодати каким-то чудом буквально в последний момент был удержан, спасен (ангелом-храните лем или молитвой матери, как он сам предполагал) от греха отцеубийства.

Пристальное внимание к человеческой душе, поиски правды о ней и вера в победу благодати — характерное качество русской классики, уходящей корнями в духовные тра диции древнерусской словесности. Валентин Распутин является современным наслед ником и продолжателем этих традиций. В центре наиболее значительных произведений писателя («Уроки французского», «Прощальный срок», «Живи и помни», «Прощание с Матерой») — образ русской женщины с ее трагической судьбой, мудрым сердцем, спо собностью к самопожертвованию. В ней сосредоточена душа России, ее боль. Последняя повесть Распутина («Дочь Ивана, мать Ивана») также раскрывает цельный и сильный женский характер. тамара Ивановна — душа дома, опора небольшой дружной семьи. Ее отец и сын носят одинаковое имя, наиболее распространенное и любимое на Руси (отсю да название повести);

героиня — связующее звено между поколениями русских Иванов.

Отец, Иван Савельевич, — таежный лесник, человек мудрый, спокойный, немногослов ный. Бывший фронтовик, на все руки мастер. Сын Иван  — крепкий, ладный парень, к началу повести заканчивает школу. Он отличается необычным для наших дней, по настоящему самостоятельным характером.

Шестнадцатилетняя дочь Светка, в отличие от брата, пугливая, слабенькая, мягкая, как воск, оставила школу. Выбрала «модную профессию» продавца;

кончила курсы, но на постоянную работу ее по малолетству не брали. И она с подругами стала ходить на местный рынок в поисках временных заработков. Рынок, всеобщее торжище, становится в повести реальным и в то же время символическим пространством, где происходит тра гедия семьи и трагедия России, подмятой так называемыми рыночными отношениями, которые угрожают подменить все другие человеческие связи. Размышляя о случившем ся, тамара Ивановна повторяет слово торгашество: «Это все торгашество, все оно, под лое. Все профессии, специальности, — вон, ничего не надо, кругом одно торгашество!»;

«жизнь перешла в шумный и липкий базар» [10, с. 33].

«Всесветная барахолка» не щадит ее семью. На рынке высматривает Светку при езжий продавец, заманивает посулом рабочего места у «двоюродного брата», а затем избивает, насилует, до смерти запугивает. В повести Распутина восстанавливается со всем исчезнувшая, казалось, нравственная традиция отношения к чистоте как святыне.

Шестнадцатилетняя девочка обесчещена, и это непоправимо: перед нами совсем другой человек — c утраченным лицом, с искалеченной, растоптанной душой. После случивше гося она почти перестала говорить, лишь «смотрела вокруг себя с пристальностью глухо немой». Надругательство над девочкой воспринимается как символ насилия над русской землей и русской душой — обманутой, униженной, потерявшей дар речи.

Происшедшее с дочерью тамара Ивановна переживает как катастрофу. Но в казенной бездушной системе судебного крючкотворства ее дочь — не живой страдающий человек, не жертва, а «объект дознания», «потерпевшая», сама тамара Ивановна — «свидетельница со стороны потерпевшей», а насильника строго-настрого запрещают называть этим име нем — он только «подозреваемый». Распутин берется за трудную, болезненную для наших дней тему столкновения буквы закона и благодати духа, и в том, как она раскрыта, просма тривается явная генетическая связь его повести с творением древнерусского книжника.

Писатель внимательно вглядывается в современное состояние судебной системы и видит главную ее проблему в том, что в ней заложены условия для вопиющего расхождения с той высшей Правдой, которая запечатлена в сердце русского человека. Отпадение закона от благодати и истины становится в повести главной причиной трагедии.

Автоматизм, бездушие системы писатель выявляет прежде всего через язык, через хитросплетение пугающе малопонятных для простых людей специальных терминов, казенных, равнодушных, совершенно безблагодатных слов. Именно на таком языке го ворит с «потерпевшей», ни разу не назвав ее по имени, а также с ее матерью — «свиде тельницей» следователь по фамилии Цоколь (в самом звучании его фамилии есть что-то холодное и жесткое).

Как и в былые времена, подтверждается, что в «беспристрастном» царстве закона возможен любой произвол. Народ накопил немало горьких наблюдений по этому пово ду: «то-то закон, что судья знаком»;

«Рука руку моет, вор вора кроет»;

«Ин суд человече ский, а ин суд Божий».

В повести Распутина вотчина ослепшей Фемиды не случайно соседствует с рынком.

В кабинет следователя один за другим просачиваются соплеменники «подозреваемого».

тамаре Ивановне слышны их таинственные переговоры за полузакрытой дверью. После того, как следователь, не глядя на родителей, прошествовал к прокурору, последний на стойчиво внушает ошеломленным отцу и матери, что их дочь, похоже, сама виновата в том, что с нею случилось. тамара Ивановна не выдерживает: «Правосудие!» — она про износит слово, которым особенно часто козыряла женщина-прокурор. — «Вот и дайте нам правосудие!.. Среди бела дня убивают — ничего, ни преступления, ни правосудия!

Круглые сутки грабят — ничего! Воруют, насилуют, расправляются как со скотом… хуже скота! Нигде ничего!.. Правосудие!» [10, с. 64]. Сердце матери взыскует именно правого, прямого суда, но наталкивается на сплошную кривду. Далеко мы ушли от «Правды Рус ской»… трагедию современной России можно было бы определить как «Преступление без наказания».

Хроника событий следующего дня вела к неумолимой развязке. Узнав, что преступ ника отпустят, тамара Ивановна с утра уже дежурила у входа в прокуратуру. Примости лась у рыночной помойки: ее вполне могли принять за бомжа — явление по нынешним временам столь обыкновенное, что не привлекает к себе никакого внимания. В полдень на солнцепеке женщину сморил сон, и этот сон оказался вещим. Родные места;

две со сны, за которыми обрыв. Звучит настойчивый, тревожный, предупреждающий голос отца: «томка, вернись!» Но она идет вперед, в неизвестность, к соснам над пропастью.

Слышится раскат грома.

Гром небесный прогремел на самом деле. Он и разбудил ее. Она встала, беспрепят ственно зашла в серое здание, поднялась на второй этаж, увидела того, кто надругался над дочерью и кого сегодня должны были отпустить, достала из сумки спрятанный с ночи обрез и с точностью таежного стрелка уложила насильника наповал.

Ее судили. Дали шесть лет. Она отсидела полный срок, сознавая свою трагическую вину. День ее возвращения домой был полон благодатной тишины и высокого покоя.

Долгое эхо первого русского «Слова…» продолжает звучать в отечественной литера туре и достигать глубин человеческого сердца.

источники и литература 1. Повесть временных лет (ПВЛ). Часть 1 / текст и пер. под ред. чл.-корр. АН СССР В. П. Адри ановой-Перетц. М.;

Л.: АН СССР, 1950. 404 с.

2. Послания апостола Павла: Гал.2:21–3:7, 3:15–4:5, 22–27;

Еф. 2: 4–10;

тит. 2:11, 3:4,7;

Евр. 8:5, 10:1 // Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового завета. М.: Московская патриархия, 1989.1372 с.

3. Die Werke des Metropoliten Ilarion / Eingeleitet, bersetzt und erlutert von L. Mller // Forum slavicum, 37. Mnchen, [Б.и.]1971. 95 sq.;

Слово о законе и благодати митрополита Илариона / под гот. текста и коммент. А. И. Молдавана // Библиотека литературы Древней Руси (БЛДР). 1997. т. 1.

542 с.;

«Слово о законе и благодати» Илариона Киевского. Древнейшая версия по списку ГИМ Син.

591 / подгот. текста и комм. К. К. Акентьева // Византинороссика. 2005. т. 3. С. 116–154.

4. Иларион. Слово о Законе и Благодати / сост., вступ. ст., пер. В. я. Дерягина. Реконструкция древнерусского текста Л. П. Жуковской. Коммент. В. я. Дерягина, А. К. Светозарского. М.: Столи ца;

Скрипторий, 1994. 146с. — В реконструкции отражен ритмический рисунок древнего текста.

Лексика списка ГИМ С–491 сохранена без изменений. Параллельно реконструированному тексту публикуется его перевод на современный русский язык. Поскольку этот перевод представляется наиболее предпочтительным, далее «Слово…» цитируется по нему.

5. Ужанков А. Н. Из лекций по истории русской литературы XI — первой трети XVIII в. «Слово о Законе и Благодати» Илариона Киевского. М.: Инженер, 1999. 154 с.

6. Гоголь Н. В. Соч.: в 8 т. т. 7. СПб: Изд-во А. Ф. Маркса, 1900, 228 с.

7. Пушкин А. С. Собр. соч.: в 10 т. т. 2. М: Художественная литература, 1959. 799 с.

8. Островский А. Н. Полн. собр. соч.: в 12 т. т. 2. М.: Искусство, 1974. 808 с.

9. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. т. 14. Л.: Наука, 1976. 511 с.

10. Распутин В. Дочь Ивана, мать Ивана // Наш современник. 2003. № 11. С. 3–100.

Статья поступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

УДК 7.07.4 Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2011. Вып. А. В. Морозова этапы развития отечественного исКусствознания и испанистиКа (1917–1953 гг.) В советский период своего развития отечественное искусствознание, как и в целом вся культурная жизнь СССР, были централизованы. Методология, методика, тематика научных и особенно научно-популярных работ зависели от направления идеологиче ской политики.

По аналогии с выделяемыми историками [1] этапами развития советского государ ства и культуры можно выделить определенные периоды в развитии искусствознания.

1. 1917–1921-е годы. Первые послереволюционные годы — это этап официального признания «левого» искусства и соответственно настороженного отношения к старому.

В частности, об испанском искусстве XVII  в. ничего не появляется. В 1921  г. В. И. Ле нин выразил недовольство «чрезмерным развитием “формалистического искусства”» [1, с. 113–114], что явилось первым симптомом наметившегося поворота к реализму.

2. 1920-е годы. Нэп способствовал относительному плюрализму подходов к искус ству. И хотя о старом искусстве писали мало, в эти годы даже вышла книга Д. А. Шмидта о Мурильо (1926) [2], живописце, который потом долго будет рассматриваться как ма стер неизмеримо менее реалистичный и соответственно привлекательный, чем Веласкес.

3. 1930-е годы. Централизация художественной жизни усиливается, в искусстве на саждается творческий метод социалистического реализма. Организована Академия ху дожеств Российской Федерации, начавшая наступление на формализм. Соответственно в истории искусства выше всего ценятся эпохи расцвета реализма. Последний пока по нимают прежде всего с точки зрения тематики, причем демократического толка. К реа лизму еще принято относить импрессионизм.

Вообще о старом искусстве все еще пишут сравнительно мало. Определенное исклю чение из журналов составлял «Юный художник» как параллель детской художественной литературе, превратившейся в убежище для тех, кто в силу идейно-политических при чин не нашел себе места в большой литературе (вспомним К. И. Чуковского. Д. Хармса, С. я. Маршака и др.). Старое искусство допускалось только на ступени художественного образования юношества как постижение азбуки ремесла.

В опубликованной в «Юном художнике» статье К. А. Ситника, посвященной импрес сионизму, прямо указывалось: «...Все они (Э. Мане, К. Моне, О. Ренуар, Базиль, Э. Дега, К. Писсарро, А. Сислей и др. — А. М.) выступают сплоченной группой...и дружескими усилиями впишут одну из блестящих страниц (правда, последних) в историю француз ской живописи XIX в.» [3, с. 11]. Или: «Передовые мастера советской живописи с глубо чайшей благодарностью относятся к завоеваниям импрессионистов, признавая огром ное значение их искусства как художественного наследия» [3, с. 12]. Импрессионистам ставилась в вину односторонность их реалистических устремлений, отказ «от героиче ской тематики... от тем, глубоко социальных и драматических» [3, с. 13]. «Самым глубо ким из всех импрессионистов» был назван Дега, потому что он «всегда стремится дать...

какое-то психологическое раскрытие образа» [3, с. 15]. Специалист по искусству нового © А. В. Морозова, времени Н. В. яворская в том же 1939 г. и в том же «Юном художнике» писала: «Заслуга импрессионистов в истории пейзажа огромна....Но нельзя забывать и отрицательную сторону творчества импрессионистов, которая резко проявилась в их отказе от передачи синтетического образа природы и в... декоративности...» [4, с. 10]. Однако если тематика творчества импрессионистов принимается не полностью, то стилистика их произведе ний признается достойной подражания. «...В монументальной фреске...ему (художни ку.— А. М.), может быть, понадобятся совсем другие приемы. Но как рассказать о всех тех беглых и радостных впечатлениях, которые подкарауливают советского художника на улицах наших веселых городов, в солнечных колхозных полях, в дороге, в полете, не воспользовавшись уроками импрессионизма» [3, c. 14], — восклицает К. А. Ситник. А вот неоимпрессионизм уже оценивался им как «сухой формализм» [3, c. 14]. Н. В. яворская, в свою очередь, замечала, что в творчестве неоимпрессионистов «мы уже видим сильное процветание формалистических тенденций...» [4, c. 10].

В литературе по испанскому искусству акцентируются его реалистические устрем ления и демократизм. М. В. Алпатов в статье «Сервантес и Веласкес» [5] проводит парал лель между автором «Назидательных новелл» и автором бодегонов и портретов шутов, которые оба с необычайным вниманием описывают и изображают как самих представи телей социальных низов, так и их вещный мир. Причем искусство Веласкеса понимается как кульминация испанского реализма: «Нужно сопоставить с “ткачихами” (“Миф об Арахне” Веласкеса. — А. М.), — пишет М. В. Алпатов, — “Уличного мальчика” (“Вшивого” Мурильо. — А. М.) в Лувре, чтобы измерить расстояние, отделяющее великое поэтиче ское дарование Веласкеса от описательной живописи Мурильо» [5, c. 246].

С начала 1920-х до середины 1930-х годов в советском искусствознании существо вало течение, позже окрещенное как «вульгарная социология», лидером которого был В. М. Фриче. Как писали уже в середине 1940-х годов, «основная ошибка вульгарных со циологов заключалась в том, что конечную цель исследования они видели в установле нии “классового субъекта” того или иного стиля, художественной школы, отдельного мастера» [6, c. 11], причем по традиции, идущей еще от немецкой социологии искусства В. Гаузенштейна, реализм связывался с воззрениями буржуазии.

Соответственно отечественные испанисты, например, К. М. Малицкая, писали в своих работах об обусловленности творчества Веласкеса реалистическим взглядом на мир буржуазии. В брошюре о Веласкесе, изданной в 1934  г., К. М. Малицкая отмечала:

«Реалистическое искусство Веласкеса возникло в Испании в первую половину XVII в., в условиях разложения феодализма и первоначального накопления капитализма. Это искусство было созвучно идеологии класса-гегемона того времени  — аристократии, окружающей трон короля Филиппа IV. Развитие новых производственных отношений заставило эту аристократию отрешиться от идеалистических тенденций феодального мировоззрения предшествующей эпохи и более реалистично, более трезво, воспринять окружающий мир» [7, c. 6].

В работах по испанскому искусству авторы говорят о живописной художественной манере Веласкеса. В уже цитировавшейся выше брошюре К. М. Малицкой (1934) она так описывает портрет Иннокентия X кисти Веласкеса: «Портретом Иннокентия X открыва ется последний этап творчества Веласкеса, когда его манера становится исключительно импрессионистически-живописной. В этот период лишь живописным приемом красоч ных пятен, точек и мазков художник воссоздает действительность такой, как она ему представляется в данный момент. Контуры лиц и предметов сливаются с окружающим воздухом, чем усиливается общее впечатление жизненности» [7, c. 39–40]. С таким же уважением к «импрессионистической» виртуозности Веласкеса Ксения Михайловна пи шет о «Менинас»: «В “Менинас” Веласкес достигает того, к чему он стремился всю жизнь.

Здесь претворен в искусство кусок действительной жизни во всей ее сложности: люди, предметы, дрожание атмосферы, игра света зафиксированы так, как видел их художник в определенном пространстве комнаты» [7, c. 43]. Практически дословно этот пассаж по вторен и в брошюре о Веласкесе 1939 г. [8, c. 17]. В опубликованной в 1937 г. в «Юном художнике» статье о Веласкесе К. М. Малицкая так характеризовала веласкесовские пей зажи: «В этих работах Веласкес первым передал настоящий свет и воздух и этим указал путь многим живописцам XIX в.» [9, c. 18], — под последними явно имеются в виду им прессионисты.

4. 1938–1945-е  годы. В культуре происходит переход от идеологии пролетарского интернационализма к патриотизму. Ставится цель писать в первую очередь о русском и советском искусстве, подчеркивая его преимущество сравнительно с западным.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.