авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«СОДЕРЖАНИЕ ИСтОРИя РОССИИ Соколов Р. А. К вопросу о взаимоотношениях светской и церковной власти в эпоху Дми- ...»

-- [ Страница 5 ] --

Инсталляция первого кандидата, Генриха Фредерика Стюарта, принца Уэльского, в состав Ордена состоялась 14 июня, и уже 9 июля 1603 г. он был инаугурирован. Генрих Фредерик Стюарт стал рыцарем Подвязки по праву наследника короля. Лодовик Стюарт, 2-й герцог Леннокс и 1-й герцог Ричмонд, был инсталлирован в Орден 25 июня 1603 г., его инаугурация состоялась 9 июля того же года. Лодовик Стюарт стал рыцарем Ордена Подвязки как раз из-за родственной близости с яковом: во втором браке он был женат на правнучке якова IV Шотландского. Известно, что конце 1583 г. он примкнул ко двору якова VI Шотландского [1, p. 527].

Важно уточнить, в чем заключается различие между инсталляцией и инаугурацией в Орден. Сама процедура возведения кандидата в рыцари описана в Уставе Ордена Под вязки и состоит из двух частей. Первая часть — это церемония инсталляции кандидата в Орден. В ходе церемонии ему преподносится сама подвязка, которую он обязан носить на всех официальных и неофициальных мероприятиях, мантия рыцаря Ордена Подвяз ки, а также отводится особое место в часовне собора св. Георгия в Виндзоре, где проис ходят основные официальные мероприятия Ордена. После прохождения первого этапа этого процесса кандидат переходит в статус «собрата» Ордена1. Определенная дата, когда он должен быть принят в Орден, может отсутствовать, однако если он не будет инаугури рован в Орден в течение года и если у него не будет уважительных причин для суверена Ордена, то его инаугурация признается недействительной, а вся процедура повторяет ся сначала. Второй этап вхождения в Орден обычно назначался на ближайший круп ный праздник, когда собирались все действующие рыцари Подвязки и «собрат» Ордена официально признавался рыцарем Подвязки. От процедуры принятия англичан (при якове  — еще и шотландцев) несколько отличалась процедура принятия в Орден ино странных кандидатов. Иностранному кандидату отправлялись сертификат, подтверж дающий, что он номинирован в качестве кандидата в Орден Подвязки, сама подвязка, мантия и копия Устава Ордена. Ему отводилось четыре месяца на то, чтобы отреагиро вать на это послание, и после утвердительного ответа, означающего его согласие, он без труда переходил в статус собрата Ордена Подвязки. После этого у него было восемь ме сяцев, для того чтобы решить: самому ли участвовать в церемонии инаугурации в Орден, или выбрать кого-то в качестве своего полноправного представителя. После того, как он определялся с формой участия в инаугурации, назначалась дата мероприятия, когда 1 Fellow of the Order of the Garter.

иностранный подданный становился рыцарем Ордена Подвязки. так происходило со всеми принятыми иностранными персонами во время правления якова I.

Джон Эрскайн, 2-й граф Мар, был инсталлирован в 25 июня 1603 г., 9 июля состоя лась его инаугурирация, после чего он стал рыцарем Ордена. Он получил место в орден ской капелле, принадлежавшее прежде Генриху Герберту, 2-му графу Пемброку [2, p. 184].

Джон Эрскайн был приближенным якова I еще со времен его бытия королем Шотлан дии, где Эрскайн входил в состав его тайного Совета начиная с 1577 г. [3, p. 420]. Вслед за графом Эрскайном 25 июня 1603 г. в Орден был инсталлирован Уильям Герберт, 3-й граф Пемброк. Став рыцарем Подвязки 9 июля 1603 г., он получил титул также через ко оптацию. Известно, что граф Пемброк был покровителем деятелей искусств. К примеру, Уильям Шекспир называл его «доблестным лордом» [4, p. 270–271]. Чуть позже яков под пишет разрешение на создание графом Пемброк колледжа в Оксфорде, известного и по сей день [5, p. 1]. Следующим кандидатом, получившим титул рыцаря Ордена Подвязки за определенные заслуги, был Джордж Юм, 1-й граф Донбар. Юм был инаугурирован в Орден 23 апреля 1608 г. С ранних лет Юм находился при дворе якова VI, в 1598 г. став членом его тайного Совета [6, p. 280–289]. Он сопровождал якова во время поездки в Данию за его будущей женой королевой Анной Датской.

Одновременно с Юмом в Орден был инсталлирован и инаугурирован Филипп Гер берт, сын Генриха Герберта и брат Уильяма Герберта, 3-го графа Пемброка. Он был фа воритом якова [7, p. 225] и патроном деятелей искусств, к примеру Антониса Ван Дейка [7, p. 236]. Карл Стюарт, герцог Йорк, второй сын якова I, был инсталлирован в Орден 24 апреля 1611 г. и уже 13 мая, пройдя церемонию инаугурации, получил титул рыцаря Подвязки. Карл занял место Генриха IV, короля Франции [2, p. 185], который умер 14 мая 1610 г. Карл не сменил умершего в 1612 г. брата Генриха, поскольку к тому времени он еще не являлся принцем Уэльским, получив этот титул только 4 ноября 1616 г. [8, p. 88].

Следующим фаворитом якова I, которого кооптировали в Орден, был Роберт Карр, 1-й граф Сомерсет. В 1607 г., упав с лошади и сломав ногу, он тем самым привлек внимание короля к своей персоне. яков ухаживал за ним, и вскоре стало очевидно, что Карр станет новым фаворитом монарха [9, p. 270]. Незадолго до получения им титула графа Сомер сета (1613.) виконт Рочестер получил титул рыцаря Ордена Подвязки. Карр был инстал лирован 24 апреля 1611 г. и прошел инаугурацию 13 мая того же года. томас Эрскайн, 1-й граф Келли, был следующим среди инсталлированных в Орден. В 1585 г. он стал королев ским спальничьим, а в 1600 г. его уже считали королевским фаворитом [10, p. 565–566]. В 1600 г. он вошел в состав тайного Совета. 24 апреля 1615 г. Эрскайн был инсталлирован в Орден и 23 мая того же года стал рыцарем Ордена. Джордж Вилльерс, 1-й герцог Бе кингем, из числа последних фаворитов якова, — был одной из самых запоминающихся личностей истории Англии того времени. Известно, что, став фаворитом короля, он тем самым вытеснил с этой позиции графа Сомерсет [11, p. 491], который к тому времени уже не устраивал якова по многим причинам. Значимую роль в судьбе Карра сыграл исход расследования дела о заговоре и смерти сэра томаса Овербери, в котором граф принял самое непосредственное участие [9, p. 272]. Бекингем добился очень высокого статуса не только за счет своей внешности, но и благодаря незаурядному уму. В 1615  г. молодой Вилльерс занял должность королевского спальника, а уже 24 апреля 1616  г. Вилльерс был инсталлирован в Орден, став рыцарем 7 июля того же года после прохождения це ремонии инаугурации. Джеймс Гамилтон, 2-й маркиз Гамилтон, шотландский политиче ский деятель, входивший в состав тайного Совета Шотландии с 1613 г. [12, p. 838–839], уже с 1617 г. был членом английского тайного Совета. В 1623 г. он стал рыцарем Ордена Подвязки. Следующим кандидатом Ордена, кооптированным с состав Ордена, был Кри стиан Юный, герцог Брауншвейг-Люнебург-Вольфебуттель. Кристиан был талантливым военачальником, участвовавшим в тридцатилетней войне вместе с другими кавалерами Ордена Подвязки, о которых речь пойдет ниже: Морицеом Нассауским и Кристианом IV, королем Дании и Норвегии. Кристиан Юный получил воспитание при дворе Кристиа на IV Датского [13, p. 237]. Путь к своей боевой славе начал с похода под флагом Морица Нассауского против Испании в 1621 г., и к 1623 г. он уже участвовал в битвах при Хехсте, Флерусе и Штадтлоне. титул рыцаря Ордена он получил в конце 1624  г. Джеймс Хэй, 1-й граф Карлайл, последний принятый в Орден фаворит короля, граф Карлайл, полу чил должность члена тайного Совета в 1603 г., после успешной дипломатической миссии во Францию. Никто точно не может утверждать [14, p. 1007], почему яков выбрал Хэя в качестве фаворита. Очевидно, что якову нравились красивые молодые люди, хорошо воспитанные, желательно на французский лад и с хорошими манерами. С Хэем все было иначе, современники описывали его как человека с «верблюжьим лицом» [15, p. 16]. По мимо этого Хэй на несколько порядков отличался от всех других молодых людей в окру жении короля своим умом и рассудительностью, что не могло не сказаться на его поло жении. К концу правления якова вторым по силе и влиянию из его людей был именно Хэй. Первым был герцог Бекингем. яков Хэй был избран в Орден в конце 1624 г. Рыцар ский титул якова Хэя был последним из титулов, которые создавались заново, до выше означенных людей этим титулом не владел никто из их семей кроме братьев Герберт.

Итак, из 27 принятых персон в Орден во время правления якова I Стюарта 13 полу чили титул впервые. Большинство из принятых в Орден находились рядом с королем еще до его восшествия на английский трон и составляли ближайший круг его советников.

Очевидно, что именно они должны были войти в его окружение и в Англии. Похожая ситуация имела место и в тайном Совете. Свою деятельность по перестроению состава Ордена яков I начал почти одновременно с изменениями в тайном Совете. Известно, что тайный Совет при якове количественно изменился: 10 мая 1603  г. было установ лено ограничение на количество членов в него — 24 человека, но уже к 1623 г. их число выросло до 35 человек [16, p. 128–131]. Качественно тайный Совет также подвергся из менениям: определенные направления в работе делились между комитетами, к примеру, были организованы Комитет по делам Ирландии, Комитет по делам торговли, Комитет по военным делам. Изначально было всего 12 различных комитетов, позднее их число сократилось [17, p. 678]. Очень большое влияние в тайном Совете имели фавориты ко роля. так, герцог Бекингем участвовал фактически в каждой дипломатической миссии. В 1623 г., например, он отбыл в Испанию с целью организации брачной партии между Кар лом Стюартом и инфантой Марией. Цель работы тайного Совета оставалась такой же, как и при Елизавете: координировать деятельность парламента и в особенности палаты общин, с той лишь разницей, что при якове, благодаря комитетам, подход к осуществле нию этих функции стал более комплексным. К сожалению, нет точной информации о том, кто и когда стал членом тайного Совета в самом начале правления якова I, в связи с тем, что Регистр тайного Совета за этот период был уничтожен пожаром 1619 г. Однако благодаря достижениям современных ученых стало возможным установить конкретные даты принятия тех или иных номинантов в тайный Совет. На основании этих данных можно утверждать, что основа тайного Совета и Ордена Подвязки совпадали [18, p. 239– 242]. Доподлинно известно, что к 1607 г. в составе тайного Совета было от 4 [19, p. 72] до 6 шотландцев [18, p. 239], и можно предположить, что это были, как минимум, герцог Леннокс и Джон Эрскайн, поскольку позже они вошли в состав экспедиции в Испанию.

Представляется, что на раннем этапе формирования как Ордена Подвязки, так и тай ного Совета король ориентировался в первую очередь на своих людей из Шотландии, позже к ним присоединились и лояльные королю англичане. Из общего числа рыцарей Ордена большинство кооптированных входило в состав тайного Совета, притом не которые, особо выдающиеся, получили благодаря этому очень высокий статус.

Подводя итог, необходимо отметить, что политика по привлечению своих людей из Шотландии яковом — людей, которых он давно знал и на которых мог положится, была оправданной. Эта же политика распространялась как на основные политические институты Англии, так и на менее выраженные. Орден Подвязки при якове регулярно комплектовался людьми, приближенными к якову, его фаворитами в том числе. так же очевидно, что для современников при дворе важно было чаще быть рядом с королем.

В этом смысле регулярные пафосные орденские мероприятия, расположение сидений в часовне и физическая близость к королю во время этих мероприятий были отличным фундаментом для роста статуса при дворе и увеличения благосостояния.

источники и литература 1. Fourth report of the royal commission on historical manuscripts. Mrs. Erskine Murray / ed. by Royal Commission on Historical Manuscripts. London: Eyre and Spottiswoode, 1874. 856 p.

2. Beltz George. Memorials of the Most Noble Order of the Garter. London: William Pickering, 1841.

670 p.

3. The Complete Peerage of England, Scotland, Ireland, Great Britain and the United Kingdom, Extant, Extinct or Dormant / ed. by Cokayne G. E., Gibbs Vicary, Doubleday H. A., White H. Geoffrey, Warrand Duncan, Lord Howard de Walden. Vol. VIII. Gloucester, U.K.: Alan Sutton Publishing, 2000. 2824 p.

4. Schoenbaum Samuel. William Shakespeare, a compact documentary life. New York: Oxford Univer sity Press. 416 p.

5. History of the Pembroke College. Oxford, 2009 // URL: http://www.pmb.ox.ac.uk/College/History/ index.php (дата обращения: 21.11.2010).

6. The Scots Peerage / ed. by Balfour Paul, Sir James. Vol. III. Edinburgh: D. Douglas, 1904. 662 p.

7. The Official Baronage of England: showing the succession, dignities, and offices of every peer from 1066 to 1885 / ed. by Doyle, James William Edmund. Vol. III. London: Longmans, Green & Co., 2007.

784 p.

8. The Historic Peerage of England / ed. by Harris Nicolas, William Courthope. London: John Murray, 1857. 698 p.

9. Bellany Alastair. Robert Carr // Oxford Dictionary of National Biography / ed. by H. C. G. Matthew, Brian Harroson. New York, 2004. Vol. 10. P. 268–273.

10. Stevenson David. Erskine Thomas // Oxford Dictionary of National Biography / ed. by H. C. G. Mat thew, Brian Harroson. Vol. 18. New York: Oxford University Press, 2004. P. 565–566.

11. Lockyer Roger. George Villiers // Oxford Dictionary of National Biography / ed. by H. C. G. Mat thew, Brian Harroson. Vol. 56. New York: Oxford University Press, 2004, P. 488–499.

12. Stevenson David. James Hamilton // Oxford Dictionary of National Biography / ed. by H. C. G. Mat thew, Brian Harroson. Vol. 24. New York: Oxford University Press, 2004. P. 838–839.

13. Christian // The New Encyclopdia Britannica. 15е ed. Vol. 17. Chicago: Encyclopdia Britannica Inc. Macropedia, 2007. 237 p.

14. Schreiber Roy E. James Hay // Oxford Dictionary of National Biography / ed. by H. C. G. Matthew, Brian Harroson. Vol. 25. New York: Oxford University Press, 2004. 1040 p.

15. Schreiber Roy E. The First Carlisle Sir James Hay, First Earl of Carlisle as Courtier, Diplomat and Entrepreneur, 1580–1636 // Transactions of the American Philosophical Society New Series. 1984. Vol. 74, N 7. P. 1–202.

16. Tanner Joseph Robson. Constitutional documents of the reign of James I, Parts 1603–1625 // CUP Archive. 1930. 396 p.

17. Carlyle E. I. Committees of Council under the Earlier Stuarts // The English Historical Review.

1906. Vol. 21, N 84. P. 673–685.

18. Федоров С. Е. Раннестюартовская аристократия 1603–1629. СПб.: Алетейя, 2005. 525 с.

19. Turner E. R. The Privy Council of England, 1603–1784. Vol. 2. Baltimore: John Hopkins Press.

1927–28. 634 p.

Статья поступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

УДК 75.041.5. Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2011. Вып. Е. А. Павленская оБразы Детей в испансКом параДном портрете руБежа XVI–XVII вв.

Детские образы занимают значительное место в испанском парадном портрете ру бежа XVI–XVII вв. Особенности их интерпретации и эволюции показательны в целом для испанской живописи указанного периода. В контексте более широких исследований по испанскому искусству косвенно этой темы касались многие авторы. Однако работ, ей непосредственно посвященных, очень мало1.

Испанская национальная школа парадного портрета сформировалась приблизи тельно ко второй половине XVI в. Как отмечает Л. Л. Каганэ, вдохновителем испанских мастеров был тициан [1, с. 136]. Он много работал по заказам испанского двора при им ператоре Карле V, однако в Испанию никогда не приезжал. При короле Филиппе II пост придворного портретиста занял нидерландский живописец Антонис Мор. Именно он стал непосредственным учителем испанцев. Сама схема парадного портрета, сформули рованная в свое время итальянцем, а впоследствии адаптированная голландцем, сложи лась в испанской живописи под влиянием обоих мастеров, при этом если манера письма была заимствована испанскими художниками в большей степени у тициана, то характер иконографии — у Мора.

Характеризуя стилистику испанского портрета вообще и детского портрета в част ности, следует отметить отсутствие идеализации модели, дотошность в изображении физиономических подробностей. Оценивая испанский портрет как социохудожествен ное явление, можно заключить, что он был достоверным документом. Как художествен ное целое детские образы на парадном портрете рассматриваемого периода, как и об разы взрослых, содержат в себе существенную социальную характеристику, раскрываю щую место этих детей в общественной иерархии. Это в первую очередь портреты членов правящей династии, и детский возраст здесь не должен быть доминантой восприятия зрителя. Каждое такое изображение — документ времени, и передача признаков соци альной принадлежности в нем имеет первостепенное значение. Личность модели, ее вну тренний мир и характер отходят на второй план.

Одним из первых портретистов-испанцев при дворе Филиппа II был Алонсо Санчес Коэльо (1531–1588). Обучившись живописи в Португалии и в Нидерландах у Антониса Мора, Коэльо позже переехал в Испанию, где в 1560 г. получил почетное звание личного художника короля (pintor de cmara). Под влиянием живописи тициана, с которой Ко эльо познакомился в Испании, его манера становится более свободной, менее скован ной в сравнении с некоторой сухостью и, может быть, даже архаичностью стиля Мора.

В своих работах Коэльо достаточно органично разрешает противоречие между соб 1 Exposicin de retratos de nio en Espaa. [Catlogo de la Exposicin]. Madrid: Imprenta del Ministerio de Marina, 1925. 97 p.;

Gonzlez de Zrate J. El nio en el Museo del Prado // Goya. 1985. N 187–188. P. 265–270;

Horcajo Palomero N. Amuletos y talismanes en el retrato del prncipe Felipe Prspero de Velzquez // Archivo espaol de arte. 1999. N 288. P. 521–530;

Золотые дети: детский европейский портрет XVI–XIX вв. из со брания Фонда янник и Бена якобер (Мальорка, Испания). [Каталог выставки]. М.: Художник и книга, 2005. 151 с.

© Е. А. Павленская, ственным стремлением к реализму и требованиями парадного портрета с его условно стью и ограниченностью как жанра.

Испанский период творчества Санчеса Коэльо открывается портретом старшего сына короля Филиппа II дона Карлоса и его первой жены Марии Португальской (1558, Прадо, Мадрид) — портрет «очень характерный, с сердитым выражением лица, с нерв ными тонкими руками и упрямо-капризным лицом» [2, с. 494]. Многие отечественные и западные исследователи отмечают отстраненную, без снисходительности и склонности к идеализации наблюдательность в передаче внешности инфанта, его характера [3, с. 16;

4, с. 73;

5, с. 31;

6, с. 300]. Вероятно, более достоверен по сравнению с другими парадны ми изображениями облик Дона Карлоса на портрете из Национального музея Суарэш душ Рэйеш (точная дата отсутствует, Порто). Здесь угадывается мрачность характера принца.

В 1568 г. Санчесом Коэльо был создан парный портрет маленьких инфант Изабел лы Клары Евгении и Каталины Микаэлы (Мадрид, Дескальсас Реалес)  — дочерей Фи липпа II от третьего брака с Изабеллой Валуа. Далее следуют портреты младших детей Филиппа II от брака с последней, четвертой женой Марией Австрийской. Приблизитель но в 1577 г. создан портрет двухлетнего инфанта Диего (Мадрид, частное собрание) с ко пьем и игрушечной деревянной лошадкой (возможно, изображен момент игры). Инфант стоит у открытого дверного проема, за которым различим фрагмент балюстрады, кир пичной стены и сада. 1579 годом датирован парный портрет инфантов Диего и Фелипе (Мадрид, Дескальсас Реалес). Здесь тоже присутствует элемент игры: дети изображены с игрушечными тростниковыми копьями, дон Диего держит красный детский щит. Камон Аснар обращает внимание на то, что дети находятся рядом с походной палаткой арабско го типа [2, p. 500].

Пожалуй, наиболее яркий и живой образ создан Санчесом Коэльо в портрете двух летнего инфанта Филиппа, младшего сына Филиппа II, будущего короля Испании и Пор тугалии Филиппа III (1580, Музей искусства, Сан Диего, Калифорния). Инфант смотрит на зрителя внимательно и серьезно, однако это взгляд гораздо более непосредственный и живой, чем взгляд его старших сестер и братьев на других портретах Санчеса Коэ льо. так, например, на парном портрете Изабеллы Клары Евгении и Каталины Микаэлы (1575, Прадо, Мадрид) инфанты изображены в соответствии с придворным каноном.

В их позах  — торжественность и статичность. Изабелла Клара Евгения протягивает младшей сестре венок, при этом ни одна из девочек не смотрит на него. Лица тоже впол не укладываются в рамки канона — это серьезные, почти бесстрастные лица королев ских особ. Характер и настроение инфант не определены художником. Фон портрета — нейтральный, единственный элемент декора — стол. «Букет роз, который на нем лежит, напоминает нам о любви Филиппа II к цветам, которые он позже будет регулярно посы лать дочерям» [7]. Более глубокое проникновение в характер модели чувствуется в пор трете Изабеллы Клары Евгении (1579, Прадо, Мадрид). Однако и здесь художник ищет взрослое в облике тринадцатилетней девочки-подростка — это, как пишет т. П. Каптере ва, «сильный характер будущей правительницы Нидерландов» [8, с. 277]. При этом до стоверно передана детскость лица, что отмечено еще Камоном Аснаром, который сумел разглядеть в этом лице даже приветливость [2, с. 496].

Младший современник и ученик Санчеса Коэльо Хуан Пантоха де ла Крус родился в Вальядолиде около 1553 г. и умер в Мадриде в 1608 г. В молодом возрасте художник прибыл в Мадрид и стал учеником Санчеса Коэльо, сотрудничая с ним в его мастер ской. Характеризуя его стиль, следует отметить достоверность изображения одежды, драгоценностей и прочих мелких подробностей, что, пожалуй, в духе скорее фламанд ской традиции. трактовка лиц, однако, говорит об изучении им венецианской портрет ной живописи, в частности тициана. После смерти учителя Пантоха занял его пост лич ного художника короля, а в 1598 г. после вступления на трон Филиппа III стал официаль ным живописцем двора.

На портрете Анны Маурисии младенцем (1602, Мадрид, Дескальсас Реалес) инфанта, будущая Королева Франции и мать Людовика XIV, изображена в раннем младенческом возрасте. Очень живое, естественное лицо контрастирует с несколько принужденной позой (как предполагает М. Куше, инфанту поддерживали сзади, так как долго сидеть в силу возраста она не могла) [9, р. 137]. Костюм инфанты изобилует всевозможными амулетами, талисманами и медальонами, призванными защитить ребенка от болезней и нечистой силы. Считалось, что дети более, чем взрослые, подвержены дурному глазу, по этому нередко детские костюмы на портретах оказываются перегружены предметами су еверия. В частности, на платье Анны Маурисии мы видим два почти неотъемлемых атри бута — коралловую ветвь и агатовую фигу2. также к переднику инфанты прикреплены две игрушки, колокольчик и погремушка, рог в серебряной оправе (еще одно средство от сглаза), который также использовался в качестве свистка, два креста и медальоны. Это, видимо, один из первых портретов, на которых изображены столь юные инфанты, со всем младенцы. В последующие годы таких портретов будет создано множество, и при меры подобных изображений встречаются не только в Испании.

В марте 1603 г. Королева Маргарита переживает первую утрату: умирает ее вторая дочь, инфанта Мария, всего лишь одного месяца от роду. Ее посмертный портрет хра нится в монастыре Дескальсас Реалес. Помимо закрытых глаз ее лицо ничем не отличает ся от лица живого ребенка. Инфанту с легкостью можно принять за спящую, если бы не мертвенно-бледные руки, сложенные на груди в характерной молитвенной позе. Инте ресно отметить, что «портретирование» умерших детей было распространено не только в Испании. Сошлемся, в частности, на статью Р. Мэндер и Р. Маршалл, посвященную ис пользованию в современной медицинской практике фотографий умерших новорожден ных детей для психологической реабилитации родителей после пережитого горя [10].

Авторы утверждают, что подобная, своего рода традиция запечатления умершего ребен ка, забытая в последние десятилетия XX в. и возрождаемая сегодня, существовала в раз личных странах Европы еще в XVI–XVII столетиях. Исследователи приводят несколько примеров такого рода, исполненных в различных техниках и происходящих из Англии, Голландии, Норвегии, Франции. Этот список можно дополнить работами Хуана Пантохи де ла Крус и Бартоломе Гонсалеса, о котором будет сказано ниже. Стилистика изображе ний различна. Однако почти всегда это спеленутый ребенок и часто с венком на голове (в голландском случае — с венком из розмарина, вечнозеленого растения, считавшегося символом вечной жизни в Голландии и частого атрибута посмертных изображений, в испанском случае — с венком из роз). В целом можно отметить, что на фоне других евро пейских примеров испанские посмертные портреты инфант обладают той же специфи кой, что и испанские парадные портреты вообще: строгий канон, аскетичность. Но сами 2 Подробнее об амулетах и талисманах на детских портретах XVI–XVII вв. см.: Exposicin de retratos de nio en Espaa. [Catlogo de la exposicin]. Madrid: Imprenta del Ministerio de Marina, 1925. 97 p.;

Horcajo Palomero N. Amuletos y talismanes en el retrato del prncipe Felipe Prspero de Velzquez // Archivo Espaol de Arte. 1999. N 288. Р. 521–530.

детские образы не менее реалистичны, чем, например, у голландцев. Однако жанровая принадлежность таких произведений выглядит неоднозначной. Вообще трудно назвать их портретами. А испанские изображения трудно назвать парадными портретами. Ско рее всего, они действительно выполняли мемориальную функцию «утешения» родите лей. Косвенным подтверждением этой догадки Р. Мэндер и Р. Маршалл может быть тот факт, что в Испании еще в середине XIX в. было принято делать посмертные фотографии маленьких детей [11, р. 32, 33]. На одной из таких фотографий, оказавшихся в нашем рас поряжении, в точности повторена композиция посмертных портретов инфант начала XVI в.

При сопоставлении двух работ — парного портрета ифант Изабеллы Клары Евгении и Каталины Микаэлы кисти Санчеса Коэльо (1568, Дескальсас Реалес, Мадрид) и парного же портрета инфанты Анны Маурисии и инфанта Филиппа (будущего Филиппа IV) ки сти Пантохи (1607 Иннсбрук, Замок Амбрас) — на первый взгляд столь похожих, видна разница между двумя мастерами, принадлежавшими к разным поколениям. Санчес Ко эльо детально воспроизводит обстановку комнаты, в которой находятся дети, включая мельчайшие детали пейзажа за окном с людьми и конными повозками. Однако передача «детскости» как существенной составляющей характера модели, не входила в задачи жи вописца. Пантоха, напротив, концентрируется на изображении детей и уделяет значи тельно меньше внимания достоверной передаче среды их обитания, сводя к минимуму антураж и условно обозначая пейзаж за окном. Вместе с тем в версии Коэльо, несмотря на скованность и застылость образов, ощущается стремление запечатлеть мгновение в его сиюминутной неповторимости, в то время как дети на портрете Пантохи, сами по себе более живые и приветливые, внимательно и с легкой улыбкой смотрящие на зри теля, кажется, вполне осознают себя портретируемыми, что оставляет впечатление не которой постановочности.

После смерти Пантохи в борьбе за пост придворного живописца соперничают не сколько мастеров — Бартоломе Гонсалес, Андрес Лопес Поланко, Сантьяго Моран и Ро дриго де Вильяндрандо  — непосредственный предшественник Диего Веласкеса перед назначением на эту должность.

Кисти Вильяндрандо принадлежит один из первых портретов инфантов, создан ных после смерти Пантохи, — уже в 1609 г. он пишет Анну Маурисию (Майорка, Фонд якобер). Как характерное и отличное от работ предшественника в этом портрете можно отметить несколько грубоватую живописную технику в сочетании с вполне убедитель ной характеристикой лица и особенным, настойчиво-внимательным взглядом модели, устремленным на зрителя. При этом здесь все еще сохраняется влияние композицион ных схем предшественников, главным образом Пантохи (в частности, в жесте согнутой руки на груди). За этим портретом следует весьма необычный портрет кисти Андреса Лопеса Поланко инфантов Карлоса и Фернандо (1610, Майорка, Фонд якобер). К двой ному портретированию инфантов обратился в свое время еще Санчес Коэльо. Поланко сохраняет композиционные приемы предшественников, но упрощает формы, избегает излишней детализации. В отличие от предшествующих изображений животные, присут ствующие в этой сцене, не статичны. Облик дона Карлоса, кардинала-инфанта, включает такую курьезную, учитывая возраст модели, деталь, как выбритая в соответствии с мо нашеским обетом часть волос на голове.

Несмотря на то, что Вильяндрандо, Лопес Поланко и Моран уже написали свои пер вые портреты инфантов, именно портреты Гонсалеса окончательно склонили короля на его сторону, и с тех пор он стал поручать ему все серии портретов своих детей для отправки за границу и для экспонирования во дворце. Исходя из данных, содержащихся в счетах, а также некоторых других архивных документах, М. Куше делит все портреты инфантов кисти Гонсалеса на четыре серии [9, p. 265, 278, 282]. В целом же таких портре тов Гонсалесом было создано огромное количество, значительно большее, чем Санчесом Коэльо или Пантохой. Многодетность Филиппа III, которому Маргарита Австрийская родила восемь детей, требовала регулярной (с интервалом приблизительно в два года) фиксации взросления детей, т. е. изготовления портретов, которые затем посылались родственникам в Вену, Польшу. Кроме того, с этих портретов писались копии и реплики, которые затем оставались в пределах страны, во дворце — в королевской сокровищнице, или дарились.

К первой серии принадлежит парный портрет инфанты Анны Маурисии и прин ца Филиппа (ок. 1610, Мадрид, Институт Валенсии дона Хуана). Этот портрет следует традиции двойного портрета Санчеса Коэльо и Пантохи, который уже писал инфантов тремя годами ранее (Иннсбрук, Амбрас). Однако, несмотря на сохранение формально стей канона и даже на более взрослый возраст моделей, в портрете Гонсалеса больше ауры детства. Маленький принц, кажется, не скован тяжестью громоздких доспехов, и в обоих инфантах ощущается некая легкость. Кроме того, здесь нарушено ощущение изо лированности моделей друг от друга, существовавшее ранее: левая нога принца как бы входит в пространственную зону сестры. В 1611–1612 гг. Гонсалес пишет портрет инфан ты Маргариты и инфанта Альфонсо эль Каро (Мадрид, Институт Валенсии дона Хуана).

На этом портрете Гонсалес впервые изображает маленького ребенка в ходунках, как это уже делали Пантоха и Лопес Поланко.

Портреты второй серии инфантов в большинстве своем хранятся в замке Амбрас, недалеко от Инсбрука, где находится Галерея портретов истории австрийской династии.

Это два парных изображения четырех старших детей Филиппа III, Анны Маурисии и Филиппа (IV), и Марии и Карлоса, вместе с тройным портретом младших — Маргариты, Фернандо и Альфонсо, которые были привезены в 1612 г., через год после смерти их ма тери, послом Германии императору Матиасу в Вену.

На двойном портрете с братом (1612–1614, Иннсбрук, замок Амбрас) Анна Маури сия и ее брат принц Филипп изображены в более традиционной манере, чем на предыду щем портрете. Позади инфанта видны следы другого рисунка руки, которые показывают, что, возможно, художник хотел изобразить свою модель в доспехах. На втором парном портрете венской серии изображены инфанта Мария Анна (будущая жена императора Фердинанда III) и инфант Карлос (1612, Инсбрук, замок Амбрас).

третья и четвертая серии представляют нам уже повзрослевших инфантов, скорее юношей, нежели детей. Среди этих портретов хотелось бы упомянуть лишь портрет ин фанты Маргариты в гробу (1617, Мадрид, Дескальсас Реалес). Как и ее старшая сестра Мария на полотне Пантохи, инфанта одета в монашеское платье  — в одеяние ордена францисканцев. Головы обеих сестер убраны венком из цветов. В отличие от Марии, руки которой пусты, в руки Маргариты вложен крест. Ее лицо более бледно, оно более правдоподобно передает облик мертвого ребенка, чем лицо ее покойной сестры на пор трете Пантохи.

Рассмотрев изложенный материал, мы пришли к следующим выводам. Образы ин фантов Алонсо Санчеса Коэльо еще весьма статичны, что, впрочем, сочетается у него с детальной и тщательной проработкой внешности. В то же время отсутствие твердости ри сунка, пластической точности в объемах несколько смягчает реалистическую суровость и физиологическую правильность его детских образов. Необходимо отметить, что Ко эльо впервые начинает изображать детей в момент игры. Достигнув большего успеха в исполнении мягких и нежных лиц детей, Хуан Пантоха де ла Крус использует более строгую придворную схему изображения, при этом успешно сочетая одно и другое.

Идя по стопам своего учителя и заимствуя у него формальные приемы, он использует их и при написании детских портретов. Отталкиваясь от концепции Санчеса Коэльо, Пантоха развивет парадный портрет в сторону большей репрезентативности, что ска зывается и в изображениях инфант и инфантов. В то же время ему удается органично сочетать эту тенденцию с более свободной, динамичной манерой изображения ребен ка, успешно выражая в лицах детей их живость и очарование. Пантоха первым вводит в композицию детских портетов животных. Впервые в испанском искусстве Пантоха изображает младенцев, также впервые он создает посмертный портрет ребенка. Несо мненно, появление у парадного детского портрета не только репрезентативной функ ции, но и мемориальной (ребенок в гробу), способствовало обогащению арсенала ху дожественных средств в изображении детства. Бартоломе Гонсалес как живописец не столь искусен, как его предшественник. Его образам не хватает четкости психологиче ских характеристик, реалистичности. Однако этот недостаток удивительным образом трансформируется в достоинство, когда речь идет о детских образах — более мягких, естественных, чем у Пантохи. При этом удовлетворяются все формальные требова ния жанра придворного портрета. Религиозная живопись Гонсалеса показывает, что когда он не был ограничен этими требованиями, ему вполне удавалось запечатлеть персонажей в сиюминутной естественности, особенно это заметно в образах детей с их спонтанными движениями. Детские портреты Гонсалеса лишены рутинности, ша блонности, полны очарования. На это работает и колорит более мягкий, пастельный, чем у предшественников, что сближает Гонсалеса с Веласкесом. таким образом, мы на блюдаем развитие жанра детского придворного портрета в направлении преодоления условностей канона, движения в сторону более глубокого проникновения в характер модели, ее эмоциональное состояние. При этом нужно понимать, что требования ре презентативности и ограничения жанра в известной мере сдерживают потенциал та кого развития.

литература 1. Каганэ Л. Л. тициан и испанский портрет XVI–XVII вв. // Проблемы культуры итальянского Возрождения / под ред. В. И. Рутенбурга. Л.: Наука, 1979. С. 136–151.

2. Camon Aznar J. Summa artis: Historia general del arte. La pintura espaola del siglo XVI. Vol. XXIV.

Madrid: Espasa-Calpe, 1979. 664 p.

3. Каптерева Т. П. Веласкес и испанский портрет XVII века. М.: Искусство, 1956. 263 с.

4. Левина И. М. Искусство Испании XVI–XVII веков. М.: Искусство, 1966. 266 с.

5. Каганэ Л. Л. Алонсо Санчес Коэльо и Антонис Мор // труды Государственного Эрмитажа.

т. 22. Л.: Искусство, 1982. С. 27–38.

6. Angulo Iguez D. Ars Hispaniae: Historia universal del arte hispnico. Pintura del Renacimiento.

Vol. XII. Madrid: Plus Ultra, 1955. 364 p.

7. Cartas de Felipe II a sus hijas / ed. F. Bouza. Madrid: Akal, 1998. 221 p.

8. Каптерева Т. П. Испания: История искусства. М.: Белый город, 2003. 496 с.

9. Kusche M. Juan Pantoja de la Cruz y sus seguidores: Bartolom Gonzlez, Rodrigo de Villandrando y Andrs Lpez Polanco. Madrid: Fundacin Arte Hispnico, 2007. 584 p.

10. Mander M., Marshall R. K. An historical analysis of the role of paintings and photographs in comforting bereaved parents // Midwifery. Elsevier Science Ltd., 2003. Vol. 19. P. 230–242 // URL:

http://accompagnantes.qc.ca/information/Historical analysis of photographs.pdf (дата обращения:

05.12.2010).

11. La fotografia en Espaa hasta 1900. [Catlogo de la Exposicin]. Madrid: Direccin General de Bellas Artes y Archivos, 1982. 151 p.

Статья плступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

УДК 94(44).032 Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2011. Вып. Е. А. Пронина пером о шпаге: генеалогии французсКого и фламанДсКого Дворянства анДре Дюшена Первая половина XVII в. стала важным этапом в истории Франции: в этот период продолжалось активное государственное строительство, Франция играла значительную роль на международной арене, переживала подъем французская культура. Формирую щееся абсолютистское государство охватывало все больше сфер жизни общества, а его влияние на культурную жизнь продолжало расширяться, постепенно превращаясь в целенаправленную политику. Апогея этот процесс достиг при первом министре Людо вика XIII кардинале Ришелье, который широко покровительствовал искусству и литера туре, а точнее, авторам, подчинявшим свое творчество задачам его политики, — хорошо известен его так называемый «литературный штаб» [1, р. 295]. Он же основал во Фран ции первую газету и принимал активнейшее участие в ее издании, подбирая материалы и собственноручно составляя некоторые статьи;

более того, кардинал лично писал бро шюры пропагандистского толка.

Было бы странно предположить, что политика подчинения всего и вся интересам государства не коснется истории, которая во все времена ангажировалась властью для достижения разнообразных целей — от доказательства законности прав некой династии на престол до очернения памяти предшественников. Кроме того, в XVII в. история счи талась дисциплиной, играющей важную дидактическую роль — тем неизбежнее стано вилось ее включение в аппарат пропаганды, который создавал Ришелье.

Уже с середины XVI в. исторические сочинения большинства французских истори ков и эрудитов имели политическую или религиозную окраску. Французский исследова тель Ш. Грель полагает, что история Франции изначально воспринималась как инстру мент прославления власти и с самого своего возникновения была «историей на службе у государя» [2, р. 195].

Одной из самых значительных фигур во французском национальном историописа нии, достигшим своего апогея в XVII  в., был Андре Дюшен (1584–1640). Королевский географ и историограф, он внес вклад в издание источников (в основном по средневе ковой истории Франции) и оставил огромное наследие, включающее труды по истории церкви, королевской власти и государственных институтов во Франции, историко-гео графические описания Франции, переводы, работы библиографического характера и, наконец, обширный цикл генеалогий французских и фламандских дворянских родов.

Этого ученого заслуженно называют отцом французской истории. тем не менее о жизни его известно крайне мало, историография о нем и его трудах предельно бедна, а специ альных исследований не существует вовсе. Дюшена лишь эпизодически упоминают и ссылаются на его работы.

Из тридцати трех опубликованных Андре Дюшеном работ десять, т. е. почти треть, составили генеалогии французских дворянских и аристократических родов. Его перу принадлежит также ряд неизданных генеалогий [3, р. 1330–1331]. И еще до того, как © Е. А. Пронина, начали выходить его «генеалогические истории знаменитых домов», Дюшен издал «Исто рию дома Люксембургов» Николя Винье [4].

Возникает вопрос  — откуда такой интерес к дворянским генеалогиям у королев ского историографа? Разумеется, само по себе составление генеалогий не было чем-то необычным в эпоху, когда родственные связи и память о предках и их подвигах играли огромную роль. Однако трудно представить, чтобы ученый, занимавший должность та кого уровня, как Андре Дюшен, взялся за написание целой серии крупных исследований, создание которых требовало много времени, без веских причин. Как показывает анализ тематики трудов Дюшена, большинство его работ было выполнено по прямому или кос венному заказу Ришелье. Известно, что кардинал лично одобрил содержание генеалогии семейства Ришелье еще до ее выхода в свет, а над «Историей французских кардиналов»

[6] Дюшен начал работать именно по просьбе первого министра. Следовательно, Дюшен, а значит, и Ришелье видели какой-то смысл в составлении и издании такого количества генеалогий французских и фламандских знатных родов.

В числе особенностей французского историописания XVII в. называют привязан ность к первоистокам [2, р. 275], которые становились главным предметом исследо ваний и размышлений, будь то библейские сюжеты или происхождение народов, за конов, учреждений, обществ или искусств. В связи со складыванием во Франции на циональной монархии, ростом сплоченности нации и ее индивидуальности говорится об аристократической модели, превозносящей родственные связи, генеалогии и культ предков.

Безусловно, такая точка зрения оправданна, причем не только относительно Фран ции. Здесь можно вспомнить о культурных процессах, протекавших в эту эпоху по другую сторону Ла-Манша. В Англии ренессансная историческая наука в сочетании с реформаци онным интересом к национальной идентичности и религиозным корням, к которым доба вился рост благосостояния страны в XVI в., дали толчок развитию широкого антикварного движения [7, р. 2]. Однако подобное объяснение интереса Андре Дюшена к генеалогиям не может быть исчерпывающим. Дюшен был не частным любителем, а занимал должность королевского историографа и вряд ли имел возможность тратить время и силы на рабо ту, не представлявшую никакой ценности для центральной власти. Очевидно, причину пристального внимания А. Дюшена к дворянским генеалогиям следует искать в историко культурной ситуации, сложившейся во Франции в первой половине XVII в.

В эпоху религиозных войн и первой половины XVII в. численность дворянства во Франции достигла своего пика [5, р. 99], и в политике кардинала Ришелье дворянство и аристократия занимали очень важное место. Как известно, первый министр Людови ка XIII стремился серьезно ограничить влияние аристократических семейств на ситуа цию в стране и их возможности для открытого противостояния, обеспечив тем самым опору королевской власти на мелкое и среднее дворянство, часто новое.

Одной из важнейших внутриполитических проблем эпохи Людовика XIII и Ришелье была мятежная аристократия. Во время мятежей, поднимаемых грандами, мелкие и сред ние дворяне оправдывали свое участие в бунтах верностью своему сеньору [8, р. 115].

Верность же дворян королю, в свою очередь, напрямую зависела от личных связей между королем и некоторыми дворянами, но эти связи были весьма хрупкими. Дворяне жаждали признания королем, и в случае отсутствия такого признания могли примкнуть к мятежникам. Принимались специальные меры по обеспечению королю контроля над страной, но составление по его приказу генеалогий французского родовитого дворян ства также могло сыграть в этом роль. Сам кардинал Ришелье писал о необходимости играть на честолюбии дворянства [5, р. 127]. В связи с этим заказ короной генеалогий французского дворянства наводит на мысль о ее стремлении «приручить» аристокра тию, что ликвидировало бы проблему мятежей, и одновременно сыграть на тщеславии дворянства, показать его роль в истории французской короны, его самодостаточность, и таким образом поколебать его верность грандам.

Другим значительным явлением в истории Франции этого периода было сосуще ствование старого и нового дворянства. Оно обозначилось со второй половины XV в.

[5, р. 20–24]. Особенно много новых дворян появилось в XVI–XVII вв., и тогда монар хам пришлось принимать меры по «очищению» второго сословия, накладывая все новые ограничения на признание рода дворянским [5, р. 42].

В связи с этой проблемой следует отметить, что при составлении генеалогий Дюшен выбирал линьяжи старинных дворянских и аристократических родов, история которых прослеживалась вплоть до XI в. (в отдельных случаях даже немного раньше). таким об разом, создавалась своеобразная база данных, справочник старого, родовитого дворян ства Франции, которого было немного. К сожалению, пока не представляется возмож ным проследить, насколько она была полной.

тот факт, что власть в тот момент нуждалась в этих сведениях, не вызывает сомне ний. Уже в XVI в. возникали проблемы, связанные с необходимостью исключения из второго сословия узурпировавших дворянское звание простолюдинов;

с XV–XVI  вв.

начали проводиться королевские «расследования дворянства», «enqutes de noblesse», основывавшиеся на свидетельствах окружения дворянских семей и семейных архи вах, а с 1660-х годов подобные проверки участились и приобрели широкий размах, опираясь уже только на письменные доказательства. При Людовике XIV генеалогии дворянства стали составляться королевскими чиновниками — интендантами — и пу бликоваться [5, р. 55]. Автор одного из таких сборников Лефевр де Комартен в своих «Протоколах изысканий о дворянстве Шампани» писал о желании короля получить сведения о дворянских линьяжах, так как отпрыски древних родов более достойны доверия и внимания своего монарха, и о том, что «знатные особы, без сомнения, будут обрадованы тем, что глаза всех узрят древнюю добродетель, которая светит в их домах столько веков»1.

Его слова прекрасно подошли бы в качестве посвящения или эпиграфа к циклу ге неалогий, составленному Андре Дюшеном менее чем полувеком ранее. Быть полезным королю и «порадовать» ради него же благородных родовитых мужей — без сомнения, он преследовал обе эти цели.

Представление о наследственности качеств дворянина уходило корнями в XII в. [5, р. 68]. В конце XVI в. расовые теории дворянства, которые начали насаждаться с эпохи Религиозных войн, а критиковаться — не ранее 1730-х годов, имели быстрый и широкий успех, получив поддержку королевской власти ради сохранения социальной стабильно сти [5, р. 73–74]. Л. Буркен указывает на то, что дворянство выступало в качестве гаран та порядка в королевстве, и если в XVI  в. теоретики и практики права были озабоче ны изобретением знаков, отличавших дворян от всех остальных, то к XVII  в. созрела необходимость сформулировать концепцию происхождения и сущности дворянских Les presonnes de qualit auront sans doute de la joie qu’on expose aux yeux de tout le monde cette ancienne vertu qui brille dans leurs maisons depuis tant des sicles // L.-F. Le Febvre de Caumartin. Procs-verbal de la recherche de la noblesse de Champagne. Chalons, 1673. Цит. по [5, c.76].

добродетелей. Уже Клод де Сейссель говорил об их связи с деяниями предков. И в гене алогиях Дюшена французская аристократия и французское дворянство отчетливо пред стают сотворцами истории французского королевства. тот факт, что их история созда валась не по заказу самих этих родов, а под патронажем короны, автоматически делал их более авторитетными и увеличивал престиж данных линьяжей.

В условиях резкого недовольства дворянства ситуацией в стране, которое находи ло выход в непрекращающихся, несмотря на регулярные запреты, дуэлях и более или менее крупных заговорах против короля или кардинала, власть нуждалась в поддер жании верноподданнических чувств, пропаганде верности подданных своему королю.

И действительно, одним из лейтмотивов, к примеру, в «Генеалогической истории домов Гина, Ардра, Гента и Куси» являлась верность членов этих родов королю Франции. Упо минания о верности дворян королю, не слишком нарочитые, постоянно проскальзывали в повествовании и вполне могли воздействовать на читателя, особенно когда речь шла о формирующемся характере. Согласно же бытовавшим в ту эпоху представлениям о дворянском образовании, для воспитания морали и стремления к самосовершенствова нию рекомендовалось изучать историю — как древнюю, так и Франции [5, р. 115]. В этом смысле Дюшен использовал максимум воспитательных и пропагандистских возможно стей печатного слова.

Если обратиться к списку изданных Андре Дюшеном генеалогий, неизбежно воз никнет вопрос о критериях, которыми он руководствовался при выборе семейств для составления их истории.

При жизни Дюшен издал десять составленных им генеалогических историй фран цузских дворянских семейств: Шатийон-сюр-Марн [10], Ре де Брейль [11], Ларошфу ко[12], Монморанси [13], Вержи [14], графов д’Альбон и дофинов Вьенна [15], Гина, Ар дра, Гента и Куси [9], Дре, Бар-ле-Дюка, Люксембурга, Лимбурга, дю Плесси-Ришелье и др. [16], Бетюн [17], Шастене [18].

Учитывая интерес Андре Дюшена к географии, его географические труды и зва ние королевского географа, можно было бы предположить, что выбор семейств произ водился по географическому принципу. В самом деле, при взгляде на карту некоторые выводы сделать можно. Родовые владения этих семей располагались в Иль-де-Франс, Шампани, Лотарингии, Рон-Альпах, Бургундии, Аквитании, Лимузене, Центре, Нор мандии, Нор-Па-де-Кале;

остальные находились на территории современных Бельгии и Нидерландов;

отдельная работа была посвящена Дюшеном правящему дому Люксем бурга. таким образом, в географическом смысле стройной системы в выборе семейств не просматривалось;

однако большее число имений рассмотренных Дюшеном родов было сгруппировано вокруг Парижа, вдоль границ Франции и за ее пределами  — в Бельгии и Нидерландах.

Лотарингия на протяжении всей истории Франции оставалась спорной областью.

Франция претендовала также на земли Бургундии, Бельгии и Нидерландов, принадле жавшие в тот период испанским Габсбургам. Следовательно, можно предположить, что составление историографом французского короля генеалогических историй семейств, чьи земли располагались в этих регионах, имело целью «привязать» данные области к Франции, показать их историческую связь с французской короной, декларировать их принадлежность к французской сфере влияния.

Аквитания и Нормандия также в свое время были предметом территориальных претензий, но уже со стороны Англии. Однако вряд ли эти регионы были выбраны Дю шеном исходя из подобных соображений — его работы были ориентированы на совре менность, поставлены на службу реальным интересам государства и носили не анти кварный, а скорее политический, в какой-то мере даже пропагандистский характер.


Впрочем, разумеется, помимо географического существовал и ряд других факторов, которые следует принимать во внимание — например, отношения избранных семейств с короной, их положение при дворе французского монарха, занимаемые их представи телями должности, хотя, к сожалению, не всегда представляется возможным учитывать их все. Например, герцог Монморанси, чье родовое поместье находилось в северной Франции, почти под Парижем, благодаря своим должностям наследственного губерна тора Лангедока и адмирала Франции контролировал южную часть страны, Лангедок и западное побережье. В «географическую» схему не укладываются и истории семейств дю Плесси-Ришелье, Ларошфуко, Фронзак, Лашастенере и др.

Издание королевским историографом генеалогии семейства дю Плесси-Ришелье не вызывает удивления. Он выполнял заказы первого человека в государстве, а хорошо из вестно, что генеалогия рода Ришелье и социальный статус этого семейства были болез ненными темами для министра. История происхождения его рода, вошедшая в «Генеало гическую историю домов Дре, Бар-ле-Дюк, Люксембург, Лимбург, дю Плесси-Ришелье и др.» (1631), как упоминалось, была одобрена им самим [19, р. 333].

Однако составление Дюшеном генеалогической истории семейства Монморанси заслуживает пристального внимания и представляет собой пример попытки «приру чения» мятежной аристократии. тогдашний глава рода Монморанси не владел спорной с другими государствами территорией, однако его нельзя было назвать верным слугой французской короны. В мае 1626 г. герцог принял деятельное участие в так называемом «заговоре Шале», вскоре после раскрытия которого последовала отставка Монморанси с поста «адмирала Франции». Через шесть лет, в 1632 г., Монморанси возглавил восстание в Лангедоке, а после его подавления был казнен [1, р. 296].

Генеалогия же рода Монморанси вышла в свет в Париже в 1624 г., за два года до раскрытия «заговора Шалэ», и представляется вполне вероятным, что ее издание имело целью «приручить» этот аристократический род, укрепить его связь с монархом.

таким образом, семьи, генеалогии которых были составлены и изданы Андре Дюше ном, можно разделить на три группы: 1) выбранные для «привязки» территорий к фран цузской короне, 2) семьи, из которых вышли виднейшие политические деятели эпохи;

3) те, чью лояльность короне следовало поощрить.

Судя по всему, Дюшен воспринимал все свои работы этого цикла как единое целое, поскольку в них присутствуют взаимные ссылки. Подобное отношение к этой группе трудов может служить очередным подтверждением гипотезы, согласно которой работа над генеалогиями французского и фламандского дворянства была частью единой страте гии, связанной с формированием абсолютистского государства во Франции.

Итак, работы Андре Дюшена были, по меньшей мере, ответом на требования вре мени, но скорее — именно выполнением заказа центральной власти. Андре Дюшен не только занялся активной пропагандой необходимых абсолютизму идей, изучая прошлое страны и способствуя, таким образом, формированию национального самосознания, это делалось и до него (например, королевским историографом Генриха IV Клодом Фоше), но и непосредственно связал, в отличие от предшественников, свои труды с современ ными ему событиями — большинство его исследований преследовали вполне кон кретные общественно-политические цели. В составлении им генеалогий французского и фламандского дворянства нашли отражение как новые веяния общественной мысли, связанные с развитием концепции дворянской расы и роли дворянства в истории, так и основные тенденции дворянской политики Ришелье: борьба с мятежной аристократией, опора на мелкое и среднее дворянство, попытки оставить в дворянском сословии, состав которого серьезно обновился в ходе религиозных войн, лишь достойных этого звания, и, наконец, стремление укрепить авторитет королевской власти и верноподданнические чувства второго сословия.

XVII век стал веком торжества европейского рационализма. Именно в этот момент Ришелье ввел понятие «государственного интереса», raison d’tat, согласно которому об щечеловеческие принципы морали не действовали в области государственных дел, и все ставилось на службу интересам государства. Эти рационализация и утилитаризм про явились и в сфере исторических исследований, которые в любую эпоху тесно связаны с политической ситуацией. Андре Дюшен, королевский историограф, и, следовательно, первый историк страны, внес значительный вклад в проведение в жизнь начинаний Ри шелье, создание необходимого ему общественного мнения и культурно-идеологического фона, и немаловажную роль при этом сыграли составлявшиеся им генеалогии француз ского и фламандского дворянства.

источники и литература 1. Люблинская А. Д. Французский абсолютизм в первой трети XVII века. М.;

Л.: Наука, 1965.

362 с.

2. Grell Ch. L’histoire entre rudition et philosophie. Etude sur la connaissance historique l’ge des Lumires. Paris: PUF, 1993. 304 р.

3. Duchesne (Andr) // Larousse. Grand dictionnaire universel du XIXe sicle franais, historique, geographique, mythologique, bibliographique, litteraire, artistique, scientifique, etc., etc. Paris: Adminis tration du Grand Dictionnaire Universel, 1865. Vol. 6. Р. 1330–1331.

4. Duchesne A. Histoire de la maison de Luxembourg de Nic. Vignier. Paris: [S. n.], 1617. 470 р.

5. Bourquin L. La noblesse dans la France moderne (XVIe–XVIIIe sicles). Paris: Belin, 2002. 267 р.

6. Duchesne F. Histoire des tous les cardineaux franais de naissance: In 2 vol. Paris: Aux despens de l’Autheur, et se vendent chez luy, 1660. 759 р.;

Рaris: Aux despens de l’Autheur, et se vendent chez luy, 1666.

649 р.

7. Parry G. The Trophies of Time: English Antiquarians of the Seventeenth Century. Oxford;

New York: Oxford University Press, 2007. 382 p.

8. Метивье Ю. Франция в XVI–XVIII вв.: от Франциска I до Людовика XVI / пер. с фр. А. В. Го лубкова и С. В. Панова. М.: АСт: Астрель, 2005. 192 с.

9. Duchesne A. Histoire gnalogique des maisons de Guines, d’Ardres, de Gand, et de Coucy, et de quelque autres familles illustres, qui y ont sts allis. Le tout justifi par chartes de diverses eglises, tiltres, histoires anciennes, & autres bonnes preuves. Paris: Chez Sebastien Cramoisy, 1631. 455 p.

10. Duchesne A. Histoire de la maison de Chastillon-sur-Marne. Paris : Chez Sebastien Cramoisy, 1621. 515 р.

11. Duchesne A. Gnalogie des seigneurs de Rais Du Breil. Paris : [S. n.], 1621. 30 р.

12. Duchesne A. Gnalogie de l’illustre et ancienne maison de La Rochefoucauld, dresse sur les chartes, titres & histoires plus fidles. Paris: De l’imprimerie de Edme Martin, 1622. 5 f.

13. Duchesne A. Histoire gnalogique de la maison de Montmorency et de Laval. Paris: Chez Sebas tien Cramoisy, 1624. 584 р.

14. Duchesne A. Histoire gnalogique de la maison de Vergy. Paris: Chez Sebastien Cramoisy, 1625.

518 р.

15. Duchesne A. Histoire gnalogique des maisons des Comtes d’Albon et dauphins de Viennois // Duchesne A. Histoire genealogique des ducs de Bourgongne de la Maison de France. Paris: Chez Sebastien Cramoisy, 1628. 528 р.

16. Duchesne A. Histoire gnalogique des maisons de Dreux, Bar-le-Duc, Luxembourg, Limbourg, du Plessi-Richelieu, etc. Рaris: Chez Sebastien Cramoisy, 1631. 702 р.

17. Duchesne A. Histoire gnalogique de la maison de Bthune. Paris: Chez Sebastien Cramoisy, 1638.

400 p.

18. Duchesne A. Histoire gnalogique de la maison des Chasteigners. Paris: Chez Sebastien Cramoisy, 1639. 772 р.

19. Леви Э. Кардинал Ришелье и становление Франции / пер. с англ. Е. Е. Сырневой. М.: АСт:

Астрель, 2008. 415 с.

Статья поступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

УДК 94(73).046 Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2011. Вып. А. Ю. Талья первые хараКтеристиКи томаса Джефферсона в россии Шкала приоритетов в исторической науке за рубежом, недостаточная источнико вая база, языковые и другие трудности обусловливали относительное невнимание ино странных исследователей к истории знакомства российских читателей с помещенными в периодике сведениями о жизни и деятельности выдающихся американцев. Россий ские (советские) исследователи приступили к разработке этой проблемы еще в предво енные годы. тогда историк и филолог А. И. Старцев описал первое упоминание в газете «Санкт-Петербургские ведомости» за 1752  г. о Б. Франклине и сконструированном им громоотводе [1]. Современный автор т. А. Худякова уже более полно охарактеризовала появившиеся на русском языке материалы об изобретательской и просветительской де ятельности выдающегося американца и его участии в борьбе за независимость США[2].

А в последнее десятилетие ученые обнаружили и первые упоминания о Дж. Вашингтоне в газетах за 1754 и 1756 гг. и в опубликованной в 1765 г. книге [3], а также в издаваемых с 1776 г. в России журналах [4, с. 32–36,56].

Историки высказали и развернутые оценки найденных материалов [5]. Согласно их положениям, в трактовке американской темы в России происходили важные пере мены: от первоначально навеянного сообщениями европейской печати настороженного или даже негативного восприятия революционных событий в Северной Америке часть россиян отходила и все более демонстрировала позитивный настрой по отношению к руководителям США. Рубежом здесь стала емкая статья журнального формата о Дж. Ва шингтоне, опубликованная Н. И. Новиковым в «Прибавлениях к “Московским ведомо стям”» за 1784 г. [6]. Однако процесс переориентации общественного мнения в России был длительным, и формировавшие позитивный настрой у читателей сообщения об уже известных им Франклине и Вашингтоне были дополнены характеристиками других вы дающихся американцев [7].


третий в истории США президент т. Джефферсон был моложе своих знаменитых соотечественников, и известность в России он приобрел позднее. Правда, сразу же ого воримся, что российские читатели еще в начале американской революции узнали о наи более важном деянии тогда молодого т. Джефферсона. Газета «Санкт-Петербургские ве домости» [8] и за ней «Московские ведомости» [9] сообщали о провозглашении Конгрес сом независимости восставших колоний от Великобритании. Эти заметки не упоминали ни инициаторов принятия «Декларации независимости» США, ни имен ее основного автора (Джефферсона) и членов комитета Конгресса, созданного для подготовки судьбо носного документа. В подобном же ключе эту новость подавали и прочие печатные орга ны. Например, близкий к академическим кругам журнал «Собрание разных сочинений и новостей» [10, с. 147–148] сначала почти иносказательно, а затем более отчетливо изве стил о провозглашении американскими патриотами независимости своей родины [11].

А непосредственно текст «Декларации независимости» США в переводе на русский язык стал доступен читателям только в середине XIX в., когда профессор А. В. Лохвицкий опу бликовал его с пояснениями в работе «Обзор современных конституций» [12, с. 113–118].

© А. Ю. талья, Исследователям еще предстоят тщательные поиск и оценка ранних упоминаний о т. Джефферсоне в русскоязычной прессе и литературе, возможна и углубленная ха рактеристика тех суждений, которые высказывали о нем его российские современники.

Первая же результативная попытка в указанном направлении была предпринята в нача ле ХХ в., когда приступили к публикации и изучению переписки за 1804–1806 гг. между императором Александром I и президентом США т. Джефферсоном. Автор этой насы щенной публикации В. М. Козловский представил тогда еще мало известные тексты по сланий, которыми обменивались император и президент, а также материалы, раскрывав шие роль организаторов контактов на высшем уровне [13]. В ХХ в. письма царя и прези дента и связанные с ними материалы переиздавали. Они были включены в публикацию документов по истории внешней политики Российской империи [14, т. 2, с. 244–255, 672;

т. 3, с. 260–261, 701;

т. 4, с. 327, 336;

т. 5, с. 27–28, 108, 341] и в сборник документов по исто рии становления отношений между Россией и США [15, с. 235–236, 239, 247–250, 253–261, 267, 287, 293–298]. Оценка названных публикаций и характеристика отображенной в них темы Джефферсона представлены в российской историографии [16].

Эти публикации также показали, что к началу XIX в. общественность в России уже имела представление о третьем в истории США президенте, поскольку краткую инфор мацию о нем помещали газеты по мере того, как в Новом Свете и в Европе росла его известность. И одной из таких отправных точек стало избрание Джефферсона весной 1784  г. на пост полномочного посланника США во Францию. Активность дипломата эпизодически освещалась на страницах газет, а о его деятельности на важных государ ственных постах сообщали отдельно: в 1797 г. писали о новом президенте «Соединенных Областей» г. Адамсе и вице-президенте г. Джефферсоне [9, 1797, № 43] и в 1800 г. — об успешном продвижении последнего на президентских выборах или, как тогда говорили, «в достоинство перваго Начальника Соединенной Америки» [9, 1800, № 64]. А в начале XIX в. в издаваемом Н. М. Карамзиным в Москве и быстро приобретавшем в обществе популярность и вес журнале «Вестник Европы» [17, с. 101–105] появился ряд материалов по американской тематике. В их числе было и «Письмо из Соединенных Американских Областей» [18], содержавшее весьма развернутые положительные характеристики «аме риканской демократии», личности и политики ее поборника и попечителя томаса Джеф ферсона.

Указанная статья и некоторые другие материалы в журнале Н. М. Карамзина попали в поле зрения ученых-американистов [10, с. 249–252]. Однако и характеристику «Пись ма», и перечень сообщений об Америке, равно как и их оценку и трактовку следует суще ственно дополнить. В отношении не названного Карамзиным автора этой статьи можно высказать предположение о его американском гражданстве, поскольку статью открыва ли слова «Наше отечество» (т. е. США), и она была написана в заметном хвалебно-про пагандистском тоне. Подготовленную в виде «письма» работу адресовали американской и европейской общественности. Статья выступала не как сиюминутный отклик на теку щие события, а имела законченный журнальный формат. Ее автор подводил итоги рабо ты администрации президента Джефферсона за первые два года. В этот период потер певшая поражение на президентских выборах партия федералистов оказывала сильное противодействие, поэтому сторонникам Джефферсона было важно окончательно пере ломить в свою пользу общественное мнение в США и в выгодном свете представить раз витие событий в глазах европейцев. Последнюю задачу облегчало то обстоятельство, что после установления Наполеоном Бонапартом своей власти только США являли «теперь редкий феномен в Истории народов: феномен Правления, обращенного единственно к общему верховному благу» [18, с. 75].

Иначе говоря, автор статьи пышной фразой характеризовал американскую ре спублику и установленную там «демократию». Ее важными чертами объявлялись «не зависимость частных мнений», ограничиваемых «здесь одним мнением общества», и стремление не преступать «границы благоразумной свободы», следовать «уставам» и из бегать «необдуманности, всегда пагубной». А «одной» или главной целью американцев провозглашалось их стремление «к истинному благоденствию». Изменения к лучшему в Америке протекали «неприметно», и хотя устремлениям прореспубликански настро енных граждан сопротивление оказывала партия федералистов, все же «беззастенчивые честолюбцы, введенные в Правление Адамсом и Английском золотом, исчезли один за другим». А «аристократы, которые за три или четыре года перед сим управляли, по же ланию иностранцев, всеми выборами», согласно выводам статьи, не имели «теперь ни какой власти, никакого влияния». Неизвестный сторонник Джефферсона кратко подвел и осязаемые для его сограждан первые результаты правительственной политики. «Два года Джефферсонова правления, — утверждал он, — имели благодетельное влияние на все части Республики [США. — А. Т.], на все общественные учреждения, и налоги умень шились целою наполовину» [18, янв., часть I, с. 76–77].

Для американцев такие изменения были весьма значимы. Но кому же они были обязаны за все благотворные перемены, за то «общее» благо, которого в столь крат кий срок достигла страна? Естественно, статья указывала на нового главу государства т. Джефферсона, не допустившего перерождения общества и государства. И, соответ ственно, статья содержала подробную хвалебную характеристику третьего по счету президента США. «Джефферсон,  — заявлял автор этого опуса,  — имеет все то, что может заслужить любовь сограждан и уважение потомства (без чего нет истинно ве ликих людей (выделено в тексте статьи.–А. Т.);

он ласковый непритворно, знающ, тверд и пламенный республиканец. таков Начальник [президент. — А. Т.] Соединенных Об ластей: человек, который имея возможность делать добро, делает его с усердием»[18, янв., часть I, № 2, с. 76].

Не ограничиваясь этими проникновенными строками, автор указал и на другие важные и интересные качества президента «Соединенных Американских Областей».

Очевидно, что этот явный сторонник Джефферсона хорошо знал не только своего куми ра, но и его научные достижения и печатные труды. Итак, согласно приведенным мате риалам, Джефферсон выступал как «философ, известный в Европе своими творениями о земледелии и ботанике», он знал «столь же хорошо и человеческое сердце, умея избе рать в орудие государственнаго блага не хитрых, а добрых». Ибо, гласила статья, он был «уверен, что разум и самые истинные таланты должны быть удаляемы от Правления, как скоро они не соединены с хорошею нравственностью и душею твердою» [18, янв., часть I, № 2, с. 76].

таким образом, т. Джефферсон представал перед читателями весьма опытным и мудрым политиком и руководителем, тонким психологом и глубоко порядочным и со вестливым человеком, обратившим свои таланты на служение республике, на защиту демократии и достижение блага сограждан. Ведь сохранению «редкого» феномена прав ления, «обращенного единственно к общему, верховному благу», американцы были «обязаны…Джефферсону (Президенту Конгресса), верному исполнителю законов».

Добродетели этого лидера способствовали и тому, что он смог сформировать из своих сторонников и единомышленников работоспособную команду, приступившую к управ лению страной. И «потому, — записал автор, — все его выборы заслужили одобрения граждан, хотя аристократические газеты злословили на счет некоторых». Джефферсон, утверждалось в статье, «все важные должности поручает людям, удостоенным общаго почтения;

людям, которых способность изведана опытом в нижних должностях и кото рые в республиканском патриотизме своем никогда не искали личных для себя выгод»

[18, янв., часть I, № 2, с. 75–76].

Восторженная оценка образа правления в США и собственно личности и деятель ности т. Джефферсона на посту президента, сохранявшего дух демократии и республи канские традиции вопреки проискам «аристократов» (федералистов) и их зарубежных союзников или патронов («английское золото»), по суждению Н. Н. Болховитинова, вы глядела как «панегирик». Однако известный американист не пояснил, почему Н. М. Ка рамзин в журнале поместил «этот панегирик т. Джефферсону, свободе и демократии, да еще с “дозволения” благосклонной к нему московской цензуры» [10, с. 250–251]. От части ответ на этот непростой вопрос можно получить после обзора и анализа публи каций по американской тематике в журнале «Вестник Европы» и в других печатных изданиях за первые годы XIX столетия. так, если рассмотренная статья о Джефферсоне в журнале Н. М. Карамзина появилась в № 2 за январь 1802 г., то уже в феврале в № этого журнала вновь была затронута тема американской республики и ее президента.

В разделе «Известия и замечания» сообщалось, как «при открытии Конгресса Американ ских Соединенных Областей Джефферсон, глава его, представил картину внутреннего состояния Республики и внешних связей ея». Длинная речь президента США в цитатах и пересказе свидетельствовала о его стремлении к прекращению войны среди народов, восстановлении их «дружескаго» союза и благоденствия. Джефферсон, утверждалось в обзоре, заботился о мире и дружбе с индейцами и процветании аборигенов Америки.

Ведь по сообщению журнала президент «входит во все подробности внутреннего прав ления, и видит везде счастливые плоды мудрой гражданской системы» [18, февр., часть I, с. 97–98].

Очевидно, что обзорная статья о росте численности населения США, о впечатляю щем развитии экономики и увеличении внешней торговли с 1791 по 1801 г. более чем в четыре раза (в том числе за первый год правления Джефферсона с 70 до 93 млн долл.), также подтверждала успехи заокеанской республики, совершавшей очередной рывок под руководством ее третьего президента [18, июль, часть IV, № 14, с. 155–156]. В свою очередь и отдельные заметки в «Вестнике Европы» дополнительно информировали чи тателей о торговой экспансии американцев [18, июль, часть IV, № 13, с. 81], либо о благо родстве и самоотверженности американских моряков, спасших от гибели экипаж и пас сажиров корабля у берегов Кубы [18, февр., часть I, № 3, с. 33–35], и о намерении властей «Соединенных Американских Областей [т. е. администрации Джефферсона.  — А. Т.]… уничтожить смертную казнь и заменить ее вечным заключением» при том, что в Север ной Америке «иногда в целый год не бывает…ни одного злодеяния, достойного казни».

Подобные публикации только подчеркивали достоинства «тамошних нравов» и приво дились явно в «пример для Европы» [18, апр., часть I, № 8, с. 393]. На фоне же многочис ленных сообщений о сложных международных событиях, о напряженном положении во Франции и политике ее властей, о совсем не вызывавших благоговения «консуле Бо напарте и госпоже Бонапарт», такие благостные отзывы в адрес США и американцев, в их числе и о Джефферсоне, не только звучали диссонансом, но и приобрели особое значение. И осознать его в полной мере можно лишь при учете событий российской истории, тех вызревавших устремлений и отдельных шагов к реформам, которые и от личали «дней Александровых прекрасное начало».

Критические отзывы о жизни заокеанской республики и о ее лидерах в российской прессе той поры не исчезли полностью, но благожелательные к американцам сообщения, заметки и статьи множились. В печати завершалась «канонизация» Дж. Вашингтона, и посвященные ему публикации появились в московских журналах «Вестник Европы» [18, авг., часть IV, № 16, с. 309–310] и «Патриот»[19]. В России в 1802 и 1804 гг. насчитывалось всего 8–9 журналов, и из них лишь два, выходивших во второй столице издания, славив ших «отца-основателя» США №1, влияли на формирование вкусов и мнений в обществе.

В этих условиях статьи о т. Джефферсоне и другие материалы были призваны закрепить положительную тенденцию в восприятии россиянами Америки и ее руководителей. Все эти публикации завершали почти двадцатилетний этап (начавшийся в 1784 г. со статьи о Вашингтоне в «Приложении к “Московским ведомостям”») переориентации обществен ного мнения в России.

«Панегирик» о т. Джефферсоне занял вполне обоснованное место в череде матери алов об Америке, дополнив и расширив список выдающихся американцев, с которых россиянам и советовали брать пример. Об изменении общественного мнения в стране свидетельствовали следующие факты: если летом 1782 г. самодержица Екатерина II че рез секретаря А. А. Безбородко отчитала российских дипломатов в Европе за контакты с американцами и пересылку в Россию портрета генерала Вашингтона, то ее внук — им ператор Александр I — в письме к генеральному консулу США Л. Гаррису благодарил за присланные в подарок от Джефферсона первые тома биографии героя Войны за неза висимость США и первого президента Дж. Вашингтона [15, с. 108–109, 293]. Более того, в изменившихся условиях пресса осмеливалась давать советы российской власти, побуж дая и поощряя царя и его окружение, российских либералов к более значимым шагам по пути реформ. На американских материалах основные журналы подсказывали и направ ления будущих преобразований, а решения и достижения администраций Вашингтона и Джефферсона высвечивали те первоочередные шаги, которые, возможно, следовало бы предпринять властителю России в столь сложные времена. Вероятно, полный ответ на вопрос об истоках реформаторских устремлений россиян нельзя получить без учета и возраставшего влияния американского фактора, тех образцов, которые рождала история и политика заокеанской республики.

источники и литература 1. Старцев А. Вениамин Франклин и русское общество XVIII века // Интернациональная ли тература. 1940. № 3–4. С. 208–211.

2. Худякова  Т. А. Бенджамин Франклин в оценках его современников из России // Вестн.

С.-Петерб. ун-та. Сер. 2. История. 2009. Вып. 2. С. 238–243.

3. Ишутин В. В. Первое упоминание о Дж. Вашингтоне в российской печати // Вопросы исто рии. 2006. № 4. С. 174–175.

4. Бродская  К. М., Ушаков  В. А. Джордж Вашингтон в российской историографии (1754– 1917 гг.). СПб.: Нестор, 2006. 178 с.

5. Ишутин В. В., Бродская К. М., Ушаков В. А. Дж. Вашингтон в оценках современников в России // Человек в условиях мировых природных и социальных катаклизмов. Материалы XXVII между нар. науч. конференции. Санкт-Петербург, 17–18 мая 2010 г. СПб.: «Полторак», 2010. С. 77–79.

6. Краткое описание жизни и характера Генерала Васгингтона // Прибавление к «Московским ведомостям». 1784. № 47–48. С. 362–368, 369–372.

7. Бродская К. М., Талья А. Ю., Ушаков В. А., Худякова Т. А. Республиканские примеры для им ператорской России: просветитель и дипломат Бенджамин Франклин, «отец страны» Джордж Ва шингтон и наставник императора томас Джефферсон // Империи и империализм нового и новей шего времени: сб. статей. СПб.: Изд-во исторического факультета СПбГУ, 2009. С. 268–276.

8. Санкт-Петербургские ведомости.

9. Московские ведомости.

10. Болховитинов Н. Н. Становление русско-американских отношений. 1775–1815. М. : Наука, 1966. 638 [1] с.

11. Собрание разных сочинений и новостей. [СПб.: Изд. И. Ф. Богданович]. Сентябрь 1776.

С. 41;

Октябрь 1776. С. 28.

12. Лохвицкий А. А. Обзор современных конституций. В 3 ч. СПб.: типография «Общественная польза», 1862. Ч. 2. 146 [1] с.

13. Козловский  В. М. Император Александр  I и Джефферсон // Русская мысль. 1910. Кн. 10.

С. 75–95.

14. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского Министерства иностранных дел. Сер. 1. 1801–1815 гг.: в 8 т. М.: Госполитиздат, 1960–1972.

15. Россия и США: становление отношений 1765–1815: сб. документов / ред. кол. С. Л. тихвин ский, Л. И. Панин, Н. Н. Болховитинов и др. М. : Наука, 1980. 751 [1] с.

16. Талья А. Ю., Ушаков В. А. «Роман» в письмах императора России и президента США, или послесловие к публикации документов по истории внешней политики Российской империи в на чале XIX века // Империи и империализм нового и новейшего времени: сб. статей. СПб.: Изд-во историческогой факультета СПбГУ, 2009. С. 336–339.

17. История русской журналистики XVIII–XIX веков / под ред. А. В. Западова. 3-е изд. М. : Выс шая школа, 1973. 517[1] с.

18. Письмо из Соединенных Американских Областей // Вестник Европы, издаваемый Никола ем Карамзиным. [январь 1802. Часть I. № 2.] С. 75–77.

19. Фонтан. Портрет Вашингтона // Патриот. 1804. т. 4. Октябрь. Ноябрь. Декабрь. С. 41–47.

Статья поступила в редакцию 23 декабря 2010 г.

УДК 94(44).072 Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2011. Вып. О. В. Анисимов госуДарственный переворот 2 ДеКаБря 1851 г. во франции и проБлема святых мест палестины Президентские выборы 10 декабря 1848 г. поставили во главе Франции лидера, обо жествлявшего «наполеоновские идеи» и ратовавшего за пересмотр статус-кво в Европе.

Он обещал Франции и Европе порядок, но его амбиции шли дальше. Заполучив в союз ники католическую церковь и папу Римского, Луи-Наполеон Бонапарт принял на себя миссию защиты интересов католиков на Святой земле, где более полувека католическая (латинская) и православная (греческая) общины оспаривали права на главные христи анские святыни в Иерусалиме, Вифлееме и других палестинских городах. Преимущество было на стороне греков: за ними стояла Россия и франко-турецкий договор 1740 г., остав лявший святыни за латинянами, который теперь был предан забвению. В эпоху Реставра ции и Июльского режима французское правительство могло лишь сочувствовать своим единоверцам. Все изменилось с приходом Луи-Наполеона. Предпринятое по его указанию дипломатическое давление на турцию привело Францию к политическому конфликту с Россией. По мере того, как проблема Святых мест становилась главной темой франко турецких отношений в начале 1850-х годов, обострялись и франко-русские отношения.

Предметом исследования в данной статье является государственный переворот Луи-Наполеона Бонапарта в контексте франко-русских отношений, отягощенных па лестинским религиозным конфликтом. На основании документов, опубликованных в 1910 г. архиереем Кронштадтского собора святого Андрея Александром Поповым, мож но проследить, каким образом изменение внутриполитической ситуации во Франции отразилось на франко-русских, франко-турецких и русско-турецких отношениях, какое значение имел переворот 2 декабря для развития Восточного кризиса [1].

В современной отечественной литературе четко обозначился тренд на глубокое из учение такого аспекта Восточного вопроса, как церковная политика. Религиозная по доплека франко-русского конфликта начала 1850-х годов постепенно выходит из тени.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.