авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«ДОСТИЖЕНИЯ НАУКИ. ИЗВЕСТНЫЕ УЧЕНЫЕ. ХРОНИКА О СТАНДАРТАХ ТРЕТЬЕГО ПОКОЛЕНИЯ ...»

-- [ Страница 2 ] --

В реальном полимерном материале присутствуют различ ные добавки (стабилизаторы, наполнители, пигменты), которые не всегда индифферентны к свободным радикалам. Поэтому це ленаправленное конструирование наноматериалов на основе мак ромолекул требует учета кинетических и технологических пара метров.

В химии системы высшего профессионального образова ния радикальные реакции изучаются в разделах кинетики цепных реакций и синтеза высокомолекулярных соединений. С участием свободных радикалов протекают многочисленные процессы: га логенирования углеводородов, горения, взрыва, окислительной деструкции, полимеризации и др.

Следовательно, по мере построения иерархических струк тур высших уровней организации: атомы молекулы мо номеров олигомерные макрорадикалы супрамо лекулярные нанокластеры … из полиеновых триацилгли церинов возникают термодинамически более устойчивые фрак тальные структуры.

Таким образом, механизм окислительной полимеризации «высыхающих» растительных масел включает стадии «сшивки»

макрорадикалов с получением трехмерных фрактальных нанок ластеров. При формировании структурированного полимерного наноматериала за счет рекомбинации макрорадикалов и соедине ния ковалентными связями происходит улучшение ряда эксплуа тационных характеристик: стойкость к растрескиванию, воздей ствию высоких температур и растворителей.

ЛИТЕРАТУРА 1. Ухарцева И.Ю., Гольдаде В.А., Ветров В.С. Гигиени ческие аспекты газоселективных упаковочных пленок // Пласти ческие массы. – 2005. – № 9. – С. 43–44.

2. Аверина Е.С., Васнев В.А., Раднаева Л.Д. и др. По лимеры на основе природных триацилглицеридов // Высокомоле кулярные соединения. – 2005. – Т. 47. - № 6 – С. 1038–1041.

3. Могилевич М.М., Плисс Е.М. Окисление и окисли тельная полимеризация непредельных соединений. – М.: Химия, 1990. – 238 с.

4. Borisov I.M., Monakov Yu.B., Tolstikov G.A. et al.

Oxidative destruction of arabinogalactan oxidation // Russian Polymer News. – 2003. – V. 8 – N. 1. – P. 42–45.

5. Kobayashi M., Yoshioka T., Imai M., Itoh Y. Structural ordering on physical gelation of syndiotactic polystyrene dispersed in chloroform studied by time-resolved measurements of small angle neutron scattering (SANS) and infrared spectroscopy // Macromole cules. – 1995. – V. 28. – N. 22. – P. 7376–7385.

6. Халиков Р.М., Машуков Н.И. Особенности стабили зации природных и синтетических молекулярных структур. – Нальчик: ГП КБР РПК, 2010. – 148 с.

7. Наумов В.А. Начала полиграфического материалове дения. – М.: Изд. МГУП, 2002. – 122 с.

УДК 616.12 (035.5) Э.Н. Хисамов, д-р биол. наук, профессор, Н.И. Латыпова, канд. биол. наук, доцент БГПУ им. М. Акмуллы ДАННЫЕ ХЕМИЛЮМИНЕСЦЕНЦИИ КРОВИ В ГОРОДСКОЙ СРЕДЕ И СЕЛЬСКОЙ МЕСТНОСТИ Аннотация. Проведено исследование хемилюминесцен ции крови кроликов в городе и сельской местности. Получены негативные показатели в городской среде.

Ключевые слова: кровь, хемилюминесценция, город.

В клинических исследованиях придается большое значе ние процессам свободно-радикального окисления [2–8].

Для установления реакции млекопитающих на интенсив ность химического загрязнения окружающей среды в Республике Башкортостан в соответствии с задачами экологического мони торинга нами был проведен сравнительный анализ показателей хемилюминесценции крови млекопитающих, находящихся в го родской среде и сельской местности.

С этой целью были исследованы взрослые кролики поро ды шиншилла, которые содержались в относительно экологиче ски благоприятной сельской местности с. Большая Ока Мечет линского района и в г. Уфа Республики Башкортостан. Живот ные находились в деревянных клетках неотапливаемых сараев. В рацион кормления входили сено из местных трав, пшеничные отруби, овес и овощи из местного посева, а в качестве питья – снег. Исследование проводилось в зимние месяцы (декабрь г. и январь, февраль 2006 г.). В целях биоиндикации были иссле дованы не менее 10 кроликов. Состояние свободнорадикального окисления (СРО) в системе крови исследовалось с помощью биохемилюминометра БХЛ-06, в котором в качестве светового детектора был установлен фотоэлектронный умножитель ФЭУ 000.335.557.ТУ. При этом изучались окисление липидов (ПОЛ) эритроцитарной массы и (ПОЛ) сыворотки крови, а также хеми люминесценция (ХЛ), обусловленная выделением активных форм кислорода (АФК) в процессе фагоцитоза. Оценка уровня свободнорадикального окисления проводилась по показателям светосуммы (S) и максимального свечения (J) [3], [8].

Статистическая обработка полученных данных произво дилось путем составления вариационных рядов. Сравнение про изводилось с помощью t-критерия Стьюдента. Различия счита лись достоверными при Р0,05 [7].

Применение метода хемилюминесценции в процессе изу чения гематологических показателей расширило возможности дифференцированно оценить характер адаптивных реакций ор ганизма при действии химических факторов окружающей среды.

Так, средние значения светосуммы за 300 сек. инициированной люминолом ХЛ активных форм кислорода (АФК) в процессе фа гоцитоза у кроликов, содержащихся в с. Большая Ока Мечетлин ского района составляло 31,2х102 импульсов. Амплитуда макси мального свечения в среднем равнялась 26,9 имп/сек. Исследова ния параметров инициированной люминолом ХЛ АФК в процес се стимулированного циолитом фагоцитоза у кроликов показали, что средние значения светосуммы за 300 сек. составляли 35,9х импульсов, амплитуды максимального свечения – 24,3 имп/сек.

Параллельное изучение ХЛ АФК в процессе фагоцитоза клеток периферической крови кроликов, содержащихся в г. Уфе, выявило значительные расхождения по сравнению с данными у кроликов, содержавщихся в с. Большая Ока Мечетлинского рай она. Для удобства сравнения показатели ХЛ у кроликов, содер жащихся в с. Большая Ока Мечетлинского района были приняты за 100%. Так, данные ХЛ АФК процесса фагоцитоза клеток кро ви, содержащихся в г. Уфе были значительно ниже, чем таковые у кроликов, содержащихся в с. Большая Ока Мечетлинского рай она. Среднее значение светосуммы за 300 сек. инициированной люминолом ХЛ АФК в процессе фагоцитоза без стимуляции равнялось 19,6х102 имп. (Р0,05), что составляло 62,9 % от соот ветствующих показателей животных, содержащихся в у кроли ков в с. Болшая Ока Мечетлинского района. Средняя величина амплитуды максимального свечения соответствовала 17, имп/сек. (Р0,05), (63,4%). Прямо пропорциональные сдвиги у животных, содержащихся в г. Уфе были выявлены и при стиму ляции процесса фагоцитоза циолитом. Средние значения свето суммы за 300 сек. составляли 21,4 х102 импульсов (Р0,05), (59, %), а амплитуда максимального свечения – 15,0 имп/сек.

(Р0,05), (61,9%). Следовательно, сводные показатели иницииро ванной ХЛ АФК процесса фагоцитоза без стимуляции и со сти муляцией указывали на ослабление клеточного иммунитета у животных, содержащихся в г. Уфе.

Бактерицидное действие повышенных концентраций про дуктов СРО используется фагоцитами (лейкоцитами, тканевыми макрофагами) для первичной «окислительной атаки» на чуже родные мембраны бактерий, вирусов, после чего эти поврежден ные СРО мембраны могут быть разобраны вторым действующим фактором – гидролитическими ферментами лизосом. При фаго цитозе наблюдается усиление (взрыв) потребления и активация СРО. Фагоциты по месту контакта с мембраной чужой клетки начинают проводить интенсивное одноэлектронное восстановле ние кислорода в электронно-транспортных цепях на уровне ок сидаз, ксантооксидазы, альдегидоксидазы [4]. При таком пато биофизическом ферментативном одно- или двухэлектронном (вместо нормального 4-электронного с образованием воды) вос становлении кислорода образуются активные продукты: пере кись водорода (Н2О2), супероксидный анионрадикал (О2-), гид роперекисный радикал (3О2Н), гидроксильный радикал (ОН).

Образовавшиеся радикалы (особенно активно гидроксильный радикал – ОН) проникают в липидный слой мембран бактерий и вирусов и инициируют там СРО липидов. Выявляется особая биологическая роль супероксидного анион-радикала как инициа тора СРО липидов в чужеродных мембранах при фагоцитозе и при его избытке в собственных мембранах. При его избыточном накоплении, при повреждении окислительно-восстановительных ферментов в структуре электронно-транспортных цепей или ос лаблении защитной антиокислительной функции ферментов (ка талазы, глутатионпероксидазы, супероксиддисмутазы) начинает ся поражение собственных тканей и клеток [3].

Параллельное изучение индуцированной перекисью водо рода с сульфатом железа ХЛ перекисного окисления липидов (ПОЛ) эритроцитов крови в различных регионах РБ позволило оценить характер процесса СРО в красной крови в зависимости от степени химического загрязнения окружающей среды. Так, светосумма за 60 сек. индуцированной ХЛ ПОЛ эритроцитов пе риферической крови кроликов, животных, содержащихся в с. Большая Ока Мечетлинского района в среднем составляла 22,1х102 импульсов. Средняя величина амплитуды максимально го свечения при этом равнялась 19,9х10 имп/сек. В последующем сравнение показателей, полученных в г. Уфе, проводилось с дан ными животных, содержащихся в с. Большая Ока Мечетлинского района. Поэтому приведенные выше цифровые величины также были условно приняты за 100%. Средние величины светосуммы ХЛ и амплитуды максимального свечения в г. Уфе были более выраженные и значительно превышали 100%. Эти показатели в г.Уфе соответственно равнялись 30,4х102 импульсов за 60 сек.

(Р0,05), (152,9%) и 33,8х10 имп/сек. (Р0,05), (153,1%). Повы шение ХЛ ПОЛ в эритроцитах крови кроликов в городе Уфе от ражает активацию СРО красной крови в условиях химического загрязнения среды. В свою очередь повышение СРО в эритроци тах, вероятно, является одним из звеньев в механизме гематоло гических сдвигов, наблюдаемых при этом в организме животных, в частности, эритроцитопении.

Исследование индуцированной перекисью водорода с сульфатом железа ХЛ сыворотки крови животных, находящихся в различных регионах РБ, показал прямо пропорциональный ха рактер полученных сдвигов по отношению к ХЛ ПОЛ эритроци тов. Так, светосумма за 60 сек. индуцированной ХЛ сыворотки крови кроликов, содержащихся в с. Большая Ока Мечетлинского района в среднем составляла 42,2х103 импульсов, а средняя ве личина амплитуды максимального свечения равнялась 23,8х имп/сек. Эти величины, как и в предыдущих исследованиях, бы ли приняты как 100%. В городе Уфе эти показатели ХЛ более значительны и превышали по сравнению с таковыми у живот ных, содержащихся в с. Большая Ока Мечетлинского района.

Светосумма за 60 сек. индуцированной ХЛ сыворотки крови кроликов, находящихся в г.Уфе, равнялась в среднем 67,4х импульсов (Р0,05) (159,8%), а средняя величина амплитуды максимального свечения соответствовала 38,8х102 имп/сек.

(Р0,05) (163,1%).

400 Ряд Ряд 1 2 3 Ряд 1 – с. Большая Ока (х10). Ряд 2 – г. Уфа (х10).

1 – АФК фагоцитоза (светосумма в имп.х100 за 300 с).

2 - АФК стимулированного циолитом фагоцитоза (свето сумма в имп.х100 за 300 с.).

3 – ПОЛ эритроцитов (светосумма в имп.х100 за 60 с.).

4 – ПОЛ сыворотки крови (светосумма в имп.х1000 за 60 с.).

Рис.1. Показатели биохемилюминесценции.

Сравнительная оценка показателей ХЛ указывает на более позитивные процессы в механизме фенотипической адаптации у жи вотных, находящихся в сельской местности, чем в городской среде.

Средние показатели инициированной хемилюминесцен ции активных форм кислорода процесса фагоцитоза со стимуля цией и без нее указывали на более низкий уровень клеточного иммунитета у животных, содержащихся в г. Уфе по сравнению с таковыми в сельской местности.

Относительно высокие показатели хемилюминесценции перекисного окисления липидов в эритроцитах и сыворотке кро ви кроликов отражали процесс активации свободно радикального окисления в эритроцитах крови животных, содер жащихся в городской среде.

ЛИТЕРАТУРА 1. Айрапетянц М.Г., Гуляева Н.В. Роль свободноради кального окисления липидов в механизме адаптации // Вести АМН СССР. – 1988. – C. 49–55.

2. Барабой В.А., Орел В.Э. Спонтанная хемилюминесцен ция сыворотки в норме и при воздействии ионизирующей радиа ции // Биохемилюминесценция. – М.: Наука, 1983. – С. 222–240.

3. Безрукавникова Л.М., Купина Л.М. Хемилюминесцен ция сыворотки крови экспериментальных животных при воздей ствии полиметаллической пыли // Гигиена труда и проф. заболе вания. – 1986. – № 9. – С. 48–51.

4. Бурлакова Е.Б., Храпова Н.Г. Перекисное окисление липидов и природные антиоксиданты // Успехи химии. – 1985. – Т. 54. – № 9. – С. 56–59.

5. Бурмистров С.О., Бородкин Ю.С. Особенности состоя ния ферментов антиоксидантной защиты и уровня перекисного окисления липидов ткани мозга и крови с разным предпочтением к этанолу // Фармакология и токсикология. – М.: Медицина,1990.

– № 5. – С. 59–60.

6. Владимиров Ю.А., Шерстнев М.П. Хемилюминесцен ция клеток животных // Итоги науки и техники. Серия Биофизи ка. – М., 1989. – С.171.

7. Гуминский А.А., Леонтьева Н.Н., Маринова К.В. Руко водство к лабораторным занятиям по общей и возрастной физио логии. – М.: Просвещение, 1990. – 239 с.

8. Журавлев А.И. Спонтанное биохемилюминесценция животных тканей // Биохемилюминесценция. – 1983. – С. 3–30.

9. Журавлев А.И., Журавлева А.И. Сверхслабое свечение сыворотки крови и его значение в комплексной диагностике. – М.: Медицина,1975. –112 с.

УДК К.К. Нанди, д-р физ.-мат. наук, профессор, А. Бхаттачария, магистарнтка математического факультета Северо-бенгальского университета (Дарждилинг, Индия) THE EINSTEIN-ROSEN BRIDGE: UNRUH MODEL МОСТ ЭЙНШТЕЙНА-РОЗЕНА: МОДЕЛЬ УНРУ Аннотация. Эйнштейн и Розен представили заряженные частицы в форме моста (горловина кротовой норы), которые си мулируются здесь в терминах флюидной аналогии. Авторы обна ружили, что первый тип моделирования требует тонкого слоя эк зотической материи. При использовании второго типа моделиро вания было показано, что заряд Эйнштейна-Розена имеет звуко вую температуру Хокинга-Унру, пропорциональную 1/, где -величина заряда. Настоящая работа выдвигает предположение, что флюидная модель Унру может согласовываться с геометрией кротовых нор.

Ключевые слова: горловина кротовой норы, экзотическая материя, геометрия кротовых нор.

Гуманитарные науки УДК С.М. Аюпов, д-р филол. наук, проф. БГПУ им. М. Акмуллы, И.К. Зайнашева, аспирант БирГСПА РОМАН А.И. ГЕРЦЕНА «КТО ВИНОВАТ?»

В ТВОРЧЕСКОМ СОЗНАНИИ М. ГОРЬКОГО Аннотация. Статья посвящена преемственным связям ро мана А.И. Герцена «Кто виноват?» с автобиографической трило гией М. Горького «Детство», «В людях», «Мои университеты».

Доказывается значимость идейно-художественного опыта писа теля 1840-х годов для построения духовного пути горьковского героя-искателя.

Ключевые слова: Герцен, «Кто виноват?», М. Горький, ав тобиографическая трилогия, литературная традиция.

Известно, что Горький высоко оценивал роль Искандера (псевдоним Герцена) в истории русской литературы и общест венной мысли. Так, в письме к П.Х. Максимову от 28 августа 1911 года Горький замечал: «Литературные вкусы Ваши – одоб ряю, очень;

весьма рад, что Вам нравится Герцен» [1;

181]. В сво ем курсе лекций, прочитанных на Капри, Горький подчеркнул значимость образа Бельтова в ряду важнейших литературных ге роев 1830–1850-годов – Онегина, Печорина, Рудина и других.

Может быть, наиболее существенным в истолковании Герцена художника-мыслителя писателем XX века занимает отзыв по следнего 1920 года. «На протяжении целых 50 лет (после смерти А.И. Герцена – И.З.) русское общество, – утверждал Горький, – не выдумало ни одной мысли, незнакомой этому человеку. Он представляет собою целую область, страну, изумительно богатую мыслями. Для нас он интересен как некая правдивая мысль, кото рая на протяжении почти сорока лет отмечала и оценивала все разнообразные явления русской жизни» (здесь и далее курсив наш) [2;

168].

Как правило, историки литературы отмечают влияние гер ценовских мемуаров «Былое и думы» на автобиографическую трилогию Горького «Детство», «В людях», «Мои университеты».

Оба этих произведения типологически близки по своей природе:

в их основе – история становления личности в широком социаль но-историческом контексте. К сожалению, параллели между эти ми названными текстами носят общий характер, не конкретизи рованы [3;

535].

На наш взгляд, более существенное значение для форми рования идейно-художественного мира горьковской трилогии, оказал герценовский роман «Кто виноват?» (1846). Переклички между двумя произведениями позволяют увидеть глубокую идейно-художественную преемственность двух творческих сис тем – Герцена и Горького.

Думается, рассуждение автора о том, как российская жизнь превратила к пятидесяти годам Круциферского-отца в по мятого и истасканного жизнью человека (при этом повествова тель подчеркивает, что «природа одарила его богатым запасом сил и здоровья»), перекликается, по сути, с тем же выводом М. Горького в повести «В людях» (1916). Сопоставим оба текста.

У Герцена читаем: «Жизнь его была постоянною битвою со все возможными нуждами и лишениями … в пятьдесят лет он был и сед, и худ, и морщины покрыли его лицо» [4;

136]. В унисон этим строчкам, словно эхо звучит горьковская характеристика «раздробления» человека российской жизнью, данная им семьде сят лет спустя после романа «Кто виноват?» (1846). В повести М.

Горького читаем: «Все люди изнашиваются и – погибают, это ес тественно;

но нигде они не изнашиваются так страшно быстро, так бессмысленно, как у нас, на Руси» [5;

437]. Конечно, «преж девременная дряхлость» («Кто виноват?») Круциферского-отца не бессмысленна, не напрасна, как у героя М. Горького: он жил ради семьи, ради сына, но мысль Герцена о ранней изношенности человека в тисках «гнусной расейской действительности»

(В.Г. Белинский) вновь преломляется в повествовании писателя начала XX века. Кстати, мотив ранней изношенности человека «на Руси», у Герцена, как и у Горького, также сопряжен со смер тью простого труженика, с близкой смертью матери Круцифер ского: «так живо представлялась убогая комната и в ней его мать, страждущая, слабая, может быть, умирающая, – возле старик, пе чальный и убитый» [4;

142].

У М. Горького эта герценовская комбинация мотивов за остряется, усиливается, приобретая трагический пафос (рассказ о Павле Одинцове).

Таким образом, проницательные наблюдения Герцена, ху дожника-мыслителя, над русской жизнью получают свое разви тие в изображении житейских сцен в поэзии Некрасова и в безра достном определении поистине драматического жития-бытия че ловека «на Руси» в названной повести М. Горького.

Вместе с тем еще одна колоритная зарисовка Герцена, ис полненная человеческой драмы, отражающей типические черты русской жизни, откликнулась в горьковском изложении в его ав тобиографической трилогии.

В главе, посвященной биографии Владимира Бельтова, помещена история жизни его дяди, история героя-отщепенца, чуждого своей среде, противостоящего ей, и в таком обществен ном статусе, типологически близкого выломавшимся из своего социального окружения горьковским героям. «У ее (матери Бель това – И.З.) покойного мужа, – читаем в романе, – жил в Москве дядя, оригинал большой руки, ненавидимый всей роднею, ка призный холостяк, преумный, препраздный» [4;

197]. И еще одна характерная цитата, подчеркивающая позицию этого человека вне привычной для него сферы жизни: «Возвратившись через де сять из путешествия, он попробовал пожить в Петербурге. Ему пришлось не по вкусу петербургская жизнь, и он поселился в Москве. Сначала находил он всё странным;

потом все его стали находить странным. И в самом деле, он как-то потерялся … видимо опускался, становился озлобленным, капризным, чужим ко всему и ко всему охладевшим» [4;

200]. Мы видим драму су ществования человека, оказавшегося на обочине жизни своего круга, потерявшегося в прежде привычном для него мире, одинокого, чуждого для него. В контексте романа его судьба созвучна судьбе Бельтова, после приезда из-за границы домой также не вписавшегося в привычную действительность, ставшего в ней лишним человеком, который спустя всего месяц «уже успел приобрести ненависть всего помещичьего круга, что не мешало, впрочем, и чиновникам, с своей стороны, его ненавидеть. В числе ненавидевших были и такие, кото рые его в глаза не знали» [4;

235].

В конце романа Бельтов покидает свою родину, уезжая в неизвестном направлении: останься он у себя дома, или Москве, или Петербурге, его бы ожидала участь его дяди – участь умного, одинокого и ненужного в этой жизни человека, ненавидимого и гонимого окружающими. Таково, по мысли Герцена, положение в тогдашней России ее лучших людей.

Этот образ лучших людей России, чуждых своему соци альному кругу, одиноких в жизни, гонимых и ненавидимых ос тальными, представленный стариком-дядей и Владимиром Бель товым в романе Герцена, будет многократно отражаться в авто биографической трилогии М. Горького, в повестях «Детство», «В людях» и «Мои университеты». То, что было открыто Герценом как некий безрадостный закон существования лучшего из своей среды в русской жизни того времени, будет отражено в много численных типах выломавшихся в широчайшей социальной па нораме горьковской трилогии.

Так, рассказывая о странном, но удивительном и добром человеке, по прозвищу Хорошее Дело (проживавшем в доме де душки Алеши) автор отмечает нелюбовь к нему окружающих и его абсолютное одиночество среди всех других обитателей дома.

Хорошее Дело объясняет мальчику, почему его не любят, почему он так одинок в мире: «Чужой – понимаешь? Вот за это самое. Не такой… – Я дергал его за рукав, не зная, не умея, что сказать. – Не сердись, – повторил он и шепотом, на ухо, добавил: – Плакать тоже не надо … А у самого тоже слезы текут из-под мутных очков» [5;

113]. Недоговоренное «не такой», означает: не такой, как все. И чем дольше жил Хорошее Дело в доме деда Алеши, тем «его всё больше не любили» [там же;

112]. За каждое посе щение Хорошего Дела, за общение с ним дед нещадно порол вну ка. Но именно с молчаливым чудаком только и было хорошо и уютно Алеше, его познающая, жадная до нового детская душа ощущала благотворное и глубокое нравственное влияние этого человека и постоянно тянулась к нему. Словами «страшно один»

[там же;

106–107], пронизанными неутихающей, неизлечимой болью, Хорошее Дело выразил драму своего существования.

Кончилось житие этого квартиросъемщика в доме Кашириных тем, что его «выжили», потому что он колол всем глаза своей ма нерой жить, не вписывался в обычный «обрядовый», привычный круг остальных обитателей дома Кашириных, являлся самобыт ной личностью.

Грустным аккордом звучат прощальные слова о нем рас сказчика: «Так кончилась моя дружба с первым человеком из бесконечного ряда чужих людей в родной своей стране, – лучших людей ее» [там де;

114]. Другой пример человека такого типа в горьковской трилогии представляет отчим героя, который «такой же чужой и нелюбимый человек, как Хорошее Дело» [там же;

469]. Его положение во враждебной к нему обывательской безду ховной среде описано следующими словами: «Задыхавшийся среди этих людей, вотчим был похож на рыбу, случайно попав шую в куриный садок, – нелепое сравнение, как нелепа была вся эта жизнь» [там же;

469]. Близок к этим нелюбимым всеми лю дям и кочегар Яков Шумов на пароходе «Пермь»: «В нем есть что-то всем чужое – как это было в Хорошем Деле, он, видимо, и сам уверен в своей особенности, в том, что люди не могут понять его» [там же;

382]. Отношение к нему окружающих по сути то же самое, что к другим неординарным людям у Горького: «Его все ругали – капитан, машинист, боцман – все, кому не лень» [там же;

389].

Эта герценовская закономерность, присущая жизни луч ших российских людей, многократно подтверждается писателем первой трети XX века.

Еще одной иллюстрацией герценовского тезиса о чуждо сти окружающей среды лучшему из ее людей у Горького являет ся сам повзрослевший герой трилогии, юноша – Алексей Пешков в повести «Мои университеты» (1923). В высшей степени приме чательно: здесь Алексей мыслит себя частью лучших людей Рос сии, размышляя о своем одиночестве в том мире, где он живет. В этой связи читаем такое характерное признание героя: «Стоило выйти на улицу и посидеть час у ворот, чтоб понять: все эти из возчики, дворники, рабочие, чиновники, купцы – живут не так, как я и люди, излюбленные мною, не того хотят, не туда идут. Те же, кого я уважал, кому верил, – странно одиноки, чужды и – лишние люди среди большинства, в грязненькой и хитрой работе муравьев, кропотливо строящих кучу жизни;

эта жизнь казалась мне насквозь глупой, убийственно скучной. И нередко я видел, что люди милосердны и любвеобильны только на словах, на деле же незаметно для себя подчиняются общему порядку жизни.

Очень трудно было мне» [6;

472].

В основе этого рассуждения та же герценовская мысль об отчужденности лучших людей и будущего писателя от среды, от большинства людей, придерживающихся «общего порядка жиз ни». Это созвучие горьковских наблюдений над русской жизнью в этом (в других) аспектах герценовским из романа «Кто вино ват?», на мой взгляд, выразилось в таком обобщающем высказы вании М. Горького из его при жизни неопубликованной работы, специально посвященной оценке творчества А.И. Герцена в об щественном, социальном разрезе. Характеризуя эту, важнейшую сторону наследия своего предшественника, художника мыслителя, М. Горький писал: « на протяжении целых 50 лет (после смерти А.И. Герцена – авторы) русское общество не вы думало ни одной мысли, незнакомой этому человеку. Он пред ставляет собою целую область, страну, изумительно богатую мыслями. Для нас он интересен как некая правдивая мысль, кото рая на протяжении почти сорока лет отмечала и оценивала все разнообразные явления русской жизни. Герцен – первый русский мыслитель, до него никто не смотрел так разносторонне и глубо ко на русскую жизнь» [2;

168]. Вместе с тем М. Горький в «Моих университетах», на наш взгляд, полемизирует с суждением Гер цена о том, что одной из причин неудачи Бельтова на выборах в губернском городе N явилась его незнание русской жизни. В от личие от него и сам М. Пешков, и народник хохол Ромась, один из лучших людей, встреченных героем на пути его взросления, прекрасно знают «свинцовые мерзости» отечественной действи тельности, обладают многими профессиями, но вписаться в эту реальность не могут при всей своей практичности, они как бы из начально ей неорганичны. Не случайно молодой Пешков с отчая ния стреляется, к счастью, неудачно, а дом Ромася поджигают, самого забрасывают камнями и выживают из села богатые мужи ки, которых охотно поддерживают крестьяне-бедняки. А лучшего из крестьян, разделявшего взгляды Ромася на жизнь, его друга, любителя знаний, Изота убивают ударом по голове те же местные жители, живущие «по общему порядку» [6;

472]. Тот же мотив изгнания из своей среды, выдворение на обочину жизни лучшего человека проявляется и в судьбе повара Смурого из повести «В людях». Здесь читаем: «Сколько потом встретил я подобных ему добрых, одиноких, отломившихся от жизни людей!..» [5;

472].

Своеобразным комментарием к враждебности общей мас сы к ее лучшим представителям являются рассуждения Ромася после убийства Изота. В повести «Мои университеты» читаем:

«Жалко этот народ, – лучших своих убивает он! Можно думать – боится их …. Много раз натыкался я на эту боязнь праведника, на изгнание из жизни хорошего человека. Два отношения к таким людям: либо их всячески уничтожают, сначала затравив хоро шенько, или – как собаки – смотрят им глаза, ползают пред ними на брюхе. Это – реже. А учиться жить у них, подражать им – не могут, не умеют. Может быть – не хотят? … А все же таки жи вая правда с теми, которые говорят: не так живете! С ними прав да. И это они двигают жизнь к лучшему» [6;

504–505].

Мы видим, что герценовская мысль о враждебности сре ды, массы, живущей по обряду, к лучшим из людей, в трилогии М. Горького приобретает трагическое звучание, предельно заост ряется писателем начала XX века.

Отражаются в трилогии Горького и герценовские мысли из «Кто виноват?» о принижающем человека влиянии провинции [4;

144], о господствующих в ней культе сна (прямом и перенос ном значении), жирной еды и одуряющей скуки.

Эти мотивы конкретизированы в «Кто виноват?», в частно сти, в описании жизни четы Негровых, каждое блюдо их ежеднев ной обеденной пищи «… было достаточно, чтоб убить человека, привыкнувшего к европейской пище. Жир, жир и жир, едва смяг чаемый капустой, луком и солеными грибами…» [там же;

148].

А мотив сна, непробудного «сна жизни», заключен в самой «го ворящей» фамилии – Негров, в характеристике Круповым жены Нег рова – «жена его вечно спит» [4;

144], и, наконец, мотив скуки – в веч ном убивании времени в семействе Негровых, которого «все еще оста валось довольно» и «которого не знали, куда деть, особенно в ненаст ную осень, в долгие зимние вечера» [там же;

149].

И, наконец, обобщая характеристика такой жизни от авто ра: «Пустота всесовершеннейшая, самая многосторонняя царила в почтенном семействе Алексея Абрамовича. Зачем эти люди вставали с постелей, зачем двигались, для чего жили – трудно было бы отвечать на эти вопросы» [там же;

145]. Эти социально острые определения русской провинциальной жизни оживут, по своему повторятся в горьковской трилогии.

Три сущностные, внутренне связанные черты провинци ального бытия – сна-жизни, жирной еды и одуряющей скуки – из «Кто виноват?», в разных вариантах реализуются автобиографи ческой трилогии М. Горького.

В повести «В людях» (1916) имеется такая характери стика жития-бытия родственников бабушки, у которых М.

Пешков служил в качестве домашнего работника: «Здесь жили сытно и легко, работу заменяла непонятная, ненужная сутолка, суета. И на всем здесь лежала какая-то едкая, раздражающая скука» [5;

272].

У Горького, как и у Герцена в «Кто виноват?», мотив ску ки сопряжен в жизни хозяев подростка Пешкова с другим моти вом жизни-обряда, ежедневного кружения вокруг одного и того же, которое и порождает скуку. Здесь читаем: «…дома, где за стывшее однообразие речей, понятий, событий вызывало только тяжкую и злую скуку. Хозяева жили в заколдованном кругу еды, болезней, сна, суетливых приготовлений к еде, ко сну;

они гово рили о грехах, смерти, очень боялись ее, толклись, как зерна во круг жернова, всегда ожидая, что вот он раздавит их» [там же;

332]. Как и в «Кто виноват?», скука, вызванная жизнью-обрядом, соотносится с таким физиологическим процессом, как пищеваре ние: «И вот, вечерами, от чая до ужина, я читаю хозяевам вслух «Московский вестник» – романы Вашкова, Рокшанина, Рудни ковского и прочую литературу для пищеварения людей, насмерть убиенных скукой» [там же;

346].

Та же связь скуки и телесно-материального, животного, бездуховного существования, характерная для описания провин циальной жизни и Горького, и Герцена, особенно рельефно про слеживается в описании купеческого слоя, людей социально обеспеченных. Вот как изображаются купцы накануне одной из забав Гостиного двора, «особенно обидной и противной», посвя щенной феноменальной прожорливости приказчика, который может съесть за два часа десять фунтов окорока. «Приносят вет чину, – читаем о подготовке к этому состязанию, – собираются зрители, всё матерые купцы, туго закутанные в тяжелые шубы, похожие на огромные гири, люди с большими животами, а глаза у всех маленькие, в жировых опухолях и подернуты сонной дым кой неизбывной скуки» [там же;

407].

И, наконец, обобщающее изображение провинциальной жизни, сотканной из герценовских мотивов «Кто виноват?», по рождающих образ сонной жизни-обряда, замешанной на сугубо материальных проявлениях и заканчивающейся в итоге безраз дельно царящей надо всем этим укладом скукой. Здесь читаем:

«Скука, холодная и нудная, дышит отовсюду: от земли, покрытой грязным снегом, от серых сугробов на крышах, от мясного кир пича зданий;

скука поднимается из труб серым дымом и ползет в серенькое, низкое, пустое небо;

скукой дымятся лошади, дышат люди. Она имеет свой запах – тяжелый и тупой запах пота, жира, конопляного масла, подовых пирогов и дыма;

этот запах жмет голову, как теплая, тесная шапка, и, просачиваясь в грудь, вызы вает странное опьянение, темное желание закрыть глаза, отчаян но заорать, и бежать куда-то, и удариться головой с разбега о первую стену» [там же;

409–410].

В герценовском духе звучит и такая фраза М. Горького в «Моих университетах»: «Суть жизни в том, что чтобы человек все дальше отходил от скота» [там же;

491].

Фокусом такой жизни-обряда становится у Горького образ «свинцовых мерзостей», с которыми столкнулся юный Пешков уже в детстве. Между тем характеризуя русскую жизнь как «тяж кую и позорную», Горький, писатель другой эпохи, разделяет герценовскую веру в здоровые, молодые начала русской жизни, которые непременно возьмут вверх над ее темными, звериными началами. Само это высказывание Горького и по сути, и речевой композиции повторяет знаменитую герценовскую оценку «Мерт вых душ» Гоголя. Сопоставим оба текста. «“Мертвые души” Го голя – удивительная книга, – констатирует Герцен, – горький уп рек современной Руси, но не безнадежный. Там, где взгляд может проникнуть сквозь туман нечистых, навозных испарений, там он видит удалую, полную силы национальность … Грустно в ми ре Чичикова, так, как грустно нам в самом деле;

и там, и тут одно утешение в вере и уповании на будущее. Но веру эту отрицать нельзя, и она не просто романтическое упование ins Blaue, а име ет реалистическую основу: кровь как-то хорошо обращается у русского в груди» (Из дневника. 11 июня 1842 г.: Полн. собр. соч.

и писем, под ред. М. К. Лемке, т. III, с. 29.) Та же структура (в основе ее лежит контраст), и та же вера присущи и далее приведенному горьковскому рассуждению. У него читаем: «Не только тем изумительна наша жизнь, что в ней так плодовит и жирен пласт всякой скотской дряни, но тем, что сквозь этот пласт все-таки победно прорастает яркое, здоровое и творческое, растет доброе – человечье, возбуждая несокрушимую надежду на возрождение наше к жизни светлой, человеческой»

[5;

193–194].

У Горького та же, как и у Герцена, мысль об изначальных здоровых началах и молодости русской нации среди европейских народов: «Хотя они («свинцовые мерзости – С.М., И.З.) и про тивны, хотя и давят нас, до смерти расплющивая множество пре красных душ – русский человек все-таки настолько еще здоров и молод душою, что преодолевает и преодолеет их» [5;

193].

Идейно-художественное воздействие герценовских харак теристик русской жизни на суждения М. Горького о ней в его ав тобиографической трилогии несомненно. Спустя почти семьдесят лет, на другом житейском материале писатель двадцатого века приходит в сущности к тем же оценкам провинциальной отечест венной жизни, которые впервые в русской классической литера туре озвучил в своем романе и в суждениях о гоголевской «по эме» автор «Кто виноват?». Наблюдаются глубокие преемствен ные связи между этими произведениями.

В герценоведении часто сопоставляют «Былое и думы» и трилогию М. Горького. Это стало общим местом в трудах исто риков литературы. Так, А. Соколов отмечает: «Традиции Герцена Горький воспринял и развил прежде всего в «Моих университе тах». Оба писателя воплотили в своих произведениях напряжен ные поиски передовой русской мысли, поиски ею решений жиз ненных конфликтов, стремление понять исторический смысл своей эпохи. Но в этих стремлениях выясняется и отличие Горь кого в трактовке автобиографической темы» [3;

535].

Между тем более существенное идейно-художественные переклички обнаруживается, как мы доказали, между «Кто вино ват?» и автобиографической трилогией Горького.

Типологическая близость двух произведений прослежива ется и в том, что в романе «Кто виноват?» весьма сильно авто биографическое начало, которое у трилогии Горького является определяющим. Как известно, проблематика будущего романа выросла из статьи А.И. Герцена «По поводу одной драмы»

(1842), имеющей своим истоком не только пьесу «Преступление, или восемь лет старше», но и семейную жизнь писателя, приоб ретшую в начале 1840-х годов драматические ноты. На последнее обстоятельство указывал сам автор статьи [7;

144].

Не случайно логика художественного развития Герцена писателя завершилась созданием шедевра «Былое и думы», в ко тором автобиографическое начало уже стало структурным прин ципом. Вместе с тем движение к этому повествовательному принципу обозначилось уже в романе «Кто виноват?».

Примечательно, что сама манера изложения М. Горького в известной мере восходит к герценовскому роману: в обоих слу чаях в основе изложения рассказы о лицах, с которыми автор так или иначе столкнулся на жизненной дороге. И там и здесь внима ние привлечено к людям не историческим, не выдающимся, а обыкновенным, но людям, позволяющим обоим авторам проил люстрировать важные для них мировоззренческие идеи.

В связи с этим М. Горький в «Моих университетах» пи шет: «И – как нарочно! – именно в эти тяжелые дни мне довелось познакомиться с идеей совершенно новой и хотя органически враждебной мне, но все-таки очень смутившей меня».

Приступая к биографии дяди-оригинала, автор повествователь замечает: «… меня ужасно занимают биографии всех встречающихся мне лиц. Кажется, будто жизнь людей обык новенных однообразна, – это только кажется: ничего на свете нет оригинальнее и разнообразнее биографий неизвестных людей…»

[4;

197–198]. В фокусе художественной автобиографической три логии М. Горького – многочисленные истории о памятных ге рою-рассказчику русских людях: Цыганка, Хорошее Дело, коче гара Якова Шумова, плотника Осипа, ученика иконописной мас терской Павла Одинцова, отчима Евгения Васильевича, повара Смурого, безымянного учителя истории, народника Ромася, кре стьянина Изота и других. В высшей степени примечательно, что М. Горький сам подчеркивал автобиографичность в качестве сво его основополагающего творческого принципа. «Пользовался преимущественно материалом автобиографическим…», – указал он в писательской анкете 1930 года [5;

573].

Мы видим не только идейную, но и формально повествовательную (в смысле приемов изложения материала) пе рекличку между герценовским романом «Кто виноват?» и трило гией М. Горького. Оба произведения пронизаны единым пафосом – пафосом исследования краеугольных законов русской жизни через осмысление судеб отдельных людей. Можно констатиро вать глубинное типологическое сходство двух художественных систем – горьковской и герценовской.

Обращает на себя внимание и такая типологическая общ ность двух произведений: ведь важнейшим фокусом романа «Кто виноват?», как в трилогии у Горького, является история духовно го созревания и становления личности в неблагоприятных, враж дебных человеку обстоятельствах жизни, явленная на примерах Любоньки Круциферской и Алеши Пешкова. В романе читаем:

«Однако ж бесплодность среды, окружавшей молодую девушку, не подавила ее развития, – совсем напротив, пошлые обстоятель ства, в которых она находилась, скорее способствовали усилению мощного роста» [4;

154].

В обоих случаях в духовном росте этих героев большую роль играют как книги, так и постоянные размышления Любонь ки и Алеши над окружающей жизнью. Герой трилогии Горького и героиня «Кто виноват?» органически сочетают в своем разви тии книгу и с глубоким анализом повседневной жизни. Так, о Любоньке сказано: «читала охотно, внимательно;

но особенного пристрастия к чтению у ней не было» [4;

154]. И далее о среде как о факторе, воспитывающей пытливого, думающего человека:

«Любоньке было двенадцать лет, когда несколько слов, из рук вон жестких и грубых, сказанных Негровым в минуту отеческой досады, в несколько часов воспитали ее, дали ей толчок, после которого она не останавливалась» [там же;

155]. В унисон этим суждениям звучит такая фраза из горьковской трилогии, обра щенная к юноше Пешкову: «Вам надо учиться, да – так, чтоб книга не закрывала людей. «Всякое научение – от человека исхо дит. Люди учат больнее, - грубо они учат, – но наука их крепче въедается» [6;

482]. Мы видим диалектику книжного и духовного начал в становлении их личностей. Примечательно, что находит ся общее между героями и в том, что они читают, а также в их оценках прочитанных произведений. Так, оба читают романы В.

Скотта, и оба, хотя и признают их важность для самообразования, тем не менее, порой испытывают от них скуку, «даже Вальтер Скотт наводил подчас на Любоньку страшную скуку» [4;

154], передает автор мнение героини. «В людях» Алексей Пешков так характеризует произведения шотландского прозаика: «Книги В.

Скотта напоминали мне праздничную обедню в богатой церкви, немножко длинно и скучно, а всегда торжественно» [5;

466].

Итак, традиции романа «Кто виноват?» на самых разных уровнях – стилевом, композиционном, идейном – сыграли суще ственную роль в формировании горьковской трилогии с ее ост рым, в герценовском духе социально-художественным анализом русской действительности.

ЛИТЕРАТУРА 1. Горький М. Собр. соч. в 30 томах. – Т. 29. – М., 1955.

2. Гай Г.Н. Роман и повесть А.И. Герцена 30-40-х годов. – Ки ев, 1959.

3. Соколов А. Автобиографическая трилогия Горького // Горький М. Собр. соч. в 18 т. – Т. 9. – М.: ГИХЛ, 1962.

4. Герцен А.И. Кто виноват? // Собр. соч. в 9 т. – Т. 1. – М.:

ГИХЛ, 1955.

5. Горький М. В людях. Детство // Собр. соч. в 25 т. – Т. 15. – М.: Наука, 1972.

6. Горький М. Собр. соч. в 18 т. – Т. 9. – М.: ГИХЛ, 1962.

7. Герцен А.И. По поводу одной драмы // Собр. Соч. в 9 т. – Т.

2. – М.: ГИХЛ, 1955.

УДК Б.В. Орехов, канд. филол. наук, ст. преп. БГПУ им. М. Акмуллы ЧТО ТАКОЕ ФИЛОЛОГИЯ?

Аннотация. В статье критически анализируются классиче ские словарные определения термина «филология», а также его современное бытовое и бюрократическое понимание. Делается вывод о несводимости этих понятий друг с другом, ставится во прос о составе филологии и внутреннем единстве входящих в неё дисциплин.

Ключевые слова: филология, термин, методология науки, лингвистика, литературоведение К слову «филология» нужно относиться с осторожностью.

Не из-за того, что это «расплывчатое» понятие. Его контуры не менее чёткие, чем у научных дисциплин, изучающих, например, природный мир – биологии или химии. Трудность в другом: спе циалисты в разных областях, представители разных научных школ и, наконец, люди, не имеющие отношения к науке, говоря слово «филология», имеют в виду не одно и то же. Каждый раз подразумевается вполне конкретное представление о предмете, но важно не ошибиться, какое именно, потому что они не очень схожи между собой.

Ошибкой при определении объёма понятия «филология»

было бы исходить из перевода слова ‘любовь к слову’1.

Древнегреческо-английский словарь Лидделла и Скотта [4], самый полный источник о лексике древнегреческого языка, определяет слово «филология»

как ‘love of argument or reasoning’, ‘learned conversation’, ‘love of learning and literature’ – любовь к рассуждению и аргументации, учёная беседа, любовь к учению и литературе. Один из первых случаев употребления слова «филоло гия» в древнегреческом – в диалоге Платона «Теэтет»: ;

,, µ, µµ µ – Или я веду себя дико, Феодор? Так ведь сам я Перевод не сможет заменить определение, а иногда даже уводит от него в сторону. Скажем, «этимология» обозначает научную дисциплину, пытающуюся установить происхождение слова, в то же время древнегреческое µ переводится как ‘наука об истинном’. Экономика – это не то же самое, что µ ‘закон дома’. Помимо этого, необходимо заметить, что не совсем понят но, что такое «любовь к слову». Но даже если не вникать в сущ ность «любви», достаточно сказать, что поэт в общем случае «любит слово», но большинство поэтов трудно назвать филоло гами, и даже наоборот, в каком-то смысле роли филолога и писа теля противоположны (достаточно вспомнить известный анекдот о читателях и писателях).

Бытовое понимание филологии, присущее людям, далёким от проблем словесности, рисует специалиста-филолога знатоком правил орфографии, орфоэпии и пунктуации, человеком, способ ным написать стилистически исправный текст, знающим значе ние всех малоупотребительных и устаревших слов. Кроме того, в быту филологу вменяется в обязанность быть знакомым с содер жанием некоторого количества ключевых литературных текстов и уметь их оценивать.

Однако весь этот комплекс стереотипов входит в прямое противоречие с учебными планами филологических факультетов.

Внимательный взгляд покажет, что по сравнению с теоретиче скими проблемами получению практических навыков грамотного письма уделено значительно меньше аудиторных часов. Курсы литературного редактирования, которые воспитывают способ ность к выразительной письменной речи, воспринимаются в об щей структуре дисциплин филологического блока как побочные.

Трудно себе представить, чтобы студенту-филологу по какому либо предмету нужно было в качестве домашнего задания вы учить, например, все статьи словаря от буквы «т» до буквы «ф».

Наконец, на занятиях по литературе в идейном эпицентре нахо дится вовсе не содержание художественного произведения, зна люблю беседу, а потому и вас стараюсь заставить разговориться и получить удовольствие от беседы друг с другом (146a).

комство с ним – это всего лишь один из этапов подготовки к та кому занятию. Оценочность же вообще не свойственна науке, и филолог не получит ни теории, ни навыков для того, чтобы вы строить рейтинг литературных текстов, так же, как даже самый усердный студент-физик вряд ли будет сравнивать между собой магнитное поле и электрический заряд, отдавая предпочтение од ному перед другим.

Очевидно, что на филологических факультетах студентов готовят вовсе не к тому, чтобы они соответствовали бытовому представлению о филологах. Более того, учебные программы курсов предписывают сообщать студентам массу совершенно «лишней» информации, которая, скорее всего, никак не поможет им в выборе знака препинания или слога, на который нужно по ставить ударение, например, в слове «предвосхитить» или «дого вор». Филолог вовсе не обязан знать, что значит «нанка» или «убрус», но, скорее всего, имеет представление о соотношении звука и фонемы, функциях языка, композиции и фабуле. А это совсем другой тип знания.

Это значит, что концепция филологии, лежащая в основе филологического образования совсем другая, чем та, что получи ла распространение в современном обществе на бытовом уровне.

Ещё одно понимание филологии, которое встречается всё реже, но которое обнаруживает себя в старых словарях и энцикло педиях, формулируется так: «система знаний, необходимых для на учной работы над письменными памятниками, преимущественно на языках древних, часто мертвых.... филологическая работа прово дится всюду, где возникает потребность в точном понимании па мятников на малодоступных языках;

так, в античном мире в элли нистический период развертывается комментаторская работа фило логов вокруг текстов Гомера и трагиков» [1;

728].

В этом случае филология толкуется как прикладная дис циплина, цель которой – издание и комментирование древних текстов. В XIX веке «филология» – это всегда филология класси ческая, то есть изучающая письменное наследие античной циви лизации. Однако подавляющий объём учёных трудов современ ных филологов не связан ни с подготовкой текста к изданию, ни с комментированием. Хотя создание комментария по-прежнему остаётся одним из самых важных и благородных занятий для фи лолога [2], учебный план филологического факультета едва ли готовит студента именно к такой деятельности. По факту фило логия наука скорее теоретическая, чем прикладная.

Именно это старое понимание оказало значительное влия ние на составленное С.С. Аверинцевым определение филологии, которое закреплено в авторитетных словарях: «содружество гу манитарных дисциплин – лингвистической, литературоведче ской, исторической и др., изучающих историю и выясняющих сущность духовной культуры человечества через языковой и сти листический анализ письменных текстов. Текст во всей совокуп ности своих внутренних аспектов и внешних связей – исходная реальность Филологии Сосредоточившись на тексте, создавая к нему служебный “комментарий” (наиболее древняя форма и классический прототип филологического труда), Филология под этим углом зрения вбирает в свой кругозор всю ширину и глубину человеческого бытия, прежде всего бытия духовного.

... Строгость и особая “точность” Филологии состоят в по стоянном нравственно-интеллектуальном усилии, преодолеваю щем произвол и высвобождающем возможности человеческого понимания. Как служба понимания Филология помогает вы полнению одной из главных человеческих задач – понять другого человека (и др. культуру, др. эпоху), не превращая его ни в “ис числимую” вещь, ни в отражение собственных эмоций» (Большая советская энциклопедия, повторено в Лингвистическом энцикло педическом словаре, Краткой литературной энциклопедии и пр.).

Из этого определения в реальной практике остаётся акту альным только соображение о содружестве наук, причём история в этом содружестве, строго говоря, не участвует, а оказывается к нему приближена не более чем любая другая гуманитарная дис циплина (антропология, философия, культурология, социология, политика и пр.). В современный научный оборот вовлечены да леко не только письменные тексты, но и звучащие (см. раздел фонетики в лингвистике), а в некоторых случаях лингвисты спо собны выйти на такой уровень абстракции, где и вовсе почти не соприкасаются с текстами (реконструкция праязыков макросе мей, психолингвистика). Кроме того, несмотря на всю расплыв чатость понятия «духовное бытие» или «духовная культура»


многие области лингвистики никак прямо не помогают в её по знании, да и сами лингвисты не всегда готовы признать связь языка и мышления, необходимую для признания связи между системой языка и духовной культурой. Наконец, очень важное для самих филологов определение филологии как «службы по нимания» тоже имеет неоднозначный статус. Теорию и методо логию понимания разрабатывает прежде всего всё же не филоло гия, а субдисциплина философии – герменевтика. В XIX веке она была предельно близка классической филологии (см. выше), но с тех пор предметная область и той и другой науки оформились более чётко, сместившись в сторону друг от друга. Разговор о филологии как о «службе понимания» – это попытка (не совсем удачная) оправдать существование этой науки в эпоху главенства критерия практической пользы.

Таким образом, можно говорить, что к реальному положе нию дел ближе всего то понимание филологии, которое закреп лено в номенклатуре специальностей научных работников2, объ единяющей в понятие «филологические науки» все лингвистиче ские и литературоведческие научные дисциплины. Соединение это, до некоторой степени механическое, и не вполне подкреп лённое логически (см. ниже), тем не менее, лежит в основе про граммы филологических факультетов.

Лингвистика (языкознание) изучает устройство языка, его бытование и историю. Именно она описывает, как происходит изменение по падежам, какие слова относятся друг к другу как синонимы, как слова связаны между собой в предложении;

как языки влияют друг на друга, какие закономерности проявляют в себя в тексте, как различаются варианты языка, использующиеся в разной местности;

как с течением времени изменяется облик и значение слов, как вместо одних форм выражения прошедшего времени в языке появляются другие. Лингвистику делает наукой то соображение, что язык на всех своих уровнях и во всех своих проявлениях – это система, то есть что-то такое, что существует по своим законам, которые можно открыть, описать и использо Утверждена приказом Министерства образования и науки РФ от 25.02. №59.

вать. В этом смысле лингвистика гораздо ближе естественным наукам, которые аналогичным образом поступают с природой.

Литературоведение изучает всё, что так или иначе связано с художественной литературой: строение, историю, предысторию и восприятие конкретного произведения или группы произведе ний, закономерности, свойственные творчеству какого-то писате ля, или всей литературе в целом. В основе литературоведения лежит представление о том, что и каждый текст в отдельности, и вся литература в совокупности – это система, в ней ничто не слу чайно, и всё, начиная от слов в строке, заканчивая особенностями национальной литературы в целом, подчиняется закономерно стям, которые можно открыть и описать.

В современном своём состоянии лингвистика и литерату роведение уже довольно далеко разошлись друг от друга и имеют мало точек соприкосновения: такими могут быть названы разве что лингвистический анализ художественного текста, область, которую ни лингвисты, ни литературоведы не считают централь ной для своих наук, и стилистика, тяготеющая к лингвистике, но использующая литературоведческие термины, вроде «метафора», «анафора» и т.п3. В остальных (и основных) отраслях лингвисти ки и литературоведения они пересекаются крайне редко.

Не все лингвисты приветствуют филологию как содруже ство. Представители серьёзных научных школ (в частности, свя занные с традициями Отделения теоретической и прикладной лингвистики МГУ им. М. В. Ломоносова) не признают единства языкознания и литературоведения внутри «филологии», указывая на серьёзные различия как в методах, так и в предметах этих дис циплин: лингвистика гораздо ближе литературоведения к точным наукам (в отличие от литературоведения она способна не только описывать факты, но и строить теории, позволяющие объяснять эти факты, и делать правильные предсказания о неизвестных фактах), ориентирована не столько на текст, сколько на систему В современную науку эти термины пришли из античной риторики — науки о красноречии.

языка в целом (см. выше), в то время как для литературоведения текст всегда остаётся точкой отсчёта.

Согласно такому взгляду, филологами могут быть названы отдельные учёные-эрудиты, энциклопедические знания которых позволяют им делать открытия в разных областях. Филолог – это исследователь, который может посвятить свои работы, с одной стороны, поэтике Пушкина, с другой, грамматическим категори ям одного из языков древнейшей Передней Азии;

с одной сторо ны, художественному миру И. С. Тургенева, с другой, лингвисти ческому анализу гидронимов Поднепровья. Однако эти области всё же остаются по сути глубоко различны, а их схождение в сфере интересов одного человека ещё не является основанием для объединения в одну науку. Так, Кант одновременно с созда нием собственной философской системы изучал строение косми ческих объектов, но астрономия благодаря этому не оказывается частью философии, а то, что Ломоносов параллельно биологиче ским разысканиям изучал горное дело, не даёт права для объеди нения биологии и геологии в одну науку. В понимании этой группы учёных широкопрофильное филологическое образование не обеспечивает должного уровня собственно лингвистической подготовки, так что диплом филолога не может автоматически подтверждать языковедческую квалифицированность, которую можно получить в ходе специфически лингвистического обуче ния (например, в Институте лингвистики РГГУ).

Литературоведы также склонны зачастую с иронией отно ситься к лингвистике, упрекая её в приземлённости, излишней прямолинейности, непонимании нечёткости и многомерности се мантики. Более серьёзный упрёк, адресуемый лингвистам из ли тературоведческого лагеря, в том, что языковеды часто, сосредо точившись на деталях, упускают из виду исследуемое явление в его полноте и целостности, упускают контекст, ограничивают се бя узким набором фактов, который не позволяет выйти на высо кий уровень обобщений общекультурного порядка. Если подыс кивать аналогию, то для масштабно мыслящего литературоведа лингвист «похож на дикаря, который обнаружил книгу, но не по нимает, что это книга – набор символов, и просто изучает ее как ни о чем не говорящий предмет: пробует страницы на вкус, вы рывает, поджигает и смотрит: хорошо ли горят, описывает “узо ры”, за которые он принимает буквы и отмечает, что одни и те же “узоры” кое-где повторяются» [3;

111]. Однако литературоведче ская эрудиция лингвисту и лингвистическая литературоведу, ко нечно, скорее поможет, чем повредит. Но это касается, пожалуй, эрудиции в любой области знания.

Итак, употребление слова «филология» требует аккурат ности. Каждый раз необходимо чётко представлять себе, какое из перечисленных пониманий вкладывает говорящий в слово «фи лология», и учитывать, что словарные определения не соответст вуют реальному положению вещей.

Филология может быть трактована (1) в бытовой плоско сти, (2) в академической плоскости в духе XIX века, (3) в юриди ческой плоскости, при этом именно последняя задаёт границы для современной филологии как науки и как учебного направле ния. Исходя из этого приходится считать филологию содружест вом лингвистики и литературоведения, между которыми, однако, не наблюдается слишком тесного взаимодействия. Соединение двух столь разнородных дисциплин, впрочем, не мешает дать общую характеристику деятельности филологии как науки в це лом. Филология осуществляет непрерывный поиск знания в об ласти вербальных (то есть выраженных в слове) текстов и языко вой системы, на основе которой они возникают. Аналогично это му биология – это поиск знания в областях, связанных с живыми тканями, а математика – в области численных закономерностей.

Филология как учебная деятельность – это освоение нако пленного знания, в котором главным становится не столько запо минание конкретных фактов (значений слов, правил пунктуации, сюжетов художественных произведений), сколько научение об щим принципам и получение навыков владения инструментами филологической науки. Например, ценным навыком, обретаемым в ходе филологического образования становится освоение круга справочной литературы (специальные словари, своды правил, комментарии), с помощью которой при желании можно разре шить некоторую часть «филологических» затруднений на быто вом уровне. Хотя трансформация теории в практику – это тоже весьма специфический навык, который совершенно необязатель но будет приобретён в ходе учебных занятий.

В первую очередь, филология – это наука, именно она за даёт координаты для учебного направления. Профессор МГУ А. А. Илюшин в своё время написал шутливое стихотворение4, рассказывающее о непростых отношениях учёного со своей дис циплиной, всегда требующей полной отдачи, но даже в этом слу чае неблагодарной:

Филолог некий, муж науки, Боготворя свою жену, Готов был на любые муки, Её чтоб радовать одну.

Но не переставая злиться На благоверного, она Изволила отворотиться – И неудовлетворена.

(1996) ЛИТЕРАТУРА 1. Литературная энциклопедия: В 11 т. – М., 1929–1939.

Т. 11. – М.: Худож. лит., 1939.

2. Пильщиков И. Апология комментария // Знамя. – 2004. – №1.

3. Третье литературоведение. Материалы филолого методологического семинара (2007–2008). – Уфа: Вагант, 2009.

4. Liddell H.G., Scott R. A Greek-English Lexicon. – Oxford:

Clarendon Press, 1940.

Это стихотворение «с секретом». Каждая из его строк представляет одну из форм четырёхстопного ямба, которые различаются расположением в строке стоп с пропущенным ударением.


УДК Э.М. Усманов, преподаватель-организатор ОБЖ и ДП МОУ СОШ № 42 (г. Уфы) КАГАН И ЦАРЬ: К ПРОБЛЕМЕ ДВОЕВЛАСТИЯ В ХАЗАРСКОМ КАГАНАТЕ Аннотация. В статье рассматривается проблема использования в Хазарском каганате титула «каган», его сущность и значение.

Ключевые слова: каган, царь, Хазария.

Проблема происхождения и использования термина «ка ган» в Хазарии и других средневековых государствах, включая Древнюю Русь, несмотря на наличие множества работ по данно му вопросу, остается актуальной. По мнению В.Н. Татищева, ко торый первым констатировал наличие двоевластия у хазар, «ха кан» являлся верховным правителем Хазарии, и данный титул был равен императорскому [25;

195196]. Но кроме «хакана» императора в источниках упоминается еще и «наименьший царь». Таким образом, в Хазарии император правил совместно с царем. Согласно современным представлениям в исторической нау ке, «наибольший царь» был наделен номинальной властью, он был «почетный затворник, обитавший во дворце и не принимавший ни какого участия в государственных делах» [11;

371], а заведовал все ми государственными делами и командовал армией «наименьший царь». Как писал советский востоковед Б.Н. Заходер, «хазар-хакан представлял собой скорее символ суверенной власти, чем саму власть» [3;

217]. Принято считать, что такая система власти сложи лась в результате переворота, совершенного «влиятельным иудеем»

Обадией, который «взял власть в свои руки, превратил хана из ди настии Ашина … в марионетку» [2;

283].

В арабо-персидской литературе существует несколько ва риантов титула «наименьшего царя»: иша (Ибн Русте), абшад (Гардизи), хакан-бех' (Ибн Фадлан), «алк, а также бак» (Йакут), или попросту «царь хазар» (ал-Истахри и Ибн Хаукаль).

В современных работах по истории Хазарского каганата титулы «каган» и «царь» обычно не дифференцируются и упот ребляются как синонимы в значении «хазарский правитель». Ме жду тем, эти титулы несут совершенно разную смысловую и практическую нагрузку.

Согласно Ибн Фадлану, «наибольший хакан» появляется перед народом раз в четыре месяца. Когда «наибольший хакан»

выезжает верхом, то за ним на почтительном расстоянии (1 ми ля!) едут все войска. При виде «наибольшего хакана» каждый должен падать ниц и не поднимать головы, пока он не проследует мимо. У «наибольшего хакана» 25 жен, все они дочери царей соседних народов, и 60 девушек-наложниц. Войска, отправлен ные в бой «наибольшим хаканом», не имеют права на отступле ние и бегство, иначе же по возвращении их ожидает смертная казнь. После смерти, «наибольшего хакана» хоронят в большой тайне, маскируют могилу так, «чтобы не добрался до нее ни шай тан, ни человек, ни черви, ни насекомые», а «похоронной коман де» рубят головы. «Могила хакана называется рай, и говорят:

«Он вошел в рай», пишет Ибн Фадлан [6;

337 339].

Совсем другие полномочия у «заместителя «наибольшего хакана» хакан-беха: «это тот, который предводительствует вой сками и командует ими, управляет делами государства. Руково дит им, появляется перед народом, совершает походы, и ему изъявляют покорность, находящиеся поблизости от него цари». В то же время Ибн Фадлан рисует картину, выявляющую более низкий статус хакан-беха по отношению к кагану: «И он входит каждый день к наибольшему хакану смиренно, проявляя унижен ность и спокойствие. Он входит к нему не иначе, как босым, дер жа в своей руке дрова, причем, когда приветствует его, то зажи гает перед ним эти дрова. Когда же он покончит с топливом, то садится вместе с царем на его трон с правой его стороны». У ха кан-беха есть заместитель кундур-хакан, последнего же замещает джавшыгыр. «Наибольший хакан» не дает никому ауденций, дос туп к нему имеют только перечисленные лица. Если в бою хакан бех и другие предводители хазарского войска проявят малодушие и обратятся в бегство, «приведут их самих и приведут их жен и их детей и дарят их другим в их присутствии, в то время как они смотрят на это, и точно так же дарят их лошадей, и их домаш ние вещи, и их оружие, и их усадьбы», а самих подвергали мучи тельной казни, в лучшем случае, когда наибольший хакан «ока жет им милость», полководцы низводились до положения коню хов [6;

337339].

Согласно ал-Масуди, «в хазарском государстве имеется хакан, и существует правило, чтобы он находился в руках друго го царя и в его дворце. Хакан пребывает внутри замка и не может ни выезжать, ни появляться перед придворными и народом, ни покидать свое жилище, где вместе с ним живет его семья. От него не исходят ни приказы, ни запрещения, и он не принимает реше ний в государственных делах. Однако царь не управлял бы Ха зарским царством должным образом, если бы хакан не был при нем в столице и бок о бок в ним в замке. Когда Хазарское царство постигнет голод или другое какое-нибудь бедствие, или когда против него обернется война с другим народом, или какое-нибудь несчастье неожиданно обрушится на страну, знатные люди и простой народ идут толпой к царю и говорят: «Мы рассмотрели приметы этого хакана и дней его, и мы считаем их зловещими.

Так убей же его или передай нам, чтобы мы его убили. Иногда он выдает им хакана, и они убивают его, иногда он убивает его сам, а иногда он жалеет и защищает его, в том случае, если он не со вершал никакого преступления, за которое он заслуживал бы наказания, и не был повинен ни в каком грехе» [10;

195].

Каган у ал-Масуди несет ответственность перед народом за несчастья и бедствия, которые происходят в каганате. По мне нию народа, если каган не смог договориться с Тенгри, недоста точно щедро задобрил его, молитвы были не очень искренними и страстными, а потому не достигли ушей всевышнего, то он дос тоин смерти. Случай, описанный ал-Масуди, мог произойти в тот момент, когда после избрания нового хакана страну постигло ка кое-то бедствие.

Ал-Масуди сообщает, что должность кагана принадлежит одной знатной семье. Это сообщение перекликается с рассказом другого арабоязычного автора Ибн Хаукаля: «Хаканство есть принадлежность известных семей, не имеющих владений и бо гатств, но иногда бывают среди них богатые. Когда достается ко му-нибудь хаканство, то ему присягают, не обращая внимания на его имущественное положение». Далее, Ибн Хаукаль пишет: «У хакана власть среди хазар только номинальная, и его только ве личают, когда входят к нему. Приходят к нему только по необхо димости. При входе к нему входящий падает перед ним ничком на землю, поклоняется ему и становится вдали, пока хакан не разрешит ему приблизиться. Когда постигает их тяжелое событие или война, то они выводят хакана, и не взглянет на него ни один из тюрков или других соседних с ними кяфиров (неверных) без то го, чтобы не поклонился и не удалился. И никто не воюет с ним из за великого почтения к нему. Когда он умрет, и его похоронят, то не проедет ни один мимо могилы его без того, чтобы не спешиться пе ред нею и не поклониться праху его;

и путник сядет верхом не пре жде, чем скроется из виду его могила» [5;

116118].

Видимость отсутствия у кагана реальной власти мешает видеть то, что светская власть находилась у человека, являвшего ся, по сути, слугой кагана и руководствовавшегося в государст венных делах мнением кагана, изрекавшим божественные исти ны. Царь не в силах сделать того, что подвластно кагану, который одним лишь своим появлением в трудную минуту может предот вратить бедствие, остановить войну. Поэтому каган пользовался «великим почетом» и уважением не только у хазар, но и у сосед них «тюрков» и «кяфиров». Обожествлялась даже могила кагана.

То, что «хакан» по своему рангу главнее царя, Ибн Хау каль подчеркивает особо: «У хазар трон под золотым навесом из готовляется только для хакана;

шатры хакана, когда разобьют их в случае необходимости в дороге, выше шатров царя, а жилище его в городах выше царского».

Каган появлялся на политической сцене только в самых чрезвычайных ситуациях. В обязанности кагана входило выпол нение различных религиозных священнодействий. Об одном из них говорится в сочинении анонимного арабского автора «Ахбар аз-заман» («Известия времен»): «Самый старший их царь – хакан, он имеет трон из золота и золотую корону, и его пояс также сде лан из золота, и их одежда из шелка, и говорят, что величайший их владыка почти не является перед ними, и если он предстает перед ними, никто не стоит перед ним … для царя у них на ступает день, когда разводят огромный огонь. Он идет к нему и стоит возле него, и смотрит на него, и разговаривает, издавая ры чание, и поднимается огромный огонь. Если он зеленого цвета – будет дождь и плодородие, и если он белого цвета – то засуха, и если он красного цвета – то болезни и чума, а если он черного цвета – это указывает на смерть царя или его далекое путешест вие, и если бывает это – царь спешит отправиться в путешествие, чтобы возвратиться (живым?)» [8;

206207].

Так каган общался с высшими силами, от которых позна вал будущее и стремился по мере необходимости изменить его в лучшую сторону. Именно каган выполнял эту работу, только ему одному это было дано. Без сомнения, существовали и какие-то иные ритуальные действа религиозного характера, способство вавшие урегулированию отношений с высшими силами на благо страны. Так, например, арабские писатели отмечали способность хазарских жрецов вызывать дождь.

Таким образом, каган не был лишь сакральным государст венным символом, олицетворяющим могущество и силу Хазарии.

Он являлся своего рода посредником между Небом и простыми смертными, к числу которых относился и царь его «замести тель». В глазах народа каган был первым после Бога, высоким гарантом экономического и политического благо- состояния страны, от него зависело материальное и духовное благополучие жителей каганата.

Любопытно, что подобное «двоевластие» существовало и у древних русов. Рассказывая о русах, встреченных на берегах Волги, Ибн Фадлан, рисует картину, очень напоминающую описание ха зарского кагана и «наименьшего царя»: царь русов проживает в «очень высоком замке», у него 40 наложниц, «он не спускается со своего ложа… он не имеет никакого другого дела, кроме как соче таться с девушкой, пить и предаваться развлечениям...», у царя есть «заместитель, который командует войсками, нападает на вра гов и замещает его у его подданных» [6;

336–337].

Некоторые арабские авторы прямо говорят о наличии на Руси кагана. По свидетельству арабского географа Х в. Ибн Рус те, «Русь имеет царя, который зовется Хакан-русь» [26;

35]. Ему вторит анонимный автор «Маджмал ат-таварих»: «И падишаха русов зовут хакан русов» [14;

406]. Впервые же каган Руси упо минается в Бертинских анналах под 839 г. [22].

В русских летописях также наблюдается парность прави телей Древней Руси. «И было у него два мужа, не из рода его, но боярины... И пошли по Днепру, и … узрели на горе городок... Аскольд и Дир остались в городе этом... и стали владеть польскою землею» [18;

41].

В «Повести временных лет» Аскольд и Дир представлены как варяги, бояре Рюрика, овладевшие Киевом. Про Дира в исто рической науке практически ничего не известно. Кроме летописи, только лишь один ал-Масуди упоминает о царе «Дира», который правит сильным царством «валинана» (волыняне) [23;

110]. Но про Аскольда информации было больше, и академик Б.А. Рыба ков писал: «Аскольда византийский император Василий I (867– 886) называл “прегордым Каганом северных скифов”. Имя этого “кагана”... Ладожанин дает в форме «Асколдъ», а Никонов ская летопись – Осколд» («О князи Рустем Осколде») [20;

140].

В более поздней Псковской 2-й летописи, рассказываю щей о событиях IX–X вв., в перечислении русских правителей имя Аскольд дается как Скальд [19;

9–10]. Слово «скальд» (skald) в древнеисландском языке было среднего рода, так же как неко торые слова, обозначавшие сверхъестественные существа.

Скальд в сагах обладатель «темной» внешности, часто берсерк, возможно, оборотень, иногда происходит из рода троллей, искус ный в стихах. Скальды были жрецами и обладателями тайной мудрости. Скальдическое искусство исконно было связано с ру нической магией. С помощью нида – стихотворного заклинания скальды могли наложить на человека заклятие, наслать беду, за щитить от врагов, вылечить и убить.

Кон юный ведал волшебные руны, целебные руны, могучие руны;

мог он родильницам в родах помочь, мечи затупить, успокоить море.

Знал птичий язык, огонь усмирял, дух усыплял, тоску разгонял он… («Песня о Риге») [24;

196].

После смерти Рюрика на горизонте истории появляется его «родственник» Олег Вещий. Прозвище «вещий», согласно летописи, Олег получил за то, что отказался есть отравленные подношения греков. «И приде Ольг Кыеву неса злато и паволокы и овощи и вино и вьсяко узорочие. И прозваша Ольга Вещий – бяху бо людие погани и невеглеси» [18;

31]. В современном рус ском языке слово «вещий» имеет значение «предвидящий буду щее», «пророческий» [15;

78]. То есть, Олег был прорицателем, знающим судьбу, жрецом. Само имя Олег выводится из сканди навского слова «хельги», которое переводится как «святой, свя щенный». Богиню Царства мертвых древнескандинавские саги называют Хель, и, по-видимому, одной из должностных обязан ностей языческих хельги было общение с потусторонним миром.

Олег Вещий, идя с войском в Киев, тащит с собой за сотни верст сына Рюрика – малолетнего Игоря, которому предстоит стать «наименьшим царем» в Древней Руси.

Уничтожив Аскольда и Дира, «наибольший царь» Олег и «наименьший царь» Игорь воцаряются в Киеве. Князь Игорь, за все время своего «княжения», ни в каких религиозных делах и ритуалах летописцами замечен не был. В источниках он пред ставлен больше как военный предводитель и сборщик дани.

Через некоторое время место Олега возле Игоря занимает Ольга-Хельга. Считается, что она была супругой Игоря и мате рью Святослава. На политическую арену Ольга выходит только после смерти Игоря. Ольга мстит убийцам Игоря. Ее месть носит ритуализованный характер. Этот факт отметил академик Б.А. Ры баков, который писал: «Месть Ольги построена автором по сце нарию языческого княжеского погребального ритуала: захороне ние в ладье (как у Ибн Фадлана), сожжение в домовине, соору жение кургана, тризна и поминальный пир, на котором пьют за здоровье оставшихся в живых» [21;

142].

В псковской области сохранились предания о том, что «Святая Ольга была «великая колдунья» и наложила на свои со кровища и сады чары, превратившие ее «любимую усадьбу» в «усадьбу-невидимку». Другие легенды приписывают Ольге именно религиозную деятельность, постройку церквей и мона стырей [1;

22 – 31].

После смерти «наименьшего царя» Игоря это место зани мает его сын – Святослав. Трехлетний Святослав, сидя на ко не, символическим броском копья начинает войну с древлянами.

Интересна характеристика Святослава в «Повести времен ных лет», которая, как считала С.А. Плетнева, «включена лето писцем из песни о Святославе, сложенной по всей вероятности, в степях. В ней воспеваются, прежде всего, черты воина-кочевника – неприхотливого, выносливого и беспощадного к врагам».

Легко ходя, аки пардус, Войны многие творяше.

Ходя, воз по собе не возяше, Ни котла, ни мяс не варя, Но потонку нарезав конину ли, зверину ли или говядину, На углех испек ядяще, ни шатра имяше, Но подклад постлав и седло в головах, Таки же и прочии вои его вси бяху.

Эта характеристика, по мнению С.А. Плетневой, «соответству ет представлению кочевников об идеальном степном воине» [17;

19].

Святослав, как истинный воевода, воюет с окрестными славянскими племенами, с Булгаром;

считается, что именно он разгромил и уничтожил Хазарский каганат. Согласно летописи, Святославом были захвачены хазарская крепость Саркел и Тьму таракань [18;

58]. Он воевал с византийскими войсками на терри тории Дунайской Болгарии и погиб в бою с печенегами. Б.А. Ры баков писал: «По самым минимальным подсчетам, Святослав прошел походами за несколько лет 8000 – 8500 километров. Ино гда историки обвиняют Святослава в излишней воинственности, безрассудной драчливости, называя его авантюристом, «предво дителем бродячей дружины» [20;

119].

По византийским понятиям Ольга являлась архонтиссой [7;

35 – 48], то есть правительницей, в то время как Святослав – лишь катархонтом [9;

63], то есть «заместителем» архонта.

После смерти Святослава между его сыновьями началась распря. Владимир двинулся с дружиной из Новгорода походом на Киев, где убил своего брата Ярополка Святославлича. Так «сын рабыни стал великим князем киевским, а Добрыня (его дядя по матери) – воеводой, вершившим дела Руси», – писал Б.А. Рыба ков [20;

136].

В «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона вошла «Похвала кагану нашему Владимиру», где есть такие сло ва: «великие и дивные дела нашего учителя и наставника, вели кого кагана нашей земли, Владимира» [4;

176]. Таким образом, Владимир в этом источнике назван каганом – религиозным лиде ром Руси. Действительно, Владимир сразу же после захвата Кие ва проявил всю сущность языческого хельги, поставив возле княжеского двора в Киеве идолов, которым приносили человече ские жертвы, убивая христиан.

«Нача къняжити Володимер в Кыеве един.

И постави кумиры на хълме въне двора теремьнаго:

Перуна древяна, а главу его сьребряну, а yс злат, и Хърса, и Дажьбога, и Стрибога, и Семарьгла, и Макошь.

И жьряху им, наричюще я богы и привожаху сыны своя и дъщери и жьряху бесом и осквьрняху землю требами своими» [27;

95].

Устное народное творчество сохранило языческое про звище Владимира – «солнце», «солнышко», иногда «красно сол нышко». Потомков князя Владимира, как верно подметил Б.А.

Рыбаков, автор «Слова о полку Игореве» именует «дажьбожьими внуками», «что в переводе с мифологического языка на обыкно венный означает «внуки солнца», так как Дажьбог Солнце Царь» [21;

142]. С князем Владимиром связано и важнейшее культурно-религиозное событие в отечественной истории кре щение Руси.

Таким образом, хазарское «двоевластие» имело аналогии и у древних русов. Титул кагана не был прерогативой одних лишь хазар. Как пишет В.Я. Петрухин, «господствующий слой [Руси] воспринимал «хазарские ритуалы», «правители государства включая Владимира Святого и Ярослава Мудрого наряду с пра славянским титулом «князь» носили титул «каган» [16;

101, 109].

На основании изложенного материала, становится ясно, что все умозаключения относительно государственного перево рота, приведшего к узурпации власти в Хазарском каганате «наименьшим царем» [12;

137] не имеют под собой серьезного основания. Явление, которое принято называть «хазарским двое властием», на самом деле имело несколько иную природу. Речь идет о существовании в каганате высшей власти религиозной, ниже которой стоит власть светская. Каган, общавшийся на бо жественном уровне, по хазарской традиции, не мог опускаться до мирской суеты: для этого у него на земном уровне был «замести тель» – «царь», который и вершил все земные дела со священного благословения кагана.

ЛИТЕРАТУРА 1. Александров А.А. Ольгинская топонимика, выбутские сопки и руссы в Псковской земле // Памятники средневековой культуры. Открытия и версии. – СПб., 1994.

2. Гумилев Л.Н. Открытие Хазарии. – М., 2002.

3. Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. – М., 1962. – Вып. 1.

4. Илларион. Слово о Законе и Благодати // Прометей. – М., 1990. – Т.16.

5. Караулов Н.А. Сведения арабских географов IX и X вв.

по Р.Х. о Кавказе, Армении и Адербейджане// Сборник материа лов для описания местностей и племен Кавказа. – Тифлис, 1908. – Вып. 38.

6. Ковалевский А.П.. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921 – 922 гг. // Кестлер А. Тринадцатое колено. – СПб, 2006.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.