авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 14 |

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК ЭНЦИКЛОПЕДИЯ КАК ФОРМА УНИВЕРСАЛЬНОГО ЗНАНИЯ: ОТ ЭПОХИ ПРОСВЕЩЕНИЯ К ЭПОХЕ ИНТЕРНЕТА St. Petersburg Center for the ...»

-- [ Страница 11 ] --

Для русской культуры очень значима антитеза Руссо — Вольтер. Не случайно одним из первых печатных переводов сочинений Руссо явилось письмо Руссо к Вольтеру по поводу поэмы Вольтера на разрушение Лиссабона19, а первая печат ная оценка произведений Руссо — примечание И.-Г. Рейхеля к этому письму, где Рейхель сближает Руссо и Вольтера20. Откликнулись русские читатели и издатели и на смерть Вольтера и Руссо, и не только в 1778 году, в год смерти мыслителей.

Статьи и произведения, посвященные их смерти и посмертной судьбе, появляются и позже. И среди этих произведений появляется эпитафия Вольтеру, в настоящее вре мя признающейся апокрифической, сомнительной, современными исследователями.

Вот эта эпитафия:

Plus bel espris que grand gnie Sans loi, sans moeurs, sans vertu, Il est mort comme il a vcu, Couvert de gloire et d’infamie А.А. Златопольская В частности она признается сомнительной в издании полного собрания сочи нений Руссо (Библиотека «Плеяды»)21, а также в «Correspondance complte», в комментариях Роберта Ли22. Кроме того, в рукописях, хранящихся в Библиотеке Вольтера в Российской Национальной Библиотеке, в тетрадке с замечаниями Ваньера, секретаря Вольтера, на Собрание сочинений Вольтера имеется следую щая ремарка Ваньера: «Это эпитафия гнусная. Кстати, я не думаю, что она при надлежит Руссо»23, что подтверждает апокрифичность эпитафии. Однако под именем Руссо эта эпиграмма была переведена в 1788 году Алексеем Федоровичем Малиновским24. Вот этот перевод:

Ум быстрый, не великий дух Без честности и добрых нравов.

Как жил, скончался так вослед своих уставов И славой и стыдом исполнив света слух25.

В 1800 году в сборнике П.В. Победоносцева «Сокровище полезных увеселе ний, или Лекарство, врачующее людей, преданных печали и скуке: Собрание тру дов одного россиянина из сочинений и переводов» появляется «Эпитафия Госпо дину Волтеру Ж. Ж. Руссом на французском языке сочиненная»:

«Остаток бренного покрыл сей камень тела Из коего душа Волтера излетела Ум быстрый сокровен, но не великий дух;

Что чувствовал, вещал и поражал тем слух;

Днесь глас его умолк, зрак мрачностью покрылся;

Во бездыханный труп Герой сей превратился;

В полях был знаем он, известен в городах, Словами уст своих противникам был страх;

Без добродетельных он христианских нравов Как жил, скончался так, во след своих уставов.

Но вы ученики учителя сего!

Не верьте в слепоте учению его;

Очистите умы;

забудьте то, исправьтесь И некончаемой погибели избавьтесь»26.

Как видно, переводом апокрифической эпитафии, здесь являются только тре тья, четвертая, девятая и десятая строки. Остальное это, можно сказать, стихотво рение авторское, стихотворение П. В. Победоносцева, то есть этот перевод апок рифического сочинения также не подлинный, а апокрифический.

Образы Руссо и Вольтера в данном стихотворении мифологизированы. Религиозному, доброде тельному Руссо здесь противопоставляется Вольтер как противник действующих нравственных устоев, образ, получивший распространение в общественном соз нании, особенно после Французской революции. Достаточно часто они рассмат А.А. Златопольская риваются вместе в качестве антиподов, их противопоставление происходит по формуле, известной еще в античности — «плачущий Гераклит — смеющийся Де мокрит». Появляются множество оригинальных и переводных сочинений, сопос тавляющих Руссо и Вольтера27. В массовой литературе, прежде всего, Вольтер об виняется в подрыве религиозных устоев, в нигилизме, отрицании и даже в прямом разврате, особенно в памфлетах, изобличающих Вольтера и вольтерьянство28.

Религия сердца Руссо в данной эпитафии интерпретируется в духе догматов христианской, православной веры, как они трактуются церковью. Не случайно, даже переведенные строки переведены не точно, в частности, говорится не о «нравах», а о «добродетельных, христианских нравах». А строка о «некончаемой по гибели», безусловно, не характерна для религиозных воззрений Руссо. Таковы два перевода апокрифической эпитафии Вольтеру, опубликованной под именем Руссо.

Необходимо отметить, что под именем Руссо данная апокрифическая эпита фия появляется в современном переводе и в наше время29.

Другим апокрифическим письмом Руссо, которое не привлекало к себе вни мания, но которое переводил в начале XIX века В.А. Жуковский, явилось так на зываемое письмо Ж.-Ж. Руссо к Сесилии30. Оно появилось впервые в России в пе реводе В. А. Жуковского в журнале «Вестник Европы», а затем переиздавалось три раза: дважды в «Переводах в прозе В.А. Жуковского» и в «Собрании образцо вых сочинений», то есть пользовалось популярностью, было хорошо известно.

Последнее издание данного письма в начале XIX века появилось в «Переводах в прозе В.А. Жуковского» в 1827 году. Но в конце XIX века появляется несколько другой вариант этого письма в журнале «Изящная литература», причем автор публикации перепечатывает его из французского журнала «Le Livre. Revue du monde littraire. Bibliographie Retrospective», публикатором письма Руссо в этом журнале был Франсуа-Режи Шантелоз31. Хотя рукопись, которую публикует Шантелоз, написана не рукой Руссо, Шантелоз уверен, что это произведение Рус со. Автор перевода в журнале «Изящная литература» не ссылается на перевод Жуковского, он о нем просто ничего не знает32. Этот вариант письма отличается от переведенного Жуковским, оно более обширное, имеется дата 28 марта года. Адресат письма здесь обозначается как Сесилия Гобарт. В росписи журнала «Вестник Европы», осуществленном в «Сводном каталоге сериальных изданий России» (Т. 1. Журналы. А-В), автором «Письма к Сесилии», которое перевел Жуковский, назван Ж.-Ж. Руссо33. Однако письмо принадлежит не Руссо, а явля ется подделкой, принадлежащей графу д’Антрегу, авантюристу, роялисту, шпио ну, врагу Наполеона и последователю «женевского гражданина». Это было дока зано Коббаном и Илвесом, авторами статьи «Ученик Жан-Жака Руссо. Граф д’Антрег», напечатанной в 1936 году34. На авторство графа д’Антрега указывает и библиографический указатель произведений Ж.-Ж. Руссо35, изданный во Фран ции. Считает подделкой д’Антрега письмо «К Сесилии» и Р. Ли в своих коммен тариях. Со ссылкой на статью Кобана и Илвеса он пишет, что было обнаружено множество писем Руссо к Сесилии, написанных рукой графа д’Антрега36, и что А.А. Златопольская напечатанное Шантелозом письмо только часть большого письма, написанного д’Антрегом. Ли отмечает, что Миледи Говард — это выдуманный персонаж, а письма графа д’Антрега от имени Руссо принадлежат большей частью его роману в письмах «Анри и Сесиль»37. О переводе Жуковского Ли ничего не знает.

Однако, внимательно просматривая «Вестник Европы», можно заметить, что Жуковский ссылается на графа д’Антрега. Так он переводит рассказ немецкого писателя Гартлиба Меркела «Путешествие Жан-Жака Руссо в Параклет», где Меркел в качестве предисловия пишет: «Еще не все сочинения Жан-Жака Руссо известны Публике. Одна из лучших его приятельниц, Милади Говард, имеет ма нускрипт, которого содержание, быть может, не менее самой Элоизы привлека тельно. Список с этого манускрипта, найденный между бумагами известного Графа д’Антрегю, находится теперь в руках господина Лаканаля. Оно заключает в себе рассуждение о Виландовом Агатоне, которого Ж.-Ж. Руссо читал в переводе;

отказ Дидроту на предложение десяти тысяч ливров годового пенсиону от имени императрицы Екатерины, и, наконец, следующие два происшествия*. Мне удалось их слышать — не спрашивайте где? — и сердце мое наполнилось теми сладкими, живыми чувствами, которые всегда производит в нем трогательный голос Жан Жака;

я решился описать их просто, без всяких витийственных украшений, и, есть ли можно точно так как слышал. Читатель, со временем, будет иметь в руках и самую повесть Жан-Жака Руссо: тогда я первый забуду сии строки, написанные мною в минуту сладкого волнения души, произведенного магическим его да ром»38, Меркел приводит рассказы из биографии Руссо, во многом выдуманные графом д’Антрегом. А в «Вестнике Европы», переводя апокрифическое письмо Руссо, Жуковский пишет: «Перевод с манускрипта, который нигде еще не был напечатан. Любопытно знать, кто эта Сесилия? Быть может, та самая Милади Го вард, с которою Ж.-Жак познакомился к старости…»39.

Кроме того, в Российской Национальной библиотеке в архиве Я.Я. Штелина нами обнаружен список «Письма к Сесилии» на французском языке, который можно датировать концом XVIII — началом XIX века, письмо датировано 28 мар та 1770 года. Это французский текст письма опубликованного Жуковским40. Та ким образом, рукописи из бумаг графа д’Антрега, в частности так называемое «Письмо к Сесилии Говард» известны уже в конце XVIII — первое десятилетие XIX века.

В «Письме» речь идет о самоубийстве, о его дозволенности. И как пишет в 1884 году публикатор письма Шантелоз, письмо является «апологиею самоубий ства». Размышления над проблемой самоубийства является важной темой в рус ской и французской культуре XVIII — начала XIX века. Неоднократно переводи лось письмо XXII из 3 части романа Руссо «Юлия, или Новая Элоиза», где Руссо размышляет о самоубийстве и предостерегает против него. Однако, если в «Новой Одно из них сообщаем читателю «Вестника» теперь, другое будет напечатано после [приме * чание В.А. Жуковского].

А.А. Златопольская Элоизе» Руссо выступает против самоубийства, то в данном письме, написанном от имени Руссо д’Антрегом, Руссо выступает как его апологет. В этом, думается, проявляется влияние романтических настроений конца XVIII — начала XIX века, а также слухов о том, что сам Руссо наложил на себя руки.

Таким образом, такой апокриф, как «Письмо Ж.-Ж. Руссо к Сесилии», был популярен в России на протяжении первой трети XIX века, однако в популярной периодике этот апокриф как подлинное сочинение появляется и в конце века.

Подтверждением популярности и широкого распространения апокрифов д’Антрега является также то, что в Российской Государственной библиотеке нами обнаружен еще один список, сделанный рукой неизвестного, письма к Сесилии на французском языке, заголовок письма: Rponse de J.J. Rousseau Milady Cecile H., архивариусом оно обозначено как «Письмо к Цецилии», оно также отличается и от письма, переведенного Жуковским, и от письма к Сесилии Гобарт, напечатан ном в 1884 году, на письме стоит другая дата и место — Париж, 7 июня 1774 года, то есть это совершенно другое письмо41. Это письмо от имени Руссо также напи сано д’Антрегом, оно воспроизведено в статье Коббана и Илвеса42.

Апокрифические сочинения Руссо появляются в конце XIX века не только в популярных русских журналах. Сведения о них, как о подлинных сочинениях Руссо, имеют место и в академических научных трудах. Это было вызвано уров нем современного исследования произведений и корреспонденции Руссо. Так, В.И. Герье цитирует в своей статье «Понятие о народе у Руссо» письмо баронессе Безенваль: «Я виноват, я ошибся, я считал вас справедливой, но вы дворянка, и я бы должен был понять, как неприлично мне, иностранцу и плебею, жаловаться на дворянина… Если он ведет себя без достоинства, то это потому, что дворянство его от того избавляет»43. Данное письмо, датированное ноябрем 1744 года, в на стоящее время считается апокрифическим44.

Таким образом, апокрифические произведения сыграли определенную роль в русском руссоизме. Именно апокрифические сочинения ярче представляют нам образ Руссо в общественном сознании, и в частности, антитезу Руссо — Вольтер.

В целом апокрифические сочинения, литературные подделки и мистификации бо лее свойственны французской культуре, чем культуре русской. И производство этих литературных мистификаций, апокрифических сочинений свойственно рус ским писателям и мыслителям, писавшим на французском языке. Это Белосель ский-Белозерский, а в XIX веке (независимо от проблемы апокрифических сочи нений Руссо), в более широком контексте, это, безусловно, П.Я. Чаадаев. Правда, Чаадаев, как правило, не скрывал своего авторства. У него есть «Записка графу Бенкендорфу от имени И.В. Киреевского», однако ни для кого не было секретом, что записку написал Чаадаев, его письмо «К самому себе от имени М.Ф. Орлова»

говорит само за себя. Однако имеются письма, где авторство Чаадаева предполо жительно, прежде всего, письма от имени А.Ф. Муравьевой.

А.А. Златопольская Приложение Руссо князю Александру Михайловичу Белосельскому-Белозерскому Из Парижа, 27 мая 1775 года Ваше уважение и доверие, князь, доставило мне большую радость. Благородные сердца отвечают друг другу и испытывают ответные чувства, и я говорил, перечиты вая Ваше письмо из Женевы: немного людей столь вдохновляют меня на это.

Вы жалеете, что мои бывшие соотечественники не выступили в мою защиту, когда их пастыри, можно сказать, умерщвляли мою душу. Трусы! Я им прощаю несправед ливости, может быть, только потомство за них отомстит. В данный час я вынужден больше сожалеть, чем они. Они потеряли гражданина, который составляет их славу.

Но что такое потеря этой блестящей химеры в сравнении с тем, что они вынудили сде лать меня. Я плачу, когда я думаю, что я не имею больше ни родных, ни друзей, ни свободной и процветающей отчизны.

О, озеро, на берегах которого я провел сладостное время моего детства;

очарова тельные пейзажи, где я видел впервые величественное и трогательное зрелище восхода солнца, где я изведал первые сердечные чувства, первые порывы дарования, ставшего с тех пор слишком повелительным и слишком знаменитым! увы, я вас не увижу более.

Эти колокольни, которые возвышаются среди дубов и елей, эти стада, эти мастерские, эти фабрики, странным образом разбросанные на горных потоках, в пропастях, на ска лах, эти многолетние деревья, эти источники, эти луга, эти горы, которые видели меня при рождении, они больше не увидят меня.

Сожгите это письмо, умоляю Вас;

мои чувства опять могут быть дурно истолкованы.

Вы меня спрашиваете, переписываю ли я ноты. А почему нет? Неужели стыдно зарабатывать на жизнь своим трудом? Вы спрашиваете, продолжаю ли я писать: нет, я не буду больше этого делать. Я сказал людям истину, они отвергли ее, я более ничего не буду говорить.

Вы хотите посмеяться, спрашивая меня о парижских новостях. Я выхожу только на прогулку, и всегда в одну и ту же сторону. Какие-то остроумцы сделали мне слиш ком много чести, отправив свои книги: я не читаю более. Мне принесли на днях новую комическую оперу, музыка Гретри, которого Вы так любите, и слова безусловно умно го человека. Но опять знатные господа действуют в лирической сцене. Я прошу про щения, князь, но у них нет нужного тона, здесь надобны добрые поселяне.

Моя жена часто вспоминает Вас. Мои несчастья не менее поразили ее сердце, чем мое, а мой ум все более слабеет. Мне осталась жизнь только, чтобы страдать, ее даже недостает, чтобы почувствовать, как должно, Ваши благодеяния. Не пишите мне бо лее, князь, я не смогу Вам ответить во второй раз. Когда Вы возвратитесь в Париж, приходите, и мы поговорим.

Я Вас прошу принять, князь, уверения в моем почтении.

Руссо.

Перевод А.А. Златопольской А.А. Златопольская Литературное творчество Белосельского-Белозерского уже изучалось. А.М. Белосельскому Белозерскому посвящена статья П.Р. Заборова в словаре «Русские писатели XVIII века» (Т. 1.

Л., 1988. С.79-81), его творчество рассматривается также в статье «Русско-французские поэты XVIII века» в сборнике «Многоязычие и литературное творчество» (Л., 1981. С.66-105).

Dianiologie ou tableau philosophique de l’entendement (Dresde, 1790;

Londres, 1791;

Freyberg, 1791) Premier dialogue entre Esper, jeune enfant de M. le prince Bloselsky, et le sage // L’Abeille du Nord (Altona), 1804. Vol. 5. № 23. P. 455-456.

Epitre aux Franois, aux Anglois et aux rpublicains de Saint-Marin. Cassel, 1784. Epitre aux Franois. S. l, 1802.

Voltaire. The complete works. Banbury Oxfordshire, 1975. T. 125. P. 375.

Voltaire. The complete works. T. 125. P. 376.

Перевод цит. по: Верещагин В.А. Московский Аполлон // Русский библиофил, 1916. № 1. С. 56.

Ср.: Voltaire. The complete works. Banbury (Oxfordshire), 1974. T. 116. P. 387.

Rousseau J.J. Correspondance complte. Oxford, 1984. T. XL. P. 244-246.

Rousseau J.J. Correspondance gnrale. Paris, 1930. T. 20. P. 312.

Rousseau J.J. Oeuvres compltes. Paris, 1959. T. 1. P. 1661, 1816.

Rousseau J.J. Correspondance complte. T. XL. P. 244.

Rousseau J.J. Correspondance complte. T. XL. P. 246.

Epitre aux Franois, aux Anglois et aux rpublicains de Saint-Marin. Cassel, 1784. P. 147-148.

Ibid. P. 8-9.

Dianiologie ou tableau philosophique de l’entendement. Dresde, 1790. P. 3.

Rousseau J.J. Correspondance complte. T. XL. P. 247.

См.: Письмо Ж. Ж. Руссо к князю Белосельскому. Париж 27-го мая 1775 // Русский вестник.

1841. Т. 3. № 7. С. 221-223.

Письмо господина Руссо к господину Волтеру // Собрание лучших сочинений к распро странению знания и к произведению удовольствия. 1762. Ч. IV. № 13. С. 235-273.

[Рейхель И.-Г.] Примечание к следующему письму, посланному от г. Руссо к г. Волтеру // Собрание лучших сочинений к распространению знаний и к произведению удовольствий или Смешанная библиотека. 1762. Ч. 4. С. 231-234.

Rousseau J.J. Oeuvres compltes. Paris, 1961. T. 2. P. 1904.

Rousseau J.J. Correspondance complte. Oxford, 1980. T. XXXVII. P. 368.

ОРК РНБ, Библиотека Вольтера, 4-245, р.60, f. 30. Выражаю искреннюю благодарность Н.А. Копаневу за указание на эту ремарку Ваньера. Здесь же текст эпитафии, который я цити рую по данной рукописи.

В 1787 году А.Ф. Малиновский переводит «Рассуждение о начале и основании гражданских общежитий», содержащее в себе полемику с Ж.-Ж. Руссо (Рассуждение о начале и основании гражданских общежитий, заключающее в себе убедительные исследования, вопреки Жан Жа ку Руссо, какими стезями природа совокупила первобытных людей, от чего произошло нера венство между ими и как общества достигли того степени совершенства, в коем теперь обре таются / [Пер. с франц. Алексей Малиновский]. М.: Тип. при театре, у Клаудия, 1787. [2], 116 с.).

Епитафия Волтеру, сочиненная на французском языке от Ж.-Ж. Руссо («Ум быстрый, не ве ликий дух…») // Отрада в скуке, или Книга веселия и размышления: В 2 ч. М., 1788. Ч. 1. С. 29.

Эпитафия Господину Волтеру Ж. Ж. Руссом на французском языке сочиненная («Оста ток бренного покрыл сей камень тела, из коего душа Волтера излетела...») / Пер. П.В. Побе доносцева // [Победоносцев П.В.] Сокровище полезных увеселений, или Лекарство, врачую щее людей, преданных печали и скуке: Собрание трудов одного россиянина из сочинений и переводов. М., 1800. С. 155-156.

А.А. Златопольская См: [Де Санглен Я.И.] Параллель между Руссо и Вольтером // Аврора, 1805. Т. 1. № 3. С. 179 204;

Мерсье Л.С. Параллель Вольтера и Руссо / С франц. Петр Буженинов // Аглая, 1808, Ч. 3, август. С. 32-37;

Вольтер и Руссо: Из журнала «Spectateur» / Пер. Z. // Журнал для сердца и ума. СПб., 1810. Ч. 2. № 4 (апр.). С. 77-83;

Некоторые мнения о Волтере, Руссо и литературе семнадцатого века / Пер. с франц. М. Невзорова // Друг юношества, 1811. № 12. С. 41-57;

Же нева и женевцы // Российский музеум. М., 1815. Ч. 1. № 1. С. 42-50.

См., напр.: [Борноволоков Т.С.] Изобличенный Волтер. СПб., 1792;

[Баррюэль О.] Волтерь янцы, или история о якобинцах,… открывающая все противухристианские злоумышления и таинства масонских лож. В 12 ч. / Пер. и предисл. [П. Дамагацкого]. М., 1805-1809.

Руссо Ж.-Ж. Эпитафия Вольтеру: Стихотворение / Пер. В. Васильева // Семь веков фран цузской поэзии в русских переводах. СПб., 1999. С. 223.

Письмо Ж.-Ж. Руссо [к Сесилии]: [Пер. с манускрипта] / Ж. Ж. Руссо;

[Пер. В.А. Жуковско го] // Вестник Европы. 1808. Ч. 37. № 4. С. 265-276. Перепечатано: К Сесилии: [Письмо Ж.-Ж.

Руссо] / Пер. В.А. Жуковского // Собрание образцовых сочинений в прозе: Образцовые сочи нения в прозе знаменитых древних и новых писателей. М., 1811. Ч. 5. С. 262-273;

Письмо Ж. Ж. Руссо [к Сесилии] // Жуковский В.А. Переводы в прозе В. Жуковского. М., 1816. Ч. 4.

С. 234-248;

Письмо Ж.-Ж. Руссо [к Сесилии] // Жуковский В.А. Переводы в прозе В. Жуков ского. СПб., 1827. Т. 3. С. 3-13.

Le Livre. Revue du monde littraire. Bibliographie Retrospective. 1884. V. P. 33-43.

Последняя любовь Руссо // Изящная литература. 1884. IV. С. 24-32. Вступление на с. 24-32.

Письмо Ж. Ж. Руссо из Монкена 28 марта 1770 г. [к Сесиль Гобарт] на с. 25-32.

Сводный каталог сериальных изданий России. Т. 1. Журналы. А-В. СПб., 1997. С. 252.

№ 06477.

Cobban A., Elwes R.S. A disciples of J.-J. Rousseau: The compte d’Antraigue // Revue d’histoire littraire de la France, 1936. Avril-juin, juillet-septembre. P. 181-210;

340-363.

Snelier J. Bibliographie gnrale des uvres de J.J. Rousseau. Paris, 1950. P. 251, n. 2194, 2195.

Rousseau J.J. Correspondance complte. Oxford, 1980. T. XXXVII. P. 368-370.

Ibid. P. 370. См. также: Duckworth C. D’Antraigues and the quest for happiness: nostalgia and commitment // Studies on Voltaire and eighteen century. 152. Oxford, 1976. P. 625-645.

Меркел Г. Путешествие Ж. Ж. Руссо в Параклет / Пер. В.А. Жуковского // Вестник Европы.

1808. Ч. 37. № 2, январь. С. 97-98. Перевод с книги: Merkel G. Erzlungen. Berlin, 1800. 3-6.

Письмо Ж. Ж. Руссо / Пер. В.А. Жуковского // Вестник Европы. 1808. Ч. 37. № 4, февраль. С. 265.

Руссо Ж.Ж. Письмо к Цецилии // ОР РНБ. Ф. 871 Арх. Я.Я. Штелина, ед. хр. 964. Водяной знак на бумаге рукописи содержит дату: 1794 г.

Руссо Ж.Ж. Письмо к Цецилии Г. Rponse de J.J. Rousseau Milady Cecile H. Paris, 7 juin 1774 // ОР РГБ. Ф. 222 Панина. К. XVI, ед. хр. 9, л. 1-2.

Cobban A., Elwes R.S. A disciples of J.-J. Rousseau: The compte d’Antraigue // Revue d’histoire littraire de la France. 1936. N 3. Juillet-septembre. P. 340-341.

Герье В.И. Понятие о народе у Руссо // Герье В.И. Идея народовластия и французская рево люция 1789 г. М., 1904. С. 266.

См.: Rousseau J.J. Correspondance complte. Genve, 1965. T. II. P. 376-377.

БИБЛИОТЕКА РУССКОГО МЕЦЕНАТА ЭПОХИ ПРОСВЕЩЕНИЯ:

КНИЖНОЕ СОБРАНИЕ ГРАФА АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВИЧА СТРОГАНОВА В.А. Сомов В сякая библиотека представляет собой сумму знаний, т.е. по сути дела энциклопедию и отражает уровень информации присущей той или иной эпохе. Библиотеки эпохи Просвещения отличаются своей универсально стью. Таковыми были книжные собрания Вольтера, Дидро и их совре менников. Универсальными по своему составу были и богатые библио теки русских аристократов XVIII века, хотя конечно, каждая из них отражала осо бые интересы владельцев. Библиотеки графов Семена Романовича и Александра Романовича Воронцовых были особо богаты политической литературой, книжное собрания графа Николая Петровича Шереметева — литературой музыкального театра, библиотека князя Димитрия Алексеевича Голицина — книгами по физике, химии, минералогии, библиотека графа Александра Сергеевича Строганова, о ко торой пойдет речь, литературой по изящным искусствам.

Александр Сергеевич Строганов (1734-1811), первый граф в роде Строга новых, просвещенный вельможа, видный франкмасон, известен прежде всего как ценитель искусства и меценат1. Он получил разностороннее образование, сначала дома в Петербурге, затем, в 1752-1757, совершенствовал свои знания за границей. Маршрут его образовательного путешествия проходил через Бер лин, Ганновер, Франкфурт, Страсбург, Базель, Женеву, Турин, Милан, Вене цию, Рим, Флоренцию, Париж и т.д. Под руководством женевских и париж ских знаменитостей он изучал историю, географию, латинский язык, логику, © В.А. Сомов, 2004.

Строгановы. Меценаты и коллекционеры: Каталог выставки. Санкт-Петербург: Славия, 2003.

В.А. Сомов право, математику, геометрию, тригонометрию, физику, архитектуру, форти фикацию, музыку, танцы, верховую езду1. В 1771-1776 гг. он снова жил в Ев ропе, в основном во Франции, в это время стал членом нескольких масонских лож, пользовался успехом в парижских салонах, принят в Версале. Строганов поддерживал знакомство со многими европейскими аристократами, государст венными деятелями, учеными, литераторами, художниками. Он оказывал по кровительство русским путешественникам, поддерживал иностранцев, же лающих посетить Россию или поступить на русскую службу. Воспитание сво его сына Павла он доверил собрату по масонской ложе, молодому француз скому ученому естествоиспытателю Жильберу Ромму. Во время пребывания за границей Строганов регулярно посещал библиотеки, музеи и мастерские со временных художников. Его интересы в соответствии с духом времени были очень разнообразны. Он был страстным собирателем произведений искусства, древностей, книг, памятников естественной истории, причем делал покупки не только для своих коллекций, но и выполнял поручения соотечественников, в т.ч. императрицы Екатерины II. Строганов принимал участие в общественной деятельности, так, он был одним из организаторов Вольного экономического общества и конкурса 1766-1768 гг. о крестьянской собственности. Будучи чле ном Комиссии по составлению проекта нового Уложения (в 1767 г. в его доме даже собирались депутаты Комиссии) добивался устройства школ для крестьян.

На склоне лет он руководил строительством Казанского собора в Петербурге.

Граф Строганов, обладая огромными денежными средствами и значитель ными связями, тем не менее, не сделал головокружительной карьеры и сосре доточился на занятиях науками и искусствами. Он известен прежде всего как один из замечательных меценатов. Его прекрасный дворец на углу набережной реки Мойки и Невского проспекта, являлся центром общественной и культур ной жизни Петербурга, местом литературных, художественных, научных соб раний. Именно здесь в 1766 г. был оглашен план создания Российской публич ной библиотеки, одним из инициаторов которого был сам хозяин. Не случай но, в 1800 г. Строганов был назначен директором только, что основанной Им ператорской Публичной Библиотеки и президентом Императорской Академии Художеств. При Публичной библиотеке он организовал общество для печата ния русских книг и переводов.

Картинная галерея Строгановского дворца, собрание древностей, библио тека, минералогический кабинет, были открыты для посещения публики.

Строганов стремился к популяризации своих коллекций — дважды издал ка талог своей картинной галереи, составленный им самим, подготовил к публи кации каталог лучшей части своей библиотеки.

Многочисленные посетители дома отмечали разнообразие увиденных кол лекций. Так, француз-эмигрант А.Т. Фортиа де Пиль, посетивший Россию в Кузнецов С.О. Пусть Франция поучит нас «танцовать». Книга первая. СПб., 2003.

В.А. Сомов начале 1790-х гг., рассматривал не только картинную галерею, которую назвал лучшей в Петербурге, но и античные вазы, коллекцию табакерок, предметы ес тественной истории (куски золотой, серебряной, свинцовой, железной руды, камни, древесные окаменелости, раковины и проч.). Среди скульптуры Фортиа де Пиль выделил четыре мраморных бюста: Дидро, Даламбера, Эйлера и Вольтера1. Его соотечественник Шарль Ришар де Весврот в 1791 г. осмотрел Минералогический кабинет Строганова и его Картинную галерею, и заметил, что в большинстве своем картины испорчены лаком2.

Уже от своих предков граф унаследовал богатое собрание русских рукопи сей и книг. Но новая эпоха несла с собой новое содержание библиотеки и сам Строганов заполнил ее западноевропейской литературой. Замечательной осо бенностью этой личной библиотеки была ее доступность для окружающих. В то время, когда библиотек общественного пользования в Петербурге было не достаточно, строгановская библиотека была своеобразным кабинетом для чте ния, подобно тем, что во множестве возникали в середине XVIII в. в Европе3.

О составе этого книжного собрания можно судить прежде всего по руко писным каталогам, которые хранятся в основном в ОР РНБ4. Наиболее полное представление о библиотеке дает документ озаглавленный «Каталог библиоте ки графини Строгановой»5. Он был составлен в 1820-х гг., вскоре после того как Софья Владимировна Строганова, невестка графа, по императорскому ука зу о майорате вступила во владения имуществом семьи и занялась приведени ем в порядок достаточно расстроенного хозяйства. Этот каталог зафиксировал основной комплекс книг, рукописей, географических карт, музыкальных материа лов, хранившихся в Строгановском дворце в Петербурге в начале XIX века. В нем учтены более 4000 изданий (примерно 10 тыс. томов), иностранный фонд содер жит примерно 3500 изданий. Книги распределены по тематическим разделам.

В 1807 г., еще при жизни А.С. Строганова и при его участии петербург ским книгопродавцем Карлом Вейером был подготовлен каталог библиотеки графа, вероятно, предназначавшийся для публикации6.

В каталоге, который составлен на французском языке, приведены описания примерно 1400 печатных изданий и рукописей. Это книги XVI — начала XIX века преимущественно на французском, некоторые на латинском, итальян [Fortia de Piles A.] Voyage de deux Franais en Allemagne, Danemarck, Sude, Russie et Pologne, fait en 1790-1792. Paris: Desenne, 1796. T. 3. Р. 42-44.

Рукопись хранится в Муниципальной библиотеке Версаля (Bibliothque municipale de Versailles).

Сомов В.А. Круг чтения петербургского общества в начале 1760-х гг. Из истории библиоте ки графа А.С. Строганова // Восемнадцатый век. Вып. 22. СПб., 2002. С. 200-234.

Елагина Н.А. Сомов В.А. Каталоги библиотеки графов Строгановых в Отделе рукописей РНБ: К вопросу о реконструкции строгановского книжного собрания // Западноевропейская культура в книгах и рукописях Российской национальной библиотеки. СПб., 2001. С. 222-234.

Разнояз. F XVIII. 177 (1-3).

Разнояз. F XVIII 184 (1).

В.А. Сомов ском, немецком, английском и нидерландском языках. Русских книг в каталоге нет, он представляет только иностранный фонд библиотеки, причем отражает лишь наиболее ценные материалы этого иностранного фонда. Это системати ческий каталог, он охватывают все разделы, и дает определенный срез собра ния, а именно то, что Строганов хотел представить ценителям и посетителям своей библиотеки. Любопытно, что в каталоге много новинок — изданий конца XVIII — начала XIX в., которые могли расширить круг возможных читателей.

Всего в каталоге, составленном Вейером, 9 разделов: «Теология», «Юрис пруденция и Законодательство», «Науки и искусства», «Изящные искусства», «Изящная словесность», «География»1, «История. Монеты и медали», «Уни кальные предметы»2.

Наиболее значительные по объему разделы: «Науки и искусства» (около 250 изданий), «Изящные искусства» (около 300 изд.), «Изящная словесность»

(около 400 изд.), «История. Монеты и медали» (около 230). Таким образом, по числу изданий самый большой отдел — «Изящная словесность», а самый зна чительный подраздел в нем — «Романы» (более 100 изд.).

Раздел «Науки и искусства в целом» содержит несколько справочных изда ний в том числе «Encyclopedie, ou dictionnaire raisonn des sciences, des arts & des mtiers, par une Socits de gens de Lettres mise en ordre et publis par Diderot & d’Alembert. Folio Paris. 35 vol.» Отметим, что строгановский экземпляр Энцик лопедии находится в настоящее время в Российской Национальной библиотеке.

Но прежде всего автор каталога и владелец библиотеки гордились разделом «Изящные искусства». Литература в нем была распределена очень тщательно:

Введение, где представлены сочинения по общим и отдельным вопросам Древности Иероглифы и письменность Рисунок. Живопись. Скульптура Статуи и мраморы Галереи и кабинеты живописи:

во Франции, в Германии, Англии и Нидерландах, в России, в Италии Произведения граверов. Эстампы Разные сборники Англичане и немцы Французы Итальянцы Возможно, раздел «География» входит в раздел «История», как это было принято в то время.

Но общего названия для этих двух разделов Вейер не дал.

В этом разделе перечислены рукописи: французские, персидские и китайские.

В.А. Сомов Сочинения замечательные прекрасными гравюрами, которые в них содер жатся:

галереи древностей, памятники и руины Живописные путешествия и виды:

Англии, Франции, Швейцарии, Италии, Севера (?), Греции, Египта, Сирии, Палестины, Индии, Портреты Гражданские и театральные костюмы Каталоги картин Гражданская архитектура Гидравлическая архитектура Украшения зданий и сады Военная история и искусство. Архитектура. Артиллерия Искусства и ремесла Танец. Верховая езда. Игры В этом богатом комплексе особо выделены «Сочинения замечательные прекрасными гравюрами», среди них «Неистовый Роланд» Ариосто, «Генриа да» и «Орлеанская девственница» Вольтера с гравюрами Моро, Ветхий и Но вый Завет с иллюстрациями Моро и Марилье, «Освобожденный Иерусалим»

Торквато Тассо с иллюстрациями Кошена и Гравело.

Вейер сопроводил каталог предисловием, оформленным в виде посвяще ния графу Строганову. В нем он отметил как ценность книг, так и относитель ность их распределения по тематическим отделам: «У каждого ученого есть свой метод классифицировать книги: Теолог внесет как можно больше в свою часть, литератор, историк и др. также. Не имея претензии ставить себя среди них, я счел возможным подражать им и по этой причине Живописные путеше ствия вместе с Памятниками и Руинами входят в Изящные искусства, их ос новное достоинство состоит в гравюрах, я прибавил туда Жизнеописания и Творения Художников и Архитекторов, предполагая, что описание и пред ставление их творений было более интересно, чем их биография. … Нужно согласиться, с тем, что, хотя Ваше Сиятельство упражняется в основном в изящных искусствах, Вы совсем не пренебрегаете великими авторами почти всех наций, и Вы выбрали, то, что существовало лучшего в каждой части, не ис ключая самые прекрасные произведений типографий современных наций, кото рые не нуждаются в хвалах, так как все выбраны с такой разборчивостью. По сему я воздержался от того, чтобы расточать им эпитеты превосходный или великолеп ный экземпляр, изысканные гравюры и проч. и проч., так как я был бы вынужден В.А. Сомов повторять эти хвалы беспрестанно;

тогда как ценитель, который увидит эту дра гоценную коллекцию, сможет ею лишь восхищаться и сам воздать хвалу»1.

Библиотека Строгановского дворца содержала литературу самой разнооб разной тематики, которая служила графу Строганову и посетителям его дома для изучения его столь же разнообразных коллекций. Но значение той или иной частной библиотеки определяется не только ее составом, но личностью владельца и именами других ее читателей. Поэтому было бы трудно преувели чить роль библиотеки Александра Сергеевича Строганова, русского Мецената эпохи Просвещения, в развитии отечественной культуры и в обогащении ее ценностями культуры европейской.

Приложение Catalogue de la Bibliothque de Son Excellence Monsieur le Comte Alexandre de Stroganoff. (ОР РНБ Разнояз F XVIII 184-1).

Table des Divisions. (Fol. 5-5v.) Thologie Ecriture sainte Melanges de Thologie Jurisprudence. Legislation Sciences & Arts Sciences & Arts en gnral Philosophie, Logique, Morale & Metaphysique Politique, Diplomatie. Dipplomatique. Economie politique & Administration Education Physique. Electricit Histoire naturelle gnrale Minralogie & Metallurgie Agriculture Botanique Insectes Amphibies. Testaces. Crustaces Physiologie. Medecine. Chirurgie Chymie, Pharmacie. Alchimie.

Mathematiques Algbre & Gometrie Astronimie, Optique & Mechanique Instrumens de mathematiques Musique Разнояз. F XVIII 184 (1) Fol. 2v.-3.

В.А. Сомов Beaux-Arts Introduction;

ouvrages generaux & particuliers Antiquits Hiroglyphes & Ecriture Dessin. Peinture. Sculpture Statues & Marbres Galries & Cabinets de Peinture En France En Allemagne, Angleterre & Pays-Bas En Russie En Italie Oeuvres des graveurs. Estampes Recueils divers Anglais & allemands Franais Italiens Ouvrages remarquables par la beaut des gravures qu’ils contiennent Galeries d’Antiquits Monumens & Ruines Voyages pittoresques & vues D’Angleterre, de France, de Suisse D’Italie, du Nord, de la Grce D’Egypte, de Syrie, de la Palestine & des Indes Portraits Costumes civils & theatrales Catalogues de tableaux &c Architecture civile Architecture hydraulique Dcoration des batiments & jardin Art & Histoire militaire. Architecture, Artillerie Arts & Metiers Danse. Equitation. Jeux Belles-Lettres Etudes des langues, grammaires. Dictionnaires Rheteurs & Orateurs Potique. Posies grecques & Traductions Potes latins & Traductions Potes franais Potes allemands, anglais & autres Mythologies & fables Potes & Poesies dramatiques Grecques & latins & franaises Italiennes & anglaises Poesies prosaiques В.А. Сомов Anecdotes. Contes. Nouvelles Romans Polygraphie, ou auteurs qui ont ecrits sur diverses matires.

Dialogues. Correspondance. Lettres.

Apologies. Critiques. Satyres. &c [Gographie] Gographie ancienne & moderne, gnrale & particulire.

Topographie. Statistique. Atlas & cartes Gographie &c &c de la Russie Voyages en gnral dans divers pays Voyages particuliers Voyages en Russie Voyages imaginaires Histoire Antiquits. Pierres graves. Medailles & Monnaies Histoire universelle ancienne & moderne des Etats & de leurs souverains Histoire grecque Histoire Romaine Histoire moderne Histoire d’Angleterre Histoire d’Allemagne Histoire de France Hist. De la Revolution franaise & de tout ce qui y a rapport Histoire d’Italie & d’Hongrie Histoire de Danemarck, Sude, Livonie & Pologne Histoire de Russie Hist. Des Egyptiens, Chinois, Indiens Hist. Ecclesiastique des Cultes, Religions & Ordres Franc-maonnerie Hist. Litteraire, des acadmies &c Bibliographie Dictionn. Historiques biographies &c.

Melanges d’histoire &c. &c.

Objets uniques Franais Persan Chinoix «ПИСЬМА РУССКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА»

Н.М. КАРАМЗИНА — ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ ЖИЗНИ Л.А. Сапченко Э нциклопедизм был в природе вещей эпохи Просвещения. Представле ние об общности развития путей всего человечества предполагало знание всего обо всем и, как следствие, единство мыслей и чувствова ний. Энциклопедичность содержания «Писем русского путешествен ника» Н.М. Карамзина известна1, но понимается часто однозначно — как большой объем сведений о европейской культуре, литературе, истории, политике, быте и пр. Между тем, помимо этого, книга Карамзина дает пред ставление еще и о многом другом — о движении эстетической мысли в конце XVIII столетия и изменениях в художественном сознании, об умонастроениях эпохи, передает многообразный спектр человеческих переживаний, а кроме всего прочего, еще и являет собой своего рода энциклопедию существовавших тогда литературных жанров. Наконец, «Письма русского путешественника»

несут в себе также знание о начинающемся кризисе просветительства эпохи, об относительности истины и, следовательно, невозможности энциклопедизма.

Созданный Карамзиным жанр путешествия оказался эстетически универ сальным феноменом в плане открытости и неисчерпаемости содержания и формы. Превзойти Карамзина в этом жанре было нельзя, так же, как Крылова нельзя было превзойти в жанре басни. Произведения русских писателей, стро ившиеся с учетом карамзинской традиции в этой области (речь не идет о под ражаниях), не только, например, «Путевые письма из Англии, Германии и © Л.А. Сапченко, 2004.

См.: Лотман Ю.М., Успенский Б.А. «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина и их место в развитии русской культуры // Карамзин Н.М. Письма русского путешественника («Литературные памятники»). Л., 1984. С. 525-607.

Л.А. Сапченко Франции» Н.И. Греча или «Дорожный дневник» М.П. Погодина, но и такие, как «Письма из Франции и Италии» Герцена, «Фрегат "Паллада"» Гончарова, «Зимние заметки о летних впечатлениях» Достоевского, не могут сравниться с «Письмами русского путешественника» в плане универсальности содержания и художественной формы и предстают значительно более узкими и однозначными.

Проблематика «Писем русского путешественника» грандиозна: Россия и Европа, государство и революция, природа и цивилизация, человек и общест во. Картина культурной жизни Европы, созданная в «Письмах русского путе шественника», энциклопедична, всеохватна, и движущийся в этой панораме герой потенциально и концептуально наделен бесконечным числом возмож ных сюжетных ходов и эстетических решений.

Восприятие европейского культурного универсума дается в свете его истории, в плане сопоставления прошлого и настоящего, в движении времени. Автор изо бражает природные ландшафты, селения, улицы городов, наполненные людьми, памятники литературы и истории, силой авторского воображения вновь заселен ные своими обитателями, как бы ожившие монументы и т.д. Направление взгля да — от культуры быта к духовной культуре. В общих и частных суждениях о ев ропейском искусстве, в размышлениях о смене художественных стилей и жанров (например, от трагедии французского классицизма — к «мещанской драме») пу тешественник замечает прежде всего приближение к обыкновенному человеку.

Панорама европейской жизни предстает как бы трехмерной. На одной оси располагается время: века и минуты;

на другой — пространство (дороги, селе ния, горы, равнины, города, улицы, площади, архитектурные ансамбли, от дельные здания, парки и т.д.), на третьей — люди (среди них и тени прошло го), жители деревень, городская толпа, конкретный человек в его взаимодейст вии с пространством и временем.

Этот дискурс оказался настолько плодотворен, что развертывание его могло происходить уже и за пределами произведения Карамзина. Отсутствие для автора «Писем русского путешественника» принципиальной границы между Россией и Европой позволило применить карамзинский подход и на российском материале.

Отдельные, даже короткие эпизоды «Писем…» имели в себе возможность пре вращения не только в «сюжет для небольшого рассказа», но, порой, и романа (в творчестве Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского), получали и поэтиче ское, стихотворное воплощение. Так, завершая рассказ о французской революции и расценивая ее как род политического безумия, Карамзин пишет: «Легкие умы думают, что все легко;

мудрые знают опасность всякой перемены и живут тихо»1.

У Пушкина читаем:

Воды глубокие Плавно текут.

Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. С. 227.

332 Л.А. Сапченко Люди премудрые Тихо живут1.

Пушкинское же стихотворение «Из Пиндемонти» являет образ путешест вия как воплощения абсолютной свободы.

Писатели XIX столетия создали новые модификации образа русского пу тешественника, генетически восходящие к произведению Карамзина.

Энциклопедизм является в «Письмах русского путешественника» эстетиче ским принципом, организующим внутреннюю структуру повествования и даю щим ей свободу саморазвития. В то же время созданная им многоплановая карти на общественно-культурной жизни Европы, подобно старинному холсту, начина ет давать трещины: смысл культуры с просветительской точки зрения — «нравст венное сближение народов», а между тем автор «Писем…» начинает подмечать то здесь, то там признаки нравственного разъединения в разных видах — от специ фики мировосприятия до прямой вражды. С этой точки зрения «Письма русского путешественника» — последний памятник уходящему веку Просвещения: вместо ожидаемого единонаправленного порыва к знаниям, к общему благу человечество начинает распадаться на отдельные нации, партии, содружества, наконец, на от дельных личностей, которым нет никакого дела ни до познания истины, ни до прогресса, ни до общественного блага. Эти фрагменты неосуществившейся уто пии, несущие в себе признаки неизбежного ее разрушения, стали строительным материалом для ряда русских писателей в их работе над картиной нового столе тия, над портретом героя новой эпохи. В этом смысле Карамзин полностью при надлежит новому, XIX веку. Не случайно некоторые частные, казалось бы, эпизо ды «Писем…» получили достойное осмысление лишь в свете художественных открытий Гончарова, Достоевского, Чехова и др. В «Письмах русского путешест венника», этой панораме культурного универсума, создававшейся в последнее де сятилетие XVIII века, Карамзин, опираясь на предшествующую традицию и про двигаясь «по направлению» к человеку, или «в сторону» (другой вариант перевода заглавия романа Пруста) человека, предварил идейные и эстетические искания художников конца XIX и начала XX столетий.

Идейно-композиционным стержнем карамзинского произведения является ев ропейский человек, что в эпоху Просвещения было синонимично родовому поня тию, но и в то же время конкретная личность, хотя и обладающая признаками ти пичности, — в определенном смысле герой своего времени. Созданный в «Пись мах…» образ героя времени стал типологической основой целой галереи образов в русской литературе. Карамзинское наследие становится для русских писателей последующих поколений определенной смыслопорождающей моделью: это вера в просветительские идеалы и понимание несбыточности мечты, драматизм жизни Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 17 т. Репринтное воспроизведение издания 1935-59 гг. М., 1994-1997. Т. 3. С. 471.

Л.А. Сапченко и доверие к Провидению, величие души «маленького» человека и его горестная участь, стремление к примирению с миром и думы о происхождении зла. Кроме того, писателем были открыты новые принципы художественного видения, про дуктивные художественные модели, обладавшие способностью действовать в различных эстетических системах. Особое, небывалое качество приобретают в его творчестве пейзаж и портрет, иной становится внутренняя структура образа.

В произведении обнаруживаются две тенденции: первая (просветительская в своей основе) связана с установкой писателя на узнавание уже знакомого, на при косновение к миру европейской культуры, уже изученной по книгам, справочни кам, гравюрам и т.д. В связи с этим создается ситуация, в которой личность пере живает незабываемое чувство своей индивидуальной сопричастности к феноме нам мировой цивилизации. Несовпадение подлинных впечатлений с ожидаемыми воспринимается как досадная аномалия, а реализация нормы — как облегчение.

Увидеть знаменитый город и испытать в нем подобающие чувства — одна из це лей путешествия. При этом огромный запас знаний об истории и культуре, кото рым обладает русский путешественник, его энциклопедическая осведомленность, его начитанность в справочниках, в литературе путешествий совмещается с субъ ективным восприятием. Опираясь на справочники и путеводители, Карамзин пе редает не только многообразные сведения о городах, их историю, их достоприме чательности, но наряду с принципом «путеводителя» действует и другой, уже не связанный с просветительством, предполагающий передачу собственных, непо вторимых «впечатлений», свободный от сообщения исторических, политических и т.п. фактов, известий о городе или стране. В «парижских» письмах происходит как бы совмещение двух временных шкал: на одной цена деления — столетие, на другой — мгновение. Писатель рисует увиденную картину в ее общечеловече ском (эстетическом, нравственно-философском, историческом, социально-поли тическом) и индивидуально-личностном измерениях. Карамзин воссоздает не ло гически упорядоченные наблюдения, а мелькающие картинки, мимолетные раз розненные ощущения, превыше всего ценя первое впечатление и возводя это в эс тетический принцип. Автор «Писем…» мастерски использует возможности зву ковых, зрительных, обонятельных образов1.

Динамика картины у Карамзина обусловлена, с одной стороны, движением самого путешественника, а с другой — чередой быстро сменяющих друг друга впечатлений, волнением, текучестью городской толпы: «… красивые здания, домы в шесть этажей, богатые лавки. Какое многолюдство! Какая пестрота!

Какой шум! Карета скачет за каретою;

беспрестанно кричат «gare! gare!», и на род волнуется как море. Сей неописуемый шум, сие чудное разнообразие предметов, сие чрезвычайное многолюдство, сия необыкновенная живость в См.: Сапченко Л.А. Европейский город в изображении Карамзина: традиции и новаторство // Традиция в истории культуры. Сб. докладов и тезисов II региональной конференции. Улья новск, 2000. С. 102-115.

334 Л.А. Сапченко народе привели меня в некоторое изумление. — Мне казалось, что я, как ма ленькая песчинка, попал в ужасную пучину и кружусь в водном вихре»1.

«Письма русского путешественника» — произведение уникальное. Широко используя накопленный до него литературный опыт, Карамзин в то же время вы ступил как провозвестник будущих эстетик, расцвет которых был еще далеко впе реди. Так, в творчестве писателя, жившего в эпоху смены, ломки и становления новых философско-эстетических концепций и стилей, неожиданно обнаруживает ся характерная для художников будущих поколений манера в передаче впечатле ний действительности. Впервые в литературе путешествий (отличаясь этим от Стерна и Дюпати) и задолго до русских и европейских романистов (Бальзака, Диккенса, Золя, Достоевского и др.) Карамзин начинает воссоздавать городскую среду «как синтез предметно-пространственной ситуации и человеческих дейст вий, чувств, мыслей»2, причем индивидуальное восприятие города, принцип не разложимого впечатления, нерасчлененного переживания становится окаймляю щей рамкой, придающей единство пестрой картине.

Важно также, что Карамзин не только воспроизводит взгляд со стороны, взгляд наблюдателя, но и погружается в эту среду, в ее коловращение, чувст вует ее изнутри. Философски осмысливая жизнь города, он передает ощуще ния отдельного человека в толпе (которая, вопреки просветительскому пред ставлению, воспринимается не как сообщество людей, а как мелькающие те ни), воссоздает мысли и чувства человека, связанного с толпой, но в то же время и одинокого, превращающегося в песчинку: «Я люблю большие города и многолюдство, в котором человек может быть уединеннее, нежели в самом малом обществе;

люблю смотреть на тысячи незнакомых лиц, которые, подоб но китайским теням, мелькают передо мною, оставляя в нервах легкие, едва приметные впечатления;


люблю теряться душою в разнообразии действующих на меня предметов и вдруг обращаться к самому себе — думать, что я средоточие нравственного мира, предмет всех его движений, или пылинка, которая с мириа дами других атомов обращается в вихре предопределенных случаев…»3.

Таким образом, в «Письмах русского путешественника» возникает объемная, трехмерная картина европейского культурного универсума: перемещение героя в пространстве пересекается с воображаемым путешествием во времени, мыслен ными экскурсами в область прошлого и 6удущего. Движется не только путешест венник: само культурное развитие имеет направление. С точки зрения идеалов Просвещения, цель его — «нравственное сближение народов»;

цель автора — по нять, так ли это, попытаться представить пути дальнейшего развития человечест ва. При этом писатель стремится запечатлеть неповторимое, уходящее мгновение или неожиданно показать одиночество героя-странника в мире людей.

Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. С. 215.

Глазычев В.Л. Поэтика городской среды // Эстетическая выразительность города. М., 1986. С. 135.

Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. С. 332.

Л.А. Сапченко Наконец, в «Письмах русского путешественника» сформировалась новая структура художественного образа, основанная на ассоциативном восприятии яв лений действительности и имевшая принципиальное значение для литературного развития. В книге Карамзина имеет место, с одной стороны, традиционно-устой чивое знание, внеличностная система истин, следование литературному обычаю, а с другой, — индивидуальное восприятие реальности, субъективное видение мира.

Структура художественного образа в произведении Карамзина претерпевает оп ределенную эволюцию и являет при этом широкий спектр типов: от однозначного аллегорического и эмблематического, до символического, бесконечного в своей многозначности. Одновременно с использованием эмблематической структуры происходило ее переустройство и переосмысление: раздвигались границы и изо бражения, и истолкования, появлялось эмоциональное звено, связывающее эти части, кроме того, эмблема начинала использоваться автором для характеристики другого (книжно-поэтического) сознания. На смену устойчиво-эмблематическому в произведении Карамзина приходит конкретно-индивидуальное восприятие и осмысление того или иного феномена физического мира. Индивидуально-лич ностным становится и сам отбор этих явлений.

Дальнейшая эволюция внутренней структуры была образа связана с усилени ем субъективности, непередаваемости индивидуального духовного опыта. Смысл того или иного образа не формулировался, он лишь улавливался в насыщенной тонкими ассоциациями поэтической прозе. Отрешаясь наконец от эмблемы, автор создавал образ, эмоциональное содержание которого не претендовало быть обще известным и общедоступным, объединяя лишь «немногих», «сочувственников», исключая возможность существования всеобщей рационалистической истины.

Таким образом, в «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзин соз дал уникальный эстетический феномен, отличающийся направленностью к чело веку, проницаемостью художественного времени и пространства, способностью героя к движению и саморазвитию, широтой и динамичностью в изображении со циокультурного универсума. Это обусловило энциклопедизм и необычайную продуктивность самых разных уровней структуры произведения: проблематики, конфликта, характерологии, сюжета и композиции, жанра и стиля. По существу, все элементы структуры «Писем…» были так или иначе продолжены, развиты, переосмыслены новыми поколениями русских писателей, включены в новые эсте тические системы. Неисчерпаемость содержания позволяет книге Карамзина в те чение многих десятилетий оставаться живым явлением русской литературы, куль туры и общественной жизни, дает ей способность отвечать на меняющиеся запро сы времени.

ЭНЦИКЛОПЕДИЗМ И ФИЛОСОФИЯ ТОЖДЕСТВА БЫТИЯ И МЫШЛЕНИЯ По шеллингианским мотивам литературной критики Аполлона Григорьева В.Ф. Кривушина Э нциклопедизм как форма образованности личности, получив гражданст во в истории Нового времени вместе с колоссальным сводом знаний «Энциклопедии», подготовленной замечательными деятелями француз ского Просвещения, обладал таким потенциалом, что не мог не обрести самостоятельности. Став атрибутом сознания развитой новоевропейской личности, он явил эту самостоятельность уже на рубеже XVIII и XIX вв., причём в форме, не только отличной от просветительской, но оппозиционной ему, во всяком случае, по своему общему мировоззренческому смыслу. Речь идёт о романтизме.

Романтизм складывался в целостную культуру и реально существовал как специфический стиль мышления в литературе, эстетике, живописи, музыке, фило софии, естествознании. Структура его, таким образом, тяготела к универсальному охвату культуры. В индивидуализированной форме своего бытия романтизм тем более стремился к универсальности, чем более поэт, естествоиспытатель, историк, филолог концептуализировал свою профессиональную романтическую ориента цию, то есть романтически соотносил её с сопредельными ему мировоззренче скими проблемами. Для большинства романтиков такая концептуализация была формой развития их мировоззрения. Романтики программно культивировали уни версальное овладение личностью не только духовными ценностями своей эпохи, но и разнообразным духовным опытом «большого времени». Личность должна интегрировать его в себя и произвести из себя. «Действительно свободный и обра зованный человек, — писал Ф. Шлегель, — должен бы по своему желанию уметь © В.Ф. Кривушина, 2004.

В.Ф. Кривушина настраиваться то на философский лад, то на филологический, исторический или риторический, античный или же современный совершенно произвольно, подобно тому, как настраивают инструменты в любое время и на любой тон»1. Высказан ная таким образом шлегелевская концепция всесторонней образованности не ха рактерна для русского романтизма. Но в русской культуре и в русском романтиз ме, в частности, повторится общеевропейская коллизия романтической личности, стоящей по своему развитию выше норм обыденной действительности и в оппо зиции к ним. В этом контексте русское сознание и осмысливает вопрос о той форме мировоззрения, которая может правильно сориентировать личность в от ношении действительности, обеспечить взаимную внутреннюю координацию личности и её культурно-исторического окружения. Если сформулировать эту за дачу в философских терминах, она предстанет в виде проблемы тождества бытия и мышления. В феномене же мышления закодирована, в частности, и проблемати ка образованности философски показательного человека ХIХ века, энциклопеди ческий потенциал которой так по-разному был разыгран в оппонирующих друг другу мировоззрениях романтически-самобытническо-эстетическо-органического толка — с одной стороны и рационалистических системах немецкого классиче ского идеализма — с другой. В этой связи у нас и возникает потребность просле дить эту русскую метаморфозу идеи энциклопедизма, проговоренного ли в своей терминологической форме или закодированного в типах философского мировоз зрения. Ведь рассмотрение содержания понятия энциклопедизма как всякого но вого аспекта рефлексии, в данном случае — по поводу европейской и русской об разованности позапрошлого века — способно внести дополнительные нюансы в понимание романтически-самобытнического способа освоения мира в его столь актуальной сегодня оппозиционности немецкому рационализму, развивающему просветительскую концепцию разума.

Итоговый потенциал русского романтизма ХIХ века персонифицировал се бя в Аполлоне Григорьеве. Поэт, философ, культуролог, литературный критик, он, вне всякого сомнения, представлял поколение энциклопедически образо ванных русских и, как увидим, вполне отдавал себе в этом отчёт.

Отдельные элементы критики европейской образованности романтической личности, парализованной бездействием в своём неприятии эмпирической дейст вительности, можно найти и в мировоззрении Григорьева сороковых годов. В первой половине пятидесятых, со сменой отрицательного отношения к действи тельности позитивным, критика западно-европейского сознания, представленного теперь немецким идеализмом как базисом европейской образованности, в созна нии и творчестве Григорьева выдвигается на передний план, чтобы во второй по ловине тех же пятидесятых достичь своей зрелости. Фаза зрелости связана с об новлением знакомства Григорьева с шеллинговой философией тождества;

он ис пользовал эту возможность во время своего двухгодичного (1857-1858) пребыва Литературная теория немецкого романтизма. Л., 1934. С. 175.

338 В.Ф. Кривушина ния за границей и, в частности, в Берлине. По возвращении в Россию кануна ре форм перед ним встаёт задача оправдания и отстаивания позиции «примирения» с действительностью перед лицом нарастающей социально-политической напря жённости в обществе. Идея примирения для Григорьева в отрицательном смысле связана с принципиальным отрицанием рационалистического («теоретического») подхода к действительности, с которым он, как критик, полемизирует в лице Н.А.

Добролюбова, мыслителя «гегелевского» ряда. «Теории, как итог, выведенные из прошедшего рассудком, правы всегда только в отношении к прошедшему, на ко торые они, как на жизнь, опираются, а прошедшее всегда только труп, покидае мый быстро текущею вперёд жизнию1, труп, в котором анатомия доберётся до всего, кроме души. Теория вывела из известных данных законы и хочет заставить насильственно жить все последующие, раскрывающиеся данные по этим логиче ски правильным законам. Логическое бытие самих законов несомненно, мозговая работа по этим отвлечённым законам идёт совершенно правильно, да идёт-то она в отвлечённом, чисто логическом мире, мире, в котором нет неисчерпаемого творчества жизни»2. В позитивном плане примирение с действительностью связа но для Григорьева с верой в действительность («жизнь») и основанные на этой ве ре-доверии принципы её восприятия: «подслушивать биение её пульса в массах, внимать голосам её в созданиях искусства и религиозно радоваться, когда она приподнимает свои покровы, разоблачает свои новые тайны и разрушает наши старые теории…»3 Если отрицательный смысл «примирения» представляет собой глубоко личностный и обретённый, как всегда у Григорьева в «органическом»


процессе саморазвития вариант непосредственно шеллингианской или опосредо ванной соответствующими идеями А.С. Хомякова критики Гегеля, то позитивный смысл восходит к нескольким источникам. Во всяком случае сам Григорьев, правда в других контекстах, обычно к ним апеллирует. Так, прослушивание бие ния пульса жизни в народных массах, — эта ориентация несомненно восходит к авторитету французских историков периода реставрации и особенно к любимому критиком О. Тьерри. В «Письмах об изучении истории Франции» Тьерри опро вергал идею исключительности роли королей в исторических событиях. Так, при менительно к факту распада Карла Великого, он писал: «Все было делом нацио нального духа и того импульса, который исходит от масс и которому ничто не может противостоять… При поверхностном рассмотрении может показаться, что они слепо следуют за каким-нибудь вождём, чьё имя только и сохраняет исто рия»4. Стоит сравнить с этим суждением григорьевскую мысль: «Засвидетельст вовать правду всякого факта нравственного и идти от него дальше, идти вперёд, Пример критики с апелляцией к критикуемому классическому первоисточнику рационализ ма: «а голый результат есть труп, оставивший позади себя тенденцию». Гегель Г.Ф.В. Сочи нения в XIV томах. Т. IV. М., 1959. С. 2.

Григорьев А.А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 238-239.

Там же. С. 239.

Цит. по: Далин В.М. Историки Франции XIX-XX веков. М., 1981. С. 11.

В.Ф. Кривушина способны только те, стремясь к новым берегам, смело сжигают за собою кораб ли, — да простодушное, тысячеголовое дитя, называемое массою, по инстинктив ному чувству идущее неуклонно и неутомимо вперёд»1. Другим источником это го, «народного», момента позитивного смысла григорьевской позиции примире ния с жизнью мог быть также близкий русскому критику Э. Ренан, один «из глу боких и самостоятельнейших мыслителей, в нашу эпоху знамён, доктрин и тео рий, не стоящий ни под каким знаменем…»2. Определение «глубокий мыслитель»

Григорьев отнимет, однако, у Ренана — автора «Жизни Иисуса»3, но, конечно, не в связи с идеями такого рода: «история человечества — продолжение истории природы… Прогресс бессознателен, инстинктивен в массах, выражается в зарож дении языка, нравственности, религии;

он сознателен в личном творчестве высше го порядка»4. Но всё-таки самой главной для Григорьева как эстетика и критика источник познания жизни — это искусство. «Дознано, кажется, несомненными опытами, что всё новое вносится в жизнь только искусством: оно одно воплощает в своих созданиях то, что невидимо присутствует в воздухе. Искусство заранее чувствует приближающееся будущее, как птицы чувствуют грозу или вёдро;

всё, что есть в воздухе эпохи, своё или наносное, постоянное или преходящее, отра зится в фокусе искусства и отразится так, что всякий почувствует правду отраже ния;

всякий будет дивиться, как ему самому эта правда не предстала так ярко»5.

Подобно автору «Системы трансцендентального идеализма» Григорьев ви дит в произведении искусства органон философии. Как явилась такая идея у Шеллинга и какое место она заняла в его философии тождества? Известно, что, согласно шеллинговой концепции абсолютного тождества (абсолюта, ра зума) то, что осознаёт бытие во мне, и то, что бессознательно во мне, суть одна и та же субстанция6. Первопричина и первоисточник всего сущего, абсолют, возвышаясь над противоположностью духа и природы (они в нём абсолютно ней трализованы) открывает себя в действии интеллектуального созерцания. Интел лектуальное созерцание как феномен нашего, конечного, ограниченного сознания (само по себе-то оно — фикция: временная процессуальность внеположна абсо Григорьев А.А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 276.

Григорьев Аполлон. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1990. С. 299.

См. об этом: Кривушина В.Ф. Аполлон Григорьев и Эрнест Ренан // Credo, № 4 (36), 2003.

Ренан Э. Жизнь Иисуса. М., 1991. С. 13.

Григорьев А.А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 67.

О философии тождества Шеллинга см.: Бур М., Иррлиц Г. Притязание разума. М., 1978.

С. 184-190;

Бур М. Проблематика «тождества» в философии от Канта до Гегеля // Философ ские науки, 1980. № 3;

Гулыга А. Шеллинг М., 1982. С. 151-190;

Лазарев В.В. Ф.В.Й. Шел линг // История диалектики. Немецкая классическая философия. М., 1978. С. 192-216;

Линиц кий П.И. Обзор философских учений // Шеллинг: Pro et contra. СПб., 2001;

Пестов А.Л. Всту пительная статья к кн.: Шеллинг Ф.В.Й. Идеи к диалектике природы как введение в изучение этой науки. СПб., 1998. С. 40-45;

Петц З. Введение // Шеллинг Ф.В.Й. Система мировых эпох.

Томск, 1999. С. 13-19;

Реале Д., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней.

Кн. 4. От романтизма до наших дней. СПб., 1997. С. 50-53.

340 В.Ф. Кривушина лютно неподвижному в себе тождеству) выступает в диалектике единства и про тивоположности двух видов деятельности – реальной, положительной, бессозна тельной, бесконечной продуктивности и продуктивности конечной (конечных предметов и явлений), отрицательной, ограничивающей, идеальной;

или — в единстве и противоположности творческой и рефлексивной деятельности в при роде, истории и духе. Интеллектуальное созерцание как универсальная способ ность разума применительно к человеческому познанию и творчеству предполага ет в человеке ту общеприродную способность совмещать функцию «бессозна тельного» продуктивного воображения и сознательной рефлексии, которая (спо собность) на природном уровне была ответственна за «изначальное» свободное (в особом смысле свободы от произвола отвлечённого интеллекта) порождение всего сущего и производит «природный» эффект «рождения» предмета на наших глазах.

Особой формой интеллектуального созерцания у Шеллинга выступает эс тетическое созерцание, преодолевающее в своём особенном результате — про изведении искусства субъективную ограниченность философского мышления.

В этой связи автор «Системы трансцендентального идеализма» выдвигает столь глубоко совпадающую с интуициями Григорьева идею об искусстве как органоне философии. Искусство, развивает Шеллинг свою идею уже примени тельно к философии тождества, будучи творческой параллелью творчеству универсальной жизни, воспроизводит (сознательно-бессознательно как во всём универсуме) постепенное осуществление идеала абсолютного тождества, а именно – примирения идеального и реального в ряде таких исторических (от носительных), но объективных идеалов. Объективных, то есть реальных: речь идёт об особой реальности, не эмпирической, а о реальности художественной образной формы, где жизнь схвачена не «голологически», а в полноте всех моментов жизни и в этом смысле реально.

Попытаемся же выявить те соответствия, в которых проступает у Григорье ва — литературного критика черты шеллинговой философии тождества и парал лельно прояснить вопрос: если дающая себя знать с конца пятидесятых годов те матика энциклопедизма окрашивается у него концептуально, то не в свете ли той же шеллинговой концепции тождества. Остановимся на характерной в интере сующем нас смысле григорьевской статье И.С. Тургенев и его деятельность. По поводу романа «Дворянское гнездо». Заслугой Тургенева Григорьев считает по становку в качестве центрального в романе драматического отношения «Лаврец кий — Лиза» как жизненной коллизии глубокой национальной характерности.

«Дворянское гнездо» — произведение искусства с правильно поставленным, то есть свободно и органично, изнутри сложившимся центром (подразумевается, что Тургенев дал этому центру самому «завязаться», подобно всякому «живому» об разованию), и этот органическим образом сложившийся центр, полагает критик, позволяет автору показывать все более или менее второстепенные отношения пе риферии романа в настоящем свете. Характеры героев романа и, прежде всего, Лаврецкого как главного героя, вызрели до типов, в своём роде близких к идеаль В.Ф. Кривушина ности, во всяком случае, прямо с ней соотносящихся. Воспринимая роман в бес спорной художественной «рождённости» его героев и их отношений и исходя, как всегда, из понимания искусства как органона познания, критик торжественно идеологически фиксирует драгоценный для него как самобытнического мыслите ля момент преодоления традиции отрицания русской жизни в литературе сороко вых годов, с одной стороны, и той модели смирения перед ней, которая была представлена в простых, и даже в известном смысле приниженных, «загнанных»

жизнью натурах пушкинского Ивана Петровича Белкина или лермонтовского Максима Максимовича — с другой. Третьим, «снимающим» (но не рационали стически-отвлечённо, а жизненно-художнически, то есть «реально») первые два момента, моментом типологически выраженной русской национальной жизни и представляется критику фигура тургеневского Лаврецкого — личность сильная, европейски образованная и, вместе с тем, вполне осознавшая свою кровную связь с родной почвой. Для Григорьева такой герой — кульминация (историческая, ко нечно) его философски-эстетических и культурно-исторических ожиданий, мож но сказать — явление абсолютного тождества в историческом культурном типе.

Несчастное, судорожно смеющееся над своим бессилием в Гамлете щигровского уезда, герое одноимённой повести Тургенева, неприкаянное в нём и в более силь ных, но лишённых национальных корней «лишних людях», Рудиных («Рудин») переплавилось, наконец, в сильное, деятельное, способное после всех жизненных катаклизмов начать в родном гнезде новую, полную, гармоническую жизнь в Лаврецком, жизненно перспективном русском национальном типе.

«С самой ми нуты появления Лаврецкого вы знаете, вы чувствуете, что этот человек будет жить, что ему следует жить»1. Григорьевский курсив символизирует очень ин тересный в контексте занимающей нас темы, момент. В авторе разбора мы встре чаем критика, настолько захваченного чаемыми ими культурно-историческими перспективами, что его и всегда-то очень сильная интерпретационная энергия стремится перехватить авторскую инициативу в разработке характеров. Дело в том, что характер Лаврецкого как идеального типа не до конца удовлетворяет Григорьева. Поэтому, анализируя его, он не ограничивается критическим момен том как таковым, а следует внутреннему побуждению к достраиванию названного типа до той идеальной исторической меры полноты, которая, как ему видится, бу дучи этому типу поистине (объективно) присуща, по некоторым обстоятельствам не была достигнута Тургеневым. Этот едва ли не исключительный в текущий мо мент русской жизни по своей поэтической одарённости художник (но не гений, не великий заклинатель жизненных стихий-противоречий) из-за женственной отзыв чивости своей поэтической натуры на веяния времени поддавался и веянию ана литическому. Отсюда — специфическая напряжённость в изображении характера Лаврецкого, которого автор, не свободный от своего идеологического пристрастия к типу загнанного русского человека, непременно хочет представить тюфяком, Григорьев А.А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 185.

342 В.Ф. Кривушина байбаком, тюленем, вопреки действительному культурно-историческому масшта бу этого национального характера. С позиции эстетического воззрения Григорье ва, как и с позиции философии тождества Шеллинга, не снятый, не примиренный художественно в гармонии идеологический элемент в произведении искусства представляется случайным. Он — из внеположной художественному синтезу сфе ры, отмеченной расщепленностью, дуализмом, не характерными для абсолюта, в свете которого и должно формироваться художественное явление. Читаем у Шел линга: «продуктивное воображение как трансцендентальная способность вмонти ровано в мышление так, что оно видит вещи, поскольку последние выражают аб солютный разум»1. Идеологическая расщеплённость общественного сознания с этой точки зрения — вне истины абсолютного разума, чуждого всякого дуализма и самотождественного.

Да, но если Лаврецкий — исторически полный или стремящийся к полноте идеальности и жизненно перспективный национальный тип, то в чём проявляется эта полнота, взятая уже сама по себе? Ввиду какого противоположного в себе по люса она стала предикатом идеального национального типа, которому, как стра стно верит Григорьев, предстоит ещё жить и жить. Объективно говоря, Григорьев сталкивается здесь с главной трудностью шеллинговой философии тождества. Ес ли в абсолютном тождестве нейтрализованы все противоположности, оно стано вится «пустым», лишённым содержания (и бесперспективным для перехода сущ ности в существование, то есть для развития в формах конкретного разнообразия жизни). В целях преодоления этой трудности Шеллинг, уже как автор «Философ ских рассуждений о сущности человеческой свободы…» предпринимает попытку справиться с обездвиженностью своего абсолютного тождества, развивая бемеан скую идею темного, природного начала в Боге (Ungrund) как диалектического по люса светлому божественному началу. Параллельно этой диалектической проти воположности он мыслит диалектику тех же полюсов в человеке. Для Григорьева эти идеи стали своими чуть не с университетской скамьи. Он смолоду был беме анцем не меньше самого Шеллинга2. Именно эту характерную диалектику мы и встречаем в григорьевском анализе образа Лаврецкого. В её же свете Григорьев подбирает уже внешний, оттеняющий Лаврецкого человеческий полюс-характер в лице Павла Бешметева, героя романа А.Ф. Писемского «Тюфяк». Лаврецкий и Бешметев принадлежат к одному характерологическому типу и переживают одни и те же житейские коллизии. Тем не менее, сходство этих людей, в глазах Гри горьева, только внешнее. Внешний характер сходства (зафиксируем этот ясный для нас момент на философском языке) связан с типологически (по типу темпера мента) общей окраской «природных» предпосылок их натуры, как-то: непосред Цит. по: Реале Д., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Кн. 4. От ро мантизма до наших дней. СПб., 1997. С. 51.

См. об этом: Кривушина В.Ф. Антропологические мотивы в мировоззрении Аполлона Гри горьева («Эпоха брожения сороковых годов») // Философский век. Альманах 22. Науки о че ловеке в современном мире. Часть 2. СПб., 2002.

В.Ф. Кривушина ственных, инстинктивных, бессознательных, «животных» реакций, подлежащих диалектическому снятию в духе-сознании. «Бешметев Писемского, — пишет о нём Григорьев, — зверь, зверь с нашим родным и нежно нами любимым хво стом…» Иначе говоря, Григорьев видит в Бешметеве русского человека, вполне слившегося с первичными, «природными» реакциями своего огромного («до звер ства») темперамента. В своих реакциях на жизненные коллизии он только «холит и лелеет свой хвост», то есть потрафляет «природному в себе», не доразвившись до моральной рефлексии и оставшись в этом смысле внутренне ещё не расщеп лённым. Свидетельством этого для Григорьева выступает в частности, страшная «по своей правде, до возмущения души страшная сцена за обедом, где Павел, вы пивши, беседует о жене с лакеем при самой жене…»1. Павел Бешметев как бога тая от природы, но, в сущности, погибающая в «зверстве» русская натура, вызы вает сочувствие «бемеанца» Григорьева, глубоко понимавшего роль природного начала как диалектического полюса духовности и её необходимой предпосылки.

Однако он склонен считать образ героя «Тюфяка» художественно-психологически не дотянутым до той идеальной полноты, которой, как ему представляется, достиг современный ему русский национально-культурный тип. Дефектность этого об раза для критика связана как раз с той ролью, которую для всего поколения беш метевых-лаврецких сыграли философские веяния тридцатых-сороковых пятидесятых годов и, в связи с этим, — университетское образование. При зна комстве с Бешметевым «невольно ведь возбуждается вопрос: каким образом мимо этой страстной и впечатлительной натуры прошло развитие века, как оно подейство вало на него внутренне, ибо внешним образом он с ним знаком, он читал, учился даже основательнее героя «Дворянского гнезда», который почти что самоучка…» Однако Лаврецкий, этот «почти что самоучка», — человек, не только про шедший искус романтического веяния тридцатых, трансцендентального сороко вых и почвеннического — пятидесятых, но и «переделанный» ими. В этом смысле Лаврецкий — полный русский идеальный тип, носитель того особенного, русско го ума, который «широко и смело захватывает мысль в конечных её результатах», воспринимает идеи не как предмет изучения или развлечения, но как императив к действию, так что они переходят «непосредственно в жизнь, в плоть и кровь, из меняли и изменяют часто всю сущность нашего нравственного мира…»3. В этом смысле Лаврецкий, в отличие от Бешметева — типический русский, что, собст венно, Григорьев и показывает, анализируя, в частности, отношения обоих героев к неверности своих жён. Бешметев мог бы помириться с женою до возможности самых близких с ней отношений, Лаврецкий — никогда. Он влюбился в идеал.

Разбился идеал — разбилась и любовь. Он может переживать приливы «зверства»

в отношении неверной жены. Но это «только пена, а не настоящее дело, Лаврец Григорьев А.А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 148.

Там же. С. 149.

Григорьев А.А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 155.

344 В.Ф. Кривушина кий не только что не убил — не побил бы жены;

за это можно отвечать»1 и т.д.

Лаврецкий — человек принципов, человек духа, поскольку этот дух, говоря геге левским языком, познал самое себя в философских идеях эпохи и сказался в со держании современного, то есть отмеченного разносторонностью образования.

В общефилософских подходах к проблематике тождества тема содержания и формы образования, и именно в аспекте тождественности образования жиз ни, могла иметь место лишь потенциально. Поскольку же Григорьев анализи рует конкретные условия развития современного ему русского, тема образова ния, как мы видим, востребуется из-под спуда общефилософской проблемати ки тождества. В этом смысле она уже даёт себя знать как таковая, правда, ещё не в аспекте тождественности-нетождественности образования жизни, а ещё только в аспекте «спасения абсолютного тождества от пустоты содержания.

Спасённое же таким образом абсолютное тождество, в нашем случае — по скольку оно является в идеальном национальном типе — у Григорьева высту пает философским основанием идеологизирующей, добролюбовского типа и непосредственно добролюбовской литературной критики.

В том же 1859 г., когда вышел в свет роман «Дворянское гнездо», Григорьев испытывает ещё одно сильнейшее художественное впечатление — от премьеры «Грозы» А.Н. Островского. Пленённый до глубины души поэзией «Грозы», он пишет статью После «Грозы» Островского. Письма к Ивану Сергеевичу Тургеневу, где, вдохновляясь шеллинговой философией тождества, анализирует «Грозу» как предметное опровержение «теоретической» добролюбовской критики творчества драматурга. «Теоретическая» критика, поскольку она проникнута законным и серьёзным сочувствием к общественным вопросам, содействует их разрешению.



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.