авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 18 |

«Исследования по истории русской мысли С Е Р И Я ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ МЫСЛИ Под общей редакцией М.А.Колерова ТОМ Д Е ...»

-- [ Страница 6 ] --

не столько как связующего принципа, лежащего в основе ху дожественного обобщения изображаемой действительности, сколько, главным образом, отсутствие нравственного идеала, этого «бога живого человека». «Общая идея» понимается здесь прежде всего как идеал, высшая моральная ценность, основ ной принцип нравственной оценки действительности. И герой «Скучной истории» Николай Степанович, сообщая об отсутст вии «во всех картинах, которые рисует его воображение», «того, что называется общей идеей или богом живого человека», имеет в виду не идею, как логический принцип объяснения действи тельности, а идеал, который бы одухотворял, осмысливал, на полнял собой жизнь, согревал бы и освещал остывшую и потус кневшую душу нравственным теплом и светом, поднимал бы над пошлым и плоским миром житейских будней. Поэтому-то, рассуждая в предыдущей главе об «общей идее», мы все время имели дело с идеалом Чехова, с его нравственным богом, а не с идеей, как основным художественным обобщением;

в этом же смысле понимали упрек Михайловского в отсутствии у Чехова идеала и упрек Скабичевского в «крайнем идеализме» Чехова.

Но нередко приходится слышать упреки по адресу Чехова, как художника, не только за отсутствие идеала, но и за отсутствие идеи, за безыдейность в узком смысле слова. Отмечалась сла бость обобщающей способности в творческой работе Чехова, отсутствие смелого художественного синтеза, указывалось на случайность, аналитичность, разорванность его произведений, нередко называли Чехова даже просто фотографом...

Очерки о Чехове Очень недавно критик, относящийся к Чехову – вообще говоря – очень симпатично, не раз выступавший на защиту его1, не считая возможным приписывать Чехову фотографич ность, все же говорит: «В произведениях г. Чехова нечего и ис кать каких-либо широких обобщений, типов, или определен ных идей. Это новая и небывалая еще до сих пор поэзия кон кретных фактов2 и тех разнообразных настроений, какие эти факты вызывают».

Дорогой ценой достается Чехову эта апология Скабичев ского. Скабичевский совершенно отрицает какую-либо обоб щающую работу в творчестве Чехова, отрицает типичность его произведений и образов, выдавая его головой «поэзии конкретных фактов и тех разнообразных настроений, какие эти факты вызывают». Таким образом, стараясь дать в своей статье оправдательную речь защитника Чехова, Скабичев ский в сущности выставляет против него жесткое обвинение и притом совершенно неосновательное. Чехов, по его мне нию, имеет «дело вовсе не с какими бы то ни было обобще ниями, а с поразившими его фактами»3.

По истине поразительна настойчивость, с которой цените ли Чехова не в похвалу художнику, как Скабичевский, а гораздо чаще, что и понятнее, в порицание отказываются видеть в его произведениях широкое художественное обобщение. За дере вьями не видят леса, за калейдоскопом «Пестрых рассказов», «Хмурых людей», «В сумерках» и других мелких рассказцев не видят основного обобщения чеховского изображения дейст вительности, того могучего творческого аппарата, который пе рерабатывает «поэзию конкретных фактов» под своеобразным, весьма определенным и рельефно выраженным углом зрения.

Читатель раннего периода творчества Чехова, имеющий перед глазами только мелкие рассказцы художника, так же, как и современный читатель, знакомый с Чеховым только 1 «Русская Мысль», 1901, №11, статья Скабичевского о Чехове.

2 Там же, стр. 99, курсив Скабичевского.

3 Курсив мой.

Власть обыденщины в пределах двух-трех первых томов марксовского издания его сочинений, часто не видит в них ничего, кроме невинного, подчас даже мало правдоподобного вздора;

в лучшем случае он усматривает там ряд остроумно сфотографированных ку рьезов жизни, хотя реальных, но крайне незначительных по своему содержанию. Этот читатель, так сказать, обошел толь ко первые комнаты чеховской художественной галереи, ус троенной г. Марксом;

в них со всех стен смотрят на него де сятки небольших жанровых картинок. Пробегая их быстро скользящим взором, этот читатель-зритель очень часто бы вает не в состоянии составить себе сколько-нибудь полное и верное представление о художнике. Конечно, если наш ги потетический читатель-зритель обладает некоторой прони цательностью и художественным чутьем, он, пройдя толь ко эти первые комнаты чеховской галереи, не решится свес ти смысл виденных им здесь художественных произведений к красивой безделушке;

он поймет, что перед ним большой сильный талант, но даже и в этом случае он все-же не сумеет со всей ясностью и полнотой определить основные элемен ты творчества Чехова. Если же читатель–зритель, даже и не улавливающий в картинах первых комнат марксовой галереи ничего, кроме материала для веселого смеха, пройдет в сле дующие комнаты и ознакомится с такими большими полот нами, как «Скучная история», «Рассказ неизвестного челове ка», «Моя жизнь», «Черный монах», драмы1 и т.д., то веселая улыбка наверное сбежит с его уст и, если порою он будет еще смеяться, то уже другим, несравненно более глубоким сме хом. «Горьким словом моим посмеются». Но следует пойти еще дальше в глубь художественной галереи, там в одной из самых дальних комнат невольно остановишься перед неболь шой картиной, исполненной потрясающего трагизма, это «Человек в футляре». Здесь художественный синтез Чехова окончательно проясняется, вместе с тем определяется и тот 1 Особенно в той рамке, которую соорудил для чеховских драм Мос ковский Художественный театр своей оригинальной игрой.

Очерки о Чехове характерный смех, который картины этого художника вызы вают у читателя. И тогда с еще большим правом можно отнес ти к Чехову всем известные слова Гоголя, сказанные им о се бе, что он «озирает жизнь сквозь видимый миру смех и не зримые, неведомые миру слезы».

Возвращаясь назад в первые комнаты марксовской гале реи и пересматривая вновь беспорядочно разбросанные там небольшие полотна чеховской кисти, читатель-зритель най дет на этот раз и в них много нового, раньше незамеченного.

Он увидит тогда в произведениях Чехова уже не случайный набор моментальных фотографических снимков, не «поэзию конкретных фактов», а широчайшее художественное обоб щение;

он поймет тогда самую сущность творческой работы Чехова, проникнет в глубь вдохновляющих художника моти вов, в самое горнило его творческих сил. Тогда только в гла зах читателя осветится полным светом и осмыслится насто ящим смыслом то малое, случайное, ничтожное, что он так легко игнорировал, пробегая первые томы мелких рассказцев Чехова. Проникнув в самую глубь творческой работы Чехова, раскрыв основные мотивы его настроения в крупных, наибо лее обобщенных произведениях, читатель найдет отражение этого центрального творческого нерва в его мелких произве дениях, и «В сумерках», и в «Хмурых людях», и в «Пестрых рассказах» и др. Оригинальный талант Чехова, окрашенный специфическим чисто-чеховским настроением, чувствуется всюду, отражаясь в каждой маленькой капле вод его творчес тва. Холодный пессимистический идеализм художника, сме няясь наскоро согретым отимистическим пантеизмом, про свечивает во всех его произведениях, освещая тем или другим светом изображаемую действительность. Действительность эта всегда какая-нибудь ничтожная деталь, настроение же, навеваемое ею, напротив, всегда грандиозно широко и общо.

Поэтому-то везде, даже в самомалейших брызгах чеховской художественной кисти, читатель, понимающий основные мо тивы его творчества, непременно найдет центральное худо жественное обобщение, насквозь пронизывающее собой все Власть обыденщины произведения этого художника. Здесь, как и во многом дру гом, Чехов очень напоминает Мопассана. Подобно Мопас сану, излюбленной формой произведений Чехова является новелла. Он раскалывает свой талант фонтаном блестящих брызг. Каждая отдельная капля в той или другой степени со держит в себе основные свойства породившего ее источника, но только все эти брызги вместе, и большие, и малые, свер кая взаимной игрой теней и оттенков, создают красоту и си лу этого прекрасного фонтана.

Зная Мопассана только по какому-нибудь случайному то мику мелких рассказов, так же трудно понять его, как и Чехо ва, и, напротив, понимание всего художественного синтеза здесь также уясняет истинный смысл и значение отдельных мелких вещиц... Небо отражается, конечно, в каждой ма лейшей капле воды, но увидеть это отражение в капле много труднее, чем в большом водохранилище1. Где же та точка в изображаемой Чеховым действительноcти, в которой, как в главном фокусе, сходятся все обобщающие лучи его твор ческой работы? Где основное художественное обобщение, та «общая идея», которая объединяет всю пеструю галерею 1 Аналогию в данном случае можно продолжить еще дальше. Мы говорили, что основное настроение и «общая идея» чеховского твор чества отражается в каждом, самом незначительном рассказе первых томов марксовского издания. Это необходимо оговорить. Среди массы чеховских рассказов наберется несколько и таких, которых читатель не осмыслит даже после того, как ознакомится с центральным обоб щением художника в лучших его произведениях. Не осмыслит и бу дет вполне прав. Это действительно порождение водевильного смеха, веселый шарж и только... С этих незаконных детищ чеховского пера, недостойных его огромного таланта, нечего взять. Но как раз в этом отношении он опять напоминает Мопассана, у которого также есть рассказы, заставляющие читателя недоумевать, как связать их с общим господствующим настроением художника, для чего и кому они нужны.

Разгулявшееся праздное перо – другого объяснения нет таким про изведениям, как у Мопассана, напр. «Преступление, открытое дядей Бонифацием», у Чехова хоть «Роман с контрабасом» и рассказ в сбор нике «Северные цветы».

Очерки о Чехове чеховских картинок, сообщает «поэзии конкретных фактов»

творческий синтез?

Если бы Чехов захотел дать какому-нибудь своему произ ведению обобщающее заглавие, он должен был бы назвать его власть действительности или власть обыденщины. Это канва, по которой вышиваются прихотливые узоры всех его рассказов и повестей. Власть действительности – это широ кая скобка, за которую художник заносит «все впечатления бытия». Эту власть действительно он ясно видит и прекрас но изображает и тогда, когда ссорится с действительностью, возмущенный ее холодностью к бессильному богу, и тогда, когда мирится с ней, низводя своего бога до уровня сущест вующего факта. Власть действительности только центральная общая идея Чехова, широчайшее художественное обобщение его произведений, но не «бог живого человека», не идеал, хотя в минуты малодушного примирения с миром, в минуты пан теистического настроения художник ставит эту властную дей ствительность на место своего истинного бога.

В этой главе мы будем говорить о власти действительно сти, как о реальном факте, каким она изображена в чеховс ких произведениях, оставляя на этот раз совершенно в сто роне тот нравственный свет, который бросает на нее худож ник с точки зрения своего нравственного идеала. Здесь перед нами только результат «ума холодных наблюдений» художни ка, для «сердца горестных замет» было место в предыдущей главе, где речь шла об идеалах Чехова. Называя центральную общую идею Чехова властью действительности, мы понима ем здесь «действительность» не во всем широчайшем значе нии этого слова, а, главным образом, как противоположение идеалу, сознательному, творческому отношению к жизни, со знательному проявлению личности и личной воли. Действи тельность – это не все вообще существующее, а только сущес твующее вне воли и власти нравственного сознания, нечто чуждое, внешнее ему, нечто противоположное человеческо му идеалу, стихийное и бессознательное. Это стихийное, бес сознательное живет не только во внешнем мире, в условиях Власть обыденщины окружающей жизни, но и в самом внутреннем мире челове ка, в его душе, но и здесь оно находится все же вне контроля личного сознания и личной воли, не подвластно им и совер шенно независимо от них. Таким образом понятие действи тельности в нашем определении охватывает и то, что в пси хологии называется сферой бессознательного, того бессозна тельного, которое, как невидимый воздух охватывает со всех сторон человека, и то, что в биологии называется средой, и то, что в философии объединяется под словом необходимость и противополагается свободе... Таким образом действитель ность – это бессознательное, среда, необходимость, нечто внешнее, прямо противоположное сознательному стремле нию личности к идеалу.

Чехов с неподражаемым мастерством изображает страшную силу этой действительности, вскрывает ее повсюду в тысячах самых разнообразных проявлений;

он удивительный худож ник власти действительности. Эта власть – власть стихийно го начала жизни, власть бессознательного, власть обыденщи ны и обывательщины, будничной прозы, наторенных дорог, власть мелочей жизни, копеечных счетов, пошлой скуки, без душной жестокости, бестолковщины и бессмыслицы. Власть эта незаметная, часто невидимая, неуловимая, но всегда в той или другой степени неустранимая, цепкая и липкая.

В произведениях Чехова широко развертывается картина обыденной жизни с ее торжеством пошлости, мелочности, жестокой бессмыслицы, тупой скуки и безнадежной тоски.

Бездушная, холодная атмосфера этой заедающей власти дейст вительности убивает своим леденящим дыханием всякое про явление сознательной жизни, личной инициативы, идейности, оригинальности, человечности, убивает в зародыше всякую попытку построить жизнь по своему, не по избитому вековому шаблону, сделать ее «светлой, прекрасной, изящной». Живое чувство, оригинальная мысль грубеют, глохнут, выветриваются в этой ужасающей атмосфере пошлости и лжи, человек безжа лостно пригибается к земле, беспощадно урезывается до уров ня «обывателя». Власть действительности, как природа, нема, Очерки о Чехове холодна и безучастна к человеческим страданиям и желаниям, неразумна, несправедлива, вообще бессмысленна. Она, эта действительность, смеется над человеческим счастьем1, знать не хочет его идеальных стремлений, благих порывов2, разби вает вдребезги всевозможные хорошие затеи, на каждом шагу опрокидывая вверх дном попытки сознательного жизнестро ительства, сознательного вмешательства в стихийное течение обыденной жизни3, любовь и брак она обращает в пошлость, жестокость или скуку4, честность и добродетель в никому не нужную обузу5, красота здесь навевает только грусть6, скорбь за человека, страдания за людей, любовь к ближнему толь ко бесплодно изнуряют, вызывают бессильные потуги к делу и вообще скоро изнашиваются, оставляя в душе неприятный осадок холодной пустоты, тупую боль и беспросветную скуку7.

Наконец, наука, искусство, общественная деятельность толь ко затычка душевной пустоты, что-то нудное, деланное, тя гучее, принужденное и вообще, как все в этой беспросветной действительности, бессмысленное8.

Чехов стремится сорвать с жизни все украшающие ее пок ровы, хочет рассеять все иллюзии, чтобы бесстрашно ого лить правду жизни, каким бы отвратительным и ужасным не оказался ее оголенный остов. Красивые иллюзии разлета ются, как карточный домик;

действительная жизнь, серень кая, скучная, бесцветная, безвкусная, холодная и мрачная встает во всей своей ужасной наготе. Вместо картины чело 1 Напр. «Душечка», «Выигрышный билет», «Мечты», «Егерь», «В ссыл ке», «Пустой случай» и т.д.

2 «Черный монах», «Соседи».

3 «Кошмар», «Дядя Ваня» (Астров), «Иванов», «Моя жизнь» и т.п.

4 «Именины», «Ариадна», «Володя большой и Володя маленький», «Три года», «Страх», «Зиночка», «Жена», «О любви», «Моя жизнь», «Дама с собачкой», «Верочка» и т.д.

5 «Ионыч», «Несчастье», «Бабье царство», «Иванов» (врач Львов) и т.п.

6 «Красавицы».

7 «Иванов. Рассказ неизвестного человека».

8 «Жена», «Кошмар», «Дядя Ваня», «Чайка», «Скучная история» и др.

Власть обыденщины веческой жизни перед нами состояние почти зоологическое, омертвелое царство обыденщины и обывательщины. Даже в манере Чехова рисовать пейзаж сказывается все та же ли шенная разумного смысла и чуждая справедливости холод ная пустота жизни.

«В синеватой дали, где последний видимый холм сливал ся с туманом, ничто не шевелилось;

сторожевые и могильные курганы, которые там и сям высились над горизонтом и без граничною степью, глядели сурово и мертво, в их неподвиж ности и беззвучии чувствовались века и полное равнодушие к человеку;

пройдет еще тысяча лет, умрут миллиарды людей, а они все еще будут стоять, как стояли, нимало не сожалея об умерших, и ни одна душа не будет знать, зачем они стоят и какую степную тайну прячут под собой.

Проснувшиеся грачи, молча и в одиночку, летали над зем лей. Ни в ленивом полете этих долговечных птиц, ни в утре, которое повторяется аккуратно каждые сутки, ни в безгра ничности степи – ни в чем не видно было смысла»1. Перечиты вая подряд, один за другим, длинный ряд чеховских расска зов, пестрящих глаза сменой лиц, положений, обстановок, фабул, но замечательно схожих по настроению, по единству насквозь пронизывающей их всеобщей идеи, выносишь почти то же самое впечатление, что от этого пейзажа: – «ни в чем не видно было смысла». В итоге любого томика чеховских рас сказов можно сказать, резюмируя общее впечатление:

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, – Такая пустая и глупая шутка...

Чехов в своем художественном анализе действительности смотрит именно «с холодным вниманьем вокруг», и жизнь ему представляется тогда «пустой и глупой шуткой», в кото рой «нет ни нравственности, ни логики, а одна только случай ность». Рисуя картину обыденной, серенькой жизни, Чехов, 1 Сочинения Чехова, т. IV, стр. 13. Курсив мой.

Очерки о Чехове подобно целому ряду других русских художников1 – Герце ну, Толстому, Достоевскому, Успенскому и др., показывает, сколько именно в обыкновенных будничных человеческих отношениях бессмысленной жестокости и бесчеловечности, сколько именно в этой, близкой к нам жизни, в наших пов седневных отношениях закоренелой, всеми принятой и ве ками освященной лжи и неискренности. В рассказе «Несчас тье» некий присяжный поверенный Ильин говорит любимой женщине: «Ваша неискренность и естественна, и в порядке вещей. Если бы все люди сговорились и стали вдруг искренни, то все бы у них пошло к черту прахом»2. В самом деле, если бы все действующие лица чеховских произведений сговорились бы или в одиночку, по собственному почину, вдруг стали бы искренними и начали говорить одну только правду, то в че ховской картине обыденной жизни, по истине, «все пошло бы к черту прахом». Сознательная и бессознательная ложь явля ется здесь как бы центральной психологической осью, вок руг которой вертится все в этой жизни. Этот мир обыденной жизни, мир житейской бессмыслицы, нескладицы и бестол ковщины для героя очень характерного для Чехова рассказа «Страх» представляется не менее страшным, чем «мир при видений и загробных теней».

«Признаюсь вам, как другу, – рассказывает этот герой свое му собеседнику, – я иногда в тоскливые минуты рисовал себе свой смертный час, моя фантазия изобретала тысячи самых мрачных видений, и мне удавалось доводить себя до мучитель ной экзальтации, до кошмара, и это, уверяю вас, мне не казалось страшнее действительности3. Что и говорить, страшны виде ния, но страшна и жизнь. Я, голубчик, не понимаю и боюсь жизни»4. И далее продолжает: «Мне страшна главным образом 1 См. мою книгу «Два очерка об Успенском и Достоевском», стр. 44, 45, 46 и др.

2 Сочинения Чехова, т. III, стр. 335.

3 Курсив мой.

4 Сочинения, т. VI, стр. 234.

Власть обыденщины обыденщина, от которой никто из нас не может спрятаться1.

Я не способен различить, что в моих поступках правда и что ложь, и они тревожат меня;

я сознаю, что условия жизни и вос питание заключили меня в тесный круг лжи, что вся моя жизнь есть не что иное, как ежедневная забота о том, чтобы обманы вать себя и людей и не замечать этого, и мне страшно от мысли, что я до самой смерти не выберусь из этой лжи»2. «Если бы вы знали, как я боюсь своих обыденных житейских мыслей, в ко торых, кажется, не должно быть ничего страшного»3.

Нашему герою, как видит читатель, «страшна, главным об разом, обыденщина, от которой никто из нас не может спря таться», страшна она в той или другой степени, в той или другой форме всем чеховским персонажам, страшна и са мому художнику, тоскующему своим бессильным идеализ мом. Власть этой обыденщины он и изображает всюду в сво их произведениях.

Среди человеческих персонажей есть все степени власти действительности, той обыденщины, о которой говорит герой рассказа «Страх». Есть здесь такие крайние проявления этой власти, как «Человек в футляре», «Ионыч», «Душечка» и т.п., люди, рабски покорно, без тени протеста отдающиеся бессозна тельной силе стихийного течения обыденной жизни, угодливо позволяющие ей делать с собой что угодно, есть люди так или иначе протестующие, борющиеся или по крайней мере рань ше боровшиеся против этой оскорбительной для человека, уни жающей его власти, но совершенно нет таких, которые стояли бы вне этой власти, окончательно преодолели бы ее страшную силу и вышли победителями из борьбы. Есть урожденные рабы обыденщины, есть побежденные, разбитые борцы, есть борцы еще не сдавшиеся, но нет победителей... Здесь возможна борьба для тех, кому несносно властное иго действительности, но нет надежды на победу... Все званые, но нет избранных...

1 Курсив мой.

2 Там же.

3 Там же, стр. 235.

Очерки о Чехове «Человек в футляре» – это высшая точка чеховского твор чества, произведение, в котором творческий синтез художни ка выразился с особенной силой. Здесь читатель найдет почти все элементы чеховского пера: – красивая сжатость формы, доводящая до высшей степени экономию художественных сил, пессимистический идеализм, тоскующий и болеющий за неосуществимого, бессильного бога, выразившийся на этот раз в чистом виде без примесей оптимистического пантеизма, «общая идея», как центральное художественное обобщение, власть действительности, наконец, даже основные силуэты обеих категорий действующих лиц чеховских произведений, о которых речь пойдет в следующих главах: раб жизни – Бели ков и беспокойный Иван Иванович Чимша-Гималайский.

Пересказывать здесь содержание этого рассказа будет из лишним, уж очень много о нем говорилось и писалось, так что читатель наверное хорошо его помнит. «Человек в футля ре» быстро привился к нашему литературному языку, стал на рицательным именем, излюбленным трофеем газетного обли чения. Общий характер нашей общественной жизни, жизни обывательской, футлярной по преимуществу, в самом деле обеспечивает за ним прочное положение в газетном и вооб ще литературном лексиконе. Основная идея «Человека в фут ляре», пожалуй, даже и не новая идея, не раз использованная художественной литературой, да и как могло реалистическое художественное творчество пройти мимо такого грандиозного сюжета, как власть действительности в том значении, в каком мы здесь употребляем это выражение. Но как ни стара тема, а сильный и оригинальный художник всегда сумеет ее сделать новой, своей, оригинально обработанной и еще более выпук лой. И «Человек в футляре» не только носит на себе яркую индивидуальную печать большого и оригинального таланта Чехова, но является как бы обобщением всего Чехова, кон центрированным экстрактом его творчества и изображаемой им действительности. Его не смешаешь ни с «Премудрым пис карем» Салтыкова, ни с «Мещанским счастьем» Помяловско го, ни с каким другим аналогичным по идее художественным Власть обыденщины произведением. Повсюду в чеховских произведениях вы на каждом шагу встречаете различные виды власти футляра Бе ликова;

чувства в футляре, мысли в футляре, футляры для об щественных и личных отношений, в футляре вся жизнь.

Выход из этой футлярной жизни открыт только в сфе ру нас возвышающего обмана, рождаемого часто психоло гической ненормальностью, в волшебную страну красивых грез и иллюзий, заволакивающих своим чарующим обма ном мглу и пошлость действительной обыденной жизни;

или можно идти, пожалуй, еще в сторону вечно непримиримой войны с действительностью, по пути борьбы, ни в каком слу чае не приносящей с собой победы. Впрочем, можно еще со знательно отказаться от всяких поисков выхода, покорно от даться могучей власти действительности и даже возвеличить эту власть как бога, как идеал. Так и делает Чехов в своем оп тимистическом пантеизме, но в тот момент, когда он писал своего «Человека в футляре», ему было совершенно чуждо это идолопоклонское настроение.

Тотчас за «Человеком в футляре» у Чехова следует рассказ «Крыжовник». Здесь рассказ ведется от лица Ивана Иванови ча Чимша-Гималайского, который в рассказе «Человек в фут ляре» является выразителем пессимистического идеализма, острого недовольства царствующей кругом обывательщиной и футлярной жизнью.

«Нет, больше так жить невозможно!», — говорит он, когда Буркин рассказал свою историю «человека в футляре». В рас сказе «Крыжовник» сам Иван Иванович сообщает другой слу чай страшной по своей заедающей силе футлярной жизни.

В жизни брата Ивана Ивановича некоего Николая Ива новича Чимша-Гималайского безгранично и бесконтрольно царствует крыжовник. Это тот же футляр Беликова, но весь ма своеобразный футляр: крыжовник приковывает к себе все помыслы, желания, стремления Николая Ивановича.

С 19-ти лет этот человек сидел в казенной палате и тоско вал. «Годы проходили, а он все сидел на одном месте, писал все те же бумаги и думал все об одном и том же, как бы в де Очерки о Чехове ревню. И эта тоска у него мало по малу вылилась в опре деленное желание, в мечту купить себе маленькую усадьбу где-нибудь на берегу реки или озера». «Брат мой Николай, – рассказывает Иван Иванович, – сидя у себя в канцелярии, мечтал о том, как он будет есть свои собственные щи, от ко торых идет такой вкусный запах по всему двору, есть на зе леной травке, спать на солнышке, сидеть по целым часам за воротами на лавочке и глядеть в поле, в лес. Сельскохозяйс твенные книжки и всякие эти советы в календарях состав ляли его радость, любимую духовную пищу;

он любил чи тать и газеты, но читал в них одни только объявления о том, что продается столько-то десятин пашни и луга с усадьбой, рекой, садом, мельницей, с проточными прудами. И рисо вались у него в голове дорожки в саду, цветы, фрукты, скво решни, караси в прудах и, знаете, всякая эта штука. Эти во ображаемые картины были различны, смотря по объявлени ям, которые попадались ему, но почему-то в каждой из них непременно был крыжовник. Ни одной усадьбы, ни одно го поэтического уголка он не мог себе представить без того, чтобы там не было крыжовника.

– Деревенская жизнь имеет свои удобства, – говорил он бывало. – Сидишь на балконе, пьешь чай, а на пруде твои уточки плавают, пахнет так хорошо и... крыжовник растет»1.

И вот для осуществления своей мечты, своей навязчивой идеи, – усадьбы с крыжовником, Николай Иванович «жил скупо: не доедал, не допивал, одевался бог знает как, словно нищий, и все копил и клал в банк. Страшно жадничал»2. Нако нец женился все с тою же целью – купить себе усадьбу с кры жовником, женился на старой женщине, некрасивой и вдовой, но с деньгами;

жену содержал впроголодь, а деньги все клал в банк, все копил и копил. Жена стала чахнуть и умерла через три года, а Николай Иванович стал высматривать себе усадьбу с крыжовником. Долго высматривал и, наконец, купил очень 1 «Русская Мысль», 1898. Август, «Крыжовник», стр. 149.

2 Там же.

Власть обыденщины плохонькое именьице и тотчас «выписал себе двадцать кустов крыжовника, посадил и зажил помещиком».

«Вечером, когда мы пили чай, – рассказывает Иван Ивано вич про свое посещение брата в его усадьбе с крыжовником, – кухарка подала к столу полную тарелку крыжовника. Это был не купленный, а свой собственный крыжовник, собранный в первый раз с тех пор, как были посажены кусты. Николай Иванович засмеялся и с минуту глядел на крыжовник, молча, со слезами, – он не мог говорить от волнения, потом положил в рот одну ягоду, поглядел на меня с торжеством ребенка, кото рый, наконец, получил свою любимую игрушку, и сказал:

– Как вкусно!

Он с жадностью ел и все повторял:

– Ах, как вкусно! Ты попробуй!

Было жестко и кисло, но, как сказал Пушкин, тьмы истин нам дороже нас возвышающий обман. Я видел счастливого человека, заветная мечта которого осуществилась так очевид но, который достиг цели в жизни, получил то, что хотел, ко торый был доволен своей судьбой, самим собой. К моим мыс лям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянию».

Это одна из комических форм власти действительности, и Николай Иванович Чимша-Гималайский отдается ей не только безропотно, но даже с «увлечением, с торжеством ре бенка, который получил свою любимую игрушку.

– Ах, как вкусно! Ты попробуй!»

Всеопределяющее значение крыжовника в жизни Николая Ивановича Чимша-Гималайского только один из бесконеч но разнообразных видов власти обыденщины, один случай футлярной жизни, так широко захваченной в произведениях Чехова. Засасывающая, страшная сила обыденщины является основным фоном всех его в высшей степени разнообразных по содержанию рассказов, повестей и драм, всюду из-за ин дивидуальной фабулы вырисовывается общий футляр обы вательщины, властно пригибающий всех действующих лиц Очерки о Чехове его произведений к низкому уровню будничной пошленькой жизни. Центральное художественное обобщение Чехова про ходит красной нитью сквозь его даже самые мелкие, по-ви димому, ничего не говорящие рассказы. Но обобщение это нигде не является втиснутым в рамки произведения, искус ственно пристегнутым к фабуле рассказа, напротив, везде органически слито с ним, растворено в его специфическом, конкретном, резко индивидуальном содержании.

Изображая действительность с точки зрения власти обыденщины, окра шивая ее своим чисто-чеховским настроением безусловного отрицания действительности в виду высшего, недосягаемо, великого идеала, Чехов рисует свои картины, как истинный художник, со всей полнотой, разнообразием и тонкостью деталей. В рассказе «О любви» некто Алехин так рассужда ет о любви. «То объяснение, которое, казалось бы, годится для одного случая, уже не годится для десяти других, и са мое лучшее, по-моему, – это объяснять каждый случай в от дельности, не пытаясь обобщить. Надо, как говорят доктора, индивидуализировать каждый отдельный случай»1. И Чехов в самом деле «объясняет каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать». Нигде нет примера, когда бы он бросил кисть художника и, взяв нож анатома, стал бы обнажать ос новной скелет художественно воспроизведенной им самим картины жизни. Он просто только «индивидуализирует каж дый отдельный случай», но индивидуализация эта есть вмес те широчайшее обобщение, обобщение – художественное, а не рассудочное;

каждый отдельный случай, несмотря на его резко выраженную индивидуальность, пройдя через твор ческое горнило художника, становится типическим случаем.

Обобщать не значит стирать индивидуальное, настоящий ху дожник дает именно общее в частном. Вот Беликов, – «чело век в футляре», вот «крыжовник» поглотил жизнь Николая Ивановича Чимша-Гималайского, вот жестокая бессмысли ца жизни исковеркала хорошую искреннюю любовь Алехи 1 «Русская Мысль», 1898. №8, «О любви», стр. 155.

Равнодушные люди на, – везде Чехов «объясняет каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать», но независимо от намерения худож ника или даже вопреки ему, общая картина жизни, как она изображена в его произведениях, содержит в себе огромную «общую идею», величайший творческий синтез. И «Человек в футляре», и «Крыжовник», и «О любви», вся эта трилогия, как и вообще все, написанное Чеховым, только индивидуа лизация отдельных случав власти обыденной жизни, власти действительности, индивидуализация общей идеи Чехова.

III. [Равнодушные люди] «А разве то, что мы живем в городе в духо те, в тесноте, пишем ненужные бумаги, игра ем в винт – разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор – разве это не футляр?»

«Человек в футляре»

Рассказав о всепоглощающей власти крыжовника в судьбе своего брата, Иван Иванович предается грустным размыш лениям о человеческой жизни и человеческом счастье.

«Я соображал: как в сущности много довольных, счастли вых людей! Какая это подавляющая сила! Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и ското подобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вы рождение, пьянство, лицемерие, вранье... Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие;

из пятидесяти тысяч живущих в городе ни одного, который бы крикнул, громко возмутился. Мы видим тех, которые ходят на рынок за про визией, днем едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих по койников;

но мы не видим и не слышим тех, которые страда ют, и то, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами.

Очерки о Чехове Все тихо, спокойно и протестует одна только немая статисти ка: столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько то детей погибло от недоедания... И такой порядок очевидно нужен;

очевидно счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчанья счастье было бы невозможно. Это общий гипноз.

Надо, чтобы за дверью каждого довольного счастливого чело века стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он не был счас тлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стря сется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живет себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину – и все обстоит благополучно»1.

Сила довольства и равнодушия, в самом деле, – «подавля ющая сила», ее олицетворением является значительное боль шинство действующих лиц чеховских произведений. Но кроме них есть здесь и такие, которые «решаются крикнуть и гром ко возмутиться»: в пределах чеховского изображения жизни есть люди недовольные, беспокойно-ищущие, протестую щие и тоскующие. За дверью довольства и равнодушия все же стоит кто-то с молоточком, постоянным стуком напоминая, «что есть несчастные, что жизнь рано или поздно покажет свои когти», но только не всегда стук этого молоточка недовольства и протеста доносится до имеющих уши слышать его.

Уже в лице двух братьев Чимша-Гималайских мы имеем два, пока еще слабо намеченные контура основных категорий худо жественных персонажей Чехова. Ими, конечно, не исчерпы вается все разнообразие художественных образов, рассеянных по пестрому полю произведений Чехова. Власть действитель ности, как основная «общая идея» Чехова, о которой мы гово рили в предыдущей главе, послужит здесь руководящей нитью для классификации чеховских действующих лиц. Все они могут 1 «Русская Мысль», 1898. №8, «Крыжовник», стр. 151–152.

Равнодушные люди быть разделены на группы в зависимости от той власти обыден щины, от которой никто из них не может вполне освободиться, все располагаются по обе стороны связывающей их всех, но не в одинаковой степени, власти действительности.

Ошую стоят Беликов, Николай Иванович Чимша-Гима лайский и все вообще так или иначе приближающиеся к не му равнодушные, довольные, примиренные с игом обыден щины люди, одесную – все недовольные, беспокойные, про тестующие.

Начнем с группы Чеховских героев очень объемистой и пестрой по своему составу, с группы равнодушных. Равно душные люди с рабской покорностью отдаются власти окру жающей их действительности, «не решаются крикнуть, гром ко возмутиться», «мелкие житейские заботы волнуют их слег ка, как ветер осину», они, как сказал бы «читатель» Максима Горького, «рабы жизни, утратили гордость своим первород ством, преклоняясь перед фактами». Скобка эта очень обшир ная, в ней следует провести еще подразделения на подчинен ные группы. Между равнодушными людьми Чехова есть бес сознательно-равнодушные, те, что примирились с жизнью не думая, бессознательно подчинились принижающему дейст вию житейской пошлости, наивно полагая, что иначе и быть не может. Они приняли мир, спокойно отдались царящей здесь власти действительности, не усматривая вообще в этом принятии мира никакой проблемы, подобной той, над кото рой мучился и под тяжестью которой сломился философству ющий «русский мальчик» Иван Карамазов;

мучаются и лома ются также многие герои Чехова из группы недовольных, бес покойно ищущих. Равнодушные люди вообще не ищут смысла жизни, а берут ее, не давая себе ясного отчета в ее ценности, бессознательно принимают действительность такою, как она есть: жестокая – так жестокой, ничтожная – так ничтожной, пошлая – так пошлой. Их сознание еще не возвысилось над стихийным началом жизни, у них нет личности, они сами от прыск бессознательного роста мировой жизни и поэтому со вершенно не задумываются о разумности и справедливости Очерки о Чехове окружающей их действительности, их нравственные чувства и мысли не идут дальше существующего факта. До глубокой моральной проблемы, которую представляет собой жизнь для других, неравнодушных людей, они еще не дострадались.

Таковы, например, в драме «Дядя Ваня» чистая сердцем Марина Тимофеевна, старая няня в доме Войницких, и обед невший помещик Телегин, по прозванию Вафля, живущий в их же доме. Они просты, наивны, бесхитростны, незлоб ливы, всегда уравновешены и всем довольны. Нравственные требования, предъявляемые ими к действительности, – если только можно здесь говорить о нравственных требованиях, – стоят почти на уровне самой действительности;

поэтому их психическое состояние очень близко к состоянию безраз личного равновесия. Это образы бессознательно-равнодушных людей, каких у Чехова очень много. Таков учитель Медведен ко в «Чайке», такова жена лакея Чикильдеева в «Мужиках», такова Липа в «Овраге» и т.п. Этот тип бессознательного рав нодушия, бессознательного примирения с миром и чисто стихийной душевной уравновешенности Чеховым, конеч но, в основных своих чертах заимствован и встречается в его произведениях почти всегда только как побочный, обстано вочный элемент. Рядом с ним следует поставить другой тип, во многих отношениях представляющий его противополож ность, но это не мешает выделить их обоих за общую скобку бессознательно-равнодушных людей. Я говорю о типе хищ ника, но хищника, который, как и вышеупомянутые чистые сердцем Вафля, няня Марина, Медведенко и Ольга Чикиль деева, бессознательно отдается власти окружающей дейст вительности, настойчиво культивирующей его хищническую породу, отдается, наивно полагая, что иначе и быть не может;

«кто к чему приставлен», как говорит полицейский сыщик Анисим в повести «В овраге». Люди этого хищнического типа, как и выше намеченные здесь герои чеховских произведений, бессознательные рабы жизни. К ним принадлежат, например, Аксинья из повести «В овраге», Наталья Ивановна Прозоро ва в «Трех сестрах» и много других. Та и другая, каждая в сво Равнодушные люди ей среде, распускают вокруг себя, как паук, крепкую паути ну, и, как паук, из всего, попадающегося в эту паутину, жадно высасывают все соки, сколько-нибудь годные для их естест венного жизненного роста... Наталья Ивановна, выйдя замуж за слабовольного, пассивного человека, полного неудачника Андрея Сергеевича Прозорова, брата «трех сестер», является в семью Прозоровых сначала кроткой овечкой, застенчивой и робкой, но мало-по-малу превращается в хищное живот ное. Шаг за шагом она отвоевывает себе властное хозяйское место в доме. Надоевшего ей мужа она после первого ребенка меняет на председателя управы Протопопова;

обезличенно го, жалкого Прозорова оставляет при себе в качестве няньки.

В доме, принадлежащем сестрам Прозоровым, Наталья Ива новна ловко захватывает хозяйскую власть, берет себе луч шие комнаты, выгоняет гостей Прозоровых, потому что они мешают ее Бобику спать, выгоняет старую няню, потому что она «дармоедка» при ней сидит и т.д., и т.д.

Почти точно такую же паучиную миссию, только в услови ях другой среды, выполняет хитрая и злая Аксинья в смрад ной атмосфере «Оврага». Несомненно, как Наталья Иванов на, так и Аксинья, как хищники, очень не равнодушны к сво им хищническим идеалам и изо всех сил преследуют свои цели. Но все-таки они равнодушные люди, такие же равно душные, как Марина, Вафля, Медведенко и др.;

равнодуш ны они не к своим хищническим влечениям, а прежде всего и главным образом к идеалу автора, к чеховскому богу, высо кому, но бессильному. Отдаются они своему хищению, как ес тественной стихии, в которой родились, выросли и окрепли, отдаются потому, что такова их природа. Они жалят, кусают, жадно поедают все вокруг себя «без борьбы, без думы роко вой». Эти хищные по своей природе люди не отвергли Бога, не попрали его своей безбожной жизнью, а никогда не вида ли, не знают его;

поэтому совершенно равнодушны к нему и при том бессознательно равнодушны.

Переходную ступень между бессознательным равнодуши ем чистых сердцем и бессознательным равнодушием хищни Очерки о Чехове ков представляют собой «Ионыч», «Душечка», о которых мы уже упоминали, и учитель Кулыгин, муж Маши в «Трех сест рах». Эта категория количественно преобладает у Чехова, но мы рассмотрим здесь только этих, как нам кажется, более вы пуклых, лучше других обрисованных и вообще более удачных.

Надо заметить, переход от них в обе вышенамеченные группы бессознательно равнодушных людей почти не заметен.

Начнем с «Душечки». Ольга Семеновна Племянникова, или просто Олечка, дочь отставного коллежского асессора, по своему духовному облику очень близка к чистым серд цем. «Это была тихая, добродушная, жалостливая барышня с кротким мягким взглядом, очень здоровая». Все ее звали «душечкой». «Она постоянно любила кого-нибудь и не могла без этого. Раньше она любила своего папашу, который теперь сидел больной, в темной комнате, в кресле и тяжело дышал;

любила свою тетю, которая иногда, раз в два года, приезжала из Брянска;

а еще раньше, когда училась в прогимназии, лю била своего учителя французского языка»1. Когда Душечка выросла, она полюбила антрепренера увеселительного сада «Тиволи» Ивана Кукина и вышла за него замуж. «Жили хоро шо». Муж был весь поглощен своими профессиональными интересами, тотчас по выходе за Кукина проникнулась ими и Душечка. «Она уже говорила своим знакомым, что самое замечательное, самое важное и нужное на свете, это – театр, и что получить истинное наслаждение и стать образованным и гуманным можно только в театре. Но разве публика пони мает это? – говорила она. Ей нужен балаган! Вчера у нас шел “Фауст на изнанку”, и почти все ложи были пустые, а если бы мы с Ваничкой поставили какую-нибудь пошлость, то, по верьте, театр был бы битком набит. Завтра мы с Ваничкой ста вим “Орфея в аду”, приходите» и т.д.2 «И что говорил о театре и об актерах Кукин, то повторяла и она». Но вот антрепренер Кукин случайно умер, Душечка «убивалась», но по прошест 1 Сочинения Чехова, т. IX, «Душечка», стр. 291.

2 Там же, стр. 292.

Равнодушные люди вии трех месяцев вышла за управляющего лесным складом Ва силия Андреевича Пустовалова. Теперь уже Душечка стала го ворить: «мы с Васичкой», «нам с Васичкой некогда по театрам ходить: – мы люди труда». Опять, как и с прежним мужем, – «жили хорошо». «Дай Бог всякому жить, как мы с Васичкой», говорила Душечка. Горячий интерес к театру сменился у нее не менее горячим увлечением лесным складом. «Теперь лес с каждым годом дорожает на двадцать процентов, – говори ла Душечка покупателям и знакомым. – Помилуйте, прежде мы торговали местным лесом, теперь же Васичка должен каж дый год ездить за лесом в Могилевскую губернию. А какой тариф! – говорила она, в ужасе закрывая обе щеки руками: – какой тариф. Ей казалось, что она торгует лесом уже давно давно, что в жизни самое важное и нужное – это лес, и что-то родное, трогательное слышалось ей в словах: балка, кругляк, тес, шелевка, безымянка, решотник, лафет, горбыль»... и т.д. Прошло таким образом шесть лет, и умер Васичка. Несчастная Душечка опять «убивалась», но так как она «постоянно люби ла кого-нибудь и не могла жить без этого», то явился новый предмет любви и заполнил собой опустевшую после смерти второго мужа душу Олечки. Она сошлась с ветеринарным вра чом Владимиром Платонычем, на этот раз уже незаконным браком. Теперь она уже не говорила «мы с Володичкой», но по ее интересам, по тому, о чем она говорила, всякий мог до гадаться о новой любви Душечки. Как-то «встретясь на почте с одной знакомой дамой, она сказала: – у нас в городе нет пра вильного ветеринарного надзора и от этого много болезней. То и дело слышишь, люди заболевают от молока и заражаются от лошадей и коров. О здоровье домашних животных в сущнос ти надо заботиться так же, как о здоровье людей» и т.д.2 Обор валась и эта любовь, ветеринара перевели куда-то в Сибирь, и Душечка осталась одна, жизнь ее опустела, выдохлась... Ела и пила она по-неволе. «А главное, что хуже всего, у нее уже 1 Там же, стр. 294.

2 Там же, стр. 297.

Очерки о Чехове не было никаких мнений. Она видела кругом себя предме ты и понимала все, что происходило кругом, но ни о чем не могла составить мнения и не знала, о чем ей говорить. А как это ужасно не иметь никакого мнения! Видишь, например, как стоит бутылка, или идет дождь, или едет мужик на телеге, но для чего эта бутылка, или дождь, или мужик, какой в них смысл, сказать не можешь;

и даже за тысячу рублей ничего не сказал бы. При Кукине и Пустовалове, и потом при вете ринаре Оленька могла объяснить все и сказала бы свое мне ние о чем угодно, теперь-же и среди мыслей и в сердце у нее была такая же пустота, как на дворе. И так жутко, так горько, как будто объелась полыни»1. Так бы и завяла Душечка без любви, без жизни, но, на ее счастье, вернувшийся ветеринар сдал на ее попечение сынишку-гимназиста Сашу. Уже поста ревшая Душечка ожила, жизнь ее снова наполнилась смыслом, любовью, теплом;

вся она ушла в интересы гимназиста Саши, жила его жизнью, волновалась его заботами, думала его мыс лями. «Трудно теперь стало в гимназии учиться, – рассказы вала она на базаре. – Шутка ли, вчера в первом классе задали басню наизусть, да перевод латинский, да задачу... Ну где тут маленькому? И она начинает говорить об учителях, об уроках, об учениках, – то же самое, что говорит о них Саша»2. Этот прекрасный рассказ живо рисует перед читателем образ Ду шечки, которая, как мягкий воск, отливается в тисках окру жающей ее жизни в ту форму, какую эта жизнь ей укажет. Она прикреплена к жизни только одним своим душевным свой ством, жаждой любви, привязанности, все же прочее зави сит только от того, с кем сведет, кому подчинит ее эта жажда.

Явился Иван Кукин, Душечка живет и дышит Ваничкиным миром, явился Василий Пустовалов, и она вся ушла в Васич кину жизнь, у нее самой ничего нет. Внутренний мир Душеч ки только грубый механический отпечаток действительно сти, случайный сколок с условий окружающей ее жизни;

если 1 Там же, стр. 298–299.

2 Там же, стр. 303.

Равнодушные люди нет жизни вне ее, внутренний мир Душечки пустеет, пропа дает желание жить, всякий живой интерес, как и было тогда, когда не стало ни Ванички, ни Васички, ни ветеринара Во лодички. Она пассивно довольна, бессознательно равнодуш на, когда жизнь в лице Ванички или Васички вливается в нее, пассивно недовольна когда приток внешней жизни ослабева ет и она остается одна, без мнений, без интересов. Душечка всегда сливается с окружающей ее жизнью, всецело раство ряется во внешней среде;

Ванички, Васички, Сашечки наце ло поглощают ее личность без всякого индивидуального ос татка. Личность ее – только ряд точных фотографических снимков с внешней действительности. Сад «Тиволи», лесной склад, ветеринария, гимназия – вот все содержание Душеч киной личности;

все это осадок окружающей обыденщины, у самой же Душечки нет индивидуальности;

она вся во власти действительности, отдается ей вся целиком, без всякого со противления, и совершенно не замечая авторской тоски за бессильного бога, совершенно не чувствуя «Бога жива». Ду шечка – типический случай доведенной до высшей степени власти действительности, редкий по своей выразительности экземпляр из категории бессознательно-равнодушных людей Чехова. Поэтому-то и нужно было здесь остановиться на ней подробнее. Столь же явную печать окружающей обыденщины и равнодушного тупого довольства тем, что дает жизнь, носит «Ионыч»;

но здесь уже трудно сказать, чего у Ионыча больше, наивного попустительства, проистекающего от нравственного индифферентизма, или хищничества, хотя бы только в форме обывательского паразитизма.

Дмитрий Ионыч Старцев попадает земским врачом в гу бернский город С. Здесь прежде всего знакомится он с семь ей Туркиных, на которую в городе обыкновенно указывают «как на самую образованную и талантливую». Жена пишет романы и читает их гостям, которых в богатом и радушном доме Туркиных всегда много, сам Иван Петрович, прослушав каждое новое произведение жены, всякий раз говорит: «недур ственно»;

при встрече он непременно скажет: «здравствуйте Очерки о Чехове пожалуйста», при прощании: «прощайте пожалуйста» и т.д.

Других талантов и отличий за ним нет. Взрослая дочь Турки ных, «Котик», играет на рояли «прекрасно». Старцев с пер вого же посещения этой семьи чувствует здесь себя приятно и удобно. Особенно же привлекает его скучающее, ничем не занятое внимание дочь. Он очень быстро увлекается ею, на лаживает нечто вроде романа, идет объясняться на городское кладбище. Но роман срывается, Котик отвергает предложе ние Старцева. Она увлекается музыкой, «хочет славы, успехов, свободы», «хочет быть артисткой» и уезжает искать всего этого в Москву в консерваторию. Старцев скоро успокоился, зажил жизнью заправского провинциального обывателя, жизнь по катилась легко и гладко, как экипаж по хорошо наторенной дороге. Обыденщина засасывала его все крепче и глубже;


тихо, неслышно, но властно и безвозвратно охватили его со всех сторон практика, нажива, клуб, карты, скучные встречи, пош лые разговоры, длинный ряд нелепостей и ненужностей, бес смыслица, тупая скука и равнодушие ко всему на свете, кроме той обывательской действительности, которая сама броса ется в глаза. Вот в этом-то психологическом процессе фор мирования молодого, здорового, неглупого врача Старцева в безличного обывателя заключается главный интерес расска за. Когда Котик, разочарованная, приезжает через несколько лет из Москвы и ищет любви Старцева, он уже окончательно и безвозвратно оброс обывательской шкурой. К Туркиной он давно охладел, обрюзг, потолстел, опустился, потерял всякий интерес к жизни, с тупым равнодушием занимается практи кой, ездит каждый вечер в клуб, наживает деньги и скучает. В городе его уже все знают и зовут просто Ионыч. Объяснение, на которое вызвала его приехавшая Котик, на минуту разбу дило в заплывшем жиром, ко всему оравнодушевшем Ионы че воспоминание о неясных, расплывчатых, но все же свет лых влечениях и порывах, которые он переживал во время любви к этой девушке. Вспыхнуло чувство брезгливости к ту пому обывательскому существованию, в которое он все даль ше и дальше засасывается монотонным течением будничной Равнодушные люди жизни. Но разбуженное острое недовольство собой и окру жающей обыденщиной скоро потухает, притупляется, жизнь и действительность берут свое и все плотнее и плотнее затя гивают Ионыча в шаблонный футляр врача-обывателя. В че ховской галерее бессознательно равнодушных людей, прими ренных с жизнью и глухих к голосу идеала, Ионыч по досто инству занимает видное и почетное место. Власть жизненного футляра очерчена здесь художником сильно, сжато и краси во. Процесс превращения молодого земского врача Старце ва с неясными стремлениями, неоформленными надеждами увидеть «жизнь светлую, прекрасную, изящную» в закорене лого, закаленного в житейских шаблонах обывателя Ионы ча благополучно закончен, Старцев растворился без остатка в обывательщине, и раствор получился самый чистый. Типич ность чеховской картины невольно наводит читателя на раз мышление, сколько еще таких Ионычей выбрасывает лабора тория провинциальной российской обывательщины. «Белико ва похоронили, а сколько таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет!» – говорит в конце своего рассказа о че ловеке в футляре Буркин;

подобное же заключение напраши вается и по прочтении Ионыча. Здесь Чехов дал широчайшее обобщение российской обывательской жизни.

Чтобы покончить с бессознательно равнодушными людьми Чехова, остановимся еще только на учителе Кулыгине из «Трех сестер». Учитель гимназии Федор Ильич Кулыгин, муж Маши Прозоровой, всем доволен;

доволен собой, своей службой, ди ректором гимназии, всеми окружающими людьми, а больше всего своей женой Машей. «Милая Маша, она добрая, очень добрая, я люблю ее», повторяет он при всяком удобном и не удобном случае. «Я доволен, я доволен, я доволен», умилен но твердит Кулыгин на каждом шагу. Когда его жена сходит ся с батальонным командиром Вершининым, он только тогда начинает терять душевное равновесие, но полк уходит из го рода, уходит и любовник Маши Вершинин, и Кулыгин ус покаивается. Он снова «доволен, доволен, доволен». Когда Маша, расставаясь с Вершининым, плачет, не скрывая при Очерки о Чехове чины своего горя, Кулыгин утешает ее: «Ничего, пусть поп лачет, пусть... Хорошая моя Маша, добрая моя Маша... Ты моя жена, и я счастлив, что бы там ни было... Я не жалуюсь, не делаю тебе ни одного упрека... Начнем жить опять по-ста рому, и я тебе ни одного слова, ни намека...»1 И тут же, пы таясь развеселить рыдающую жену, надевает искусственные усы и бороду, отобранные от ученика. «Вчера в третьем клас се у одного мальчугана я отнял усы и бороду... (надевает усы и бороду). Похож на учителя немецкого языка (смеется). Не правда ли?»2 Жизненные неприятности соскальзывают с не го, как с гуся вода, нарушенное душевное равновесие и бес сознательное, тупое довольство всем на свете, или равноду шие ко всему на свете, что в конечном счете одно и то же, восстанавливается очень быстро... «Вот сегодня уйдут воен ные, – успокаивает себя Кулыгин, отлично зная о связи своей Маши с Вершининым, – и все опять пойдет по-старому. Что бы там ни говорили. Маша хорошая, честная женщина, я ее очень люблю и благодарю свою судьбу... Судьба у людей раз ная... Тут в акцизе служит некто Козырев. Он учился со мной, его уволили из пятого класса за то, что никак не мог понять ut consecutivum. Теперь он ужасно бедствует, болен, и я, когда встречаюсь, то говорю ему: “здравствуй, ut consecutivum”, “да, говорит, именно consecutivum”... а сам кашляет... А мне вот всю мою жизнь везет, я счастлив, вот имею Станислава второй степени и сам теперь преподаю другим это ut consecutivum...

Конечно, я умный человек, умнее очень многих, но счастье не в этом»3. Вообще о всех бессознательно равнодушных людях Чехова (Марина, Вафля, Ольга, Наташа Прозорова, Аксинья, Душечка, Ионыч, Кулыгин и т.п.) можно сказать, что они не ведают, что творят, не имеют представления об идеале ав тора, не знают его истинного бога. Не то сознательно равно душные: эти имеют уши слышать и не слышат, имеют очи ви 1 «Три сестры», стр. 101.

2 Там же.

3 Там же, стр. 86.

Равнодушные люди деть и не разумеют, они знают истинного бога, но сознательно отдавшись власти действительности, сознательно же отвер гают его, сознательно отстраняют от себя жизнь как мораль ную проблему, отказываются доискиваться в ней смысла. Эти сознательно равнодушные люди предают высокого, но бес сильного нравственного бога в грязные руки житейской пош лости и обыденщины;

от порой просыпающейся совести они отделываются бездушной, всеосмеивющей иронией, пошлой шуткой или цинизмом.

Самым цельным и ярким представителем этой катего рии действующих лиц произведений Чехова является Орлов с компанией его приятелей в «Рассказе неизвестного челове ка». Это одно из лучших и наиболее цельных, законченных произведений Чехова, вещь прямо классическая.

Здесь для нашей цели можно было бы ограничиться толь ко характеристикой Орлова с К°, но принимая во внимание, что далее не раз еще придется иметь дело с этим произведе нием, напомним теперь же с возможной полнотой все содер жание «Рассказа неизвестного человека». Это тем более не обходимо, что и самый тип Орлова дорисовывается главным образом его отношениями к героине повести Зинаиде Федо ровне Красновской. Пусть не посетует на нас читатель за оби лие объемистых выдержек, прекрасное произведение Чехова очень стоит внимания.

Рассказ ведется от лица некоего Владимира Ивановича, неизвестного человека, отставного лейтенанта. Этот неиз вестный человек поступает в лакеи к сыну видного государ ственного мужа, Григорию Ивановичу Орлову, тоже крупному чиновнику. Орлова-отца неизвестный человек считал «серь езным врагом своего дела» и рассчитывал, что служа у сына известного государственного человека в лакеях, он «в под робности изучит планы и намерения» отца. Поступив в ла кеи к Орлову, неизвестный человек не достиг поставленной цели, не достиг потому, что в его миросозерцании произош ла большая перемена, которая в конце рассказа привела его к полному нравственному банкротству;

за то ему пришлось Очерки о Чехове основательно ознакомиться с личностью и жизнью Орло ва, быть невидимым свидетелем его романа с Зинаидой Фе доровной. Развитие романа определяет собой физиономии всех действующих лиц.

Ирония была основной формулой, в которую укладыва лось и которой исчерпывалось все отношение к жизни Григо рия Ивановича Орлова. «Перед тем, как прочесть что-нибудь или услышать, у него всякий раз была уже наготове ирония, точно щит у дикаря»1. Этим щитом он сознательно защищал себя от всех впечатлений окружающей жизни, ирония была его футляром, из которого он, как и «человек в футляре», Бе ликов, никогда не выходил, но в противоположность Белико ву не выходил сознательно. «Ирония Орлова и его друзей не знала пределов и не щадила никого и ничего. Говорили о ре лигии – ирония, говорили о философии, о смысле и целях жизни – ирония, поднимал ли кто вопрос о народе – иро ния. В Петербурге есть особая порода людей, которые спе циально занимаются тем, что вышучивают каждое явление жизни;

они не могут пройти даже мимо голодного или само убийцы без того, чтобы не сказать пошлости. Но Орлов и его приятели не шутили и не вышучивали, а говорили с иронией.

Они говорили, что Бога нет и со смертью личность исчезает совершенно;

бессмертные существуют только во французс кой академии. Истинного блага нет и не может быть, так как наличность его обусловлена человеческим совершенством, а последнее есть логическая нелепость. Россия такая же скуч ная и убогая страна, как Персия. Интеллигенция безнадеж на;

по мнению Пекарского (друга Орлова), она в громадном большинстве состоит из людей неспособных и никуда не год ных. Народ же спился, обленился, изворовался и вырождает ся. Науки у нас нет, литература неуклюжа, торговля держится на мошенничестве: “не обманешь – не продашь”. И все в та ком роде, и все смешно»2.

1 Сочинения Чехова, т. VI, стр. 246.

2 Там же, стр. 256-257.

Равнодушные люди Из небольшой компании друзей Орлова особенно любопы тен Пекарский. Это был деловой, значительный человек;

слу жил он в целом ряде учреждений, «имел чин совсем неболь шой и скромно называл себя присяжным поверенным». Вли янием же он пользовался огромным, считался очень умным, «превосходно знал финансы и железнодорожное дело», был прекрасный адвокат по гражданским делам. «Но этому не обыкновенному уму было совершенно непонятно многое, что знает даже иной глупый человек. Так он решительно не мог понять, почему это люди скучают, плачут, стреляются и даже других убивают, почему они волнуются по поводу вещей и со бытий, которые их лично не касаются, и почему они смеются, когда читают Гоголя или Щедрина... Все отвлеченное, исче зающее в области мысли и чувства, было для него не понятно и скучно, как музыка для того, кто не имеет слуха. На людей он смотрел только с деловой точки зрения и делил их на спо собных и неспособных»1.


Теперь романтическая сторона повести. Орлов делается лю бовником замужней женщины Зинаиды Федоровны Краснов ской. Женщина эта любит Орлова глубоко и серьезно, не раз говорит ему, что бросит мужа и уйдет к нему. Но Орлов прини мает ее слова, как он сам выражается, только за «милую шутку»

и предпочитает оставаться в отношении Зинаиды Федоровны в положении тайного адюльтера. Красновская не понимает этого, она любит Орлова, как он верно определил, любовью Тургеневских героинь. Для нее любовь не красивая иллюзия, только заволакивающая собой наготу физиологической пот ребности организма, а решение большого вопроса о смысле всего ее существования, ответ на все запросы души... Чувство к любимому человеку сливается здесь, как и у Тургеневской Елены, воедино с беспокойным, чисто религиозным искани ем высшего нравственного служения, с вдохновенным влече нием к высшему идеалу, к Богу. Отсюда такой высокий подъ ем душевных сил у полюбивших девушек Тургенева, отсюда 1 Там же, стр. 252.

Очерки о Чехове непоколебимо твердая уверенность их нравственной поступи, спокойная ясность и красивая простота чувств. Полюбив, они не девичью свою участь решают, не женской страсти удовле творяют, не мужчины и семьи только ищут, они решают боль шой вопрос о назначении их человеческой жизни. Этим объ ясняется высокий уровень нравственных требований, предъ являемых ими к любимому человеку, почти всегда влекущий за собой идеализацию и... разочарование. Инсаровых в русском современном обществе, быть может, еще меньше, чем во вре мена «Накануне», к тому же не всегда они во время погибают, как герой Тургенева. Вообще говоря, Елен больше, чем Инса ровых, по крайней мере, судя по Чеховскому воспроизведению жизни. В Чеховских произведениях русская женщина, как ос новательно отмечалось уже критикой, занимает видное и по четное место, многие героини его достойные исторические преемницы Тургеневских женщин так же, как многие его герои родные дети и внуки тургеневских лишних людей... Любят, по крайней мере лучшие героини Чехова, по истине по-турге невски, а в чем, как не в любви, узнаем мы женщин Тургенева.

«Силу всю души великую» они отдают любви, но в любви этой нравственно вырастают и возвышаются до разрешения миро вых вопросов и задач, в любви они участвуют всеми сторонами своей личности, отражают всю глубь своей чуткой души...

Такою любовью Зинаида Федоровна полюбила Орлова.

И вот в один прекрасный день она ушла от мужа и явилась в дом Орлова. Кроме тургеневщины, которую он так не любил и боялся, отлично сознавая, что перед лицом идеальных тре бований ее от любви он злостный банкрот, Зинаида Федоров на принесла в дом Орлова женскую привычку к кухне, к хо зяйственности, к домашнему уюту. Орлов не любил, как он выражался, «заводить у себя нечистоту». «Так называемый семейный очаг с его обыкновенными радостями и дрязгами оскорблял его вкусы, как пошлость;

быть беременной или иметь детей и говорить о них – это дурной тон, мещанство»1.

1 Там же, стр. 263.

Равнодушные люди Но факт свершился и они стали жить вместе;

свое неудоволь ствие по поводу происшедшего Орлов выразил только при ятелям в форме, по обыкновению, иронической: «Тургенев в своих произведениях учит, чтобы всякая возвышенная, чес тно мыслящая девица уходила с любимым мужчиной на край света и служила бы его идее. Край света – это licentia poetica;

весь свет со всеми своими краями помещается в квартире лю бимого мужчины. Поэтому не жить с женщиной, которая тебя любит, в одной квартире – значит отказывать ей в ее высоком назначении и не разделять ее идеалов. Да, душа моя, Тургенев писал, а я вот теперь за него кашу расхлебывай»1. Кончается тем, что Орлов начинает бегать из дома. Уезжая на несколько дней к Пекарскому, он говорит Зинаиде Федоровне, что едет куда-то на ревизию. Она верит, но уже чувствует, что мечты ее, не о кухне, конечно, а о «настоящей», как она ее понима ет, любви, осмысленной жизни рушатся, она уже сознает, что Орлов не уважает ее, что и сам он не тот и, главное, не то, что она думала: он не в состоянии ответить на ее душевные муки и нравственные искания. Увлекаясь им и порвав с прежней жизнью, Зинаида Федоровна надеялась найти дорогу к дру гой, новой жизни, надеялась, очевидно, что дорогу эту ей ука жет он, Орлов, ждала от него чего-то героического, незауряд ного. Зинаида Федоровна просит Орлова бросить его службу;

«Вы идейный человек и должны служить только идее», – го ворит она, не умея другим, не банальным, чуждым избитого шаблона языком формулировать свои требования от него...

«Вся суть в том, – признается Орлов в одном из последних своих “объяснений” с Зинаидой Федоровной, – что вы ошиб лись и не хотите в этом сознаться вслух. Вы воображали, что я герой, и что у меня какие-то необычайные идеи и идеалы, а на поверку-то вышло, что я самый заурядный чиновник, картежник и не имею пристрастия ни к каким идеям. Я до стойный отпрыск того самого гнилого света, из которого вы бежали, возмущенная его пустотой и пошлостью. Сознайтесь 1 Там же, стр. 266.

Очерки о Чехове же и будьте справедливы: негодуйте не на меня, а на себя, так как ошиблись вы, а не я»1.

Разрешается этот союз цинично-равнодушного, примирен ного Орлова и протестующей беспокойно-ищущей правды Зинаиды Федоровны, разумеется, окончательным разрывом.

Как-то в отсутствии Орлова, когда он под предлогом ревизии скрывался у Пекарского, неизвестный человек, сбросив с се бя лакейскую оболочку, которая уже давно стала его тяготить, а с окончательной переменой в его миросозерцании сделалась совершенно бессмысленной и ненужной, открывает Зинаи де Федоровне оскорбительную для нее ложь, которою ее ок ружил Орлов. Не зная, что делать и просто куда деваться, не имея родных и близких, она сначала думает отравиться, а за тем, склонившись на увещевания неизвестного человека, ре шается уехать с ним за границу, надеясь с его помощью найти дорогу к настоящему делу, к настоящей новой, осмысленной жизни. Но надежды не оправдались, неизвестный человек в нравственном отношении оказался не столь злостным, как Орлов, но таким же полным банкротом, выдохшимся, обес силевшим человеком, совершенно беспомощным перед набо левшими вопросами и душевными алканиями Зинаиды Федо ровны. Она тотчас после родов ребенка от Орлова приняла яд и умерла, умерла в остром, трагически-непримиримом конф ликте с действительностью, в мучительной агонии бессильно го, пессимистического идеализма, в состоянии безвыходного страдания за поруганный беспомощный идеал...

Этот образ Зинаиды Федоровны, поставленный рядом с со знательно-равнодушным человеком – Орловым, еще более оттеняет характерные черты последнего. Яркую характерис тику Орлову дает неизвестный человек в своем обличитель ном письме, которое он оставил на его столе, выезжая из его квартиры. Это письмо дорисовывает портрет Орлова. Здесь еще и достойный приговор его равнодушию, равнодушию со 1 Там же, стр. 293.

Равнодушные люди знательному, облеченному в изящную тогу всеуничтожающей, всеобесцвечивающей иронии. Орлову доступно было созерца ние «Бога жива», но он сам не захотел признать его, он видел и знал нравственную правду, но попрал ее своим «лошадиным смехом», закрылся от нее своим цинизмом и иронией.

«Мое письмо, – пишет неизвестный человек, – если бы даже оно было красноречиво, сильно и страшно, все-таки походило бы на стук по гробовой крышке: как ни стучи, не разбудишь!

Никакие усилия уже не могут согреть вашей проклятой холод ной крови и это вы знаете лучше, чем я»... «Какие роковые, дьявольские причины помешали вашей жизни развернуться полным весенним цветом, отчего вы, не успев начать жить, по торопились сбросить с себя образ и подобие Божье и превра тились в трусливое животное, которое лает и этим лаем пуга ет других, оттого что само боится. Вы боитесь жизни, боитесь как азиат, тот самый, который по целым дням сидит не перине и курит кальян»... «как вам мягко, уютно, тепло, удобно – и как скучно! Да, бывает убийственно, беспросветно-скучно, как в одиночной тюрьме, но вы стараетесь спрятаться и от этого врага: вы по восьми часов в сутки играете в карты».

«А ваша ирония? О, как хорошо я ее понимаю! Живая, сво бодная, бодрая мысль пытлива и властна;

для ленивого, праз дного ума она невыносима. Чтобы она не тревожила вашего покоя, вы, подобно тысячам ваших сверстников, поспешили смолоду поставить ее в рамки;

вы вооружились ироническим отношением к жизни, или как хотите называйте, и сдержан ная, припугнутая мысль не смеет прыгнуть через тот пали садник, который вы поставили ей, и когда вы глумитесь над идеями, которые якобы все вам известны, то вы похожи на дезертира, который позорно бежит с поля битвы, но, чтобы заглушить стыд, смеется над войной и над храбростью. Ци низм заглушает боль. В какой-то повести Достоевского ста рик топчет ногами портрет своей любимой дочери, потому что он перед нею не прав, а вы гадко и пошловато подсмеиваетесь над идеями добра и правды, потому что уже не в силах вер нуться к ним. Всякий искренний и правдивый намек на ваше Очерки о Чехове падение страшен вам, и вы нарочно окружаете себя людьми, которые умеют только льстить вашим слабостям. И не даром, не даром вы так боитесь слез».

«Кстати, ваши отношения к женщине. Бесстыдство мы унаследовали с плотью и кровью и в бесстыдстве воспитаны, но ведь на то мы и люди, чтобы побеждать в себе зверя. С воз мужалостью, когда вам стали известны все идеи, вы не могли не увидеть правды;

вы ее знали, но вы не пошли за ней, а ис пугались ее, и, чтобы обмануть свою совесть, стали громко уверять себя, что виноваты не вы, а сама женщина, что она так же низменна, как и ваши отношения к ней»1...

Орлов сознательно окутал себя в непроницаемый плащ на смешливого равнодушия. Он, в самом деле, «гадко и пошло вато посмеивается над идеями добра и правды, потому что уже не в состоянии вернуться к ним». Это пошловатое посмеива ние – крепкий щит от уколов порою просыпающейся совес ти, от тоскливой боли за поруганного, оставленного Бога. Фут ляр тупого равнодушия ко всему на свете, маска «лошадино го смеха» надевается им добровольно и сознательно. Он, как я уже говорил, сознательный человек в футляре. Глубоко прав неизвестный человек, когда говорит ему: «вы не могли не ви деть правды;

вы ее знали, но вы не пошли за ней, а испугались ее, и, чтобы обмануть свою совесть, стали громко уверять себя, что виноваты не вы»...2 Орлов надел свой футляр от страха перед правдой жизни, от страха совести поклонился действитель ности, сознательно отдался во власть пошлой обыденщины.

Пекарский, приятель Орлова, тоже равнодушный человек, но футляр равнодушия надевается им как-то помимо его созна ния и воли, сам собой, как бы сам собой медведь обрастает пу шистой шкурой, курица перьями, или весенний луг покрыва ется травой. Также захватываются властью действительности и отдаются на служение факту обыденной жизни все бессозна тельно равнодушные герои Чехова: Вафля, Ольга Чикильдеева, 1 Там же, стр. 305, 306, 307.

2 Курсив мой.

Равнодушные люди Ионыч, Душечка, Наташа Прозорова и др. Пекарский не видит того нравственного бога, против которого Орлову приходит ся «вооружаться своим ироническим отношением к жизни», ему не надо, как Орлову, «сбрасывать с себя образ и подобие Божие», он не видел правды, не знает ее, потому и не пугает ся ее;

Пекарский непринужденно равнодушен, он не испыты вает никогда той нравственной боли, которую Орлову порой приходится заглушать циническим смехом, он страдает свое го рода нравственным дальтонизмом, мешающим ему видеть все то, что не укладывается в узкие рамки его делового миро понимания. «Все это было скучно ему, как музыка для того, кто не имеет слуха». Пекарский не боится жизни, потому что пугающая Орлова, отвергнутая им правда не снилась ему и во сне. Не то Орлов, ему бывает еще совестно, смело брошен ный прямо в глаза упрек Зинаиды Федоровны даже вызывает на «лице его вместо иронии тупой, мальчишеский страх», он способен еще краснеть, ему есть чего стыдиться. Поэтому-то мы и считаем его самым ярким представителем сознательно равнодушных людей, в отличие от бессознательно равнодуш ных, на которых футляр равнодушия сидит с удивительной непринужденностью. В параллели Орлова и Пекарского еще раз выступают и резко отделяются отличительные черты той и другой категории чеховских действующих лиц.

Чтобы окончить наш слишком затянувшийся пересказ «Рассказа неизвестного человека», мы должны будем остано виться еще на психологии самого неизвестного человека, на его душевных противоречиях и на тянущемся через всю по весть переломе в его миросозерцании. Неизвестный человек, как тип переходный в нашей классификации Чеховских геро ев, послужит связующим звеном между равнодушными людь ми, с которыми мы старались познакомить читателя в настоя щей главе, и беспокойно-ищущими, активно-протестующими против действительности или только пассивно-недовольными ею людьми, о которых речь пойдет в следующей.

В душе неизвестного человека, как видно с первых же стра ниц рассказа, идет тяжелая борьба двух прямо противополож Очерки о Чехове ных настроений. Судя по некоторым вскользь брошенным намекам, объясняющим цель поступления неизвестного че ловека в лакеи к Орлову, у него было по крайней мере рань ше, до начала рассказа, «свое дело», серьезным врагом кото рого он считал известного государственного человека Орло ва-отца, были товарищи по делу, встречи с которыми он так боялся, когда в настроении его произошел окончательный переворот, помешавший ему совершить то, к чему он, оче видно, серьезно готовился, для чего предпринимал свое пе реодевание в лакеи и т.п. За границей после разрыва Зинаиды Федоровны с Орловым, он «рассказывал ей длинные истории из своего прошлого и описывал свои, в самом деле изуми тельные похождения». То, что рассказывал неизвестный че ловек, «казалось ей страшным, удивительным, героическим, и возбуждало в ней зависть и восторг». Надо поэтому думать, что в прошлом у неизвестного человека было много борьбы, борьбы осмысленной, нравственно возвышающей, увлека тельной и смелой, это прошлое неизвестного человека и да ло повод Зинаиде Федоровне смутно надеяться, что, уезжая с ним за границу, она найдет при его помощи настоящее дело, дающее смысл и оправдание ее уже наполовину по-пусту рас траченной жизни. Но она горько разочаровалась, героическое настроение неизвестного человека к тому времени уже окон чательно и безвозвратно выдохлось, выдохлась прежняя вера в «свое дело», иссякло вдохновение, прежняя бодрость осты ла, «Бог живого человека» оставил его, он оравнодушел, опус тел, устал душой и хотел только отдыха и покоя. Перемена эта определилась для самого неизвестного человека раньше по ездки за границу с Зинаидой Федоровной, но о своих новых душевных наслоениях он ей ничего не говорил.

Когда перед их отъездом за границу Зинаида Федоровна говорила ему: «вербуйте меня», ожидая, что он знает пути, ведущие к другой, «новой жизни», по-прежнему верит, по прежнему понимает эти пути, неизвестный человек отве чал молчаливым согласием. Таким образом, Зинаида Федо ровна в очаровательной иллюзии имела перед собой толь Равнодушные люди ко прежнего неизвестного человека, за ним и шла. «Смысл жизни только в одном – в борьбе, – говорила она, увлечен ная прошлым неизвестного человека, теперь для него уже мертвым. – Наступить каблуком на подлую змеиную голо ву и чтобы она – крак! Вот в чем смысл. В этом одном, или же вовсе нет смысла»1. Между тем настоящий неизвестный человек молча носил в себе все разрастающееся внутреннее опустошение. Еще в письме к Орлову он писал о себе: «От чего я раньше времени ослабел и упал, понять не трудно.

Я, подобно библейскому силачу, поднял на себя Газские во рота, чтобы отнести их на вершину горы, но только когда уже изнемог, когда во мне навеки погасли молодость и здоровье, я заметил, что эти ворота мне не по плечам, и что я обманул себя»2. У него развивалась чахотка, «а с нею еще кое-что, по жалуй, поважнее чахотки. Не знаю, под влиянием ли болез ни, или начинавшейся перемены мировоззрения, которой я тогда не заметил, мною изо дня в день овладевала страстная, раздражающая жажда обыкновенной, обывательской жизни.

Мне хотелось душевного покоя, здоровья, хорошего воздуха, сытости. Я становился мечтателем и, как мечтатель, не знал, что, собственно, мне нужно»3. И далее: «Орлов брезгливо от брасывал от себя женские тряпки, детей, кухню, медные кас трюли, а я подбирал все это и бережно лелеял в своих меч тах, любил, просил у судьбы, и мне грезились жена, детская, тропинки в саду, домик...»4 За границей неизвестный чело век с полной очевидностью убеждается, что он просто любит Зинаиду Федоровну, любит простой, обыкновенной любовью, жаждет ее близости, покоя, отдыха;

он весь ушел в эту «страс тную раздражающую жажду обыкновенной обывательской жизни». «Жить хочется, жить и – больше ничего!» 1 Там же, стр. 319.

2 Там же, стр. 305.

3 Там же, стр. 245.

4 Там же, стр. 280.

5 Там же.

Очерки о Чехове Нравственный кризис неизвестного человека разрешается, таким образом, примирением с действительностью, страш ной нравственной усталостью, трагедия его души заверша ется все возрастающим равнодушием к прежним идеалам и «страстной раздражающей жаждой обыкновенной обы вательской жизни». Прежние его «нравственные требова ния, отличающиеся исключительной строгостью», за кото рые доверчиво ухватилась Зинаида Федоровна, как утопаю щий за соломинку, теперь над ним уже более не властны, он устал, угомонился, сдался действительности, перед лицом своих прежних идеалов он банкрот. С жадностью, свойствен ной только больным в последнем градусе чахотки, он жаждет «жить и больше ничего».

Зинаида Федоровна остается обманутой;

на ее только что со всей силой проснувшиеся искания настоящего, осмыс ливающего жизнь дела настроение усталой примиренности с обыденной жизнью – не ответ. Между ними происходит последнее объяснение, напоминающее собой заключитель ный разговор Кати и Николая Степановича в «Скучной ис тории», только здесь эта сцена, пожалуй, еще сильнее и ярче.

Объяснение еще раз демонстрирует конфликт между страстно ищущим настроением Зинаиды Федоровны и оравнодушив шим, «жаждущим обыкновенной обывательской жизни», не известным человеком. Повесть кончается трагической раз вязкой.

В «Рассказе неизвестного человека» отражаются все ос новные лучи чеховского творчества. Здесь имеется прекрас но нарисованная картина жизни равнодушных людей, ил люстрирующая собой основное художественное обобщение Чехова, как мы назвали его, власть действительности. Это – футлярная жизнь, та обыденщина, которая пугает героя рас сказа «Страх» более, чем «мир видений и загробных теней».

Далее, в настроении неизвестного человека мы видим не равную борьбу этой засасывающей обыденщины с каким-то другим, возмущающимся против ее ига, непокорным, про тестующим настроением. Неизвестный человек переход Равнодушные люди ный тип, он ведет нас к другой категории чеховских героев не-равнодушных, недовольных, протестующих, беспокойно ищущих. В своем душевном кризисе неизвестный человек стоит как бы на рубеже обеих категорий, представляет собой промежуточную грань, как бы психологический сгиб, отде ляющий равнодушных людей всех видов от неравнодушных.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.