авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«СОДЕРЖАНИЕ ИСтОРИя РОССИИ Соколов Р. А. К вопросу о взаимоотношениях светской и церковной власти в эпоху Дми- ...»

-- [ Страница 3 ] --

С конца 1930-х годов реалистические тенденции в искусстве увязывают не с бур жуазией или обуржуазившимся дворянством, а с идеологией народа. В статье 1939 г. об испанском искусстве XVII в. К. М. Малицкая указывала: «…Испанские художники ока зались теснее связанными с традициями народного искусства. С его острым реалистиче ским восприятием жизни» [9, c. 59].

5. 1946–1953-е годы. С 1946 г. с началом «холодной войны» начинается «антизапад ная кампания», борьба с «идолопоклонством перед Западом» — «космополитизмом», и господством идеологии «воинствующего патриотизма». Искусство и искусствознание осознаются как действенное оружие идеологической борьбы. Внимание к ним усилива ется. В директивных искусствоведческих документах подчеркивается, что в «эти» годы “холодной войны” работники искусства находятся …на передовой линии общественно политической жизни» [10, c. 16], как писал в своей статье зам. министра высшего образо вания СССР проф. В. И. Светлов.

В противовес установке «вульгарных социологов» в искусстве, как и в предшеству ющие 1939–1946 гг., ищут не выражения интересов определенных классов, а выявления «общенационального» [6, c. 11], а на деле реализм связывают с влиянием идеологии на родных масс. Как сказано в статье А. Каменского «О воспитании искусствоведческих кадров в СССР» (1945), «она (советская наука. — А. М.) устанавливает, что является про грессивным и отвечающим народным интересам в идеологии тех или иных классов, и, основываясь на этом, анализирует порожденные этой идеологией явления искусства»

[6, c. 11]. Нереалистические эпохи намеренно оставляются в тени и не изучаются.

Во всех статьях директивного характера подчеркивается, что советские искус ствоведы должны писать историю искусства без «сухого педантизма мнимой “истори ческой объективности” [11, c. 17], что нужно выделять прежде всего эпохи расцвета реа лизма, поскольку считалось, что именно реализм — истинно народное, демократическое искусство. История искусства, по мнению идеологов марксизма-ленинизма, это не что иное, как «процесс зарождения и развития реализма, высшая фаза которого достигается в социалистическом реализме» [12, c. 61], причем рамки реализма резко суживаются.

Экспозиции Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина строятся таким образом, чтобы, как сказано в статье А. Д. Чегодаева (1947 г.), «наглядно выделить и наиболее выгодно показать лучшие эпохи истории искусства» [11, c. 17]. И еще конкретнее: «Замысел экспозиции не может быть … покорным отражением  — на равных правах — эпох упадка и эпох расцвета, течений передовых и течений реакцион ных» [11, c. 17]. При этом к упадочным явлениям относились И. Грюневальд, дороман ское искусство, У. Блейк, маньеризм, Буше, Фридрих, Корнелиус, Сальвадор Дали и др.

Испанская школа, по счастью, исключалась из этого списка, в статье указывалось: «…Со средоточение в одной яркой группе лучших картин испанских живописцев XVI–XVII вв.

привело к чрезвычайно резкому усилению и повышению общего впечатления, так как испанское собрание музея хотя и не обширное, но очень хорошего качества и включа ет прекрасные работы Эль Греко, Сурбарана, Риберы, Мурильо и других мастеров» [11, c. 17].

В эти годы «холодной войны» на повестку дня встал ленинский тезис «о наличии в каждой национальной культуре двух культур» [13, с. 5], соответствующих основным классам общества, и о противоборстве этих культур как выражении классовой борьбы.

А. А. Штамбок в своей большой статье «Против идеалистического истолкования разви тия искусства» (1950) [12], обращаясь к авторам искусствоведческих трудов, напоминает марксистско-ленинский постулат о классовом характере культуры классового общества.

Из этого постулата следует, что в любой период развития искусства (досоциалистиче ского общества) существуют направления прогрессивные и реакционные. «Марксист ско-ленинский принцип идейности предполагает, — подчеркивает А. А. Штамбок, — не равнодушную регистрацию всех явлений искусства. Он требует произвести оценку этим явлениям… “выносить приговор” искусству, учитывая весь ход его прогрессивного раз вития» [12, c. 57]. С точки зрения марксистско-ленинской эстетики, продолжает далее А. А. Штамбок, не может быть никакого единого «духа эпохи». В «борьбе прогрессивных и реакционных идей и стиль, поскольку он подчинен идейному содержанию, не может оставаться нейтральным»[12, c. 60].

Знаменательно, что именно в этот период с постановления ЦК ВКП(б) от 10 фев раля 1948 г. «Об опере “Великая дружба” В. Мурадели» начинается введение цензуры в области художественной стилистики. Это постановление ознаменовало начало борьбы с тем, что причислялось к формализму (в изобразительном искусстве — с живописной стилистикой, «импрессионистичностью»). Под реализмом отныне понимается помимо демократической тематики сугубо линеарно-пластическая художественная манера.

Об этом идет речь в отчете о второй сессии Академии художеств СССР (1948) [14].

В выступлении президента Академии художеств А. М. Герасимова заявлялось, что «со ветские художники в основной своей массе...сумели разгромить футуризм, кубизм, модернизм и всяческие другие реакционные направления...» [14, c. 71]. На этой сессии доходчиво разъяснялось, какие именно стилистические приемы относятся к формализ му. Герасимов подчеркивал, что это …забвение …рисунка, формы — в угоду...живопис ности» [14, c. 71]. «Манерность, эскизность, приблизительность», воспринимающиеся со знаком минус, противопоставлялись «позитивным» «ясности и четкости в передаче предметов, деталей» [14, c. 72]. Говорилось, что история искусства, преподаваемая в ху дожественных вузах, должна «предостеречь студентов от увлечения формалистическим искусством» [14, c. 72].

Импрессионизм в эти годы однозначно оценивался как «реакционное течение в бур жуазном искусстве». А. И. Зотов в статье с таким названием (1949) [15] подверг резкой критике как тематику творчества импрессионистов, так и их стилистику. «Он (импрес сионизм. — А. М.) неполноценен по своей буржуазной природе, по своему ущербному содержанию — философии, эстетике, по своей живописной системе» [15, c. 91], — писал автор. Импрессионизм, по общему мнению тех лет, не мог быть отнесен к реализму из за отсутствия в нем «демократического содержания и прогрессивной направленности»

[15, c. 88]. только Э. Дега «создал целую галерею современных ему парижских типов» и поэтому оставался для советского зрителя «наиболее близким к реализму…» [13, c. 87].

У импрессионистов «живописное изображение действительности стирается в вихре красочных пятен до неузнаваемости» [15, c. 91] в результате их «особой склонности к красочному пятну в ущерб ясной и точной пластической форме» [15, c. 88]. Другими словами, несостоятельность позднего этапа развития импрессионизма давала право на осуждение и его предшествующих этапов ввиду якобы тупиковости всего его раз вития.

Именно в это время в связи с поворотом к академизму в стилистике в рамках идео логической борьбы была поставлена задача широко популяризировать художественное наследие. В статье К. Ломунова и Г. Недошивина указывалось, что главная задача жур нала «Искусство» «знакомить широкие круги советской общественности с достижени ями изобразительного искусства в СССР…» [16, c. 69]. Но вместе с тем журнал должен обратиться к «богатейшему опыту “реалистов прошлого”» [16, c. 76] и прежде всего к русскому художественному наследству. «Пропаганда великого русского искусства — по четная обязанность журнала»,  — указывали авторы статьи [16, с. 75]. Подобный при оритет именно русского искусства перед западным объясняется борьбой с космополи тизмом. Перед советскими историками искусства ставится настоятельная задача изда ния «обобщающего труда по истории русского, советского и зарубежного искусства»

[13, c. 5], учебников по теории искусства и всеобщей истории искусства, «капитальных монографий» по его истории. Проблемы советского искусствознания в эти годы начина ют рассматриваться на страницах ведущих журналов.

А. А. Штамбок в уже упомянутой выше статье за недостаточную научность крити кует М. В. Алпатова, Л. В. Розенталя, Г. Е. Лебедева, А. В. Бакушинского. Д. С. Либмана. В области истории испанского искусства осуждается книга К. М. Малицкой, посвященная искусству Испании [17]. К. М. Малицкая в 1942 г. защитила кандидатскую диссертацию по испанской живописи XVI–XVII вв. В связи с войной и трудностями послевоенного времени труд был опубликован только в 1947 г., когда ситуация в искусствознании су щественно изменилась. Автору вменяли в вину, что он излишне много пишет об им прессионистической манере испанских мастеров золотого века. А. Штамбок указывал, «что, не расчленяя достаточно четко прогрессивные и реакционные явления в искусстве, К. М. Малицкая ставит в заслугу испанскому искусству XVII в. то, что оно открыло путь к решению проблемы передачи света и воздуха в живописи французским импрессиони стам в XIX в.» [12, c. 55], и далее: «К. М. Малицкая рассматривает развитие искусства не в борьбе противоречивых начал, а в мирном сожительстве народных воззрений и аристо кратических вкусов, одинаково обнаруживая черты реализма и в “пышной декоратив ности, усиливающейся гармонией блестящих красок и золота” Басо, и в “искренности мистически-маньеристических образов Моралеса” [12, c. 61]. Автора клеймили за поло жительную в целом оценку творческих достижений Моралеса и Эль Греко. В послево енном искусствознании эти мастера осознавались как враги реализма и говорить о них можно было только в негативном ключе. М. В. Алпатов, чья первая советская всеобщая история искусства вышла в 1952 г., будучи закончена в 1942 г., принужден был публично каяться, что он не противопоставил друг другу маньериста Эль Греко и реалиста Велас кеса [18, c. 85–86].

Намеченные этапы развития отечественного искусствознания нужно иметь в виду при изучении историографии испанского искусства. Зачастую ученые были не вольны выбирать предмет своих исследований. Здесь действовали не только директивы ЦК партии, решения Академии художеств и т. д., без сомнения, велика была роль цензуры.

К тем, кто отходил от «основного курса», могли применяться и меры другого порядка.

литература 1. Барсенков А. С., Вдовин А. И. История России. 1917–2007. М.: Аспект-Пресс, 2008. 831 с.

2. Шмидт Д. А. Мурильо. Л.: Комитет популяризации художественных изданий при Гос. Ака демии истории материальной культуры, 1926. 32 c.

3. Ситник К. А. Импрессионизм во Франции // Юный художник. 1939. № 9. С. 11–17.

4. Яворская Н. В. Выставка французского пейзажа XIX–XX вв. // Юный художник. 1939. № 9.

С. 7–10.

5. Алпатов М. В. Сервантес и Веласкес // Культура Испании. М.: Изд-во АН СССР, 1940. С. 222– 248.

6. Каменский А. О воспитании искусствоведческих кадров в СССР // Хроника Советского изо бразительного искусства. № 7. 1945. С. 11–12.

7. Малицкая К. М. Диего Родригес де Сильва Веласкес. М.: Изогиз, 1934. 48 с., 20 вкл. л. илл.

8. Малицкая К. М. Веласкес. М.;

Л.: Искусство, 1939. 24 с., 28 вкл. л. илл. и портр.

9. Малицкая К. М. К проблеме реализма в испанском искусстве XVII в. // труды Гос. музея изо бразительных искусств им. А. С. Пушкина / под ред. В. Н. Лазарева. т. VI. М.;

Л.: Изд-во Гос. музея изобр. искусств им. А. С. Пушкина, 1939. С. 59–68.

10. Светлов В. И., проф., зам. министра высшего образования СССР. Вузы искусств должны серьезно перестроить свою работу // Вестник высшей школы. 1948. № 3. С. 9–16.

11. Чегодаев А. Принципы экспозиции музея // Памятники искусства. № 1. М.: Изд-во Гос. му зея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, 1947. С. 16–22.

12. Штамбок  А. Против идеалистического истолкования развития искусства // Искусство.

1950. № 5. С. 55–65.

13. Долг советских искусствоведов // Искусство. 1950. № 5. С. 3–6.

14. Основные задачи художественного образования (вторая сессия Академии художеств СССР) // Искусство. 1948. № 4. С. 71–80.

15. Зотов А. Импрессионизм как реакционное течение в буржуазном искусстве //Искусство.

1949. № 1. С. 86–91.

16. Ломунов К., Недошивин Г. О журнале «Искусство» // Большевик. 1950. № 13. С. 69–76.

17. Малицкая К. М. Испанская живопись XVI и XVII вв. М.: Гос. музей изобразительных ис кусств им. А. С. Пушкина, 1947.

18. Алпатов М. В. По поводу Всеобщей истории искусства // Искусство. 1950. № 5. С. 84–88.

Статья поступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

ВЕСТНИК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Сер. 2011 Вып. ПУБЛИКАЦИИ ПО ДИССЕРтАЦИОННЫМ ИССЛЕДОВАНИяМ УДК 93(02)+94(47) М. А. Смирнова мемуары и ДневниКи петерБургсКих Купцов Конца XVIII — начала XX в.: метоДы источниКовеДчесКого анализа Мемуары и дневники петербургских купцов — источник редкий и малоисследован ный, многие из них не введены в научный оборот. Вместе с тем в современной отечествен ной историографии есть исследования, в которых отдельные мемуарные произведения купцов используются в качестве источника, и практика привлечения этих источников сохраняется и развивается. Это связано с ростом в последние двадцать лет интереса ис следователей к истории предпринимательства и соответственно купеческого сословия.

Поэтому введение в научный оборот и рассмотрение методов источниковедческого ана лиза мемуаров и дневников петербургских купцов приобретает важное значение.

Источниковедческое изучение мемуарных произведений прежде всего обусловлено представлениями о задачах и сущности критики исторических источников в целом. Без условно, к мемуарам и дневникам применимы общие подходы и приемы, характерные для работы с различными видами письменных источников. традиционными этапами ис следования являются выявление и отбор источников, изучение обстоятельств их проис хождения, внешняя и внутренняя критика. Общие понятия о структуре и методах такого анализа нашли отражение в ряде трудов по методологии истории и источниковедению [1;

2;

3 и др.].

Вместе с тем при изучении мемуаров и дневников используются и специальные при емы. Отдельные аспекты этого вопроса освещались исследователями [4;

5].

Конкретные задачи и особенности изучения мемуарных произведений купцов как ис точника заслуживают специального внимания. Их можно проиллюстрировать на основе анализа мемуаров и дневников петербургских купцов конца XVIII  — начала XX  в. При этом были приняты во внимание и учтены отдельные замечания о приемах изучения в ста тьях, специально посвященных характеристике мемуарных произведений купцов [6;

7;

8].

Выявление источников составляет первый этап источниковедческого анализа. В по иске мемуаров и дневников первостепенную роль играет библиография — в указателях содержится ценная информация, которая определяет дальнейшую работу исследователя с источниками. такие сведения важны и для выявления мемуарных произведений куп цов. Следует учитывать и особенности этой группы источников, поскольку это коррек тирует общую методику библиографического поиска. Во-первых, мемуары и дневники © М. А. Смирнова, купцов — редкость, их общая численность мала, поэтому важен учет каждого источника.

Во-вторых, на этапе работы с указателями необходимо выявить принадлежность автора к купеческому сословию, проследить, была ли его жизнь связана с Санкт-Петербургом, и выяснить по возможности временне рамки создания его мемуаров и дневников. За частую решение данных вопросов затруднено. Как известно, принадлежность к купе ческому сословию фактически не была наследственной или пожизненной — ежегодная процедура объявления купеческого капитала могла внести изменения в сословный ста тус мемуариста. Нередки случаи, когда бльшую часть своей жизни автор мемуаров или дневника пребывал в мещанском или крестьянском сословии, а меньшую — в купече ском. Второе замечание касается горизонтальной подвижности купечества: существова ла возможность объявлять капитал по определенному городу, поэтому бытовала прак тика смены места коммерческой деятельности. Помимо соображений удобства ведения торгового дела это могло быть продиктовано разницей размера необходимого капитала.

Наконец, для мемуарных источников определенную сложность представляет проблема датировки. Не следует упускать из виду характерную их особенность — двойную дати ровку: период написания произведения и время описываемых событий могут отстоять друг от друга значительно. Подробнее методика выявления мемуаров купцов описана автором в специальной статье [9].

Следующей задачей, тесно связанной с выявлением источников, является их отбор.

Обычно учитываются три фактора: принадлежность автора к купеческому сословию или занятие предпринимательской деятельностью;

проживание или работа в Санкт Петербурге;

хронологические рамки: время пребывания в купечестве и написания мему арных произведений. Необходимо учитывать, что далеко не все мемуаристы входили в столичное купеческое сословие: среди них были и выходцы из купеческих семей, и мел кие торговцы. Объединение авторов мемуаров и дневников общем понятием «купцы»

обусловлено характерным для второй половины XIX  — начала XX  в. явлением услов ности и подвижности термина «купец», когда им объединяли лиц, занимавшихся пред принимательской деятельностью. Временне рамки создания мемуаров и дневников купцов, определенные как конец XVIII — начало XX в., достаточно условны. Вообще же проблема отбора не имеет такого значения для мемуаров и дневников купцов, как для других источников, в связи с их редкостью, когда нужно учитывать, изучать и привле кать каждое выявленное произведение.

Большинство исследуемых источников — мемуары. Они представлены воспоми наниями Г. т. Полилова (Северцева), «Житием» И. Д. Ертова, «Биографией коммерции советника Василья Алексеевича Попова», «Книгой» О. Д. Белянкина, воспоминаниями Н. Г. Овсянникова и И. т. Лисенкова, воспоминаниями и автобиографическими замет ками Н. А. Лейкина, воспоминаниями о В. Ф. Громове и др. Дневников гораздо мень ше. Это дневники А. Н. тарасова, Ю. Е. Полиловой, А. Е. Полилова, Н. А. Лейкина и др.

Подробные сведения об этих источниках содержатся в отдельной нашей статье [10].

Следующий необходимый этап источниковедческого анализа  — изучение проис хождения источников. Вопрос об авторстве мемуаров и дневников имеет особое значе ние. Чтобы констатировать наличие или отсутствие традиции написания мемуаров и ве дения дневников в определенных группах купечества, необходимо провести разыскания относительно авторов таких источников. В основном выяснение фактов их биографий основано на данных самих мемуаров и дневников. Важно привлечение сведений других источников, содержащих сведения о мемуаристах [11].

Вопрос об авторстве включает в себя: изучение происхождения мемуаристов (со словного и территориального) и истории их семей;

выявление фактов биографии авто ров с особым вниманием к их образованию, предпринимательской деятельности и по ложению в обществе. Выяснение данных вопросов позволяет дать портретные характе ристики авторов мемуаров и дневников, проследить общее и различное в их биографиях.

Следует проанализировать и закономерность создания ими мемуарных произведений.

Авторы исследуемых мемуаров и дневников были очень разными людьми: по про исхождению, уровню образования, социальному положению и конкретным занятиям.

Данное наблюдение свидетельствует о невозможности создать собирательный портрет петербургского купца конца XVIII — начала XX в. как мемуариста. Написание мемуаров или ведение дневников не было занятием, свойственным какой-то определенной группе столичного купечества.

В то же время проявляются некоторые сходные черты в биографиях мемуаристов.

Среди них преобладали выходцы из купеческих семей. Возможно, написание мемуаров и ведение дневников было проявлением формирующегося самосознания столичного ку печества, понимания своей роли в обществе и вклада в экономическую жизнь России.

Желание оставить о себе память в форме мемуаров или дневника особенно подпитыва лось богатой историей рода, заслугами предков и собственными достижениями. Значи тельное число мемуаристов было книготорговцами. такое занятие определяло возмож ность развития более высокого уровня культуры и грамотности в их среде в сравнении с купцами, занимавшимися иной деятельностью.

Другой важнейшей задачей, решаемой на этапе изучения происхождения источни ка, выступает выяснение обстоятельств и времени его появления. При анализе мемуаров и дневников необходимо ставить вопрос о целях, мотивах и причинах их написания ав торами;

о времени их появления, в том числе о датировке источника и его ретроспектив ности (степени удаленности описанных событий от их фиксирования).

Постановка и решение данных задач позволяет представить мемуары и дневники петербургских купцов конца XVIII — начала XX в. как факт своего времени, рассматри вать их как отражение этой эпохи. Обстоятельства и время создания отдельных мемуа ров и дневников петербургских купцов различны. Вместе с тем прослеживается опреде ленная общность в целях, мотивах и намерениях авторов при написании ими мемуарных произведений.

Исследование происхождения источника завершается анализом его формы, струк туры и композиции. Для этого необходимо проанализировать обусловленность выбора формы источника, ее особенности, соответствие названию произведения;

характерные черты структуры и взаимосвязь с ней формы источника и, наконец, композицию — ос новные сюжеты текста. Исследование этих вопросов в отношении мемуаров и дневни ков петербургских купцов позволило сделать выводы об обусловленности выбора той или иной формы автором, о ее новизне или традиционности, а также о ее соответствии структуре и композиции источника.

При анализе текстов мемуаров и дневников петербургских купцов были выявлены весьма значительные различия в их форме, структуре и композиции. Хотелось бы под черкнуть, употребление термина «мемуары» в них почти не встречается. Мемуарные произведения, созданные в конце XVIII  — первой половине XIX  в., имели архаичные длинные названия;

мемуаристы использовали такие термины, как «житие», «биогра фия». Авторы большинства мемуаров, созданных во второй половине XIX  — начале XX в., называли их «воспоминаниями». Можно констатировать сложившуюся ко второй половине XIX в. традицию такого наименования мемуарных произведений в купеческой среде. Употребление термина «дневник» также не встречалось в первой половине XIX в.:

авторы исследуемых дневников называли свои произведения «книгой». Значительную группу мемуарных источников составляют автобиографические произведения, имею щие свою особую форму, структуру и логику повествования.

Рассмотрение проблемы происхождения мемуаров и дневников петербургских куп цов позволяет сделать ряд выводов. Все исследуемые источники следует признать под линными, соответствующими своему времени. Насколько было возможно, уточнены данные биографий их авторов, время и обстоятельства создания мемуаров и дневников, их предназначение. Совокупное рассмотрение данных аспектов помогло дать ответ на вопрос об обоснованности или случайности появления мемуарных произведений пе тербургских купцов. Ведение дневников и написание мемуаров не было распространено среди столичных купцов в той степени, как, скажем, у дворян или московского купе чества. Вместе с тем обстоятельства возникновения немногих выявленных мемуаров и дневников указывают на наличие нескольких групп авторов, в отношении которых мож но с осторожностью говорить о традиции создания мемуарной литературы: ряд выяв ленных сходств в происхождении отдельных источников свидетельствует о том, что их возникновение не было случайным;

в качестве гипотезы можно предложить несколько условных моделей появления мемуарных произведений петербургских купцов конца XVIII — начала XX в.

Заключительный этап изучения источника  — это его текстологический анализ, в ходе которого ставится и исследуется проблема достоверности свидетельств. Необхо димыми элементами текстологического анализа мемуаров и дневников являются: опре деление их «основного текста», наблюдения над источниками их создания, а также вну тренняя критика. Решение данных вопросов позволило сделать вывод о степени досто верности свидетельств мемуарных источников петербургских купцов и (в качестве итога источниковедческого анализа), подготовить их к введению в научный оборот.

Первым шаг в текстологическом анализе источника составляет выявление всех сохранившихся его текстов, их сопоставление и определение «основного текста». Ис следование этих аспектов актуально при изучении мемуарных источников: воссозда ние истории текста произведения должно помочь понять «творческую волю» автора, раскрыть замысел мемуариста и определить «основной текст» источника. Однако для мемуарных произведений петербургских купцов конца XVIII — начала XX в. данный комплекс вопросов не имеет первостепенного значения. Причина заключается в от сутствии большого количества рукописных и опубликованных вариантов текстов ис точников. Мемуары и дневники петербургских купцов зачастую существовали или сохранились лишь в одном списке, некоторые из них были опубликованы один или несколько раз.

Вместе с тем выявление всех сохранившихся текстов мемуарных произведений по зволило проследить историю бытования данного вида источников и рассмотреть эво люцию их текстов. Несмотря на малое число рукописных списков, а также изданий ме муаров и дневников петербургских купцов конца XVIII  — начала XX  в., для каждого источника определен его «основной текст» как наиболее полно отразивший замысел и «творческую волю» автора. На основе выявленных текстов был проведен их текстологи ческий анализ.

Следующий шаг текстологического анализа мемуаров и дневников  —выяснение их источниковой основы. такое исследование необходимо не только для воссоздания творческой лаборатории автора, хотя вопрос организации работы над записью воспо минаний и ведением дневников дает указание к пониманию им сути мемуарного жанра, реконструкция процесса написания мемуарных произведений позволяет вплотную по дойти к ключевому вопросу на этапе аналитической критики источника — о достовер ности авторских свидетельств.

В числе важнейших особенностей мемуарной литературы как источника принято указывать на приоритет данных памяти, личных впечатлений и оценок автора в описа нии. тем не менее они далеко не всегда служили единственными помощниками при на писания мемуаров, а иногда — даже не основными. Для характеристики источниковой основы мемуаров и дневников петербургских купцов конца XVIII — начала XX в. рас смотрены тексты каждого произведения и выявлены возможные источники представ ленных в них сведений. Помимо прямых указаний в тексте мемуарных произведений выявлены скрытые цитаты из привлекаемых авторами материалов.

Изучение источниковой основы мемуарных произведений дало указание на процесс работы авторов с ними, а также служило ключом к анализу достоверности мемуарных свидетельств. В основу большинства исследуемых мемуаров и дневников легли личные воспоминания их авторов, однако большое значение имели и другие, различные по про исхождению и характеру источники [12].

Определение степени достоверности мемуарных свидетельств — важнейшая задача в рамках текстологического анализа источника. Ее определение невозможно без привле чения приемов фактической, логической и синтетической критики. Фактическая крити ка мемуарных произведений петербургских купцов позволила проверить правильность и точность упоминаемых в источнике имен, дат, названий и событий. Логическая крити ка дала ответ на вопрос о сообразности содержания источников общей схеме развития исторического процесса, подтвердила предположение о соответствии текста источника своему времени. Наконец, методы синтетической критики через сопоставление пока заний мемуаров и дневников петербургских купцов со свидетельствами других источ ников дали ключ к формированию представления о мемуарной литературе столичного купечества как об историческом факте.

Исследуя проблему достоверности свидетельств мемуарных произведений купцов, необходимо учитывать ряд особенностей данных источников. Во-первых, речь идет о фе номене купеческой памяти: чтобы быть успешным в коммерческом деле, необходимо было помнить или где-то хранить большие объемы информации, а главное — в необходимый момент извлечь нужные сведения из памяти или из записей. Это обстоятельство позво ляет относиться к показаниям мемуаров и дневников купцов с определенным доверием.

Возникает вопрос о сознательном и бессознательном искажении фактов в мемуар ных источниках. тенденциозность нельзя отрицать в отношении всех исследуемых ис точников, можно говорить об отсутствии искажений в подаче мемуаристами фактиче ского материала, но оценки, умышленно или ненамеренно, различались. Это не повод считать сведения мемуаров и дневников купцов не заслуживающими доверия: субъек тивное мнение автора — особенность любого мемуарного произведения. Для выяснения вопроса о достоверности показаний мемуаров и дневников купцов необходимо обраще ние к каждому источнику. При этом немаловажно уделить внимание вопросам о предна значении произведений и намерениях авторов.

Наблюдения, сделанные в процессе текстологического анализа мемуарных произ ведений петербургских купцов, позволили раскрыть ряд важнейших сюжетов. Были выявлены и привлечены все тексты мемуаров и дневников. Их сравнительное изучение позволило определить «основной текст» каждого источника и проследить, насколько в нем отразилась «творческая воля» автора. Наблюдения над источниками написания ме муаров и дневников петербургских купцов позволили воссоздать творческую лабора торию авторов и их представления о предназначении и свойствах мемуаров как жанра.

В результате анализа достоверности свидетельств источников были сформулированы общие выводы. В целом признана достоверность свидетельств мемуаров и дневников петербургских купцов, намечены основные пути их критического анализа и оценки.

Сделанные наблюдения и выводы позволяют считать мемуарные произведения пе тербургских купцов ценным и значимым историческим источником. Они могут быть привлечены при освещении таких сюжетов социально-экономической истории России, как история предпринимательства в целом и история отдельных предприятий, станов ление и эволюция столичного купеческого сословия. Не меньшую ценность мемуары и дневники петербургских купцов представляют для изучения различных аспектов жизни Санкт-Петербурга конца XVIII — начала XX в. К таким сюжетам относятся история сто личной торговли, быт купеческого Петербурга, история городской застройки и культур ной жизни столицы. Наконец, первостепенное значение мемуарные произведения куп цов приобретают при изучении менталитета, культуры и быта столичного купечества.

Несмотря на то, что в работах современных авторов прослеживается тенденция при влечения данных источников, все же необходимо более пристальное внимание к ним.

литература 1. Лаппо-Данилевский А. С. Методология истории. М.: территория будущего, 2006. 621 с.

2. Никитин С. А. Источниковедение истории СССР XIX в. (до начала 90-х годов). Курс источ никоведения истории СССР. М.: Соцэкгиз, 1940. т. 2. 228 с.

3. Источниковедение. теория. История. Метод. Источники российской истории: учеб. посо бие / И. Н. Данилевский, В. В. Кабанов, О. М. Медушевская, М. Ф. Румянцева. М.: РГГУ, 1998.

4. Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII — первой половины XIX в.: от рукописи к книге. М.: Наука, 1991. 286 с.

5. Приймак Н. И. Понятие мемуаров как исторического источника в отечественной истори ографии середины XIX — начала XX в. // Вестник С.-Петерб. ун-та. Сер. 2. История. 1994. Вып. (№ 9). С. 21–28.

6. Кафенгауз Б. Б. Купеческие мемуары // Московский край в его прошлом: Очерки по соци альной и экономической истории XVI–XIX веков / под ред. С. В. Бахрушина. М.: типолитография Воен. академии им. Фрунзе, 1928. С. 105–128.

7. Аксенов  А. И. Купеческие мемуары из собраний ОР РГБ (Археографические заметки) // Российская реальность конца XVI — первой половины XIX в. Экономика. Общественный строй.

Культура: сб. к 80-летию Ю. А. тихонова. М.: Изд. центр ИРИ РАН, 2007. С. 290–302.

8. Семенова А. В., Аксенов А. И. Предисловие // Купеческие дневники и мемуары конца XVIII — первой половины XIX века. М.: РОССПЭН, 2007. С. 3–10.

9. Смирнова М. А. Мемуары петербургских купцов XIX в. как исторический источник: мето дика библиографического поиска // Справочно-библиографическое обслуживание. традиции и новации: сб. науч. трудов. СПб.: БАН, 2007. С. 133–140.

10. Смирнова М. А. Мемуары петербургских купцов второй половины XIX века как историче ский источник // Историография и источниковедение отечественной истории: сб. науч. статей.

Вып. 4. СПб.: Скифия-принт, 2005. С. 381–391.

11. Петровская И. Ф. Биографика. Введение в биографику: источники биографической инфор мации о россиянах 1801–1917 гг. СПб.: Logos, 2003. 490 с.

12. Смирнова М. А. Источники написания мемуаров петербургских купцов XIX века // Акту альные проблемы российской истории и культуры: сб. науч. работ преподавателей, аспирантов и студентов. Выборг: Филиал СЗАГС в г. Выборге, 2006. С. 103–109.

Статья поступила в редакцию 23 декабря в 2010 г.

УДК 396 Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2011. Вып. Ч. О. Тикас о степени самостоятельности женщины в старооБряДчесКом оБществе (по материалам новгороДсКой гуБернии XIX в.) Общепринятым является мнение, согласно которому сегодня цивилизация в гендерном плане меняется от традиционных норм, в рамках которых доминатная роль принадлежала мужчинам, к более патрнерским, справедливым отношениям полов в семье и обществе. В связи с этим ученые отмечают, что хотя церковь и очень консервативный социальный институт, роли мужчин и женщин в ней все же изменяются [1, c. 182].

В отношении старообрядческой конфессиональной группы, которая сформировалась в XVII в. в России, подчеркивается то, что старообрядка занимала в своем сообществе более значительное место, нежели женщина в официальном православии [2, c. 14].

В связи с этим следует отметить, что гендерные нормы в любой конфессиональной группе по разным причинам могли изменятся. Однако женская эманципация в большинстве случаев происходила не по причине толерантности, а из-за определенных интересов.

По поводу роли старообрядок в общественной жизни П. С. Смирнов, один из крупнейших исследователей истории старообрядчества, писал: «…Положение женщины в расколе служило предметом разных догадок со стороны писателей. Отыскивали в нем и защиту “старинной славянской равноправности” двух полов, и самобытную проповедь либеральной женской эманципации» [3, c. 14]. В одном из документов о распространении раскола в России, который был сделан по поручению Министерства внутренних дел в 1853–1855  гг. о положении женщин в старообрядческом обществе, говорится, что «раскольники по нарушнему виду стараются казаться религиозными, в особенности женский пол, чтобы избегать домашных крестьянских работ, приобрести свободу и своеволие, навсегда отказываются от замужества, под предлогом, что посвящают жизнь свою богомолению» [4, л. 41].

Из этих цитат видно, что, с одной стороны, в старобрядческой конфессиональной группе также изменялись гендерные нормы, а с другой стороны, что многие старообрядки с удовольствием выбирали свободу от брака. Эта ситуация представляется достаточно логичной. Наверно, многих женщин привлекала возможность выхода из строгого православного крестьянского порядка жизни, из старой гендерной нормы.

Однако логика исторических процессов не всегда такова, какой ее представляют последующие поколения. Поэтому в данной статье мы попытаемся найти ответы на следующие вопросы: как и почему изменились гендерные нормы в старообрядчестве, сколько женщин и какие женщины выбрали самостоятельную жизнь (т. е. одинокую и соответственно без всякой поддержки и помощи) в старообрядческом обществе, при каких условиях женщины в старообрядческой конфессиональной группе могли жить самостоятельно.

Остановимся сначала на вопросе о статусе и размерах группы самостоятельных старообрядок. Чтобы доказать нашу гипотезу о большом числе самостоятельно живущих женщин в старообрядческом сообществе, проанализируем данные о главных лицах, © Ч. О. тикас, имеющих особое влияние в поддержании раскола, поскольку, обращая внимание на вышеприведенную цитату о большом числе самостоятельных старообрядок, логичным кажется предположить, что прямо пропорционально высоким является и число женщин, играющих важную роль в жизни старообрядческого сообщества. Для этого рассмотрим архивные документы Новгородской губернии, сделанные по поручению Министерства внутренних дел в 1853–1855 гг.

Для доказательства нашего предположения необходимы следующие сведения о женщинах, которые предоставляют эти материалы: какова пропорция полов главных лиц раскола, т. е. выполняющих ведущие функции в обществе, каков возрастной состав главных лиц женского пола, каково семейное положение главных лиц женского пола.

Приведем результаты анализа документов Новгородского, Крестецкого, Кирилловского, Даниловского и тихвинского уездов [см. табл. 1].

Таблица 1.Пропорция полов старообрядческих главных лиц в уездах Новгородской губернии* Название Новгородский Крестецкий Кирилловский Даниловский тихвинский Всего уезда Процент главных лиц средистаро обрядцев 26 (23%) 28 (25%) 22 (20%) 7 (6%) 29 (26%) 112 (100%) Среди них муж чин и женщин: 21 м., 5 ж. 22 м., 6 ж. 16 м., 8 ж. 4 м., 3 ж. 11 м., 18 ж. 40 (35,7%) Доля женщин 4,46% 5,35% 7,14% 2,67% 16,07% *Составлена по: РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 445;

Ф. 796. Оп. 136. Д. 512.

Учитывая, что в этих пяти уездах число старообрядцев составляло 39 270 человек, из них женщин было 22 865 (58,2%) и только 40 женщин считались главными лицами (0,17% всех женщин и 35,7% всех главных лиц), наша гипотеза опровергается — о том, что из большого количества старообрядок прямо пропорционально много женщин отправляли важные функции в жизни старообрядческого сообщества. 40 старообрядок не составляют даже 1% всего количества женщин!

Относительно возрастного состава женщин мы располагаем данными о старообрядках. Из них в пяти вышеупомянутых уездах Новгородской губернии по воз расту они распределялись следующим образом (см. табл. 2).

Таблица 2. Возрастной состав в старообрядчестве женщин-главных лиц по уездам Новгородской губернии* Название Новгород- Кириллов- Данилов- Черепов- тихвин Валдайский Крестецкий уезда ский ский ский ский ский Возраст, полных лет 25–30 31–40 41–50 51–60 61–70 71–80 81– Число и процент 2 (6%) 1 (3%) 5 (14%) 13 (36%) 11 (30%) 1 (3%) 3 (8%) *Составлена по: РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 445;

Ф. 796. Оп. 136. Д. 512.

Как видно из табл. 2, чаще всего каким-то главным лицом в старообрядчестве могли быть пожилые женщины (т. е. 41–70 лет). На основе таких же данных, касающихся семейного положения, по Новгородской губернии у нас имеются сведения о восемнадцати женщинах: четыре из них вдовы, остальные старые девы. Совершенно очевидно, что исключительно незамужние женщины становились главными лицами среди старообрядок.

Причина, видимо, заключается в том, что у незамужних женщин было больше времени заниматься другими делами, в данном случае религиозными. Если сопоставить возрастной состав и семейное положение старообрядок, мы увидим, что среди главных лиц женского пола в старообрядчестве относительно много старых женщин и много девок. Естественно, что соотношение возраста и семейного положения в достаточной степени взаимосвязаны. Итак, чтобы понять причины того, почему по большей части старые, незамужние женщины выполняли разные обязанности в старообядчестве, пере йдем к функциональному подходу.

В данном контексте культура старообрядческой конфессиональной группы представляет собой единый организм, который состоит из взаимосвязанных частей.

Любая функция служит удовлетворению той или иной органической потребности [5, c. 405]. Следовательно, можно сказать, что в старообрядческой конфессиональной группе как культурной единице у женщин были разные функции: рождение детей, (первичная), хозяйственная функция и отправление религиозного культа.

Религиозная потребность старообрядческого общества формировалась после принятия церковной реформы в XVII в., когда раскольники объявили Патриаршую церковь церковью Антихриста. Соответственно, по мнению старообрядцев, службу священников церкви Антихриста принять и отправлять никак нельзя, поэтому у раскольников был введен институт наставничества. Наставник, избранный из достойных мужчин и женщин, выступал в роли духовного руководителя общины, настоятелем церкви или моленной, возглавляющим богослужение и отправляющим требы. С течением времени формировались и разные функции, выполняемые женщинами [6, c. 466–468].

таким образом, с функциональной точки зрения, как показывают статистические данные, первичная биологическая потребность в большой степени суживает круг женщин, которые могли удовлетворить религиозную потребность старообрядческой культуры.

Однако, чтобы точно определить круг старообрядок, которые выполняли ведущие религиозные функции, кроме исследования возрастного и семейного состава, необхо димо рассматреть и социальный состав старообрядческих сообществ. Из-за нехватки данных, рассмотрим источники только тихвинского уезда. В тихвинском уезде, где число старообрядок составляло 2764, было 18 главных лиц женского пола. Относительно 17 известен социальной статус: 1 купчиха, 8 крестьянок [7, л. 370]. Сразу понятно, что большинство принадлежит к низшим слоям общества. На первый взгляд это подтверж дает вышеприверенную цитату о большинстве крестьянок, которые с удовольствием избегали домашней работы с помощью религии. Однако такое утверждение оказывается неверным, если привести данные, например, по Новгородскому уезду, где социальный состав старообрядцев был следующим: жен купцов — 0,3%, мещанок — 0,6%, крестья нок — 99,1%. Сопоставляя число главных лиц и их социальный состав, мы приходим к выводу, что число крестьянок, отправляюших ведущие религиозные функции, незначи тельно. На причину указывает Н. В. Варадинов, автор истории Министерства внутренных дел в 1863  г. В восьмом томе, полностью посвященном старообрядчеству, говорится, что в 1847–1852  гг. «на этом основании замечено Коммиссиею во всех крестянских девицах из сел, где учение странников глубже коренилось, нерасположение к браку, что подтверждали и местные сельские cвященники, жаловавшиеся на безнравственность прихожан. Этой безнравственности сильно содействовало существовавшее в ярославской губернии в помещичьих деревнях обыкновение откупаться от замужества.

Если девица не хотела выходить за муж, то обязана была заплатить 100 или 150 руб. сер.

помущику, который давал ей отпускную, а большею частию свидетельство в том, что она свободна от обязанности вступать в брак» [8, c. 535]. В середине XIX в. немногие крестьянки могли заплатить такую сумму.

Небольшое число самостоятельных старообрядок кроме финансовых причин объ ясняют данные, касающиеся моленных, находящихся в жилых крестьянских избах, и того,сколько из них принадлежало женщинам (см. табл. 3).

Таблица 3.Моленные, находившиеся в жилых крестьянских избах по уездам Новгородской губернии* Название Новгород- Кириллов- Данилов- Черепов- тихвинс Валдайский Крестецкий уезда ский ский ский ский кий Молитвенные 3 10 14 5 5 6 избы Из них принадлежало 0 (0%) 1 (20%) 3 (21,4%) 1 (20%) 2 (40%) 1 (16,6%) 2 (28,5%) женщинам * Составлена по: РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 445;

Ф. 796. Оп. 136. Д. 512.

Итак, в Новгородской губернии в 1855  г. среди 57 702 раскольников 33 507 были женщинами, моленных, находящихся в жилых крестьянских избах, было 50. Из этих крестьянских изб десять принадлежали женщинам  —всего 20%. Отметим, что для старообрядцев Российское государство до 1905  г. ограничивало право совершать общественную молитву и отправлять богослужения в домах, на кладбищах и в молитвенных зданиях [9, c. 122]. Кажется логичным предположить, что небольшое число старообрядок из низших социальных слоев могли использовать свои избы для старообрядческих молений из-за государственных ограничений.

Однако опять наше предположение не подтверждается. Например, в тихвинском уезде среди главных лиц старообрядчества была только одна купчиха и 16 женщин из низших социальных слоев, и всего две избы принадлежали женщинам. О таких женщинах можем найти заметки в вышеупомянутых министерских документах 1853–1855 гг., где говорится о крестьянских девках, у которых в своих избах находится старообрядческая моленная (в деревнях Григоркино и Сара тихвинского уезда) [7, л. 366]. В связи с этим возникает следующий вопрос: почему не только богатые старообрядки могли иметь свою моленную?

Если учесть наши выводы относительно семейного состава, становится понятным, что вдовам и девушкам, у которых не было семьи и которые жили одни, гораздо легче было использовать свою избу для религиозных целей сообщества.

Итак, в нашей статье данные о женских старообрядческих главных лицах мы разделили на две группы: данные возрастно-семейного и данные социального состава.

Далее мы соединили их и на пересечении этих типов сведений смогли четко определить круг старообрядок, отправляющих разные религиозные функции. Первым условием слу жил тот или иной вид одиночества (остальные условия влияют только на то, какую именно религиозную функцию может отправлять старообрядка), при этом выяснилось, что одиноких женщин, живущих самостоятельно, которые отправляли бы старообрядческие религиозные требы, было мало. А в данной ситуации возникает следующий вопрос: как можно приписывать бльшую роль женщинам в старообрядчестве, если было так мало самостоятельных женщин?

таким образом, с точки зрения функционального подхода, мы можем определить, что одинокие женщины наилучшим образом подходили для отправления религиозных функций в ситуации отсутствия священников в старообрядческом собществе. Вместе с тем надо подчеркнуть разный образ жизни самостоятельных женщин. Другими слова ми, очень мало совсем свободных, самостоятельных женщин могло выходить за рамки традиционных гендерных норм.

Необходимо учитывать и тот известный факт, что женщины играли определенную роль в духовной жизни старообрядчества. Этнографические материалы свидетельствуют, что старообрядки могли участвовать, с одной стороны, в самой церковной службе, а с другой стороны, занимались церковным обучением и обучением детей грамоте. Женщины могли отправлять функции псаломщицы, певшей во время богослужения, келейницы, которая, живя в ските, занималась чтением, рукоделием и обучением детей, уставщицы благочестивой и грамотной мирянки, хорошо разбирающейся в церковном уставе, знающей знаменное пение и во время службы руководящей чтением и пением на клиросах [10, c. 286]. Далее следует упомянуть о женщинах, отправляющих разные религиозные функции под руководством наставника в крестьянских избах, принадлежащих мужчинам. Кроме этого, нельзя не вспомнить о монастырских старообрядках, которые также играли важную роль в религиозной жизни старообрядческого сообщества.

Итак, вернемся к установлению министерского документа 1853–1855  гг., который говорит о старообрядческих крестьянках, избегающих домашних работ и замужества, чтобы играть важную роль в религиозной жизни. Учитывая все вышесказанное, можно утверждать, что наше исследование не доказывает гипотезу о большом числе самостоятельных старообрядок. Соответственно не является правильным предположение о том, что много женщин с удовольствием и свободно могли выбрать самостоятельную жизнь в старообрядчестве.

Нельзя не сказать и о том, почему государственный источник показал такое не совсем правильное установление. Во второй половине XIX в. из-за консервативной идеологии российская власть стремилась защитить православное государство от других религий.

В этом ей помогали государственная бюрократия, полиция и православная церковь.

таким образом, старообрядчество, насчитывавшее в составе населения России больше 10 млн [11, c. 13–15], было большой «проблемой» для власти, и она была заинтересована в манипулировании фактами о старообрядчестве.

Данные архивных документов показывают, что старообрядка только при определенных условиях могла выходить из традиционной гендерной нормы, но этот выход для нее был далеко не простым и естественным. Конечно, нельзя утверждать, что такая самостоятельная женщина становилась изгоем в своем сообществе. Ее принимали из-за необходимости удовлетворения религиозной потребности ввиду отсутствия священников, а не из-за равноправия полов. Для такой практики исходным пунктом становятся религиозные интересы, а не толерантность, которая может приводить к патрнерским, справедливым отношениям полов в семье и обществе.

В заключение отметим, что число старообрядок, живущих самостоятельно, во второй половине XIX в. было незначительным. Столь небольшому числу женщин трудно было выполнить свою (по П. С. Смирнову  — значительную) роль в старообрядческой религиозной жизни. В связи с этим стоило бы рассмотреть жизнь старообрядок, живших в старообрядческих монастырях и отправляющих разные функции под руководством мужского наставника, выяснить, какое они могли иметь влияние на жизнь своего сообщества. Однако эта задача следующей нашей статьи.

источники и литература 1. Барчунова Т. Человек верующий: гендерная наука и религия // Гендер для «чайников». М.:

Звенья, 2006. С. 179–199.

2. Керов  В. В. Место женщины в старообрядческом сообществе и предпринимательстве // Женщина в старообрядчестве: материалы междунар. науч.-практ. конф., посв. 300-летию основания Лексинской старообрядческой обители. Петрозаводск: ПетрГУ, 2006. C. 14–23.


3. Смирнов  П. С. Значение женщины в истории русского старообрядческого раскола. СПб.:

типография А. П. Лопухина, 1902. 24 с.

4. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 796. Оп. 136. Д. 648.

5. Мalinovski B. Baloma. Budapest: Gondolat, 1978. 462 с.

6. Зенковский С. А. Русское старообрядчество. Минск: Белорусский Экзархат, 2007. 543 с.

7. РГИА. Ф. 796. Оп. 136. Д. 512.

8. Варадинов Н. В. История Министерсива внутренных дел. Восьмая, дополнительная книга.

История распоряжении по расколу. СПб.: типография Министерства внутренних дел, 1863. 656 с.

9. Ершова О. П. Старообрядчество и власть. М.: Уникум-Центр, 1999. 204 с.

10. Старообрядчество. Лица, преметы, события и символы. Опыт энциклопедического словаря.

М.: Церковь, 1996. 316 с.

11. О числе раскольников в России. Псков: Славянская типография, 1882. 60 с.

Статья поступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

УДК 94 Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2011. Вып. Н. А. Заславская К истории гороДсКого самоуправления Киева в Конце XIX — начале хх в.

В ряду великих реформ царствования Александра  II, а затем и так называемых контрреформ Александра III не последнее по значимости место занимают городская ре форма соответственно и контрреформа. Органы городского управления, созданные на основании закона 1870 г., стали, наряду с земскими учреждениями, важной составляю щей новой системы местного самоуправления. В то же время если земские учреждения получили достаточно полное освещение в историографии, то история самоуправления в городах разработана в значительно меньшей степени. В особенности это касается исто рии городского самоуправления в отдельных регионах страны. Из последних работ, по священных преобразованиям в области городского управления, наиболее значимыми являются такие серьезные исследования, как монографии В.А. Нардовой «Городское са моуправление в России в 60-х — начале 90-х годов. Правительственная политика» [1] и «Самодержавие и городские думы в России в конце XIX — начале ХХ века» [2]. Изучение истории самоуправления в отдельных городах Российской империи между тем не стало предметом специального рассмотрения. В частности, истории такого значительного го рода, как Киев, посвящена, по сути, лишь одна крупная работа — кандидатская диссерта ция С. Е. Кулинской «Киев во второй половине XIX столетия» [3]. При этом упомянутый труд не является специальным исследованием по городскому самоуправлению, в нем рассматривается деятельность городских учреждений преимущественно в 1870-е годы.

таким образом, для лучшего понимания значения городской реформы и в особенности контрреформы (которой в историографии уделялось меньше внимания) представляет ся небезынтересным обратиться к изучению самоуправления в наиболее значительных городах Российской империи — на примере такого города, как Киев, который на конец XIX в. по численности населения занимал пятое место.

Закон об органах городского самоуправления был утвержден Александром  II в 1870 г. В Киеве он вступил в действие уже 16 февраля 1871 г. Согласно этому закону, в го родах для решения хозяйственных, культурных вопросов, а так же вопросов городского благоустройства были созданы (в качестве распорядительных органов) думы, избирае мые населением. Исполнительным органом была (в свою очередь избираемая думой) го родская управа во главе с городским головой.

Думы избирались на 4 года. Избиратели делились на три курии в зависимости от размера уплачиваемых налогов. Каждая курия посылала в думу некоторое (определяю щееся размерами города) равное число депутатов — гласных. таким образом, одинако вое количество гласных представляло интересы и крупных налогоплательщиков (число которых в городе было невелико), и более мелких.

Компетенция органов городского самоуправления, по сути, сводилась к чисто хо зяйственной деятельности, однако была довольно широка: в ведении думы находились благоустройство города, транспорт, освещение, канализация, улицы и набережные, строительство мостов, управление школами и медицинскими учреждениями, благотво © Н. А. Заславская, рительностью, торговлей, кредитом и пр. В протоколах Киевской городской думы (прав да, уже за 1904 г.) можно найти даже ходатайство Общества Южнорусского машиностро ительного завода по такому, казалось бы, частному вопросу, как разрешение заменить на этом заводе старый паровой котел новым [4, л. 610 об.].

Большинство исследователей признает, что реформа 1870 г. положительно повлияла на развитие многих сфер муниципальной деятельности, и это несмотря на ограничен ность компетенции городского самоуправления, отсутствие у него собственных органов принудительной власти, бюджетные ограничения и пр.

Во второй половине XIX столетия (в связи с внедрением в жизнь таких изобрете ний, как телефон, электричество, новые системы канализации и пр.) значительно услож няется управление городским хозяйством. В этот период большое внимание органами самоуправления уделяется благоустройству города, так, например, с 1892 г. в Киеве на чинает функционировать первый в России электрический трамвай. Если же обратиться к смете городских расходов и доходов на 1885 г., то можно отметить, что (при расходной части бюджета в 811 534 руб.) значительные средства выделялись: на учебные и благо творительные учреждения — 28 245 руб.;

ремонт городских зданий, мостов, бульваров и других сооружений, а также постройку новых зданий — соответственно 30 273 руб. и 36 984 руб.;

освещение города — 42 301 руб.;

содержание пожарной части — 45 773 руб.

Наиболее крупные суммы тратились на содержание полиции и «полицейской надобно сти» — 138 683 руб. [5, л. 311–314]. Очевидно, что поддержание порядка в Киеве город ское самоуправление считало одной из своих основных задач (особенно в свете недавно произошедшего цареубийства).

С 1892 г. органы городского самоуправления стали функционировать согласно но вому закону, отразившему так называемую городскую контрреформу Александра  III.

Контрреформа 1892 г. не изменила самой структуры городского самоуправления, изме нениям подверглась прежде всего система выборов. Налоговый принцип, на основании которого определялся круг лиц, получающих избирательные права, был ликвидирован с целью увеличения присутствия в думах крупных городских собственников. Избиратель ные права получили лишь владельцы недвижимости, а также купцы первой и второй гильдии. Этим правительственная власть стремилась ограничить участие в городском самоуправлении лиц состоятельных, но не имевших собственной недвижимости в го родах (таких, например, как адвокаты, врачи и т. п.), что с деловой точки зрения было не вполне целесообразно.

Серьезные изменения после преобразования 1892 г. претерпел и сословный состав Киевской городской думы. Согласно статистическим данным, в первое четырехлетие деятельности городской думы в Киеве (по реформе 1870 г.) 36 из 72 гласных были дворя нами (правда, при этом не упомянута их профессиональная принадлежность), 33 — куп цами и почетными гражданам из купеческого сословия, 2 — представителями духовного звания. В графу «мещане, ремесленники, крестьяне, отставные и бессрочно отпускные нижние чины» был записан лишь один человек [6]. После 1892 г. одну из самых значи тельных частей гласных Киевской городской думы по-прежнему представляли купцы, но число их серьезно сократилось. так, например, в думе 1898 г. созыва их было 18, что со ставляло около 30 % процентов общего числа депутатов [7]. А в думе следующего созыва четырехлетия численность купцов снизилась уже до 15% [4, л. 75 об.]. Не были отстра нены от участия в работе городского самоуправления и представители интеллигенции.

В 1898  г. гласными были 4 профессора, 2 кандидата прав, 2 доктора медицины и др., в 1902 г. — 3 профессора и 1 приват-доцент университета, 5 докторов медицины, 3 вра ча, академик архитектуры, преподаватель гимназии и т. п. Доля дворян по сравнению с 1870-1880-ми годами увеличилась: так, например, в 1902 г. в состав Киевской город ской думы входило 39 потомственных дворян и 14 личных [8, л. 153–180] (при этом некоторые из них в списке гласных значились как просто «дворяне» — без упоминания профессии или рода деятельности). Число мещан по-прежнему было весьма неболь шим.

Кроме того, после проведения контрреформы 1892 г. значительно сократился удель ный вес городских жителей, имевших избирательные права. так, если в середине 1880-х годов он составлял около 4,6 % жителей Киева, то в середине 1890-х  — всего 0,8% [2, с. 20–21]. Кроме того, с целью повышения эффективности практической деятельности дум и предотвращения проявлений оппозиционности был усилен и административный контроль. При губернаторе для контроля над деятельностью органов самоуправления функционировало губернское по городским и земским делам присутствие.

В конце XIX — начале ХХ в. в городской думе углубляются разногласия депутатов — между собой, а также с городским головой. Этот факт, очевидно, связан как с общим ростом напряженности во внутриполитической жизни страны, так и с изменением юридического статуса городских голов — усилением их роли и значения при увеличе нии их ответственности перед коронной администрацией. По мнению В. А. Нардовой, правительственная власть видела в этом средство борьбы с возможными проявления ми оппозиционности общественных учреждений [1]. Следует отметить также то, что в этот период городские головы зачастую стали не просто утверждаться правитель ственной властью (как это было принято ранее в губернских городах), но и назначаться ею [1].

Отдельные гласные или целые группы депутатов все чаще начинают подавать особые мнения, прилагаемые к протоколам заседания думы. В них они выражают несогласие с решениями, принятыми большинством думы, обвиняют друг друга в некомпетентности, пишут опровержения на обвинения. Особенно часто в первые годы ХХ  в. предметом нареканий служила деятельность тогдашнего киевского городского головы В. Н. Про ценко. Вместе с протоколами заседаний особые мнения поступали на рассмотрение гу бернатору, таким образом, гласные и городской голова (который также писал жалобы на имя губернатора) в своих взаимных претензиях апеллировали и к администрации.


При этом если по городовому положению 1870 г. губернатор должен был устанавливать лишь законность определений городской думы, то закон 1892 г. значительно расширял полномочия коронной администрации. теперь губернатор имел право приостановить исполнение постановлений городской думы даже в том случае, если он усмотрит в этих решениях «несоответствие общим государственным пользам и нуждам» [9, с.445]. та ким образом, очевидно, что особые мнения, подаваемые депутатами на рассмотрение губернатору, могли при определенных условиях оказать влияние на проведение в жизнь решения, принятого большинством думы.

Для характеристики остроты дискуссий, разворачивавшихся в киевском обществен ном управлении в начале ХХ в., показательно особое мнение гласного Ф. Н. ясногурско го, приложенное к протоколу заседания Киевской городской думы за 11 мая 1904 г. В нем депутат, в частности, пишет: «В последнее время стали много говорить и писать, на все лады, о Киевской Думе;

но собрание Думы 10 и 11 мая было невозможное. Оно отлича лось такой невоздержанностью, что городской голова вынужден был закрыть заседание.

Это чуть ли не единственный случай в России со времени введения в жизнь Городово го Положения» [4, л.306]. Охарактеризовав указанные заседания думы и нарушения, имевшие там место, гласный даже приходит к неутешительному выводу: «Хочу повто рить взгляд рассудительных людей, окончательно еще не исчезнувших из нашего обще ства, что самоуправление слишком рано дано нашему обществу, что для этой цели оно еще не созрело и требует опеки» [4, л. 307]. Однако ясногурский был одним из немно гих депутатов, в чьих особых мнениях высказывалась поддержка действиям городского головы В. Н. Проценко — в основном эти документы были направлены как раз против председателя думы. Особенно в этом отношении отличался профессор Киевского уни верситета гласный О.О. Эйхельман. Порой депутат посылал свои особые мнения даже в нарушение существующих правил, чем вызывал ответные жалобы городского головы в письмах к киевскому губернатору: «я имею честь довести до сведения Вашего Пре восходительства, что такая непосредственная подача особого мнения гласного Думы Губернскому начальству и вручение мне копии лишь после таковой подачи, не соответ ствует установленным законом на сей предмет правилам» [7, л.123] (письмо от 10 апре ля 1901  г.). Впрочем, особые мнения гласного Эйхельмана (как и его коллег) не всегда характеризовались одной лишь критикой городского головы, депутатом высказывались и весьма взвешенные суждения по самым различным вопросам муниципальной дея тельности — от строительства в Киеве городского театра до устройства скотобоен. Как видим, Киевская городская дума после контрреформы 1892 г. служила ареной довольно острых (порой даже принимавших скандальный оттенок) дискуссий.

В конце XIX  — начале ХХ  в. городское самоуправление продолжало оказывать и положительное влияние на развитие многих областей муниципальной жизни. Несмотря на серьезные недостатки преобразования 1892 г., оно имело и определенные плюсы: так, например, по сравнению с 1870-ми и 1880-ми годами в Киеве значительно улучшилась явка гласных на заседания городской думы.

При думе функционировали многочисленные комиссии по заведыванию «город ским хозяйством и благоустройством города Киева». только в период 1902–1906 гг. су ществовало 38 подготовительных и 17 исполнительных комиссий. Среди подготовитель ных комиссий можно выделить комиссию по разработке железнодорожных вопросов, юридическую, канализационную, финансовую, контрольную комиссию по извозному промыслу, по разработке проекта правил о прислуге, Санитарный совет, по разработ ке архивных дел городского Общественного управления, по изысканию источников для увеличения доходов города, по разработке вопроса об устройстве платных ночлежных домов и дешевых квартир и др. [10, л. 1]. Исполнительные комиссии были следующие:

мостовая, строительная, квартирно-воинская, по заведыванию городскими скотобойня ми, базарная, по освещению города, земельная, береговая, по оценке недвижимых иму ществ, водопроводная, театральная, наблюдательная по нивелировочным канализаци онным работам;

училищная комиссия, садовая комиссия и др. [10, л. 1].

В рассматриваемый период Киевская дума активно пользовалась предоставленным ей правом издавать «обязательные постановления» для населения города по самому ши рокому спектру вопросов. В докладной записке исполняющего должность младшего чи новника особых поручений, коллежского секретаря Косича к киевскому, подольскому и волынскому генерал-губернатору Н. В. Клейгельсу (9 мая 1904 г.) находим обобщающую характеристику действий думы в этой области: «Обязательные постановления Киевской Думы настолько разнообразны, что, можно сказать, нет такой сферы жизни городской, общественной и частной, которая не была бы затронута обязательными постановлени ями городской Думы, в силу широко предоставленного ей законного права, и уже из этого одного видно, насколько может быть важна и плодотворна дальнейшая работа в этом направлении Городского Общественного Управления, особенно для улучшения са нитарных условий города, о чем неоднократно напоминали как администрация, так и пресса [11, л. 263–263 об.]. Действительно, обязательные постановления Киевской думы охватывали весьма широкий круг проблем. Вот лишь некоторые из них: о трактирных заведениях и местах торговли крепкими напитками (1893);

об устройстве и содержании частных ночлежных приютов (1894);

о внутреннем распорядке на городских рынках и базарах (1894);

об ассенизационном промысле (1895);

об устройстве и содержании за ведений для изготовления кваса;

лимонада;

прохладительных напитков, кефира, кумыса, сбитня и мороженого (1900);

о мерах предосторожности от пожаров (1901);

о производ стве извозного промысла (1901);

о развозке мяса по городу (1902);

о порядке разнос ной торговли (1902);

о порядке содержания улиц и площадей в исправном состоянии (1902);

об устройстве тротуаров (1903);

о порядке пассажирского и грузового движения по г. Киеву на автомобилях (1905);

о санитарном благоустройстве на фабриках, заводах, в промышленных и ремесленных заведениях Киева (1907 г.) [11] и т. д. Последнее поста новление, очевидно, принято в непосредственной связи с революционными событиями 1905–1907 гг. Городское самоуправление Киева, таким образом, уделяло внимание самым разным аспектам муниципальной жизни и стремилось идти в ногу со временем, на что указывают, в том числе, последние два из упомянутых выше постановлений. Небезын тересным для характеристики деятельности Киевской думы представляется и тот факт, что в 1903 г. ею были даже командированы гласные на выставку благоустройства городов в Дрездене [10, л. 211].

Подводя итоги, следует сказать, что, несмотря на значительные недостатки город ской реформы и в особенности так называемой контрреформы, деятельность органов самоуправления способствовала развитию различных сфер муниципальной жизни Ки ева конца XIX — начала ХХ в. При этом деятельность эта была более сложной и неодно значной, чем может показаться на первый взгляд. таким образом, представляется оче видным, что городское управление Киева конца XIX — начала ХХ в. заслуживает более серьезного изучения.

источники и литература 1. Нардова В. А. Городское самоуправление в России в 60-х — начале 90-х годов. Правитель ственная политика. Л.: Наука, 1984. 260 с.

2. Нардова В. А. Самодержавие и городские думы в России в конце XIX — начале ХХ века. СПб.:

Наука, 1994. 160 с.

3. Кулiнська С. Ю. Київ у другій половині ХІХ століття: дис. … канд. іст. наук. Кев: 1995. 150 с.

4. Государственный архив города Киева (Державний архiв мiста Києва — ДАК). Ф. 163. Киев ская городская управа. 1864–1920. Оп. 8. Д. 10.

5. ДАК. Ф. 163. Киевская городская управа. 1864–1920. Оп. 8. Д. 3.

6. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1287. Хозяйственный депар тамент МВД. Оп. 38. Д. 1987.

7. ДАК. Ф. 163. Киевская городская управа. 1864–1920. Оп. 8. Д. 9.

8. РГИА. Ф. 1287. Оп. 38. Д. 3524.

9. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). Собрание третье. т. 12. 1892. СПб.:

Государственная типография, 1895. 1386 с.

10. Центральный государственный исторический архив Украины в Киеве. Ф. 442. Канцелярия Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора. Оп. 656. Д. 8.

11. Центральный государственный исторический архив Украины в Киеве. Ф. 442. Канцелярия Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора. Оп. 653. Д. 21.

Статья поступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

УДК 930.1 Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2011. Вып. Ю. С. Усачева проБлемы национализма и патриотизма в труДах п. Б. струве В круге проблем, которые волновали русских мыслителей в первой половине ХХ в., особое место занимали проблемы самосознания и менталитета русского народа, во просы национализма и патриотизма. Об этом размышляли многие представители рус ской интеллигенции: И. А. Ильин, В. В. Розанов. Ф. А. Степун, Н. А. Бердяев, П. Б. Струве, Г. П. Федотов, Е. Н. трубецкой и другие. Но именно в наследии П. Б. Струве данные про блемы занимают одно из ведущих мест как по отношению к другим вопросам в его твор честве, так и в сравнении с наследием многих отечественных мыслителей.

труды П. Б. Струве, в которых в наибольшей мере получили отражение проблемы национализма и патриотизма, создавались в различное время, в различных историче ских условиях, под влиянием различных обстоятельств;

они не в равной степени научны или публицистичны и не одинаково полно отображают круг заявленных здесь проблем.

В работе «Социальная и экономическая история России с древнейших времен до нашего, в связи с развитием русской культуры и ростом российской государственно сти», вышедшей уже после смерти П. Б. Струве в 1952 г. [1], наиболее полно представ лены исторические воззрения философа и в их контексте проблемы национализма и патриотизма. Нужно отметить, что история России долгое время не была основным предметом исследований Струве, а проходила лишь вспомогательным сюжетом в его творчестве. только после Октябрьской революции 1917 г. и событий, последовавших за нею, Струве всерьез обратился к истории, а точнее, поставил цель пересмотреть ход и логику русской истории. Но и это обращение к истории России было способом понять, где и в чем была совершена ошибка, которая привела к роковым событиям, т. е. исто рия по-прежнему оставалась вспомогательным предметом. Эти размышления о русской истории вылились в незаконченную работу под названием «Социальная и экономиче ская история России».

Свой труд Струве начинает с «Введения в историю России», где в сжатом виде пред ставляет собственную методологию ее изучения. Цель создания «Истории России» он видит в написании «объективного трактата о происхождении, т.е. об исторической под готовке, русской революции в сравнительно-историческом обобщении» [1, c. 24]. Здесь Струве анализирует процесс становления государства и православия как «главной веры русского народа», укрепления отдельных черт национального характера, с которыми мыслитель связывает ход русской истории, особо останавливаясь на значении фактора пространства для русской истории. также Струве рассматривает отдельные черты ха рактера русского народа, этапы его формирования, факторы, которые повлияли на его становление и особенности самосознания.

Значительное место в изучении Струве проблем национализма и патриотизма зани мает концепция «Великой России», изложенная им в двух статьях: «Великая Россия. Из размышлений о проблеме русского могущества» и «Великая Россия и Святая Русь». Пер вая статья появилась в журнале «Русская Мысль» в январе 1908 г. и сразу же вызвала по лемику среди русской общественности и за границей. Исторически концепция «Великой © Ю. С. Усачева, России» была разработана после поражения России в русско-японской войне, и Струве выражал недовольство прежде всего тем, что «фон-Плеве толкал Россию на войну с япо нией во имя упрочнения самодержавно-бюрократической системы». Статья эта носит характерный подзаголовок: «Из размышлений о проблеме русского могущества», и со стоит из нескольких, переплетающихся между собой частей, — идеологической, внешне политической, внутриполитической, военной и экономической.

В 1914 г. появляется статья «Великая Россия и Святая Русь», которая усложняет кон цепцию «Великой России» идеей сращивания государственной и духовной мощи Отече ства. Возрождение России, укрепление ее основ должно произойти, по мысли филосо фа, «на идеях нации и отечества, частной собственности, духовной крепости и свободы лица, мощи и величия государства».

Большое значение имеет и статья «В чем же истинный национализм?» (Посвяща ется памяти Вл. С. Соловьева), появившаяся в 1901 г., которую сам Струве оценивал как «самое драгоценные незабываемые переживания своей личной и политической жизни»

[2, c. 138];

эта работа стала значительной вехой в его интеллектуальной биографии.

В статье прослеживается генезис либеральной идеи и воссоздается «истинный историче ский облик и морально-политический смысл либерализма» сквозь призму его основного принципа — свободы личности. В ней Струве раскрывает свое понимание «националь ного либерализма», и его либерализм становится особенным, связанным с понятием «истинного национализма».

В исследовательской литературе и изданиях, посвященных трудам и интеллектуаль ной биографии философа, внимание уделяется лишь этим сочинениям. Значительная же часть его важнейших работ1 осталась вне поля зрения историков.

Существенное значение для понимания концепции П. Б. Струве имеет данное им определение нации. Философ пишет, что нацию ни в коем случае нельзя сравнивать с таким понятием, как «класс», ибо «нация»  — «понятие высшего порядка, есть высшее обобщение» [3, c. 47]. И здесь мыслитель делает интересный вывод о том, что между со циализмом и либерализмом не может быть никаких противоречий, так как «смысл со циализма заключается, конечно, не в борьбе классов, а в творческом объединении и со гласовании производительных сил всей нации» [3, c. 47]. Нация, по выражению Струве, состоит прежде всего в «культурной индивидуальности», но в ее основе лежит культур ная общность, общее культурное наследие, общая культурная работа. И потому, делает вывод философ, ценность нации заключена в культуре и измеряется культурным твор чеством. В определении понятия «нация» к Струве близок Н. А. Бердяев, который писал, что «нация — есть категория историческая по преимуществу, конкретно-историческая, а не обстрактно-социологическая» [4, c. 251].

Наряду с понятием «нация» Струве выделяет такую категорию, как «националь ность», которая в своих характеристиках перекликается с «нацией» Н. А. Бердяева. то, 1 См. статьи П. Б. Струве, опубликованные в сборнике: Струве П. Б. Patriotica: Россия. Родина. Чуж бина / сост. и статья А. В. Хашковского. СПб.: Изд-во РХГИ, 2000: 1) Аксаковы и Аксков;

2) Апокалипсис против истории (спор с Д. С. Мережковским);

3) В чем же истинный национализм? 4) Великая Россия:

из размышлений о проблеме русского могущества;

5) Два национализма;

6) Две речи о Достоевском;

7) И. А. Бунин;

8) Интеллигенция и национальное лицо;

9) Константин Леонтьев;

10) Культура и борьба;

11) Лев толстой;

12) Мысли о национальном возрождении России;

13) О государстве;

14) Познание ре волюции и возрождение духа;

15) Политика внутренняя и политика внешняя;

16) Политические взгля ды Пушкина;

17) Притягательная сила и внутренняя мощь русской культуры;

18) Россия и славянство;

19) Русская культура и оклеветанный век;

20) Русская наука в русской культуре;

21) Юрий Самарин.

что Бердяев соединил в определении «нация», Струве разделил на «нацию» и «националь ность». Исследований на эту тему пока нет, и вопрос этот остается открытым. Характе ризуя понятие «национальность», П. Б. Струве отказывается видеть в нем лишь расовые признаки, он пишет, что национальность  — это «духовные притяжения и отталкива ния» [5, c. 89], которые живут и «трепещут» в душе и которые не поддаются «антропоме трическим измерениям». Говоря о «воплощении» национальности, Струве указывает на язык и его произведения как на «самое живое и гибкое, самое тонкое и величественное воплощение национальности» [6, c. 53]. И смерть государственности, несмотря на усто явшиеся стереотипы, не убивает национальности, потому что «национальность создает государственность» так же, как нация стремится создать «государственное тело». Но, как и в случае с национальностью, понятие «государственность» оказывается же, чем понятие «нация». «Идея и жизнь нации всегда шире, богаче и свободнее идеи и жизни государства» [6, c. 55]. Национальное начало, по мнению философа, мистично, как и го сударственное, оно мягче, в нем отсутствует принуждение, оно менее условно и более органично, наконец, оно могущественнее и устойчивее.

Другая категория, рассматриваемая Струве,  — «народ», который, по его словам, часто представляют как уже нечто свершившееся и устоявшееся. Однако народ живет вместе с историей, с ней развивается и с нею же изменяется. Поэтому Струве пишет, что народ «творится», может и должен быть творим, и добавляет, что народ «неуловим и неуложим ни в какие общие схемы, кроме самых бессодержательных, и потому не мо жет служить никакой нормой, никаким законом» [7, c. 148]. Философ также выделяет две ипостаси народа: метафизическую и эмпирическую. Первая означает «народный (=наци ональный) дух, выражающийся в подлинных и прочных мыслях и творениях» [8, c. 136].

Это то, что отражается в потоке мыслей, настроений и чувств поколений. Эмпирическое качество определяется Струве как «большинство либо всего населения, либо тех классов и слоев его, которые удостаиваются наименования народа» [8, c. 136]. Это понимание народа совпадает с тем, что в определенный момент приемлет, желает или претерпевает большинство населения.

П. Б. Струве, рассматривая вопрос о соотношении «нации» и народа», ставит между ними знак равенства, лишь говоря о народном и национальном духе [8, c. 136], но эта мысль, к сожалению, нигде более не получила продолжения, поэтому трудно говорить о том, переносит ли философ это равенство и на соотношение «народ-нация». В статье «Великая Россия. Из размышлений о проблеме русского могущества» [9] мыслитель пи шет о том, что первоначально следует говорить о народе, который потом «превращается в нацию» посредством проявления самосознания и самодеятельности. таким образом, философ считает, что народ первичен по отношению к нации.

П. Б. Струве прослеживает и этимологию термина «патриот». Первоначально слово «патриот» обозначало «человека, который сидит на прочно унаследованной “родовой” земле, а означает в древнегреческом языке — отчину или вотчину» [10, c. 162].

Поэтому, делает вывод мыслитель, следует связывать данные понятия с понятием соб ственности, ибо чувство патриотизма не может возникнуть без осознания, что тот ли иной участок земли принадлежит определенному человеку или группе людей.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.