авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ КАК ФИЛОСОФИЯ ЧАСТЬ 2 St. Petersburg Center for the History of Ideas ...»

-- [ Страница 6 ] --

Возможно, что вскоре женщины освободятся от этого, и эмбрионы человека можно будет выращивать в инкубаторе. Здесь легче исключить родовые травмы и выполнить требования, необходимые для рождения нормального потомства, поскольку многие патологии связаны именно с нарушениями этих требований со стороны родителей (алкоголь, болезни, стрессы). В инкубаторе эмбрионы можно выращивать в идеальных условиях, причем в течение месяцев или более, чтобы новорожденный сразу же мог ходить, а возможно и общаться с внешним миром. Клонирование открывает новые возможности для тиражирования наиболее удачных с генетической точки зрения индиви дуумов. Сочетание этого метода с генной инженерией в недалеком будущем после расшифровки генетического кода человека даст возможность создавать новых людей с заданными качествами, устраняя накапливающийся генетиче ский мусор и ведя планомерную работу по евгенике2 — улучшению вида, поддерживая при этом оптимальную численность новой популяции. Возмож Косарев В.В. Кто будет жить на Земле в XXI веке? // Нева, № 10. 1997. С. 135.

Гершензон С.М., Бужиевская Т.И. Евгеника: 100 лет спустя // Человек, 1996, № 1. С. 23-29.

В.В. Косарев но, что уже недалеко то время, когда люди будут отличаться друг от друга не этнически, а подобно автомобилям и телевизорам маркой фирм производите лей, предлагающих желающим иметь ребенка семьям все более совершенную продукцию. Это приведет впоследствии и к изменениям в организации семьи.

Значение этого шага будет сравнимо лишь с появлением разделения на два пола у многоклеточных организмов.

В результате всех этих изменений человек сможет перейти из класса млекопитающих Mammillae уже в совершенно новый класс Artificially borning или технородящих. На пути к этому стоят не столько технические трудности, сколько многие устаревшие идеологические установки. Так, миланский биолог Л. Петруччи, впервые начавший выращивать эмбрион в лабораторных капсулах, прекратил свои эксперименты под давлением Ва тикана. Сегодня Ватикан снова призывает к прекращению исследований в области клонирования человека, а американское правительство заморажи вает ассигнования на эти исследования. Тем не менее, вряд ли удастся принять всеобъемлющую международную конвенцию, запрещающую проводить подобные эксперименты повсеместно. Поэтому профессор Кембриджского университета Стивен Хокинг, выступивший в марте г. в рамках американской программы «Millennium program» для политиче ского Олимпа США1, уверен, что другого пути развития нет, и недалеко то время, когда все сомнения уйдут в прошлое. Эту точку зрения подтвер ждают эксперименты по клонированию обезьян и намерение некоторых ученых начать опыты по клонированию человека. Здесь нас безусловно подстерегает немало трудностей и опасностей, которые всегда встречают ся на новом и неизведанном пути, но движение вперед несомненно будет продолжаться. Новый социум, состоящий из представителей нового вида, должен иметь и другие закономерности развития.

Переход системы на более высокий уровень обычно возникает как ре зультат ответа системы на возникновение кризисной ситуации. Так в суро вых условиях кризиса выживали лишь те организмы, которым удавалось найти новые варианты своего существования, приспосабливаясь к изме нившимся условиям. Одной из самых серьезных проблем грядущего XXI века считается все более углубляющийся глобальный экологический кри зис (ГЭК), связанный с тем, что примерно 10 тыс. лет назад человек, впер вые освоив методы производства продуктов питания — земледелие и ско товодство, отошел от традиционных для мира животных способов добычи пропитания путем охоты и собирательства2. После этого человеческая по Хокинг С. // Московские новости № 17, 05.05.98.

Зубаков В.А. XXI век. Сценарии будущего // Зеленый мир, 1996, № 9.

174 В.В. Косарев пуляция не только начала свой численный экспоненциальный рост, но и взяла курс на последовательное преобразование природы, заменяя естест венную биосферу новой искусственной средой — техносферой. Сопос тавление нынешнего ГЭК с аналогичными кризисами в прошлом дает ос нование предполагать в середине следующего столетия появление прин ципиально нового ствола жизни, более подходящего для нынешних, силь но изменившихся условий. Современные машины — самолеты, космиче ские аппараты, подводные лодки, становясь все более сложными система ми, содержат уже такое количество датчиков, с анализом данных от кото рых человеку не справиться. Поэтому возникает необходимость создания все более сложной и совершенной компьютерной «нервной системы» и центрального «мозга» этих машин. Сегодня такие параметры, как плот ность элементов и быстродействие микропроцессоров ежегодно удваива ются. Экстраполяция достижений технологии производства современных интегральных схем дает основание предполагать, что в середине, в край нем случае, в конце следующего столетия сложность электронных систем сравняется со сложностью мозга. Даст ли это техническую возможность создания систем искусственного интеллекта — Artificial intelligence systems (AIS), обладающих не только формальной логикой, но и образным мыш лением, интуицией, сначала не уступающих, а затем и превосходящих возможности современного человека?

Для реализации таких систем не подходят обычные компьютеры, рабо тающие на принципе машины фон Неймана, требующей построения ад ресных каталогов памяти, для которых должны быть заранее предусмот рены начальные значения и последовательность операций, заложенных программистом в алгоритм вычислений. Такие машины принципиально не способны к самопрограммированию 1. Более того, Роджеру Пенроузу с по мощью теоремы Геделя удалось доказать, что смоделировать разум с по мощью некого алгоритма вообще невозможно2. Дело в том, что мозг принципиально отличается от машины фон Неймана. Он представляет со бой сеть нейронов, совмещающих процессы хранения и обработки инфор мации. Нейроны разных слоев мозга связанны между собой волокнами (аксонами, дендритами и синапсами), способными возбуждать нейрон, тормозить или запрещать передачу в него сигналов3. Работу мозга можно рассматривать как процесс саморганизации, в результате которой устанав ливается определенная структура связей, настроенная на решение данной Бодякин В.И. Куда идешь, Человек? Основы эволюциологии. М.: СИНТЕГ, 1998.

Penrose R. Shadows of the Mind. Vintage, 1995.

Пушкин В.Н. Психология и кибернетика. М.: Педагогика, 1971.

В.В. Косарев задачи. Тем не менее, простейшие варианты мозга и нервной системы мо делируются на обычных компьютерах, эмулирующих среду, состоящую из формальных или модельных нейронов, расположенных слой над слоем и связанных между собой тормозящими, возбуждающими и запрещающими волокнами. Обучившись на нескольких примерах, такая нейросеть уже способна принимать решения, проводить классификацию и делать прогно зы. Благодаря подобной организации даже при сравнительно низкой ско рости (около сто элементарных операций в секунду) наш мозг способен справляться со многими задачами гораздо лучше компьютеров, работаю щих на принципе фон Неймана. Например, наш мозг способен распозна вать образы самых разнообразных предметов в 1000 раз быстрее, чем са мый суперсовременный компьютер.

Не превзойдут ли такие системы интеллект самого человека? Сущест вует ли опасность того, что «мы или наши дети будем, возможно, послед ним поколением людей, живущих вне зоопарков»1, как это предсказывает Александр Болонкин? Подобный подход к данной проблеме уже не раз критиковался как слишком упрощенный, поскольку возникновение новой ступени эволюции, как правило, реализуется как надстройка над уже су ществующей. Поэтому более вероятен сценарий развития, предполагаю щий коэволюцию или симбиоз биоферы и техносферы. Интеграция чело века с созданными им же самим техническими устройствами, постепенно превращает его в киборга (кибернетический организм)2. Уже сегодня люди используют вставные зубы, стимуляторы сердца и других органов. Ведут ся также исследования возможности вживления небольших микросхем — суперчипов в зрительный нерв для искусственных систем зрения у незря чих и в мозг для обеспечения безтерминальных вариантов общения чело века с компьютером. Возможно, что внешний вид этих чипов будет суще ственно отличаться от вида нынешних. Так, в Лос-Аламосской Националь ной лаборатории США созданы так называемые «живые машины», наде ленные способностью к выживанию за счет поиска источников энергии в незнакомой им среде3. Эти существа в принципе могут быть столь мелки ми, что вскоре смогут функционировать внутри живой клетки, «питаясь»

теми же источниками энергии, что и она. Это дает принципиальную воз можность их постоянного пребывания внутри человека. Например, такие микромашины могли бы жить внутри черепной коробки, поддерживая при помощи светопроводящих нитей, выведенных наружу, связь живых ней Болонкин А. Мы предпоследнее поколение землян // Огонек № 42, октябрь 1997. С. 26-31.

Васильева Н.А. Цивилизация киборгов // Нева, № 9, 1996.

Хасслакер Б., Тилден М. Живые машины // Природа, 1995. В. 5. С. 18-25.

176 В.В. Косарев ронов мозга с искусственными, упакованными в чипе, находящемся под где-то кожей. Это позволит обойтись без монитора и видеошлема. Для то го чтобы попасть в пространство виртуальной реальности надо будет те перь просто закрыть глаза или выключить свет. Интересно, что при разви тии человеческого эмбриона клетки головного мозга нарастают у него слой за слоем. Встроенные микросхемы можно рассматривать как сле дующие слои развивающегося мозга человека. Таким образом, киборгом или Homo electronicus будет человек, естественный интеллект которого дополнен электронной надстройкой, позволяющей ему обобществлять ее с другими устройствами, соединенными в глобальную нейросеть, лишь от даленно напоминающую современный Internet.

В последнее время создаются цифровые сети следующего поколения (Internet 2, Super-Internet и др.), в которых связь между узлами осуществ ляется через спутник или по оптоволоконными линиями, проложенными вдоль телефонных или силовых линий электропередач. Уже в недалеком бу дущем это обеспечит возможность объединения домашних компьютеров, профессиональных суперкомпьютеров, средств связи (телефона и факса), а также средств массовой информации (книг, газет, журналов, радио и телеви дения) в единую систему, обретающую очертания среды глобального интел лекта. Поскольку уже сейчас существующие потоки информации в милли он раз превосходят возможности восприятия их человеком, через несколь ко лет мы вообще не сможем справляться с задачей отбора той информа ции, которая для нас (каждого в отдельности) наиболее актуальна. Для решения этой задачи сеть должна стать самоорганизующейся или Синер госетью, став по сути глобальной AIS (GAIS), системой коллективного разума или общепланетарным мозгом 1. Для этого Синергосеть должна научиться эффективно хранить, перерабатывать и анализировать те потоки информации, которые в нее поступают2. Сегодня любой человек может через свой сайт загнать в сеть практически любую информацию, не зави симо от ее ценности. Другие могут найти вашу информацию при помощи поисковых систем, использующих поиск по ключевым словам. GAIS же, подобно редактору журнала, примет вашу информацию и введет ее свою базу данных только в том случае, если она представляет для нее интерес, совпадающий с общественным. В противном случае GAIS укажет вам места, требующие уточнения и доработки. Вместо того чтобы спорить или убеждать большое количество специалистов, каждый из нас сможет вести диалог с GAIS, которая, общаясь с нами, будет выстраивать общую систе Моисеев Н.Н. Человек и ноосфера. М.: Молод. гвардия, 1990.

Басин М.А., Шилович И.И. Синергетика и Internet. СПб.: Наука, 1999.

В.В. Косарев му коллективных знаний. Такая сеть будет иметь иерархическую структу ру. На нижнем уровне это может быть локальная сеть, принадлежащая се мье или трудовому коллективу. Следующий уровень может объединять уже разных людей по тем или иным интересам. Над всем этим должен быть еще более высокий уровень, обобщающий все накопленные знания и корректирующий решения, принимаемые тематическими GAIS.

Все более заметное сегодня победное шествие идеалов либерализма и демократии привело Френсиса Фукуяму к выводу о переходе человече ской цивилизации в фазу конца своей истории1. Слов нет: демократия яв ляется крупным достижением именно человеческой цивилизации, по скольку в сообществах животных (исключением являются общественные насекомые) встречаются лишь иерархические структуры. Однако система демократии, к которой российское общество еще только пытается прибли зиться, при всех своих достоинствах имеет, как справедливо отмечали многие философы прошлого, и свои принципиальные недостатки. Главные из них состоят в необходимости проведения длительных дебатов по лю бому обсуждаемому вопросу, а также вынужденном подчинении интел лектуальной элиты общества воле большинства, которое чаще всего ока зывается значительно менее компетентным.

Консенсус часто бывает труд но достижим даже в небольшой аудитории, а для современного сообщест ва, которое принимает глобальные масштабы, это становится и вовсе не разрешимой задачей. В свое время эти недостатки заставили Платона при разработке «идеального устройства государства» взять за основу многие черты антидемократичного спартанского царства. С точки зрения теории систем пирамидальные иерархические структуры гораздо лучше управ ляемы, чем демократические. Главный же их недостаток связан с подавле нием творческой инициативы людей, их индивидуальности и внутренних стимулов к труду, а также отсутствием среди них того человека, который мог бы претендовать на роль идеального руководителя. В рассматривае мой модели будущего становится возможной реализация многих из тех элементов устройства «идеального общества», которые ранее встречались лишь в проектах разного рода утопистов, начиная от Платона и Иисуса, учившего построению на Земле грядущего «царствия Божьего» и кончая Марксом и Лениным. Все эти проекты были неосуществимы, поскольку требовали наличия у человека таких поведенческих программ, которыми обладают лишь муравьи и пчелы, а для осуществления всеобщего учета и контроля нужна была некая высшая субстанция, свободная от присущего человеку эгоцентризма. Коррекция поведенческих программ человека и Фукуяма Ф. Конец истории // Вопросы философии, 1990, № 3. С. 134-148.

178 В.В. Косарев создание GAIS как высшего разума, который возьмет на себя не только информационные, но и функции системы управления, позволяет создать новый социум, состоящий из людей нового вида. Не будет ли получив шееся общество предсказанным Тейяром де Шарденом «слиянием Чело века с Богом»1, роль которого будет играть GAIS как высший разум? В то же время это общество будет иметь многие черты коммунизма. Получает ся, что классики марксизма были правы в своем предвидении с тем отли чием, что переход этот произойдет не в результате пролетарской, а науч но-технической революции, и не в условиях глобального экономического, а глобального экологического кризиса.

Возможно, что именно таким путем удастся реализовать идею Стани слава Лема о планете — живом организме, создав, таким образом, необхо димое органичное соединение отдельных человеческих особей в некий единый организм, обладающий коллективным разумом. Подобная ситуа ция в какой-то мере реализуется в рое пчел или муравейнике, где каждая отдельная особь этих общественных насекомых обладает определенной индивидуальной свободой и способностью решать какие-то задачи само стоятельно, но при этом приоритетными являются программы их доста точно сложно организованной общественной жизни. Сравнение людей с неразумными насекомыми выглядит на первый взгляд уничижительно, что дало основание Александру Зиновьеву написать свою очередную антиуто пию «Глобальный человейник»2, где он смотрит на будущее человечества весьма пессимистично. Однако на самом деле у муравьев и пчел нам есть чему поучиться. Вышедшая недавно трилогия «Муравьи» француза Бер нара Вербера представляет популяцию насекомых не менее совершенной организацией, чем человеческое общество3.

Teihard de Chardin P. Oeuvres, Paris 1955 (перевод: Тейяр де Шарден. Феномен человека. М.:

Наука, 1987).

Зиновьев А.А. Глобальный человейник. М.: Центрполиграф, 1997.

Вербер Б. Муравьиное братство // Наше время, Рига, 31 (390). 27.08.99.

СПОСОБ ФИЛОСОФСТВОВАНИЯ И ТРАДИЦИИ КУЛЬТУРЫ САМОСОЗНАНИЕ ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ КАК ПРЕДПОСЫЛКА ФИЛОСОФСКОЙ РЕФЛЕКСИИ О.В. Маслиева В озникновение зрелых философских систем античности связано с появлением самостоятельных форм искусства, религии (полите изм) и научного знания, рефлексия над основаниями которых продуцирует философское знание. К наиболее развитым формам искусства относится древнегреческая трагедия.

В античности трагедия — высшая форма поэзии, в своих монологах в значительной степени содержащая в себе риторику как более высокий, чем искусство, тип мышления в античной культуре, а в диалогах — предпо сылку логики в форме рассуждений и размышлений героев, оказавшихся в сложной — трагической — ситуации, наступившей вследствие логически последовательных действий трагедии. Аристотель в «Поэтике» отмечал, что в событиях трагедии, как и в характерах героев «не должно быть ниче го нелогичного» (I. 1454b).

В диалогах трагедии равноправие тезиса и антитезиса стимулирует по иск их синтеза. Так в древнегреческой трагедии появляется предваряющая © О.В. Маслиева, 2003.

182 О.В. Маслиева схема организации суда («Орестея» Эсхила): прокурор — адвокат — судья (тезис — антитезис — синтез). В «Эвменидах» — это Эринии, Аполлон, Афина и присяжные соответственно. Содержанием рефлексии над данной структурой трагедии является анализ (выделение противоположных точек зрения) и их последующий синтез на новой качественной основе. Резуль татом подобных процедур является, в частности, превращение богинь мстительниц Эриний в Эвменид, или «благосклонных».

Мысленная операция синтеза соединяет разорванное сознание героев трагедии, выходящих из-под власти слепого рока и начинающих осозна вать себя в качестве ответственных за свои поступки личностей (напри мер, Орест, в отличие от Агамемнона и Клитемнестры). В ситуациях су дебного разбирательства «действуют не клятвы, страхи и авторитеты, а ясные слова, различающие бытие и кажимость» (2. С. 36).

В отличие от эпоса с его пространным описанием событий, трагедия как диалоговая форма поэтического произведения сводит к минимуму описание событий и концентрирует внимание на причинах действий, а также на характерах и образе мыслей действующих лиц. Аристотель вы деляет «две причины действий». Это — «мысль и характер, в соответствии с которыми все приходит или к удаче, или к неудаче» (I. 1450а). Трагедия есть подражание не любому действию, а лишь «действию важному и за конченному» (Аристотель). Подражание такому действию производит по средством сострадания и страха очищение (Katharsis) страстей.

Поскольку в трагедии рассматриваются наиболее важные — существен ные — действия, в ней постепенно вырабатываются представления об объек тивном, возвышающемся над волей человека (или того или иного определен ного бога) законе, осознанное выполнение которого противостоит, с одной стороны, неизбежности рока, с другой, — воле отдельного лица.

Первая тенденция с наибольшей полнотой выражена в образе Ореста, пришедшего на суд, утвержденный богиней мудрости Афиной, участни ками которого становятся граждане Афин:

«Закон услышьте, граждане афинские:

Вершите вы впервые уголовный суд!»

(Эсхил. Эвмениды. Ст. 981-982).

Второе направление представлено Антигоной, опирающейся в своих действиях и их обоснованиях на «вечный закон богов»:

«Никто бы не сказал, откуда он пришел»

(Софокл. Антигона. Ст. 454-457).

О.В. Маслиева Такая «наивная нравственность» (Гегель) — лишь смутно вырисовы вающаяся духовность, поскольку подобное нравственное сознание еще не опосредовано «истинным мышлением», объективность которого понима ется «в смысле в себе и для себя сущей всеобщности, а не в смысле опре деленной внешней необходимости» (3. С. 34-35). Вместе с тем, нравствен ный образ мыслей Антигоны опирается на «вечный закон, имеющий осно вание не в воле «этого» индивида, а есть в себе и для себя, абсолютная чистая воля всех, имеющая форму непосредственного бытия» (4. С. 231).

Повиновение этому «сущему закону», безусловно имеющему силу, «не есть служение некоторому господину, приказания которого были бы про изволом и в котором самосознание не узнавало бы себя» (Там же).

В поэтическом жанре трагедии в художественной форме, предваряя идею платонизма, проходит свое становление идея блага, предполагающая достаточно высокий уровень развития самосознания в единстве его гно сеологических и аксиологических моментов (см., напр., Эсхил. Агамем нон. Ст. 139, 159):

«Плач сотворите, но благо да верх одержит!»

В древнегреческой трагедии вместе с развитием характеров героев про исходит становление самосознания как предпосылки философской рефлексии. Смятенность противоречивого, задумывающегося о себе и от вечающего за себя и перед самим собой трагического сознания подобна рассматриваемому Аристотелем в «Метафизике» удивлению как началу философского мышления, идущего через противоречия (как, например, в диалогах Платона) к обоснованию истинности своих положений.

Влияние литературных форм художественного творчества античности на становление и развитие проблематики и методов философии, по видимому, остается недооцененным. Вместе с тем, еще Аристотель, обра тив внимание на описательный характер современного ему исторического познания, писал, имея в виду греческую трагедию, что «поэзия филосо фичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об общем, исто рия — о единичном» (I. 1451b).

Нельзя умалять значение формирующегося научного знания (в частно сти, математики) с его процедурами доказательства и абстрагированно стью мышления на формирование и развитие философии (Фалеса, Пифа гора, Платона, Аристотеля). Однако следует иметь в виду, что уровень развития античного научного знания и уровень античного искусства были существенно отличны друг от друга в пользу последнего, что не могло не сказаться на том вкладе, который внесло искусство с его созерцательно 184 О.В. Маслиева стью и гуманитарной проблематикой в развитие рефлексивного теорети ческого познания, делающего предметом анализа формы мышления.

Литература 1. Аристотель. Поэтика // Соч. В 4 т. Т. 4. М., 1983.

2. Ахутин А.В. Открытие сознания (древнегреческая трагедия) // Человек и куль тура. М., 1990.

3. Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. Кн. 2. СПб., 1994.

4. Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. СПб., 1992.

КОГДА ВСТРЕЧАЮТСЯ ПОНЯТИЕ И ОБРАЗ М.С. Киселева В озможно ли сделать философский язык доступным, абстракцию уловимее, проблему понятнее, а процесс обучения философии ув лекательнее? Как передать мысль аудитории, не владеющей фи лософским языком или часто быстро устающей от работы с абст рактными понятиями?

Начнем с самого очевидного примера. Замечательно, что в распоряже нии историков античной философии имеется такой шедевр ренессансного искусства как «Афинская школа» Рафаэля. Собственно, никто и не думает украшать свой курс лекций «портретами» Пифагора, Гераклита и прочих античных мудрецов. Для уяснения философских идей важны не столько эти фигуры, сколько образы двух центральных персонажей — учителя и ученика, Платона и Аристотеля, да и в них самое важное — диалог рук, тот прямой угол, зафиксировавший их жесты, который составился в разго воре создателей двух основных традиций европейской философии. Рука старца, поднявшая указующий перст вверх — там Истина, там Мир чис тых эйдосов, там Красота и Благо — это жест, принадлежащий Платону.

Выброшенная вперед, указующая на земной, вещный мир, рука сильного и © М.С. Киселева, 2003.

186 М.С. Киселева уверенного в себе ученика — здесь нужно искать знания, здесь причины и начала всего сущего, здесь единство материи и эйдоса. Можно сказать, что художник со знанием дела подарил учителю философии на веки вечные иллюстрацию на память, зашифрованный в жесте смысл разных учений, в пределах одной «афинской школы». Кажется, что симпатии самого Рафа эля на стороне молодого Аристотеля: он влечет за собой старца, это его легкая походка, привычка рассуждать, прогуливаясь, чуть опережающий учителя шаг, его зовущий вперед жест, сила его молодой натуры наводит на подобные размышления. И теперь, кажется, не так трудно вложить в головы студентам столь трудное слово «перипатетики», да, заодно, обратить их внимание (а там может быть и запомниться!) на название двух произведе ний, надписанных на корешках книг, покоящихся в руках философов: «Ти мей» — у Платона и «Этика» — у Аристотеля. Но оставим прямые иллюст рации. Их не так много в изобразительном искусстве. Портреты философов всегда интересны, но от лица до философской системы, и даже абстрактного философского понятия очень далеко, хотя различать лица необходимо.

Однако есть другой прием. Визуальность, художественный, изобрази тельный текст, на мой взгляд, может быть иллюстрацией к понятию, к достаточно сложной философской абстракции. В этом случае, конечно, придется допустить произвол интерпретатора. Однако, доля допущенной субъективности, на мой взгляд, будет не больше, чем при уже привычной словесной интерпретации. Существенно при этом сопоставлять не вы рванное из философского текста понятие, а фрагменты текстов. Сопоста вить философский и визуальный текст. Дать им «поработать друг на дру га», обменяться идеями, создать вокруг себя взаимоусиливающее поле идей. Попробую показать, что имеется в виду.

В общем курсе истории философии переход от классических систем к иррациональной философии А. Шопенгауэра требует определенной пере стройки восприятия студентов. Понятие мира как воли является первым камнем преткновения на этом пути. Здесь могут быть полезны визуальные образы, хотя сам Шопенгауэр был склонен не столько к зрительным, сколько к музыкальным ассоциациям. Вот фрагмент текста, который по зволяет, на мой взгляд, дать иллюстрацию, пусть и косвенную, проводи мой автором мысли:

Мы находим, однако, что эта внутренняя, не отделимая от адекватной объ ектности воли необходимость лестницы ее проявлений, в целостности их са мих, выражена и внешней необходимостью, а именно той, в силу которой че ловек нуждается в животных для своего самосохранения, они ступень за сту пенью нуждаются одно в другом, а затем и в растениях, которые в свою оче М.С. Киселева редь нуждаются в почве, воде, химических элементах и их сочетании, в пла нете, солнце, вращении и движении вокруг солнца, в наклонении эклиптики и т.д. В сущности это происходит от того, что воля должна пожирать самое себя, ибо кроме нее нет ничего, и она есть голодная воля. Отсюда — суета, тоска и страдание1.

Ну а теперь текст художественный: П. Брейгель Старший «Большие рыбы пожирают маленьких рыб», рисунок 1556 г., хранящийся в венской Альбертине. Центром композиции на очень распространенный в ту пору аллегорический сюжет является громадная рыба, которой вспарывают жи вот. Из него, как и из открытого рыбьего, рта вываливается бессчетное ко личество рыб разных размеров и сортов. Немногочисленные люди заняты делом: они ловят, обрабатывают уже пойманных рыб, вялят и сушат, лов ко работают ножами разных размеров. Общее впечатление от подробного рассматривания этого рисунка приводит нас к выводу, что этот мир так заведен. Та самая шопенгауэровская «суета, тоска и страдание» читаются в каждом существе независимо от того, сама ли рыба пожирает более мелкого сородича, или она является чьей-то добычей. Это «голодная воля» с ее ин стинктом всепожирания ничего более не предполагает, «кроме нее нет ниче Шопенгауэр А. Мир как воля и представление // Собр. соч. в 5 томах. М., 1992. Т. 1. С. 174.

188 М.С. Киселева го», как определяет Шопенгауэр. Более трех столетий идея, выраженная в ху дожественных образах, которая читалась как притча, ждала своего философ ского осмысления. Думаю, что такая трансляция идей, их созвучие через века, позволяют не только искать иллюстрации философским текстам в произведе ниях художников, но и говорить о неких абстрактностях, которые равно выражаются и как философские идеи, и как художественные притчи.

Вполне допустима задача, поискать подобные абстрактности, попы таться понять возможности их «параллельного» высказывания. В новом примере время, разделявшее философа и художника, точнее скульптора, минимально. Эти мыслители — современники, прожившие почти одина ковый земной срок длиною около 80 лет. Старший по возрасту Огюст Ро ден (1840-1917), французский скульптор, наследник великих традиций ан тичной классики и позднего, микеланджеловского Ренессанса, открывший новые скульптурные формы, заставивший жить человеческое тело — по стоянно меняющееся, думающее, чувствующее, переживающее — в брон зе и мраморе. Родившийся 19 годами позже Эдмунд Гуссерль (1859-1938), уроженец Австро-Венгерской империи, выходец из еврейской семьи, соз датель феноменологии как самостоятельного и до настоящего времени ак туального направления в философии XX века.

Почему же соединяются в восприятии творец идей и творец скульптур?

Конечно, это соединение может быть вполне личным впечатлением. И все же...

М.С. Киселева Всякий раз, разбираясь в философских понятиях гуссерлевской фено менологии, его «высматривании сущности», «идеации» или «интенцио нальности», ловишь себя на том, что в сознании всплывает сосредоточен ность и отрешенность одетой в простой чепец — ничего лишнего нет в лице — упертой подбородком в глыбу камня, за край которого устремлен взор, Мысли Родена. Рильке об этой композиции отозвался так: «…голова, тихо и задумчиво высвобождающаяся из большого камня, Мысль, частица ясности, бытия, зрения, медленно поднимающаяся из тяжелого сна тупой длительности»1. Однако взаимосвязь Мысли и материи, камня, естества, природы и т.д. и т.п. очень жестка. Эта голова, погруженная в мысль, отя гощена камнем и только взгляд сосредоточенно направлен за пределы этой каменной неотпускающей громады.

Попробуем поискать основания для этой ассоциации.

Э. Гуссерль рассуждает о переживании сознания, о cogito, от которого нельзя отделить «имманентный ему "взгляд-на" объект, взгляд, который с другой стороны изливается из "Я", так что никогда не может быть так, чтобы его не было». «Такой взгляд на что-либо есть, — уточняет фило соф, — в зависимости от акта, то воспринимающий в восприятии, то из мышляющий в вымысле, то выносящий свое одобрение в том, что нравит ся, то волящий в волении взгляд-на и т.д.»2 Вещь дается в сознании через «схватывание», «обращение внимания», само же сознание обнаруживается в процессе проживания собственных восприятий. Этот край, за который уст ремляется взгляд роденовской Мысли, можно понять в духе гуссерлианского трансцендентного восприятия. Но Мысль, явленная скульптором, занята им манентным восприятием, что совершенно очевидно. Гуссерль настаивает на том, что «интенциональный объект сознания, — если брать его как полный коррелят последнего, — отнюдь не то же самое, что схватываемый объект»3.

Это единство в переживании имманентного и трансцендентного вос приятия находит свои аналогии в процессе творения, в акте создания скульптуры, во взаимоотношении модели, замысла и его воплощения.

Есть неустранимое различие между тем, какова вещь (в нашем примере — человеческое тело) как часть «естественной действительности» и тем, ка кой она становится как произведение искусства, какой выходит из рук скульптора. Рассуждая о различии слепка и скульптуры, вышедшей из-под резца художника, Роден говорил, что «слепок куда менее правдив, чем моя Рильке Р.М. Огюст Роден // Роден О. Завещание. СПб., 2002. С. 29.

Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Кн. I. М., 1999. С. 81.

Там же. С. 81-82.

190 М.С. Киселева скульптура». «Натурщик не может удержать живое движение в течение того времени, — продолжал Роден, — покуда я буду делать слепок. Тогда как я сохраняю в памяти целостность позы и неотступно требую, чтобы натурщик подтверждал мое впечатление. Более того, слепок воспроизво дит лишь наружность, я же воспроизвожу еще и дух, что тоже является ча стью Натуры»1. Речь идет о творении скульптором «движущегося тела».

Его не очень интересует, что есть душевное состояние тела, его интересу ет «воплощение» этого состояния в скульптуре. Однако, как замечает со беседник Родена, чтобы достичь этого, скульптор должен «изменить При роде», что-то сильно подчеркнуть в работе мышц, что-то преувеличить.

Характерен ответ Родена: «Да нет же. Я не изменил ей. А если и так, то сделал это неосознанно. Чувство, что повлияло на мое видение, было мне подсказано Природой, которую я копировал»2.

Обратим внимание, что Роден опирается на память, фиксирующую имманентные восприятия. Возможно, комментарием к этому творческому процессу может служить следующее рассуждение Гуссерля: «Восприятие вещи в своем реальном составе не только не содержит в себе самую вещь, оно даже лишено и всякого сущностного единства с нею, естественно, предполагая существование таковой. То единство, какое определяется лишь чисто собственной сущностью самих переживаний, — это исклю чительно единство потока переживаний…» Но скульптор воплощает свои впечатления, они буквально творят жи вую вещь. Его проблема — проблема преодоления пространства, его оживления, построения объема, но и бесконечной зависимостью от про странства, привязанностью к вещи, возвращению к ней. Художник работа ет, развивая в себе искусство нюансировки (замечательно, что Гуссерль широко пользуется этим художественным понятием). «Запомни хоро шенько, что я тебе скажу … Впредь, берясь лепить, никогда не смотри на протяженность предмета, смотри вглубь … Рассматривай поверхность только как завершение объема, как более или менее обширную точку, уст ремленную к тебе. Тогда ты постигнешь искусство лепки»4, — так говорил учитель Родена. И этот урок скульптор сделал своим основным профес сиональным приемом. Гуссерль различает нюанс и нюансируемое, строго разводя их относительно пространства: «Нюанс — это переживание. Пе Роден О. Беседы об искусстве // Роден О. Завещание. СПб., 2002. С. 29.

Там же. С. 72.

Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Кн. I. М., 1999. С. 84-85.

Роден О. Беседы об искусстве. С. М.С. Киселева реживание же возможно лишь как переживание, а не как нечто простран ственное. А нюансируемое принципиально возможно лишь как простран ственное (оно в сущности своей пространственно), но невозможно как пе реживание»1. Что это — секреты мастерства или высшая взаимосвязь лю дей работающих в мире идеального, взаимосвязь художественного и фи лософского умозрения творцов, принадлежащих к одному историческому времени и не подозревающих о такой перекличке идей? Вопрос, разумеет ся, риторический. Скульптор создает произведения искусства, философ — философские системы, но мир идей, которому они служат, не разделен профессиональными перегородками.

Не могу удержаться от последнего сравнения. Гуссерль, сознавая вели чие своей задачи и стремясь ясно проложить путь к ее решению, роняет такую фразу: «Сейчас мы стремимся к вратам феноменологии…»2. И через несколько страниц уточняет: «Мы продолжим свои штудии, пока не со вершим то самое усмотрение, на какое мы нацелились, а именно усмотре ние того, что сознание в себе самом наделено своим особым бытием, ка кое в своей абсолютной сущности не затрагивается феноменологическим выключением. Она-то и представляет собой «феноменологический оста ток», и это принципиально-своеобразный бытийный регион, который на деле и может стать полем новой науки — феноменологии»3. Художник, формулируя идеи, на которых основывается его творчество, возможно, не сколько наивен — не словесный анализ сильная сторона его творчества.

Но ясность позиции, высказанной Роденом, снова дает нам право на ус мотрение сходства: «Художник, переполненный чувствами, не может во образить ничего, чем он не был бы обязан себе самому. Так же и мирозда ние он наделяет сознанием, подобным его собственному»4. Вспомним, что роденовские Врата ада предваряет согбенная от дум фигура Мыслителя.

Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. С. 91.

Там же. С. 69.

Там же. С. 75.

Роден О. Беседы об искусстве. С. 148.

ВИЗУАЛЬНОСТЬ МЫСЛИ В.В. Савчук З ритель эпохи новых медий, наученный смотреть не осязая, ощущает дефицит как опыта общения с людьми, так и контакта с реальными предметами, но едва ли осознает это. То, что является подручным, на экране становится неким подобием далекого астрономического объекта. Мы привыкаем смотреть не соприкасаясь, не переживая, не реа гируя. Остается лишь оптический контакт, воспроизводящий движение луча по картине города;

линия преображается в свехприродный и немате риальный контур того, чего нет. Очертание идеального. Универсальность оптического языка производит новую реальность, названную теоретиками визуальной;

она определяет природу и стиль информационного общества.

В основе этой реальности — массовое производство фото- и кинообразов, массовое кино- и фотолюбительство.

Технические средства репродукции образа: типография, фотография, кино и телевидение — произвели в ХХ веке столь мощный, сравнимый с залповым, выброс визуальных образов в социальное пространство, что это привело к стихийному наводнению. Характерный пример, ученик Гуссер ля и Хайдеггера Гюнтер Андерс в своем эссе «Мир как фантом и матрица»

© В.В. Савчук, 2003.

В.В. Савчук (1956) размышляет о следствиях современного «потока образов» — рас хожих образов в форме открыток, постеров, журналов, фильмов и, нако нец, телевидения. Андерс один из первых, кто задумывался об изменив шихся параметрах человеческого переживания в мире, характеризующем ся «гипертрофией визуальной продукции». По его мнению, глобальный поток образов говорит о сращивании человеческой субъективности с про изводительными силами индустриального аппарата. Систему массового производства образов и объектов он называет «индустриальным плато низмом». По Андерсу, во второй половине ХХ века произошло тесное пе реплетение личной и социальной жизни с техническими медиа — кино, фотографией и телевидением, и потому их нельзя больше называть «ме диа» как отдельную реальность. Втянутые в спираль взаимной подгонки и соглашения, мы дошли на всех уровнях до сплавления двух ранее разде ленных сфер — мира и картин мира, каковые явились, наконец, неким ви дом прагматической эквивалентности. Неконтролируемый рост потока об разов дает повод говорить о следующем за онтологическим и лингвисти ческим поворотами «иконическом повороте»: изменились не только изо бражение, но и восприятие мира. В связи с этим автор термина известный немецкий исследователь Готфрид Бем ставит ряд вопросов: «Но в каком смысле можно говорить об "иконическом повороте"? Не сопровождается ли обращение к условиям языка подобным же интересом к предпосылкам изображения?». Его аргументация сводится к следующему. Лингвистиче ский импульс подразумевал, что все вопросы философии — это вопросы языка. Но вскоре обнаружилось, что фундамент языка колеблется. Кон цепт «языковой игры» Виттгенштейна базируется на «семейном сходстве»

понятий. Если они связаны сходством (а не строгими правилами логики), то требование однозначности неуместно. Понятие «игра» очень подходит для обозначения обязательств, которые варьируются в пространстве сво боды. Сходство симулирует процедуру сравнения, он более обращается к глазам, чем к абстрактному разуму, оно создает резонансы и следы, кото рые скорее можно увидеть или прочитать, чем дедуцировать. Однако в этом сходстве манифестируется единство — не в смысле строгой логиче ской идентичности, а скорее, как в риторике, в модусе правдоподобности.

Похожесть этимологически указывает на общие признаки, на один «вид».

Современная индустрия визуальных образов все больше использует цифровую симуляцию реальности. Враждебность интеллектуалов по от ношению к медиаиндустрии объяснима, ведь последняя производит поток образов, основная цель которого суггестия, визуальное замещение реаль ности, репрессия рациональных процедур. Скорость потока всецело захва 194 В.В. Савчук тывает человека, не оставляя времени на рефлексию видимого. Место ви зуального образа в современной культуре задано, с одной стороны, умол чанием, а с другой — иллюзией (тому подтверждением история фотогра фии, кино, видео): образ не только изображает мир, но и преображает, творит его. Он всегда что-то показывает, а что-то имитирует;

что-то при открывает, а что-то скрывает;

создает видимость присутствия, все более отдаляя зрителя от события и участия в нем.

Косвенным подтверждением внедрения массмедиальных, а здесь уме стно сказать и культуральных стратегий, можно считать стремление к ви зуализации вербального сообщения в области гуманитарных наук. Сегодня на международных симпозиумах и конференциях нельзя не заметить воз росшее использование всевозможных вспомогательных материалов: каль ки, постеры, рисунки, схемы, которые с помощью слайдпроектора, ком пьютера и т.д. проецируются на экран зала заседаний;

они иллюстрируют основные тезисы доклада, ключевые выражения на языке оригинала и т.д.

Постеризация мысли — новация времени, имеющая, свою давнюю — ико ническую — историю.

«SAPERE AUDE!»:

К ВОПРОСУ О ВОЗМОЖНОСТИ ШКОЛ В ФИЛОСОФИИ Н.А. Дмитриева И стория философии знает много случаев совместной интеллекту альной работы, но не всякий такой случай исследователи могут назвать школой, и еще реже сами участники такого объединения признаются в своей «школьности». Возможны ли вообще философ ские — да к тому же национальные — школы, и если возможны, то как?

По-кантовски поставленный вопрос «Как возможно…?» требует по кантовски же критического рассмотрения содержащихся в нем понятий.

Вместе с тем такого рода анализ не может состояться без опоры на факти ческий — историко-философский — материал, который бы фундировал теоретические положения. В соответствии с поставленной задачей критике должны подвергнуться как понятие «национального», так и то, что вкла дывается в понятие «философского». Центром исследования должен стать анализ понятия «школа», в ходе которого следует уточнить не только гра ницы его применимости к сфере философского поиска, но и обосновать саму возможность существования научных сообществ, называемых «фи лософскими школами».

© Н.А. Дмитриева, 2003. Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного на учного фонда (РГНФ). Проект № 03-03-00125а.

196 Н.А. Дмитриева Самая большая путаница, характерная не только для обыденного сознания и СМИ, но и для целого ряда исторических, социологических, политологиче ских и философских исследований, связана с понятием «национального».

Между тем, можно — и нужно — выявить основные и наиболее важные от личия этого понятия от таких как «народ», «этнос», «страна», с которыми его часто смешивают, не слишком задумываясь о последствиях1.

Национальное (в отличие от этнического) имеет в своем определении политический смысл. Это означает, что нация всегда выступает в рамках того или иного государства как некая общественная (сиречь политическая) сила, противостоящая, например, правящей элите и осознающая в этом случае объективные интересы государства как свои собственные. Если же речь идет об интересах, классовых или национальных — не имеет значе ния, то их выражением является идеология как система взглядов, обла дающая репрезентирующей и объединяющей массы силой. Понятно, что такие системы взглядов ничего общего с наукой (целью которой всегда было и остается постижение истины как таковой) иметь не могут. Между тем, философия — какие бы функции ее (и в первую очередь мировоз зренческая) не выдвигались на первый план — со времен Древней Греции отстаивала и в конце концов приобрела право называться наукой — и это тот смысл, который я без дальнейших рассуждений позволю себе закре пить за понятием «философского».

Получается, таким образом, что «философское» и «национальное» (по скольку идеологическое) — понятия несовместимые? Не следует, однако, торопиться с выводами.

Философ в силу своей профессиональной деятельности и общественно го значения принадлежит к интеллигенции. Уникальность и загадочность этого социального слоя заключается, прежде всего, в том, что в его осно вании лежат лучшие достижения мировой культуры: в формировании ху дожника ли, ученого участвует все эпохи всего человечества, а не одной только нации, возраст которой в сравнении с возрастом культуры кажется младенческим. Таким образом, интеллигенция по своей сути интернацио нальна. Вместе с тем, интеллигенция — это та часть общества, из которой на свет появляются гении, или идеологи. Они первыми улавливают глу бинные, скрытые до времени интенции и ожидания общества, класса или нации. И в их творчестве в символической форме впервые выкристаллизо вывается идеал, «реальный контур грядущего», который овладевает вооб ражением сначала близкой к гению частью интеллигенции, а затем прони кает в сознание той прогрессивной социальной силы, интересы которой в Семенов Ю.И. Философия истории. М., 1999. С. 27-56.

Н.А. Дмитриева оптимальной форме выражены этим новым идеалом, что далее приводит к появлению новой идеологии1. Так, на этом этапе могут частично совпасть наука (или философия) и идеология. Кроме того, гений, идеолог — плоть от плоти того общества, в котором он формировался, — не может не вы ражать в сознательно творимом образе будущего коренные интересы сво ей нации (если только в этот момент именно нация выступает как прогрес сивная общественная сила).

За исключением этого короткого фрагмента социальной динамики го ворить о национальном философствовании нелепо. Наука и философия как наука — продукты интернационального творческого поиска. Проблемы же и методы науки имеют общечеловеческий характер и значение.

Некоторым оправданием в применении понятия «национального» по отношению к философии может служить устоявшаяся историко-философ ская традиция комплексно рассматривать концепции мыслителей, принад лежащих к единому территориальному или конкретному культурному пространству, выявляя тем самым как взаимовлияние их идей друг на дру га, так и сосуществование в одной культурной и языковой среде разных научных направлений. Отсюда такие названия, как «Философия Древней Греции», «Современная французская философия», «Русская философия Серебряного века» и т.д. В этом контексте «национальное» употребляется как синоним территориального, этнического или культурного единства.

Среди философов бытует и другое мнение. Считается, что под влиянием некоторой национальной традиции мыслители-соотечественники разных по колений якобы отдают предпочтение определенному набору философских проблем и методов, между тем как другие аспекты философского знания либо вовсе остаются без внимания, либо занимают периферийную позицию. Такой взгляд сформулировал Г.Г. Шпет, когда писал, что «национальная философия … не зависит от лиц, а от проблем в их целом и в их координациях…»2. Од нако, следуя гегелевскому диалектическому принципу, Шпет призывал не ос танавливаться на простой констатации национального своеобразия в фило софствовании, но на каждом этапе историко-философского исследования восходить до всеобщего, используя в анализе общефилософские критерии.

Таким образом, «постановка и решение вопросов все больше выступает в свете психологии не национальной, а типичных форм, какие знает внутри се бя это общее. Психология положительной философии выступает везде в свя Подробнее см.: Муравьев Ю.А. Истина. Культура. Идеал. М., 1995.

Шпет Г.Г. Материалы к работе над книгой «Очерк по истории русской философии» // ОР РГБ Ф. 718. Карт. 4. Ед. хр. 15. Л. 10. Цитируемые фрагменты архива Г.Г. Шпета предостав лены к.филос.н. Т.Г. Щедриной.

198 Н.А. Дмитриева зи с единым осознанием идеи философии. И от национального тогда, дейст вительно, остается лишь свой оригинальный круг вопросов»1.

В связи с тем, что вопрос о «национальном» характере философии не может — во всяком случае, пока — быть решен однозначно, оставлю его в надежде, что рассмотрение понятия философской «школы» приблизит нас к решению проблемы философской «национальности».

Что же такое философская школа? Поиску ответа на этот вопрос дол жен помочь историко-философский материал.

«Школьность» — качество, которое было широко представлено в нео кантианском движении конца XIX — начала XX века. Кроме двух класси ческих школ — марбургской и баденской, существовали еще три — гёт тингенская, метафизическая и социологическая.

В этих неокантианских центрах в Германии собирались не просто ра ботающие в одной парадигме исследователи. Сюда стекались со всех кон цов Европы и даже мира студенты и молодые ученые, чтобы учиться мыс лить и в результате органично усваивать те особые систему и метод, кото рые, собственно, отличали одну школу от другой, но вместе служили зада че найти «подлинного», т.е. современного им Канта. Б.В. Яковенко писал об основателях неокантианских школ как о «философски воспитавших [курсив мой. — Н.Д.] народившийся XX век» мыслителях2. Можно, поэто му, в качестве первого признака, отличающего философскую школу от любого другого научного сообщества, назвать «воспитание» в том его специфическом значении, которое выражается немецким словом die Bild ung — «образование, формирование, просвещение» с процессуальным смыслом. Это означало не жесткое навязывание каждому ученику каких либо принципов исследования, а воспитание ума, привитие интеллек туальной культуры для дальнейшего самостоятельного философствования, что было выражено еще знаменитым девизом Канта: «Sapere aude!» По этому-то, наверное, в критической философии неокантианских школ Анд рей Белый увидел спасение от «словесного пьянства»3 расплодившихся декадентов, символистов и мистиков и приглашал всех этих господ «на выучку … в Марбург, к Когену, Наторпу, или во Фрейбург»4.


Шпет Г.Г. Черновые заметки к работе «Очерк развития русской философии» // ОР РГБ. Ф.

718. Карт. 5. Ед. хр. 1. Л. 87-88.

Яковенко Б.В. Вильгельм Виндельбанд // Виндельбанд В. Избранное: Дух и история. М., 1995. С. 659.

Белый А. О пьянстве словесном (1908) // Белый А. Критика. Эстетика. Теория символизма: В 2-х тт. Т. 2. М., 1994. С. 325-329.

Бугаев Б.Н. На перевале. XI. Теория или старая баба // Весы. 1908. № 4. С. 41.

Н.А. Дмитриева Кроме особого «воспитания ума» неокантианские школы предлагали сво им ученикам «солидный, профессионально-технический фундамент»1 и стро гую научную программу, особенными качествами которой могла похвастать ся марбургская школа. По оценкам современников она обладала «единством тенденции, выдержанностью аргументов, ясностью принципов, определенно стью защищаемого учения, большою школьной дисциплиной»2 и покоряла «двумя особенностями. Во-первых... не подчиненная терминологической инерции Марбургская школа обращалась к первоисточникам... [ее] интересо вало, как думает наука в ее двадцатипятивековом непрекращающемся автор стве, у горячих начал и исходов мировых открытий... Вторая особенность Марбургской школы … заключалась в ее разборчивом и взыскательном от ношении к историческому наследству»3. Лидеры этой школы Герман Коген и Пауль Наторп являлись признанными «специалистами как в древней, так и в новой и, особенно, в новейшей философии» и оба придерживались «в изуче нии произведений философской литературы … строгого историко-критиче ского и филологического метода»4. Кант же в его системе «постулировался как школа философского мышления, которая должна дать лишь основы и общее направление, то есть методы, точки зрения, которые и должны быть затем приложены к разработке проблем, выдвинутых нашим веком и нашим временем»5.

Исходя из этих свидетельств, можно вывести второй важный признак философских «школ»: в них — и прежде всего в Марбурге — в рамках оп ределенной научной программы воспроизводилась и развивалась класси ческая философская традиция.

Но этим не ограничивалось значение и смысл школьного философство вания. Здесь ученики получали уникальную возможность свободно — и плодотворно — полемизировать с авторитетными схолархами. Это высоко ценили все выходцы из неокантианских школ. Именно эту школьную осо бенность имел в виду Б.А. Фохт, когда писал П. Наторпу: «Пройдут годы, пройдут десятилетия, и в Ваших и наших учениках все будет жить дух свободного исследования философской школы … успевшей уже стать с тех пор фактором мировой культуры, которому суждено со всей силой участвовать в той великой организации человечества, на торжествующе Степун Ф.А. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 219.

Яковенко Б.В. О современном состоянии немецкой философии. Обзор // Логос. Кн. 1. М., 1910. С. 258.

Пастернак Б.Л. Избранное. М., 1999. С. 31.

ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 82. Ед. хр. 423. Л. 29.

Савальский В.А. Основы философии права в научном идеализме // Ученые записки Москов ского Императорского университета, юрид. ф-та. Вып. 33. М., 1909. С. 6, 7.

200 Н.А. Дмитриева развевающемся знамени которого будут красоваться знаменательные сло ва "об уверенности в торжестве истины и свободы"…»1 В результате фор мировался и успешно функционировал «невидимый колледж», в котором традиция и принципы философствования не были закованы в жесткие рамки печатного текста, а озвучивались и развивались в живом общении, оформляясь в принципиальном консенсусе или диссенсусе. Мыслитель, лишенный такого общения, неизбежно «капсулировался», оказываясь в «безвоздушном» пространстве очерствелых формул.

Свободное научное общение как третий признак «школьности» и «муже ство пользоваться собственным умом» обеспечили дальнейшее развитие тех идей, которые лежали в основе неокантианских школ. Известно, что Эрнст Кассирер, философские интересы которого фактически с первых же работ выходили за границы применимости неокантианской теории, в своем высту плении на Давосском семинаре на вопрос «является ли он неокантианцем?»

ответил, что, безусловно, принадлежит к кантианской традиции, но не суб станциально, а функционально, по духу, по характеру постановки философ ских вопросов2. Кассирер был, безусловно, прав, заметив, что «нити, связы вающие его с основателями Марбургской школы, не ослабнут, и долг перед ними не уменьшился, когда в результате исследований эпистемологическая проверка принципов науки привела его к иным результатам»3.

То же «функциональное» значение неокантианства в своем философ ском становлении имел в виду Н.Н. Алексеев, философ права и евразиец, а в прошлом — ученик марбургской школы, когда писал, что «…многому научился в Марбурге, но не вошел в "марбургскую школу" … не вошел и в школу гейдельбергскую…»4. В полемике с неокантианством формирова лись и собственная научная теория бывшего марбуржца, а впоследствии знаменитого советского психолога С.Л. Рубинштейна5. «…Из [марбург ского] семинара … вышел ряд известных философов, занимавших кафед ры в различных странах Европы … ближайший ученик Когена … ставший позднее (во Втором Рейхе) наиболее известным германским философом, Николай Августович Гартман;

кенигсбергский профессор и ректор Уни верситета, Хаймзют;

Лос-Риос (или Дель-Рио), испанский профессор и позднее … испанский посланник в Вашингтоне;

профессор философии в Письмо Б.А. Фохта к П. Наторпу, подписанное также А. Кубицким, Г. Гордоном, М. Кага ном и М. Горбунковым. Май, 1924 г. Личный архив А.А. Гаревой.

Кассирер Э. и Хайдеггер М. Семинар, 1929 г. // Ступени. Л.: 1992. №. 3. С. 154, 163.

Cassirer E. Symbol, Myth and Culture. New Haven;

L., 1979. P. 4.

Алексеев Н.Н. В бурные годы. Л. 146.

Бредихина О.Н. Ранний период в творчестве С.Л. Рубинштейна // Историко-философский ежегодник '92. М., 1994. С. 228-230.

Н.А. Дмитриева Кракове Татаркевич»1, испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет и многие российские деятели науки и культуры2.

Такую популярность и «плодовитость» неокантианских школ можно объяснить, сформулировав четвертый и пятый признаки философской «школы»: интернационализм и культурная открытость.

Теперь, видимо, можно снять вопрос о «национальности» философских школ, решив его с учетом всех высказанных замечаний отрицательно, в подтверждение чему стоит, пожалуй, привести еще только один факт.

Особый смысл неокантианские школы приобрели в российских усло виях, поскольку подобного опыта отечественные интеллектуалы были, в сущности, лишены: ни западничество, ни славянофильство, несмотря на все их национальное своеобразие, никогда не представляли собой фило софских школ.

По примеру и в продолжение германского опыта российскими учени ками были созданы философские школы, одна из которых под руково дством баденца П.И. Новгородцева прижилась в стенах Московского уни верситета, но не имела сколько-нибудь значительной судьбы.

Главой другой неокантианской школы в России был марбуржец Б.А.

Фохт. Каждый «у него находил именно то, чего искал: как пианист ставит пальцы, так ставил он аппаратуру логическую, не касаясь мировоззри тельного содержания, но требуя четкости в методологии…»3. В своем се минаре по Канту и Когену, который он вел с 1904 г. у себя на дому, Фохт воплотил принципы школьного философствования, воспринятые им у марбургских учителей. Эта школа просуществовала до самой смерти Бо риса Александровича в 1946 г. В условиях глубокого философского «под полья» в Советской России неокантианским интеллектуальным пайком Фохт вскормил таких замечательных советских ученых, как П.В. Копнин, М.Б. Туровский, И.Д. Левин, А.В. Чичерин, Б.В. Горнунг… Видимо, этот последний факт — самое яркое доказательство положитель ного ответа на вопрос о возможности и значении школьного философствова ния. Между тем, было бы несправедливо не упомянуть о случаях его отрица тельного решения. В 30-х гг. прошлого века состоялась полемика между Н.Н.

Алексеевым и Н.А. Бердяевым по вопросу об общественной миссии филосо фии. Бердяев отстаивал пессимистическую позицию, указывая на принципи Алексеев Н.Н. В бурные годы. Воспоминания. Глава 11. Два года за границей. Л. 145-146.

(Машинопись. ИНИОН).

См. мои статьи: Две эпохи российского неокантианства // Вестник РГНФ. 2002. № 4. С. 81 91;

К вопросу о рецепции неокантианства в России на рубеже XIX и XX столетий // Актуаль ные проблемы социогуманитарного знания. Сб. научных трудов. Вып. XVIII. М., 2003. С. 46-68.

Белый А. Начало века. Воспоминания. В 3-х кн. Кн. 2. М., 1990. С. 384-385.

202 Н.А. Дмитриева альное одиночество философа в социуме: «За философией же не стоят ника кие коллективы … Философу как будто ничего не остается другого, как замк нуться в самом себе. Одиночество должно быть не только его стихией, но и его практической нормой. Бесплодно философу искать общество, искать школы, учеников, адептов»1. В качестве контраргумента Алексеев привел пример своей «родной» интеллектуальной школы: «Вспоминаются времена, когда, несмотря на нелюбовь к философии широкой публики, существовало самое живое философское общение, соединявшее философов в тесное содру жество. И может быть, воспоминания об этом общении составляют лучшие страницы нашей прошлой философской жизни»2.


В заключении суммирую те признаки, а равно и принципы школьного философствования, сформулированные в ходе анализа историко-философ ского материала:

1. «воспитание ума» или «просвещение» в кантовском смысле;

2. проведение определенной научной программы, в которой поддержи валась и развивалась классическая философская традиция;

3. постоянное и свободное научное общение как диалог или полемика;

4. интернационализм как возможность «ученичества» для молодых ученых из разных стран;

5. принципиальная интеллектуальная открытость как условие распро странения и развития «школьных» идей и появления новых научных на правлений.

Расширение историко-философского материала и привлечение фактов из истории науки позволит показать, что эти принципы «работают» в раз ных исторических условиях и в разных областях научного знания. Отве том же на поставленный в статье вопрос должно стать признание возмож ности философских школ при их принципиальной интернациональности.

Алексеев Н.Н. Об идее философии и ее общественной миссии. (Фотокопия. ИНИОН). С. 39.

Здесь Алексеев приводит положения из работы Бердяева «Я и мир объектов. Опыт филосо фии одиночества и общения» (1934).

Там же.

СТАНОВЛЕНИЕ РОССИЙСКОЙ ТРАДИЦИИ ФИЛОСОФСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ: ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ КАК ШКОЛА МЫСЛИ И.А. Полякова И нтерес к философии в России в первой половине 19 в. повлек за собой осознание необходимости построения собственной систе мы философского образования. Эта задача решалась как в уни верситетах, так и в духовных академиях. Особая миссия возлага лась на историю философии, которая, по мнению ревнителей философско го образования, должна была стать серьезной основой для осмысления пу тей своей национальной философии.

Характеризуя ситуацию конца 18 в., Г.Г. Шпет писал: «…под влиянием условий отчасти упомянутых, а отчасти просто вследствие дурного философ ского вкуса, а может быть и сознания собственной философской незрелости, в нашей академической философии (духовных академий, а частью и универ ситетов) заметную роль играет выбор образцов для подражания не из круп нейших, самостоятельных и ярких представителей философии, а из второсте пенных, подражателей, популяризаторов. Так, сперва Баумейстеры, Винкле ры, Карпе и подобные, затем какой-нибудь Шульце, Круг, Вейс и подобные, © И.А. Полякова, 2003. Исследование поддержано грантом РГНФ № 02-03-18228а.

204 И.А. Полякова но не сам Кант, Шеллинг, Гегель. Нужно считать значительным прогрессом переход к их учительству»1.

Более того, увлечение историко-философскими исследованиями в Рос сии в первой половине 19 в., по мнению Шпета, свидетельствовало об от сутствии самостоятельности теоретического мышления и неспособности последовательно и прямо высказать свою мысль. В такой оценке Шпет не одинок, с ним солидарны многие зарубежные авторы. Называется целый ряд причин «отсталости» русских в деле философского просвещения: язы ковая изоляция, цензурные ограничения, православные установки как официальная идеологема.

С тем, что произошло, по выражению о. Г. Флоровского, «пробуждение философского духа», философские темы и проблемы стали широко и горячо обсуждаться, вряд ли кто-либо станет спорить. Но был ли этот процесс твор ческим? Сказалось ли в нем своеобразие русского мышления (тем более, что с самого начала речь шла о нахождении альтернативы западной философии, об отличных от Запада путях философского развития)? И, наконец, почему именно история философия стала тем дисциплинарным пространством, в ко тором пытались проявить себя русские мыслители?

Действительно, западные историко-философские исследования в рас сматриваемое время вызывали огромный интерес. Однако при этом не бы ли забыты и классики философской мысли: Платон, Кант, Шеллинг, Ге гель и др. читались на языке первоисточников. Достаточно много перево дили, правда, немногое из этого издавалось.

В области истории философии также не ограничивались учебными руководствами. Труды Ф.Ф. Сидонского, В.Н. Карпова, О.М. Новицкого и др. свидетельствуют о знакомстве с «Лекциями по истории философии»

Г.В.Ф. Гегеля, ставшими основой научного подхода к истории философии в Европе XIX в.

Показателен в данном контексте материал из архива Ф.Ф. Сидонского, подготовленный к печати «Философская библиотека и взгляд на современ ное состояние наук философских»2, в котором источники для изучения фи лософии подразделены на первостепенные и второстепенные. К первосте пенным отнесены сочинения Платона, Плотина, Прокла, Декарта, Спинозы, Локка, Лейбница, Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля. Из второстепенных по лезными для введения в науку философии названы работы Виттенберга, Бу тервека, Кеппена и др., а также краткие учебные руководства для изучения истории философии Аста, Теннемана, Стефана, Дежерандо, Риттера.

Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии // Сочинения. М., 1989. С. 66- ОР РНБ Дом Плеханова. Ф. 1190. Ед. 15.

И.А. Полякова Внимание к историко-философским руководствам объясняется стрем лением упрочить место и значение философских дисциплин в системе об щего образования. Аналогичные проблемы в обозначенное время сущест вовали и в богословской науке. Уместно будет привести здесь замечание Н.Н. Глубоковского: «Всякая наука для своего развития требует хорошей специальной школы и широкой образованной аудитории. Без первой она лишается питающего источника и объективного фундамента, без второй… не находит для себя жизненных корней … По отношению к русскому на учному богословию оба эти условия долго отсутствовали»1. То же можно сказать и о русской философии. Поэтому особенно была важна учебная литература, выполнявшая пропедевтическую роль и подготавливавшая ау диторию для более серьезных исследований в области философии.

Среди авторов историко-философских руководств, переводимых в Рос сии, особенно популярен был И.Я. Бруккер (1696–1770). Ф.С. Надеждин, ученик Сидонского, пишет: «Собственно история философии, как наука, написана Бруккером, хотя, как первый опыт, со многими недостатками.

Второй период этой науки составляет история Теннемана. Вместе с ней, а особенно после, явились многие более или менее совершенные сочинения по сей части…»2 Значение Бруккера для развития истории философии подчеркивает и архимандрит Гавриил. Читались и переводились также другие западные историки философии: уже упоминаемые Буле, Дежеран до, Аст, Рейнгольд, Риттер.

Появление собственных историко-философских руководств на русском языке — примечательное явление первой половины XIX в. Перечислим ос новные из них в хронологическом порядке: «История философских систем»

А.И. Галича (1818-1819), «Опыт руководства к истории философии» И.И.

Давыдова (1820), «История философии» архимандрита Гавриила (1839 1840), «Очерк индийской философии» О.М. Новицкого (1844). Первое фи лософское руководство на русском языке — «Введение в науку философии»

Ф.Ф. Сидонского (1833) по замыслу автора должно было служить прелюди ей к изданию лекций по истории философии. К сожалению, не были изданы лекции по истории философии, читаемые Ф.А. Голубинским и В.Н. Карпо вым. Но Карпов в критических статьях по философии, а также во «Введении в философию» (СПб., 1841) поднимал методологические историко-философ ские проблемы.

Глубоковский Н.Н. Русская богословская наука в ее историческом развитии и новейшем со стоянии. Б. М., 1992. (Напис. 1917, изд. 1927.) С. 5.

Надеждин Ф.С. Очерк истории философии по Рейнгольду. СПб., 1837. С. 3.

206 И.А. Полякова Сочинения Галича и Давыдова по своему характеру компилятивны. Га лич представляет панораму философских идей, не всегда обращаясь к пер воисточникам. Давыдов перечисляет множество источников, на которые он опирается: Кондильяк, Тидеманн, Буле, Мейнерс, Эбергард, Бордини и др. В целом, он следует «Критической истории философии» Дежерандо, который, по его мнению, соединил «ученость и правильность» Бруккера с «глубокомыслием и проницательностью» Кондильяка, и к тому же «удер жал чистоту и гибкость слога» сочинителей энциклопедии1. В работе от сутствует анализ изложенных точек зрения и оценок. Значение этих сочи нений в том, что они дают широкий обзор школ и персоналий, приемле мый лишь для первого поверхностного знакомства с философией.

Во «Введении в науку философии» Ф.Ф. Сидонского (1833) мы нахо дим свободное обращение с первоисточниками: использование историко философского материала подчинено теоретическим задачам сочинения и объединено тремя главными задачами философии.

Учебное руководство по истории философии, заказанное Сидонскому Комиссией духовных училищ, не было опубликовано, но и во «Введении»

автор выразил свой взгляд на историю философии и ее миссию. «Чтобы составить возможно верное понятие о предметах изысканий философских, нельзя ограничиться частным мнением одного какого-либо лица или шко лы, — считает Сидонский, — но должно смотреть на философию в ее ис торическом развитии, т.е. надобно обозреть ход умозрений, развитых лю бомудрами как древних, так и новейших времен. Философия, как и самый ум, не принадлежит одному какому-либо частному лицу, но целому чело вечеству. А следовательно и понятие об ней верное и полное может быть составлено только с голоса целого человечества»2.

«Кто хочет изучать философию, тому необходимо изучать ее исто рию, — пишет в своем руководстве Ф.С. Надеждин, — потому что фило софия, проявляясь в частном, в системах философов, в своей всеобщности осуществляется только в истории, а познание частности без познания ее общего недостаточно, маловажно…» Целый ряд методологических историко-философских проблем рассматри вается в контексте национального образовательного идеала. Так, читаем у В.Н. Карпова: «Всякий народ, вступающий на поприще философии, сначала должен изучить в связи идеи поколений предшествовавших, то есть, исследо вать философию человеческого ума вообще, в вековых ее развитиях: тогда Давыдов И.И. Опыт руководства к истории философии. М., 1820. С. 16.

Сидонский Ф.Ф. Введение в науку философии. СПб., 1833. С. 7-8.

Надеждин Ф.С. Указ. соч.

И.А. Полякова сама собою определится точка его стояния, и будет видно, чем кончило время прошедшее и чего можно желать, искать и надеяться в будущем;

тогда к ге неалогическому древу философии, пережившему столько тысячелетий, Рос сия привьет свое народное воспитание, свой нравственный характер, свой об раз мыслей и произведет философию оригинальную»1.

Архимандрит Гавриил свое сочинение начинает с определения: «Исто рия философии есть наука, излагающая достопримечательные умозрения о естестве существ и правильно определяющая как заслуги философов, так равно и их заблуждения и недостатки дабы путем изучения достигнуть мудрости»2. Причем, история философии не тождественна «истории фило софских систем», так как система — лишь частная оболочка философии.

Гавриил определяет тот контекст, в котором должна существовать ис тория философии: история человечества, история образования человече ского ума, история наук, жизнеописания философов, разбор их сочинений, библиография философии вообще, и прочие науки.

Отдельный параграф автор посвящает методу преподавания истории фи лософии, который являет собою совокупность правил. Этими правилами должен руководствоваться историк философии, претендующий на научность и объективность. Так как история философии призвана быть «гармоничным произведением» всех познавательных способностей человеческого духа, ис следователь прежде всего должен стремиться избегать односторонностей.

Примером такого одностороннего подхода для архимандрита Гавриила слу жат и философские руководства Тидемана («Как больные желтухою очи представляют весь мир желтым: так Тидеман все философские системы пред ставил в единообразной одежде Локка»3.), Дежерандо (сведение всех истори ко-философских проблем к гносеологическому вопросу о начале человече ского познания), Буле (неравномерность в изложении мыслителей).

Еще одно правило — соединение анализа и синтеза. Порядок изложе ния философских систем должен следовать тому порядку, в котором они обнаруживались: «этот порядок есть порядок раскрытия наших способно стей»4. Кроме того, важно показать связь и взаимовлияние различных фи лософских школ.

Бруккеру, о чем уже упоминалось выше, архимандрит Гавриил отводит особое место в становлении истории философии как науки, что не мешает Карпов В.Н. Предисловие переводчика к «Истории философии древних времен» Генриха Риттера. Ч. I. СПб., 1839. С. V.

Гавриил (Воскресенский). История философии. Ч. I-VI. Казань, 1839-40. Ч. I. С. 3.

Гавриил. Указ. соч. С. 12.

Гавриил. Указ. соч. С. 17.

208 И.А. Полякова отметить в его историко-философской концепции недостаток «философ ского критического духа»: «самый порядок, царствующий в его истории, имеет более видимую стройность, нежели существенную… Он не видит, что внешний порядок последовательности времени заключает истинный порядок рождения и отношения причин к их действиям: он не постигает, что каждая система и каждая философская эпоха есть причина последую щей системы и эпохи так, что совокупность систем есть не что иное, как ряд причин и действий соединенных необходимыми отношениями, со ставляющими законы истории»1.

Новым в рассматриваемом труде было то, что VI часть «Истории филосо фии» Гавриила посвящена русской философии. Из свойств русского характе ра («богобоязненность», «до бесконечности приверженность к вере, престолу и отечеству», «послушание», «нерешительность и даже недеятельность в оп ределенных ситуациях», «терпеливость», «трудолюбие», «рассудительность») архимандрит (несколько преувеличенно) выводит специфические черты рус ской философии.

Объединяет историко-философские исследования в России в первой половине 19 в. стремление вывести из закономерностей историко-фило софского процесса необходимость возникновения нового типа — русской философии, способной синтезировать все лучшее, что было в этой области накоплено человечеством. Как правило, это «лучшее» связывалось с рели гиозной идеей. Поэтому часто не только представители духовных акаде мий, но и светские мыслители образец христианского употребления фило софии находили в святоотеческом наследии. В связи с этим по-особому понималась и трактовалась свобода философского творчества.

Подводя итог, следует отметить, что интерес к истории философии был проявлением активного ученичества, в котором происходило не заимство вание, а критическое и творческое усвоение опыта западно-европейской философии, в результате которого вырабатывались собственные методо логические критерии историко-философского исследования.

Гавриил. Указ. соч. С. 35.

ТОБОЛЬСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ССЫЛКА В ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ Л.В. Дмитриева С конца XVI в. историю русской философской мысли нельзя рас сматривать вне истории ссылки. Появление ссылки в период сложения московской централизованной государственности, ее оформление и утверждение в системе карательной политики Рос сии Нового и Новейшего времени явилось формой борьбы государства с инакомыслием, а точнее сказать — с прогрессивной мыслью. Два процесса в Сибири — открытие новых земель и ссылка — происходили одновре менно. Региональная резиденция по делам осужденных образовалась в То больске, который более трех веков (конец XVI — середина XX) оставался Меккой сибирской ссылки. Ссыльные представляли в городе и регионе всю страну в многообразии ее этнических, конфессиональных, сословных, профессиональных стратификаций, равно как и мировоззренческих пози ций. Один лишь неполный перечень связанных с Тобольском имен может дать представление о значимых этапах истории отечественной философ ской мысли, начиная с идейно-религиозных брожений эпохи Смуты до со циально-философских исканий XIX — начала XX в.

© Л.В. Дмитриева, 2003.

210 Л.В. Дмитриева «Литературоцентризм» как особенность отечественной философской мысли, позволяет обратиться в рамках заявленной темы к художественному тексту, и в первую очередь, к Житию Аввакума Петрова. Ссылка явилась не последним фактором, обозначившим проблему страдания как главный мыслительный сюжет в тексте Аввакума [А.Ф. Замалеев, 1995: 72]. Глава рас кола русской православной церкви, идеолог старообрядчества, философ и писатель, протопоп Аввакум провел первый этап сибирской ссылки в То больске (1653-1665), где ему был предоставлен собственный приход. По то больскому преданию, Аввакум жил в Знаменском монастыре и при Пятниц кой церкви [А.К. Бороздин, 1898: 66], где со свойственным тираноборцам темпераментом служил, воспитывая тобольскую паству личным примером альтруистической жертвенности и аскетизма.

Наряду с житийным жанром русского философского текста во второй половине XVII в. появляются сочинения, касающиеся государственного устройства России. Этот жанр в русской раннепросветительской филосо фии открывает теория политической мудрости Юрия Крижанича (1663), созданная в тобольской ссылке (1661-1667) и изложенная в тракта те Политика. Среди городов, составивших творческую биографию Ю. Кри жанича — Рим, Константинополь, Загреб, Вена, Москва — богаче и пло дотворнее всех оказался Тобольск. К тобольскому периоду относятся де сять важнейших сочинений мыслителя, в числе которых первая Сибирская энциклопедия (до 1675) и Славянская грамматика (1664-1665) с пометой в предисловии «писано в Сибири», работа О промысле (1666), вышедшая с посвящением воеводе Тобольска князю Ивану Борисовичу Репнину и Об личение Соловецкой челобитной (1675) — тобольскому митрополиту Кор нилию [С.А. Белокуров, 1903: 131]. Дар просветителя нашел в Тобольске и свое конкретное воплощение: книги из библиотеки ссыльного, как и воз можность непосредственного общения, явились значимым этапом форми рования личности выдающегося деятеля русского Просвещения С.У. Ре мезова [Л.А. Гольденберг, 1990].

XVIII век упрочил просветительские традиции ссыльных в Тобольске, направив их преимущественно в русло духовной культуры, этического и эстетического воспитания сибиряков. В первую очередь данную задачу осуществляли местные периодические издания в духе столичных журна лов Н.И. Новикова и, в частности, журнал Иртыш, превращающийся в Ипокрену (1789-1791). С момента появления указа Екатерины II О вольных типографиях (1783), Иртыш… стал третьим по счету провинциальным журналом в России, который опередили лишь ярославский Уединенный пошехонец (1786-1787) и Тамбовские известия (1788) [М.Г. Альтшуллер, Л.В. Дмитриева 1968]. Первый в Сибири региональный просветительский журнал издавал в тобольской ссылке Панкратий Платонович Сумароков, внучатый племянник известного драматурга [А.П. Сумароков, 1832]. Для XVIII века, ознаменованного становлением эстетики как науки, важнейшим звеном в новой системе образования и воспитания «гармоничной личности», вы двинутой европейским Просвещением, становилось развитие вкуса. На страницах тобольских журналов П.П. Сумароковым была создана «фило софия вкуса», которая связала воедино учения о нравственности, красоте, искусстве, воспитании, образовании [Музыкальная культура Сибири, 1997:

145]. Панацею от общественных болезней редакторы нашли в трудах теоре тика английской эстетической мысли, философа-энциклопедиста Генри Хо ума, главы Эдинбургского кружка просветителей, создателя предшествую щей И. Канту целостной эстетической системы. Таким образом, тобольские издатели стояли у истоков разработки теории вкуса на русской почве.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.