авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 12 |
-- [ Страница 1 ] --

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ

ФГАОУ ВПО «СЕВЕРО-КАВКАЗСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»

МПНИЛ Интеллектуальная история

РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ

ИСТОРИИ

Ставропольское региональное отделение

СТАВРОПОЛЬСКИЙ АЛЬМАНАХ

РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

Выпуск 13

Ставрополь

2012

1

УДК 943

ББК 63.3 (2) С 76 Редакционная коллегия:

А.В. Гладышев, Т.А. Булыгина, В.П. Ермаков, И.В. Крючков, Н.Д. Крючкова (отв. редактор), М.Е. Колесникова, С.И. Маловичко Ставропольский альманах Российского общества интел лектуальной истории. Выпуск 13. – Ставрополь: Изд-во С 76 СКФУ, 2012. – 362 с.

ISBN 978-5-88648-767-1 Тринадцатый выпуск «Альманаха» включает материалы членов РОИИ и ученых вузов России, Венгрии, посвященные истории идей, воплощенных в обществе и науке, а также роли личности в формиро вании и развитии идей.

Издание предназначено для научных работников, преподавателей, ас пирантов и студентов гуманитарных специальностей, а также для всех интересующихся интеллектуальной историей.

УДК ББК 63.3 (2) ISBN 978-5-88648-767-1 © Коллектив авторов, © Издательство Северо-Кавказского федерального университета, РАЗДЕЛ I.

ИСТОРИОПИСАНИЕ И ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ Л.П. Репина «НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИСТОРИИ» В ИМПЕРСКОМ КОНТЕКСТЕ:

БРИТАНСКИЙ ОПЫТ* Социальная функция «национальных историй» давно известна: ведь «без осознания общего прошлого люди вряд ли бы согласились про являть лояльность к всеобъемлющим абстракциям»1. Представления о прошлом, подчеркивающие непрерывность и глубокие корни националь ной традиции, выступают как важный фактор национальной идентично сти, которая складывается в эпоху Модерна и затем более века продол жает подпитываться сочинениями профессиональных историков в жан ре академической «национальной историографии».

В современных социально-гуманитарных исследованиях особое вни мание обращается на роль представлений о прошлом как элементов со циальной идентичности, предполагающей принятие и усвоение совокуп ности ориентаций, идеалов, норм, ценностей, форм поведения той общ ности, с которой данный индивид себя отождествляет. При этом учиты вается субъективная природа идентичности и ее подвижный характер.

Процедура любой групповой идентификации (в.т.ч. национальной) в син хронном измерении включает разграничение «своих» и «не-своих» («дру гих», «чужих»), а в диахронном – признание непрерывной тождествен ности различных и изменяющихся во времени «мы» – образов». В ре зультате отбора событий «общего прошлого» некоторые из них подвер гаются забвению, в то время как другие сохраняются, обрастают смыс лами и превращаются в национальные символы.

Поскольку все народы осознают себя в терминах исторического опы та, уходящего корнями в прошлое, диахронная идентичность строится на основе интерпретации и репрезентации значимых исторических со бытий как последовательности, ведущей к настоящему и будущему2.

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского гуманитар * ного научного фонда (проект № 10–01–00403а).

Тош Д. Стремление к истине: как овладеть ремеслом историка. М., 2000. С. 13.

Подробно об этом см.: Рюзен Й. Кризис, травма и идентичность/ “Цепь времен”:

проблемы исторического сознания / Отв. ред. Л. П. Репина. М., 2005. С. 45-55.

Разделяемые или оспариваемые смыслы и ценности прошлого «впле таются» в понимание настоящего нации, а также в массовые ожида ния и социально-политические проекты будущего. В комплексе признан ных и разделяемых представлений, в официальных и других востребо ванных сообществом версиях «национальной истории» есть место и для старых исторических мифов (актуализированных архетипов или про дуктов сознательного мифотворчества), и – на определенном этапе – для элементов научного исторического знания, преобразуемого в но вые образы общезначимого прошлого (эпох, событий, героев и пр.).

Механизм преобразования коллективного «мы» под пером историка очень точно подметил Антуан Про: «Соотнесенность коллективной еди ницы с составляющими ее индивидами основывается на обратимости мы действующих лиц в коллективное единственное число, которым опе рирует историк: она позволяет обращаться с национальной или соци альной общностью так, как если бы та была неким лицом…»3.

В поддержании и «переформатировании» коллективной идентичности при динамичных общественных сдвигах чрезвычайно велика роль, которую играют имеющие глубокие корни национальные историографические тра диции. В связи с этим возникает потребность в анализе не только форми рующих основу национальной идентичности исторических мифов массо вого сознания, их конкретных функций, их маргинализации или реактуа лизации, но также их использования и идеологической переоценки в сме няющих друг друга или конкурирующих нарративах, включая «нацио нальную историю» как форму профессионального историописания, в ко торой на разных этапах развития общества создается новый образ единого национального прошлого, соответствующий запросам своего времени.

Сочетание познавательно-критической и национально-патриотической функций позволяло «научным» версиям прошлого вносить весомую леп ту в укрепление национального самосознания. Сами законы жанра «био графии нации» требуют драматического развертывания и сюжетной за вершенности событийного ряда, сходящегося к субъекту идентификации и демонстрирующего ключевые «места памяти» и символы «общей судь бы». Национальная история «чаще всего является фактически автобиог рафией народа. Другие участники истории оказываются для нее лишь фоном, контекстом… В результате национальные историографии состоят в многовековом диалоге (споре, иногда конфликте) этноцентризмов»4.

Про А. Двенадцать уроков по истории. М., 2000. С. 142.

Вжосек В. Классическая историография как носитель национальной (национа листической) идеи // Диалог со временем. 2010. С. 10-11.

Представления о прошлом (и часто об очень далеком прошлом), под черкивающие непрерывность и глубокие корни национальной традиции, выступают как важный фактор национальной идентичности, которая складывается в эпоху Модерна из этнокультурной и территориально-го сударственной составляющих. При этом речь может идти не только о воспроизведении или переозначивании старых мифов, но и о рожде нии новых образов далекого прошлого, призванных очертить границы «своей» общности, выделив ее из более широкого территориально-по литического образования или объединив несколько таких образований5.

Национальная идея, более века определявшая тематику исторических сочинений в жанре «отечественной истории», по-разному воплощалась в государствах различного типа: в моноэтничных и полиэтничных наци ях-государствах. В условиях динамичных общественных сдвигов апел ляции к «корням» и концепции неизменной идентичности способны ук репить представление о национальной «самобытности» и даже исключи тельности (в том числе по линии «цивилизация» – «варварство», или же в актуализированной форме «столкновения цивилизаций»). В связи с этим возникает потребность в анализе не только формирующих основу наци ональной идентичности исторических мифов массового сознания, их кон кретных функций, их маргинализации или реактуализации, но также их использования и идеологической переоценки в сменяющих друг друга или конкурирующих нарративах, включая «национальную историю» как форму профессионального историописания, в которой на разных этапах развития общества создается новый образ единого национального про шлого, соответствующий запросам своего времени.

Господствовавшая в европейской историографии XIX века идея про гресса обосновывала позитивное освещение стратегии «присоединения» и «причисления» небольших народов к более крупным нациям с точки зре ния перспектив общего развития6. При этом в полиэтничных странах, не говоря уже об империях, этноцентрическая история и национально-госу дарственная (с разной степенью «национализма») история, выступающие в логике традиционных «мастер-нарративов», могли вступать в диссонанс, акцентируя негативные различия («образ врага»), противостояние, напря женность и открытый конфликт. Заметим, кстати, что сегодня стремление См. об этом многочисленные работы известного отечественного этнолога В. А. Шнирельмана, к примеру: Шнирельман В.А. Национальные символы, этно исторические мифы и этнополитика Теоретические проблемы исторических иссле дований. Вып. 2. М., 1999. С. 118–147.

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 1998. С. 54-62.

той или иной этнической общности укрепить свою историческую идентич ность в ответ на вызов процессов глобализации и культурной унификации может еще более усилить стратегию негативных различий в репрезентаци ях «национальной истории». Примечательно, что даже под маркой акаде мической «глобальной истории» иногда проявляется «скрытый этноцент ризм» в виде исключения не-европейских примеров (Й. Рюзен).

Чрезвычайно важной оказалась роль транслируемых в учебную ли тературу интеллектуальных конструктов исторической науки Нового и Новейшего времени в формировании общегосударственной идентично сти и идеологии национализма, мобилизации национальных движений и бума нациестроительства эпохи Модерна7. Марк Ферро в свое время убедительно показал, что учебные тексты, которые используются в раз ных странах для обучения молодежи, нередко трактуют одни и те же исторические факты весьма по-разному, в зависимости от национальных интересов8. Впрочем, и в XXI веке следы жесткого взаимного неприя тия (особенно в отношении соседних стран и народов), россыпь «табу ированных тем» и неистребимая живучесть этноцентристских мифов в национальных учебных программах, воспитывающие в подрастающих гражданах чувство патриотизма, вызывают у историков и педагогов ощущение серьезной угрозы процессу европейской интеграции9. И здесь важно не только педалирование триумфального прошлого или ситуа ций исторических трагедий национального унижения, но и блокада пла стов памяти о позорном прошлом, использование значимых умолчаний См.: Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 1998;

Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991;

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Раз мышления об истоках и распространении национализма. М., 2001. Впрочем, идея нации владела умами и гораздо раньше конца XVII века (см., например: Armstrong J.A. Nations before Nationalism. Chapel Hill, 1982). Богатейший конкретно-истори ческий материал, отражающий развитие национальных идей, национального созна ния и разных вариантов идеологии национализма в Западной Европе, представлен в коллективной монографии: Национальная идея в Западной Европе в Новое время.

Очерки истории / Отв. ред. В. С. Бондарчук. М., 2005.

Ферро М. Как рассказывают историю детям в разных странах мира. М., 1992.

Approaches to European Historical Consciousness – Reflections and Provocations / Ed.

by Sharon MacDonald. Hamburg, 2000;

Phillips R. History Teaching, Nationhood and the State: A Study in Education Politics. L., 2000. См. также: Lowenthal D. Possessed by the Past. The Heritage Crusade and the Spoils of History. Cambridge, 1998. Примечательно, что даже под маркой академической «глобальной истории» иногда проявляется «скры тый этноцентризм» в виде исключения не-европейских примеров. См. об этом: Rsen J.

How to overcome ethnocentrism: Approaches to a culture of recognition by history in the twenty-first century/ History and Theory. 2004. Theme Issue 43. P. 118-129.

для конструирования приемлемой картины прошлого. Нередко в пуб личной полемике формируются соперничающие модели национальной идентичности, соотносимые с разными типами мировоззрения и ценно стными ориентациями, с разными картинами прошлого и проектами бу дущего, с разными политическими и прагматическими целями.

Несмотря на то, что некоторые британские исследователи связывают рост интереса современной публики к истории с отказом от «мифов о судьбе нации»10, наиболее успешные версии «национальных историй», предлагаемых профессиональными историками широкой аудитории (в популярной литературе и телевизионных сериях), представляют собой все тот же линейный, однонаправленный (из «тогда» в «теперь») «боль шой нарратив», плотно «упакованный» подвергнутыми неизбежному отбору и даже сознательной селекции фактами (событиями, лицами, высказываниями), не оставляющий места для конкурентных версий и критического разбирательства, для выбора между правдой и вымыслом.

Законы жанра требуют выстраивания, драматического развертывания и сюжетной завершенности событийного ряда (событийной последователь ности, которая отличается от логической), сходящегося к коллективно му субъекту идентификации и демонстрирующего ключевые «места па мяти» и символы «общей судьбы». Как же выстраивалась эта «общая судьба» в имперском контексте?

В историографии Великобритании английская составляющая британс кой общности неизменно доминировала как в текущей действительнос ти, так и в «образе исторического прошлого». В отображении истори ческого наследия нации-государства в британской историографии «пере нос идентичности с малой родины на большую» чаще осуществлялся даже не «причислением», а простым замещением «истории Великобритании»

«историей Англии». Можно говорить о «гегемонии английского истори ческого нарратива» в дискурсе об истории Британии как одном из про явлений «английского культурного национализма» XIX века11.

В ХХ в. долгий период распада Империи продуцировал разные вер сии «нарративов идентичности»: эксклюзивных12, инклюзивных13, супе Mandler P. History and National Life. L., 2002. P. 94.

Mitchell R. Picturing the Past: English History in Text and Image, 1830-1870.

Oxford, 2000. P. 7-9.

См., например, написанные в 1930-е гг. книги Агнес Мак-Кензи, в том числе:

Мак-Кензи А. Рождение Британии. СПб., 2003. «Эту книгу следует рассматривать как попытку осознать историю Шотландии, изучить ее развитие как неотъемлемой части Европы (не Британии! – Л. Р.) и становление шотландцев как нации» (С. 11).

См., например: Butterfield H. The Englishman and His History. Cambridge, 1944.

ринтегративных14. Например, в момент наивысшей консолидации нации перед лицом смертельной опасности 7 июня 1942 г. Эрнст Баркер писал в Предисловии к своей книге «Британия и британский народ», которая переиздавалась во время войны ежегодно15: «Есть Британская империя, или Британское Содружество наций, так же как есть Британия. Прошу читателя в процессе чтения помнить о том, что за понятием “Британия и британский народ” и вокруг него стоят все британцы, чьим королем в латинской надписи на наших монетах провозглашается Георг VI (BRITT.OMN.REX). Описывать одну Британию без других значит опи сывать ее лишь частично, ибо значение Британии в мире состоит в том, что она не одна, но, тем не менее, в этом множестве едина. И здесь, по этому, представлен только некий сегмент круга, который охватывает в своей полноте всех британцев, и даже включает в себя… всех, “кто го ворит на языке Шекспира и придерживается веры и морали Мильтона”»16.

В британской историографии последней трети ХХ века были сдела ны попытки создать новый образ «островной нации», состоящей из не скольких народов, или представить историю «атлантического архипе лага» в духе Дж. Пококка, что предполагало радикальную ревизию ис торического сознания британцев. Важное место в этих и альтернатив ных проектах занимало изучение и обсуждение процесса становления Ярчайший пример – первая часть труда Уинстона Черчилля по «истории анг лоязычных народов» (1956 г.), в Предисловии к которой он писал: «Каждая нация или группа наций имеет собственную историю. Знание испытаний и трудностей не обходимо всем, кто хочет понять проблемы сегодняшнего дня. Познание прошлого не служит стремлению к господству или поощрению национальных амбиций в ущерб миру во всем мире. С надеждой, что знакомство с тяготами и испытаниями наших предков может не только консолидировать англоговорящие народы, но и сыграет хотя бы небольшую роль в объединении всего мира, я и представляю этот труд».

Черчилль У. Рождение Британии. Смоленск, 2002. С. 5.

Barker E. Britain and the British people. 3 ed. L. etc., 1944. P. 7. (1 ed. – 1942, ed. – 1943).

«There is a British Empire, or British Commonwealth of Nations, as well as Britain.

The reader is asked to remember, in the course of his reading, that behind and around ‘Britain and the British People’ there stand ‘all the Britains’ of which George VI, in the Latin inscription that runs round our coins, is declared to be King (BRITT.OMN.REX)”.

To describe one Britain without the others is to describe it partially and imperfectly;

for the significance of Britain in the world is that it is not one, but many who are none the less one. Here therefore is only a section of a circle which stretches out in its fullness round all the Britains, and even includes in its scope, for a number of various and growing purposes, all “who speak the tongue/ That Shakespeare spake;

the faith and morals hold // Which Milton held”». – Barker E. Britain and the British people. 3 ed. L. etc., 1944. P. 7.

единого многонационального государства в XV–XVIII вв., в рамках которого переплетались ирландская, валлийская, шотландская и англий ская этнокультурные традиции17 и формировалась новая идентичность18, а также XIX столетия – века британского мирового господства», когда набрал свою полную мощность «британский плавильный котел»: пре имущества имперского статуса стимулировали британский патриотизм и делали притягательной саму идею «британскости».

Сосуществование и переплетение разноуровневых идентичностей имеет множество проявлений. Однако для сторонников консолидированного подхода проблема состоит в том, каким образом можно репрезентиро вать британскую историю в виде исторического наследия единой нации, как быть с теми «фактами», которые этому препятствуют, и как совмес тить «стратегию забвения» с «долгом памяти»? На рубеже 1980-х – 1990 х годов ирландец Хью Керни в своей книге с «говорящим» названием «Британские острова. История четырех наций» пошел по другому пути, заявив, что английская история – всего лишь часть более широкой «ис тории четырех наций» и что игнорирование этого более широкого изме рения искажает представление о прошлом и мешает понять настоящее.

Недаром Кристофер Хилл в отзыве на эту книгу отметил, что ее «следу ет широко использовать для обучения тех, кто думает, что знает британс кую историю, в то время как знает только английскую». Программа ав тора звучала радикально и в духе межкультурного диалога: «Это не на циональная история (курсив мой – Л. Р.), хотя многим обязана работе национально мыслящих историков. Это попытка вкратце изучить взаи модействие различных культур Британских островов начиная с римско го периода. Упор делается именно на Британские острова в уверенности, что, только применяя “британский” подход, историки смогут осмыслить тот отдельный сегмент, который их интересует, будь то “Англия”, “Ир ландия”, “Шотландия”, “Уэльс”, “Корнуолл” или “остров Мэн”. Концен трация на какой-то одной “национальной” истории, опирающейся на по литические реалии настоящего, значит оказаться в плену предубеждений, ведущих к воспроизведению этноцентристских мифов и идеологий… Никакую “национальную” интерпретацию, будь она английская, ирландс кая, шотландская или валлийская, нельзя считать самодовлеющей. “Бри Федоров С. Е. Британский вариант контекстуализации национальной истории (когнитивный и коммуникативный аспекты)/ Историческое знание: теоретические основания и коммуникативные практики. М., 2006. С. 99-100.

Colley L. Britons. Forging the Nation. 1707–1837. L., 1992.

танский” формат – необходимая стартовая позиция для более полного по нимания этих так называемых “национальных” историй»19.

И уже в начале 1990-х в серии «Народы Европы» появляется книга Джеффри Элтона «Англичане»20. В заключительной главе (гл. 6. «Великий критический период») читаем: «Мы провели англичан через более чем ты сячелетие истории и, несмотря на часто серьезные перемены в обстоятель ствах и поведении, их главные черты сохранились. Сформировавшись в народ из разношерстных вооруженных банд воинов и земледельцев, они очень рано приобрели то, что можно назвать национальным самоощуще нием. Это чувство постоянно укреплялось перед лицом кельтских остат ков на границах, чужеземных завоевателей и зарубежных правителей, ча стых войн сначала на своей территории, но затем все больше в других стра нах… Они приобрели и сохранили убежденность в превосходстве над чу жаками, от которых, тем не менее, научились многому, развивая свою на цию… Англичане пережили самые большие и травматические изменения, когда превратились в британцев. Конечно, в британской амальгаме англи чане составляли самую большую часть: они продолжали существовать как народ. Но во всех аспектах публичной жизни и деятельности англичане были целиком вписаны в более крупную британскую общность. Они это го почти не замечали, так как имели численное превосходство и были ли дерами, а центр власти оставался в Вестминстере. Но, поскольку мир ис пользовал новое имя для обозначения тех людей, которые прибывали с их острова, для того чтобы управлять почти повсюду, это выглядело так, как будто история англичан закончилась. Век Триумфа принадлежал британ цам – в Индии, в Африке, в белых колониях, превращенных в доминионы, а политически и в Европе. Англичане как англичане оставались за сценой.

Но вот настали другие времена. Две мировые войны покончили с Британ ской империей. А Соединенное королевство перестало быть единым еще в 1922 г., когда большая часть Ирландии впервые в своей истории обрела политическую идентичность и национальный образ. Сегодня мы имеем се паратистские движения в Шотландии и в Уэльсе. Возможно, англичане вот вот выйдут из своей британской фазы»21. «Деимпериализация» и рост се паратистских тенденций в Соединенном Королевстве вызвали всплеск ан глийского национального самосознания, и, в частности, усилили интерес к истории провинциальной Англии.

Kearney H. The British Isles: A History of Four Nations. Cambridge, 1989.

Introduction. P. 1.

Elton G. The English. Oxford, 1994. (1 изд. 1992).

Ibid. P. 228-233.

В целом, пять столетий конструирования общего прошлого в британс кой историографии (XVI – начало XXI века) демонстрируют самые раз ные модели этого процесса. Многочисленные исторические и историко историографические исследования, связанные с проблематикой нацио нальных идентичностей и бурные дискуссии британских историков 1990-х – 2000-х годов в связи с преподаванием национальной истории в школах дают богатейший материал для анализа, как культурной истории современ ной Британии, так и опыта историзации постимперского синдрома.

С.И. Маловичко ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ ИСТОРИОГРАФИИ КАК ИНСТРУМЕНТ ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ В последние десятилетия стала все острее осознаваться задача актуали зации уже имеющихся и поиска новых познавательных возможностей ис торической науки. Одной из них является творчески развиваемая Научно педагогической школой источниковедения – сайт Источниковедение.ru фе номенологическая концепция источниковедения, теоретическую основу ко торой создавала О.М. Медушевская. В этой статье я ставлю задачу обо сновать возможность и плодотворность использования этой концепции в теоретическом основании формирующегося предметного поля источнико ведения историографии, которое позволяет изучать не только историю ис ториографии, но, что сегодня становится наиболее актуальным, професси ональную культуру историков. Однако прежде чем перейти к решению этой задачи, я считаю нужным обратить внимание на историографическую си туацию второй половины XX – начала XXI в., связанную с формировани ем практики постановки и решения вопросов об исторических источниках истории исторической науки и принципах их классификации.

Несмотря на предпринимавшиеся историками еще первой половины и третьей четверти XIX в. попытки критики трудов предшественников и современников, история истории как рефлексия о процессе конструи рования истории возникает вместе со становлением неклассического типа рациональности. Именно в это время, как отметил П. Нора, исто рия «вступила в свой историографический возраст»1. Под названиями Нора П. Между памятью и историей: Проблематика мест памяти/ Франция память. М. - СПб., 1999. С. 23.

«история истории», «история самосознания», «историография», «исто рия исторической мысли», «история исторического письма», «история историографии» и т.д. этот вид исторической саморефлексии получает распространение среди профессиональных историков в национальных историографиях Европы и США, а кроме того, как вспомогательная ис торическая дисциплина начинает преподаваться в университетах2.

Я не стану останавливаться на очевидном, на том, что в разных наци ональных историографических традициях, под понятием «историография»

понималась не только история исторической науки (мысли), но также фи лософия и методология истории, история исторического образования, история историков или истории изучения отдельных вопросов, проблем и т.д.3 В целом, курсы лекций и работы по историографии имели одно общее свойство – они оказались прочно зависимы от традиций полити ческой истории, доминировавшей в XIX в. и предложившей структуру построения материала, состоящую, по словам М. Гривер, из цепи пос ледовательно сменяющих друг друга «канонических историков», изучав ших знаковые эпохи национального прошлого. Эта вертикальная струк тура позволяла маргинализировать голоса других историков4, что, на наш взгляд, смягчало деконструирующий – по отношению к историческому знанию – эффект истории истории5.

В структуре советской исторической науки историография заняла до вольно почетное место (превращаясь из вспомогательной исторической См.: Ключевский В.О. Лекции по русской историографии/ Ключевский В.О. Со чинения: в IX т. М., 1989. Т. VII. С. 185-233;

Коялович М.О. История русского само сознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб., 1884;

Jameson J.

F. The History of Historical Writing in America. Boston- N.Y., 1891;

Милюков П.Н. Глав ные течения русской исторической мысли. М., 1897. Т. 1;

Fueter E. Geschichte der Neueren Historiographie. Mnchen-Berlin, 1911;

Багалей Д.И. Русская историография.

Харьков, 1911;

Gooch G.P. History and Historians in the Nineteenth Century. 2-th ed. L., 1913;

Shotwell J.T. An Introduction to the History of History. N.Y., 1922 и др.

Подробнее об этом см.: Попова Т.Н. Историографическая наука: проблемы са мосознания // Харківський історіографічний збірник. 2000. Вип. 4. С. 20-33;

Ее же.

Метаморфозы историографии, или история с историей истории/ Историческое по знание и историографическая ситуация на рубеже XX–XXI вв. / Отв. ред. О.В.

Воробьева, З.А. Чеканцева. М., 2012. С. 198-215.

Grever M. Fear of Plurality: Historical Culture and Historiographical Canonization in Western Europe // Gendering Historiography: Beyond National Canons. Frankfurt N.Y., 2009. P. 49.

См.: Маловичко С.И., Румянцева М.Ф. Социально-ориентированная история в актуальном интеллектуальном пространстве: приглашение к дискуссии/ Истори ческое познание и историографическая ситуация на рубеже XX–XXI вв… С. 287.

дисциплины в самостоятельную дисциплину исторической науки), что было связано не только с желанием руководства наукой и самих исто риков разобраться в прошлом дисциплины, но и с выработкой «пра вильной» концепции критики российской дореволюционной и современ ной зарубежной буржуазной исторической науки. Следует согласиться с В.А. Муравьевым, что историография как дисциплина в советской исторической науке с 50-х гг. стала выполнять еще и роль определен ной «отдушины», позволявшей оттачивать инструментарий научной кри тики, она «”оттягивала” на себя … некоторую часть методологических суждений и некоторую часть такой сложной области исторического по знания, как история идей, история общественной мысли»6.

Надо учесть, что в отечественной исторической науке, как ни в ка кой другой, имелась и давняя прочная источниковедческая традиция, которая оказала влияние на развитие как общей теоретической базы ис тории исторической науки, так и ее исследовательских приемов.

Эти факторы позволили советским историкам уже в 60–70-х гг. XX в. поднять вопросы о сути истории исторической науки, как специаль ной исторической дисциплины7 и о специфике историографических ис точников8, что свидетельствовало об изменении статуса историографии в структуре исторического знания. Интересно отметить, что этот про цесс в те же самые годы обозначился и в западноевропейской, а также американской историографиях. Как отмечает М. Бентли, с начала 1970 х гг. историков перестает удовлетворять «дополняющее» / «специаль ное» по отношению к истории место историографии в образовательной и научной практиках9. Однако вопрос об источниках историографичес ких исследований был актуализирован именно в советской историог рафии и, как справедливо отмечает С.В. Чирков, в 70-х гг. XX в. начи нается конституирование особого исследовательского направления – Муравьев В.А. История, исторический источник, историография, история ис торического познания (размышления о смысле современных историографических исследований)/ Рубеж истории: проблемы методологии и историографии истори ческих исследований. Тюмень, 1999. С. 21.

См.: Нечкина М.В. История истории (некоторые методологические вопросы истории исторической науки) / История и историки. Историография истории СССР.

М., 1965. С. 6-26.

См.: Пушкарев Л.Н. Классификация письменных источников по отечественной истории. М., 1975. С. 70-74;

Шмидт С.О. Некоторые вопросы источниковедения историографии / Проблемы истории общественной мысли и историографии. М., 1976. С. 266-274.

См.: Bentley M. Modern Historiography: An Introduction. L., 1999. P. IX.

«источниковедения историографии»10. В этом процессе активное учас тие приняли источниковеды.

Неслучайно, первое время сам вопрос о специфике базового для ис тории истории историографического источника – произведении историка рассматривался в традиционной позитивистской традиции (просущество вавшей и в марксистско-ленинской историографии), выявлявшей «пер вичные» и «вторичные» исторические источники. Вспомним, что, го воря о материалах, на основании которых историк может проводить то или иное научное исследование, И.Г. Дройзен поставил рядом письмен ные первичные источники и источники вторичные – исторические ис следования11. Немецкий историк обратил внимание на исследование ис торика как на исторический источник исходя из сугубо практических целей – конкретно-исторической работы исследователя, который может воспользоваться трудом предшественника (использовавшего т.н. пер воисточники) в качестве дополнения к своим материалам.

По сути, эту мысль развивал и советский источниковед Л.Н. Пушка рёв, заметивший: «…Исследование – это одна из разновидностей пове ствовательного источника, однако настолько своеобразная и особая, на столько отличающаяся от всех других разновидностей источников, что, определяя источниковедческую ценность исследования, историк должен обратить внимание на выявление и анализ его первоисточников»12.

Одной из черт советской практики изучения истории истории, которая проявляет себя и сегодня, стало обращение внимания не только на ли нейный процесс развития исторической науки, но и на общественную мысль, которая могла отличаться от дворянской или буржуазной «офи циальной» историографии своей «неофициальностью», а значит, как пи сала М.В. Нечкина, «прогрессивностью» исторической мысли, носителя ми которой были «непрофессионалы»13. Неслучайно, в курсе историогра фии истории СССР для исторических факультетов стали изучать А.Н. Ра дищева, декабристов, Н.Г. Чернышевского и др. мыслителей, идеи кото рых, часто, всего лишь по совпадению оказывались актуальными для нужд советской идеологии. Не ставя под сомнение практику конструи Чирков С.В. Об источниковедении историографии // Мир источниковедения (сборник в честь Сигурда Оттовича Шмидта). М.-Пенза. 1994. С. 403-409.

Дройзен И.Г. Историка. Лекции об энциклопедии и методологии истории. СПб., 2004. С. 142.

Пушкарев Л.Н. Классификация русских письменных источников по отечествен ной истории. М., 1975. С. 74.

См.: Нечкина М.В. История истории… С. 14-15.

рования контекста, представленного общественной мыслью, считаю важ ным отметить, что контекст контексту рознь, т.к. указанная практика не способствовала выявлению черт профессионализации научной историог рафии, нивелируя разницу между научным историческим знанием и ги потетическими мыслительными конструкциями прошлого.

Надо отдать должное М.В. Нечкиной, – будучи профессиональным ис ториком, она все-таки искренне считала, что историографии предназна чена роль «рычага внутри исторической науки, который содействует по вышению научного уровня исторических исследований»14. Чтобы выпол нять такую роль история истории должна не только декларировать свою функцию, иметь свой предмет, содержание и структуру, но и рефлекси ровать об инструментарии, помогающем совершенствовать процедуру историографического исследования и продуцировать новое знание.

Актуализация на теоретическом уровне истории исторической науки концептов «историографический факт» и «историографический источ ник» вызвала дискуссию среди историков. Я не считаю нужным оста навливаться на выяснении значения для историографического исследо вания первого из них, лишь коротко отмечу, что давая ему нечеткую, а лучше сказать избыточную по отношению ко второму формулировку15, мы убираем границу между историографическим фактом и историог рафическим источником, что приводит к подмене произведения исто рика (как историографического источника), содержащего новое исто рическое знание, историографическим фактом, уводящим историогра фическую проблему в поле традиционной исторической событийности, а значит, не позволяем себе проводить строгую не только источнико ведческую (в этом случае, от нее просто избавляются), но историогра фическую процедуру. Последнее можно отнести и к дефиниции А.И. Зе велева – «источник (историографический) – факт»16.

С 70-х гг. XX в. советские историки стали обращать внимание на изучение уже не столько трудов историков, сколько на творческую ат Нечкина М.В. Послесловие/ Методологические и теоретические проблемы ис тории исторической науки. Калинин, 1980. C. 133.

Например: Историографический факт – это «концепция ученого, реализован ная им в одном или нескольких исторических сочинениях» (см.: Камынин В.Д. Теоре тические проблемы историографии на рубеже XX–XXI вв. // Известия Уральского государственного университета. 2010. № 3 (78). С. 63). Мне представляется, что кон цепцию или гипотезу историка лучше так и называть – концепцией или гипотезой.

Зевелев А.И. Историографическое исследование: методологические аспекты.

М., 1987. С. 98.

мосферу, «микроклимат» развития науки, на факторы, сопутствующие развитию историографии и конкретной работе отдельного историка про шлого, а тем самым был актуализирован вопрос о «типологии источ ников для составления биографии именно историка»17. Сегодня такая практика историографического исследования успешно проводится, в пер вую очередь, омскими историками (проект «Мир историка»), а В.П. Кор зун вполне обосновано предложила выделить в историографических источниках «основную группу», куда должны входить научные труды историков, и «вспомогательную», включающую исторические источни ки иных видов, помогающие воссоздавать «атмосферу творчества, вехи жизни автора, его общественно-политические взгляды, ценностные ори ентиры, особенности его натуры» и т.д. Меня, в данном случае, интересует классификация именно таких ис ториографических источников как произведения историков, что наибо лее полно соответствует базовому понятию историографический источ ник. Именно о них В.Д. Камынин лаконично отметил: ими «выступают труды исследователей, созданные в самых разных формах: монографии, статьи, рецензии, выступления с докладами на научных конференциях, “круглых столах”, дискуссиях»19. Поэтому определение, данное истори ографическому источнику С.О. Шмидтом: «историографическим источ ником можно назвать всякий источник познания историографических яв лений (фактов)»20, – как мне представляется, если и может отвечать по требностям дальнейшего изучения «историографических фактов» или со бытий в исторической науке (так как здесь задействуются не только ис ториографические, но собственно исторические источники иных видов, которые профессиональному историку все-таки необходимо различать), то совершенно не способствует превращению источниковедения истори ографии в инструмент научного изучения истории историографии.

На мой взгляд, актуализация вопроса о классификации базовых исто риографических источников сегодня вызвана несколькими факторами.

См.: Шмидт С.О. Некоторые вопросы источниковедения историографии/ Про блемы истории общественной мысли и историографии. М., 1976. С. 265-274.

Корзун В.П. Образы исторической науки на рубеже XIX–XX вв. Анализ оте чественных историографических концепций. Омск- Екатеринбург, 2000. С. 22.

Камынин В.Д. Теоретические проблемы историографии… С. 63.

Шмидт С.О. Архивный документ как историографический источник/ Шмидт С.О. Путь историка: избранные труды по источниковедению и историографии. М., 1997. С. 185.

С последней четверти XX в. наблюдается трансформация функций гуманитарного знания, ослабление его рационалистической составляю щей. Поэтому в эпоху постпостмодерна вопрос о познавательных воз можностях исторической науки становится ключевым.

Возрастание роли истории историографии в постнеклассической науке происходит в ситуации, которая характеризуется все большим размежева нием разных типов исторического знания: социально ориентированного и научно ориентированного. Этот процесс связан с тем, что научно ориенти рованное историческое знание старается найти более строгие научные ос нования профессиональной деятельности историков. Неслучайно, нидерлан дский историк М. Гривер обращает наше внимание на пересмотр парамет ров истории историографии21, а Л.П. Репина делает вывод о своевремен ности формирования нового направления исторической критики, «все дальше уходящего от описания и инвентаризации исторических концепций»

и позволяющего исследовать не столько историографические направления и школы, а профессиональную культуру в целом22.

Говоря об индикаторах измерения состояния научного знания О.М. Ме душевская отмечала, что одной из важнейших задач современной ис торической науки и исторического образования должна стать выработ ка критериев, позволяющих «отличать логику создания исследователь ского труда, создания научного произведения, целью которого являет ся новое знание, от другой логики создания повествования, в интриге которого смешивается представление о научной истине и человеческой фантазии»23. Конечно, научные основания истории историографии мо жет предоставить лишь логический процесс верификации получаемых результатов исследования, базой которого служит источниковедение историографии, а её наиболее актуальной задачей является классифи кация историографических источников.

Grever M. Fear of Plurality: Historical Culture and Historiographical Canonization in Western Europe // Gendering Historiography: Beyond National Canons. Frankfurt N.Y, 2009. P. 46-47.

Репина Л.П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв.: социальные теории и историографическая практика. М., 2011. С. 409-410.

Медушевская О.М. Источниковедение и историография в пространстве гу манитарного знания: индикатор системных изменений/ Источниковедение и истори ография в мире гуманитарного знания: докл. и тез. XIV научной конференции, Мос ква, 18-19 апреля 2002 г. / Сост. Р.Б. Казаков;

редкол.: В.А. Муравьев (отв. ред.), А.Б. Безбородов, С.М. Каштанов, М.Ф. Румянцева;

Рос. гос. гуманит. ун-т. Ист архив. ин-т. Каф. источниковедения и вспом. ист. дисциплин, Рос. Акад. наук. Архе огр. комис. М., 2002. С. 35.

В истории исторической науки уже стало традиционным применять жанровый подход при классификации таких историографических ис точников как произведения историков. В 60-х гг. XX в. его применяли О.Л. Ванштейн и М.В. Нечкина, а сегодня выделяют жанры историчес ких работ некоторые соискатели ученых степеней24. И.С. Волин посчи тал, что историографические источники целесообразно разделить на типы, к которым можно отнести научные работы историков, историчес кую учебную литературу, источники, содержащие информацию о жиз ни и творчестве историков и т.д.25 А.И. Зевелев указывал, что «истори ографические источники можно классифицировать по следующим прин ципам: классовому происхождению, авторству, видам»26.

Последнее утверждение в прошлом году развил Г.М. Ипполитов, по мнению которого «историографические источники классифицируются (по общепринятому порядку) по видам, происхождению и авторству».

Как можно заметить, в своей формировке он повторил классификаци онный принцип А.И. Зевелева, но убрав из понятия «классовое проис хождение» слово «классовое» заставил нас задуматься над тем, что же, в данном случае, обозначает «происхождение»? Историк постарался выделить группы историографических источников для проблемно-тема тических историографических исследований: «исследования обобщаю щего характера» и «специальные исследования», внутри которых, к со жалению, указал только на два вида – «учебные издания» и «материа лы научных конференций и прочих научных форумов». Остальные (виды?) он просто перечислил, например: «общие фундаментальные тру ды по истории периода, который подвергается историографическому осмыслению (так у автора – прим. С.М.)», «общие фундаментальные труды по истории исторической науки» или «учебные издания, в кото рых до предела в обобщенном виде освещаются основные вехи исто рии периода, который подвергается историографическому осмыслению и переосмыслению (так у автора – прим. С.М.)» и т.д., так и не указав См.: Ванштейн О.Л. Западноевропейская средневековая историография. М. Л., 1964. С. 457;

Нечкина М.В. История истории… С. 10;

Клинова М.А. Истори ография уровня жизни городского населения (1946-1991): общероссийский и реги ональный аспекты: автореф. дис. … канд. ист. наук. Екатеринбург, 2009. С. 18;

Иги шева Е.А. Политическое развитие Урала в 1920-е гг. в отечественной историогра фии: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2010. С. 10.

Волин И. С. О pазнотипности истоpиогpафических источников/ Методологи ческие и теоpетические пpоблемы истории исторической науки. С. 122-123.

Зевелев А.И. Историографическое исследование… С. 126.

принципа (ведь классовый подход он убрал) выделения видового со става историографических источников27.

Недавно болгарский историк А. Запрянова, признавая актуальность типологизации историографических источников, предложила группиро вать их посредством выделения трех подгрупп: научные работы, опуб ликованные материалы в средствах массовой информации и архивные материалы»28. Таким образом, она отнесла к историографическим ис точникам исторические источники иных видов, что представляется мне неприемлемым даже в том случае, если продолжать видеть в истории историографии всего лишь специальную историческую дисциплину.

Научно-педагогическая школа источниковедения – сайт Источни ко-ведение.ru в последнее время актуализирует процесс дальнейше го формирования предметного поля источниковедения историог рафии29. Феноменологическая концепция Научно-педагогической школы источниковедения, восходящая к эпистемологической концеп ции А.С. Лаппо-Данилевского позволяет исследователю плодотвор но работать с историографическими источниками. Тем более что, как справедливо отмечает М.Ф. Румянцева, сегодня происходит парадиг мальное сближение историографии с источниковедением в рамках интеллектуальной истории30.

Мне представляется важным, что в Научно-педагогической школе ис точниковедения ранее, с одной стороны, был предложен подход к изуче Ипполитов Г.М. Классификация источников в проблемно-тематических исто риографических исследованиях и некоторые подходы к их анализу // Известия Са марского научного центра Российской академии наук. 2011. Т. 13. № 3. С. 502-505.

Запрянова А. Типология источников историографического исследования // Хар ківський історіографічний збірник. 2010. Вип. 10. С. 43, 47.

См.: Маловичко С.И. Феноменологическая парадигма источниковедения в изу чении историографических практик // Imagines Mundi: Альманах исследований все общей истории XVI-XX вв.: Историк, текст, эпоха: IV международной научой кон ференции Уральского отделения Российского общества интеллектуальной истории.

Екатеринбург, 2012. С. 119-121;

Его же. Источниковедение историографии с точки зрения Научно-педагогической школы источниковедения/ Историческая наука и об разование в России и на Западе : судьба историков и научных школ : материалы международной научной конференции. М., 2012. С. 114-117;

Румянцева М.Ф. Лек ционные курсы А.С. Лаппо-Данилевского и В.М. Хвостова по методологии исто рии: опыт сопоставительного исследования/ Там же. С. 195-198.

Румянцева М.Ф. Феноменологическая парадигма источниковедения в актуаль ном историографическом пространстве/ Будущее нашего прошлого : материалы все российской научой конференции. М., 2011. С. 227.

нию конкретных текстов историков (В.А. Муравьев)31, с другой стороны, сделано предположение о возможности использования теоретического под хода источниковедческого «проекта» к разработке теоретической основы «проекта» историографического (О.М. Медушевская), так как они не раз делены между собой и «их теоретические границы проницаемы»32. Кроме того, актуализация О.М. Медушевской в теории источниковедения прин ципа «признания чужой одушевленности» (т.е. одушевленности автора источника)33 позволяет исследователю не только работать с конкретным историографическим источником, но, что для нас наиболее важно, заду маться о теоретической основе источниковедения историографии.

В современном историографическом исследовании применим тот же принцип «признания чужой одушевленности», что и в источникове дении источников иных видов. Его применение, с одной стороны, по зволяет заменить иерархическую структуру исторического знания куль турными связями разных его типов, с другой стороны, – помогает пре одолеть линейность историографического процесса, дополняя коэкзис тенциальными связями.

Принцип «признания чужой одушевленности» позволяет учитывать, что произведения историков прошлого по отношению к наблюдателю-иссле дователю выступают эмпирической реальностью – вещью, которая, сама по себе, реализованный интеллектуальный продукт, результат целенаправ ленной человеческой деятельности, выступающей в процессе познания как особый феномен. Этот феномен, по мнению О.М. Медушевской, пред ставляет собой «главный материальный объект, посредством которого возникает в автономной человеческой информационной среде феномен опосредованного информационного обмена»34. Таким образом, источни См.: Муравьев В.А. История вновь и вновь/ Источниковедческая компарати вистика и историческое построение: тез. докл. и сообщений XV научой конферен ции. Москва, 30 янв. – 1 февр. 2003 г. / сост. Ю.Э. Шустова;

редкол.: В.А. Мура вьев (отв. ред.) и др. ;

Рос. гос. гуманитар. ун-т, Ист.-арх. ин-т, каф. источниковеде ния и вспомогат. ист. дисциплин. М., 2003. С. 25.

Медушевская О.М. Источниковедение и историография в пространстве гу манитарного знания… С. 22.

Медушевская О.М. Феноменология культуры: концепция А.С. Лаппо-Дани левского в гуманитарном познании новейшего времени // Исторические записки. М., 1999. № 2 (120). С. 100-136.

Медушевская О.М. Эмпирическая реальность исторического мира/ Вспомо гательные исторические дисциплины – источниковедение – методология истории в системе гуманитарного знания: материалы XX международной научной конферен ции. Москва, 31 янв. – 2 февр. 2008 г.: в 2 ч. М., 2008. Ч. 1. С. 33.

коведческий подход к истории историографии может строиться на фено менологической концепции, которая, по меткому замечанию историка, уже является источниковедческой по своей ключевой позиции35.

Идея, положенная О.М. Медушевской в основу концепции когнитив ной истории, заключается в том, что когнитивная история рассматривает в качестве эмпирического объекта все интеллектуальные продукты, создан ные человечеством ранее и создаваемые сегодня, причем, историк нео днократно подчеркивала, что такие продукты создавались людьми осоз нанно, т.е. целенаправленно. О.М. Медушевская отмечала: «Человек все гда творит целенаправленно, он ставит себе определенную цель и по мере продвижения к ней стремится сохранить накопленный информационный ре сурс, создавая интеллектуальные продукты… За любой (завершенной) ве щью угадывается цель ее создания. Соответственно этой цели целенаправ ленно отбирается материал с теми свойствами, которые отвечают замыс лу»36. Конечно, среди целенаправленно создаваемых интеллектуальных про дуктов особое место должны занимать труды историков.

Феноменологическая концепция позволяет рассматривать историю ис ториографии (как и историю в целом) как науку, имеющую свой эмпири ческий объект, создававшийся в процессе целенаправленной деятельности историописателя. Произведенный автором интеллектуальный продукт ста новится основным источником информации о человеке и исторической и профессиональной культуре его времени. Созданные с определенной це лью интеллектуальные продукты выполняют определенную функцию. Та кие продукты, как отмечала О.М. Медушевская, «структурированы в со ответствии с теми функциями, для которых они предназначены. Они име ют системное качество и, следовательно, способны фиксировать такой ин формационный ресурс, который говорит не только о них самих, но и той системе, в рамках которой оказалось возможным их возникновение»37.


На цель создания того или иного рассказа о прошлом, по которой мож но судить о функции самого этого произведения, ранее уже обращали вни мание исследователи истории историографии. Например, на рубеже XIX– XX вв. известный русский историк церковной историографии А.П. Лебе дев, вмешавшись в спор о «классе сочинения» (историческое, статисти Медушевская О.М. История в общей системе познания смена парадигм/ Един ство гуманитарного знания: новый синтез: материалы XIX международной науч ной конференции. Москва, 25–27 янв. 2007 г. М., 2007. С. 14.

Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008. С. 54.

Там же. С. 258.

ческое, полемическое и пр.) Игизиппа «Достопамятности», сделал осто рожное предположение, что этот «класс» зависит от «ясно намеченной и вызываемой обстоятельствами цели» автора сочинения38. Однако такое замечание еще не было превращено в принцип научной классификации исторических, а тем более историографических источников. Сегодня мы признаем, что функциональны (по своему целеполаганию) и произведе ния историков, т.к. они несут в себе обозначение своей функции в сис теме исторического знания: монография, диссертация, статья, рецензия и т.д. Неслучайно, как мне недавно напомнил Р.Б. Казаков, независимо от историков определенную классификацию изданий уже проводили и про водят библиографы и книговеды (правда, историкам стоит со своих по зиций осмыслить конкретную классификационную номенклатуру, в рам ках которой определяется то или иное издание).

Функция того или иного произведения историка, основанная на цели со здания его труда, и выступает основой классификационной процедуры, про водимой исследователем историографии. «Информационное поле продук тов человеческой деятельности имеет хорошо выраженную видовую кон фигурацию», – метко подметила О.М. Медушевская39. Поэтому в качестве объекта источниковедческой операции для нас выступает уже не отдельно взятое произведение, а система (видовая структура) историографических источников, соответствующая определенному типу культуры.

О возможности создания классификационной схемы историографи ческих источников по модели классификации исторических источников, выработанной советским источниковедением, говорил еще Л.Н. Пушка рёв. Однако его предложение предусматривало лишь активную пози цию историографа и совершенно игнорировало «Другого» – историка прошлого. Л.Н. Пушкарев предположил, что конкретная процедура клас сификации историографических источников будет зависеть от целей, которые ставит исследователь40. Напротив, рефлексия о чужой одушев ленности позволила Научно-педагогической школе источниковедения за основу процедуры выделения видовой структуры исторических ис точников принять принцип целеполагания его автора («Другого»), а См.: Лебедев А.П. Церковная историография в главных ее представителях с IV-го века до XX-го. СПб., 1903. С. 19.

Медушевская О.М. Теория и методология… С. 244.

Пушкарев Л.Н. Определение, оптимизация и использование историографи ческих источников/ Методологические и теоретические проблемы истории истори ческой науки… С. 103.

значит и классифицировать историографические источники не по цели современного исследователя или библиографа, а по целеполаганию (ав торскому замыслу) историка прошлого.

В отличие от иерархической практики классической науки, феноме нологическая концепция источниковедения, в основу которой заложен принцип «признания чужой одушевленности», позволяет выделять виды (монографии, статьи, диссертации, тезисы, рецензии, лекции, учебные пособия и т.д.) и группы (по типам исторического знания: научно ори ентированное и социально ориентированное) историографических ис точников по целеполаганию и структурировать работы историков не по значимости, а рассматривать их как рядоположенные. Такая практика помогает не бороться с «социально мотивированным ложным истолко ваниям прошлого», как призывал Дж. Тош41, а выявлять «другой», иной по отношению к научной истории тип исторического знания.

В этой связи в качестве удобного примера можно привести ситуа цию с диссертационными исследованиями по региональной тематике, где в историографических разделах авторами совершенно не выделя ются научно ориентированные работы по локальной и региональной ис тории и социально ориентированные работы по историческому краеве дению. Более того, историографический анализ традиционно причисля емых к краеведческим исследований позволяет выявить, что некоторые из них выполнены в исследовательском поле региональной истории (на пример, статья С.И. Архангельского «Локальный метод в исторической науке» (журнал «Краеведение», 1927 г.))42.

Рассмотрим другой пример: видовую принадлежность сугубо науч ного диссертационного исследования С.М. Соловьева «Об отношени ях Новгорода к великим князьям» выдает поставленная историком цель работы: «прежде всего мы должны определить», «показать», «и потом уяснить причины» и т.д.43 Напротив, национально-государственный нар ратив не может относиться к той же группе видов историографических источников, т.к. целью конструирования такой истории уже не является исследование;

неслучайно, тот же С.М. Соловьев в начале своей мно Тош Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М., 2000.

С. 29.

См.: Маловичко С.И. «Локальный метод» С.И. Архангельского в тисках изоб ретенной генеалогии краеведения/ Историки между очевидным и воображаемым:

проблемы визуализации в исторической мысли. Нижний Новгород, 2011. С. 11-14.

См.: [Соловьев С.М.] Об отношениях Новгорода к великим князьям. Истори ческое исследование С. Соловьева. М., 1846. С. 1.

готомной «Истории России» рассуждает не о научных задачах, а «о зна чении, пользе истории отечественной»44, что говорит о сугубо социаль ной, а не научной ориентации такой работы.

Источниковедческий подход позволяет структурировать работы ис ториков не по значимости, а ставить рядом как рядоположенные, но не одинаковые. Выявление социально ориентированной практики исто риописания императрицы Екатерины II не позволит исследователю, взявшему за основу принцип признания чужой одушевленности, сде лать вывод о ее сочинении («Записки касательно российской истории»), что это – «фундаментальное научное сочинение», но «полностью уйти от современности Екатерине-историку не удалось»45. Новая информа ция, которую предоставит историку проведенная источниковедческая процедура, даст ему повод не согласиться с выводом коллеги и отме тить, что сочинение Екатерины не было научно ориентированным, а по этому автор «Записок» и не ставил целью «уход от современности».

Принцип признания чужой одушевленности помогает различать цели процесса историописания, а значит, дает возможность увидеть, напри мер, в «Истории» М.М. Щербатова иную, чем в «Критических приме чаниях» И.Н. Болтина видовую принадлежность произведений и позво ляет получить дополнительную информацию об историографических операциях исследователей XVIII в. Он сделает необходимым еще раз вернуться к критике современниками «Истории государства российс кого» М.Н. Карамзина или «скептической» школы, поможет выявить разные типы историописания в практике региональных и местных ис торических исследований и т.д.

Таким образом, феноменологическая концепция источниковедения, выступая теоретической основой источниковедения историографии, по зволяет акцентировать внимание на специфике профессионализации ис торического знания, а само источниковедение историографии становится инструментом, способным выявлять научные и ненаучные формы исто рического письма, вырабатывать критерии, позволяющие в источнико ведческой операции историографического исследования отличить логику создания научного труда от логики иных форм историописания.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен : в 6 кн., 29 т. СПб., 1896. Кн. 1. Т. 1. С. 1.

Лосиевский И.[Я.] С пером и скипетром/ Екатерина II. Российская история.

Записки великой императрицы. М., 2008. С. 22.

С.С. Ходячих ETHOS NORMANNORUM: САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ НОРМАНДСКОЙ АРИСТОКРАТИИ В АНГЛИИ (1066 – 1100) КАК СПОСОБ ФОРМИРОВАНИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ В ПРОСТРАНСТВЕ ВЛАСТНЫХ ИНТЕРЕСОВ Проблемы этнической и социальной самоидентификации первого по коления нормандской аристократии в Англии (после битвы при Гастин гсе 1066 г.) являются составной частью более широкого спектра воп росов, связанных с изучением идентичностей в целом.

В средневековье одной из наиболее частых ситуаций, в которых про исходило взаимодействие разных этносов и культур, была ситуация за воевания. Наиболее характерный пример – Нормандское завоевание г., в результате которого была выработана особая ментальная структура, оказавшая большое влияние на нормандскую идентичность и значитель но изменившую ее – то, что можно назвать ethos Normannorum. Это по нятие включает в себя комплекс морально-этических императивов, цен ностей и мировоззренческих установок нормандской аристократии, а так же те средства и методы, которыми они руководствовались при дости жении своих целей в иноэтнической среде1. Удачное, на наш взгляд, оп ределение этосу дал доктор Кент Хьюз: по его мнению, этос «просто по казывает, что вы за человек. Это ваш характер. Это вы как личность.

Этос связан с состоянием вашей внутренней жизни…»2. От адекватной интерпретации концепта ethos Normannorum в том числе зависит и выяв ление способов формирования историко-гносеологического феномена исторической памяти в пространстве властных интересов.


Традиционно попытки изучения и раскрытия процессов этно-социаль ной самоидентификации нормандцев после 1066 г. связаны с анализом наиболее распространенного в медиевистике такого вида исторических источников, как анналы и хроники (в первую очередь, «О нравах и де Очень емко, на мой взгляд, описание сути проблемы дал в своей монографии А.В. Якуб: «В современной историографии эта проблема обозначена как проблема Normannitas, что на русском языке может звучать как «норманность», а по сути дела сводится к проблеме самоидентификации норманнов в иноэтнической среде».

Отмечу, что в нашем случае речь, конечно же, идет, о нормандцах, а не о норманнах – более раннем этническом и, что не менее важно, историографическом концепте.

См.: Якуб А.В. Образ «норманна» в западноевропейском обществе IX-XII вв.: ста новление и развитие историографической традиции. Омск, 2008. С. 49.

Хьюз К. Анатомия экспозиции: логос, этос, патос // Альманах «Кафедра». Са мара, Октябрь. 2009. С. 53.

яниях первых герцогов Нормандии» Дудона Сен-Кантенского3 и «Дея ний нормандских герцогов» Вильгельма Жюмьежского4). Однако сме щение источниковедческого акцента в интерпретационной модели (под робное изучение эпистолярного наследия, документальных и юридичес ких памятников, а также источников лиро-эпического характера5) по зволяет рельефнее и аутентичнее рассмотреть проблемы этнической и социальной самоидентификации нормандской аристократии в Англии.

Исследование концепта ethos Normannorum подразумевает ответ на воп рос: какое моральное право имели нормандцы на завоевание Англии? По мнению американского социолога Иммануила Валлерстайна, «вмешатель ство на самом деле является правом, которое присваивает себе сильный», однако, «это такое право, которое трудно легитимизировать, поэтому оно всегда оспаривается с политической и моральной точек зрения»6. К г. англосаксонское и нормандское общества находились в неравных ус ловиях: в конечном итоге англосаксы, оказавшиеся в ситуации кризиса собственной идентичности7, потерпели, прежде всего, идеологическое поражение. Своей кампании Вильгельм Завоеватель нашел моральное оп равдание – на Британские острова он как победитель и своего рода «ин тервент» нес новую систему ценностей, а «ценности интервентов рассмат риваются как универсальные»8. Однако ethos Normannorum и все прочие моральные доводы нормандцев оказались «запятнанными материальны ми выгодами», которые они получили в результате Завоевания9. Также большую роль в процессе санкционирования военного похода норманд ских рыцарей сыграла церковь. Вильгельм нашел поддержку не только у римского папы Александра II, на его стороне выступил будущий архи Dudonis Sancti Quintini De Moribus et Actis Primorum Normanniae Ducum / Ed.

par J. Lair. Caen, 1865.

William of Jumiиges, Orderic Vitalis and Robert of Torigni. Gesta Normannorum ducum / Ed. by E.M.C. van Houts. Vol. 1. Oxford, 1994.

Речь идет о знаменитой «Песни о битве при Гастингсе». См.: The Carmen de Hastingae Proelio of Guy Bishop of Amiens / Ed. by C.Morton and H.Muntz. Oxford, 1972. P. 2-53.

Валлерстайн И. Европейский универсализм: риторика власти // Прогнозис.

Журнал о будущем. № 2(14). Лето 2008. С. 21.

Подробное изложение феномена кризиса идентичности см. в статье В.Хесле:

Хесле В. Кризис индивидуальной и коллективной идентичности // Вопросы фило софии. 1994. №10. С. 112-123.

Валлерстайн И. Указ. соч. С. 21.

Речь идет о практике раздач земель рыцарям и баронам новым английским ко ролем Вильгельмом Завоевателем сразу же после его коронации в декабре 1066 г.

епископ Кентерберийский Ланфранк, который, опираясь на собственную интерпретацию 75-го канона Четвертого Толедского собора10, заявил, что нормандский герцог имеет полное моральное право убить клятвопреступ ника Гарольда, и это по церковным законам даже является «деянием бла гочестия», в результате чего последний перестал быть узурпатором и не подлежал анафематствованию11. Таким образом, с точки зрения католи ческой церкви, которая в лице папы руководствовалась христианской дог матикой, Нормандское завоевание заслуживало признания как предпри ятия исключительно этически чистого.

Отдавая приоритет этно-национальному фактору, битву при Гастинг се в том виде, в котором она отражена в «Песни о битве при Гастинг се» Ги Амьенского12, следует рассматривать как своеобразное проти востояние английской и нормандской идентичностей. Проанализировав это произведение, складывается довольно четкое представление о пер воначальном восприятии нормандцами англичан и выстраивается гипер болизированный образ храброго нормандца, например: «французы, све дущие в военной хитрости, опытные в военном искусстве»13 и т.д.). Од нако автор «Песни…» включает этническую категорию «Normanni» в состав конструкта «Franc», и зачастую не разделяет эти понятия (к при меру, во время описания битвы фигурирует именно концепт «Franci»), однако, не отказывает первым в наибольшем восхвалении («Норманд цы, готовые к несравненным достижениям»14), хотя, как известно, в вой ско нормандского герцога входили и рыцари из других государств15.

Таким образом, нормандцы, признавая свою исключительность, изна Четвертый Толедский собор состоялся в 633 г. н.э. под председательством Иси дора Севильского. На нем наряду с обсуждением вопросов литургии, церковной дисциплины и иудейской религии было вынесено важное постановление относительно выборов короля. 75-ый канон определял, что король должен избираться на собра нии знати (primates gentis) и епископов. Был осужден любой насильственный захват власти, зачинщики подобных беспорядков должны быть прокляты.

Garnett G.Conquered England. Kingship, Succession and Tenure, 1066-1166.

Oxford, 2007. P. 36-38.

Самым ранним, не считая Англосаксонской хроники, и, пожалуй, наиболее тен денциозном (не считая «Деяний Вильгельма, герцога нормандцев и короля англи чан» Вильгельма из Пуатье (ок. 1077 г.) произведении, в котором упоминается о битве при Гастингсе.

Atribus instructi, Franci, bellare periti (The Carmen de Hastingae Proelio of Guy Bishop of Amiens / Ed. by C.Morton and H.Muntz. Oxford, 1972. P. 26).

Normanni faciles actibus egregiis (Ibid. P. 18).

Apulus et Calaber, Siculus, quibus iacula feruunt;

Normanni… (Ibid.).

чально относились к англосаксам негативно, а ethos Normannorum яв ляется аккумулятивным и стеоретипизированным выражением этоса по бедителей в целом. «Песнь о битве при Гастингсе» заложила первый камень в общее основание процесса формирования английской исто рической памяти в пространстве властных интересов.

Наиболее яркое проявление концепт ethos Normannorum находит в ми ровоззренческом поле высшей церковной элиты. С точки зрения изучения феномена средневековой ментальности именно представители средневеко вого духовенства оставались главными носителями социокультурной тра диции: они отвечали за сохранение, «за выбор в спектре возможных memorabilia того, что является memoranda, т. е. вещами, помнить которые должно»16, и передачу культурной памяти последующим поколениям. Так, немалый интерес вызывает одно из ранних писем архиепископа Ланфран ка, в котором он называет себя «novus Anglus»17, что можно перевести как «новый», «новоиспеченный» англичанин. В послании королеве Шотландии Маргарет18 Ланфранк дает себе такую характеристику: «грубый чужестра нец простого происхождения, опутанный грехом»19. В эпистоляриях более позднего периода фигурирует выражение «nos Anglos»20 («мы англичане»).

Разница в написании писем составляет примерно десять лет (1071 и гг. соответственно), идентификация себя как прежнего нормандца и «но вого англичанина» постепенно изменяется и Ланфранк начинает отож дествлять себя с этнической категорией «англичане». Тем не менее, надо полагать, что архиепископ Кентерберийский по своему мировоззрению и мировосприятию до конца жизни останется именно нормандцем21, и Гири П. Память/ Словарь средневековой культуры / Под ред. А.Я.Гуревича.

М., 2003. С. 342.

The Letters of Lanfranc Archbishop of Canterbury. Ed. by H.Clover and M.Gibson.

Oxford, 1979. P. 36-38.

Маргарет была супругой короля Шотландии Малькольма III Великого Вож дя (ум. в 1093 г.), а также сестрой Эдгара Этелинга, свергнутого англо-саксонского претендента на английский престол, который впоследствии получил поддержку со стороны Шотландии.

…hominem extraneum uilem ignobilem peccatis inuolutum… The Letters of Lanfranc… P. 160;

Letter from Lanfranc, Archbishop of Canterbury, to Margaret, Queen of Scotland, A.D. 1070-1089/ Early Scottish Charters prior to 1153 / Ed. by A.C.Lawrie.

Glasgow, 1905. P. 8.

The Letters of Lanfranc… P. 156.

Специально выделяю курсивом этноним нормандцы, поскольку, Ланфранк, безусловно, оставался ломбардцем, а принадлежность к нормандцам как к победи телям весьма условна. Вероятно, именно по этой причине Ланфранк очень редко эта линия в его поведении будет ярко выражена (к примеру, отношение к местным святым22).

Отдельные элементы ethos Normannorum находят свое выражение в источниках юридического характера. Например, т.н. «Наставление ко роля Вильгельма» («Institutio regis Willelmi»23), изданное, по всей веро ятности, между 1067 и 1077 гг. «Institutio regis Willelmi» отражает ви дение Вильгельмом I правовой ситуации в Англии после Нормандско го завоевания, и представляет собой разбор возможных вариантов раз вития правовых отношений (поведения в суде, порядка подачи жалоб и т.д.) между англичанами и французами. Адресованное всем англича нам («totam Angliam»24), «Institutio» нарративно закрепляет казуальное творчество Вильгельма Завоевателя, а также фиксирует механизм его реализации на практике. Вильгельм называет англичан двумя этнонимами:

более употребителен термин «Anglicus» («англичанин») и всего лишь один раз встречается этнонимическое сочетание «anglicus homo» («ан глийский человек»), при этом этно-национальная принадлежность нор мандцев выражена довольно опосредованной и общей формулировкой «Francigena», т.е. француз(ы) 25. Из приведенных в тексте документа поведенческо-правовых казусов следует, что политико-правовые нор мы, установленные королем Англии (а некоторые и существовавшие до него), в одинаковой степени распространяются и на англичан, и на нор мандцев («…если француз обвиняет англичанина судебным порядком по тем же обстоятельствам26, англичанин имеет полное право защищать называл себя англичанином (концепт «Anglus» мы находим всего лишь в нескольких его письмах, не более того). См.: Thomas H.M. The English and the Normans: Ethnic Hostility, Assimilation and National Identity. Oxford, 2003. P. 286.

Подробнее см.: Ходячих С.С. Ланфранк и Ансельм о культах англосаксонских святых: казус beatus Жlfegus (на материале «Жития святого Ансельма» Эадмера)/ Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. Журнал научных пуб ликаций. 2009. №5. С. 92-96;

Rubenstein J. Liturgy against History: The Competing Visions of Lanfranc and Eadmer of Canterbury // Speculum, 74 (1999);

Pfaff R.W.

Lanfranc’s Supposed Purge of the Anglo-Saxon Calendar/ Warriors and Churchmen in the High Middle Ages / Ed. T.Reuter. London, 1992.

Wilhelm I: Lad (Beweisrecht zw. Englдndern u. Franzosen) [1067-77]/ Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by F.Liebermann. Halle a. S., 1903. Vol. I. P. 483-484.

Судя по всему, под «всеми англичанами» Вильгельм Завоеватель имел в виду всех жителей своего королевства: и англосаксов, и нормандцев – новых англичан.

Имеются в виду именно нормандцы как часть французской нации.

Т.е. в краже или убийстве, или каком-либо другом деянии: …de furto uel homicidio uel aliqua re… (Wilhelm I: Lad… P. 483).

себя в споре или в суде, если он это больше предпочитает»27). Есть все основания предполагать, что Вильгельм, официально заявивший о себе после 1066 г. как rex Anglorum, и de facto свято чтящий законы «наше го родственника»28 короля Эдуарда Исповедника («Я хочу, чтобы вы оставили все те достойные законы, которые были в дни короля Эдуар да»)29, тем не менее, пытается завуалировано показать неравенство ан гличанина и француза (нормандца) в юридических спорах. Более де тальное и внимательное прочтение «Institutio» наводит на мысль о том, что в отдельных случаях «Francigena» (напомню, источник написан сра зу после 1066 г.) имел возможность выступать в тяжбе «с помощью своих свидетелей по законам Нормандии (курсив мой – автор.)»30, то есть в определенном смысле следует вести речь о некоем подобии су дебного иммунитета нормандцев в Англии в первые года после Норман дского завоевания. Благодаря такому положению имплицитно повышал ся их правовой статус, однако, с другой стороны, появлялась потенци альная «опасность» в безнаказанности нормандцев. Так, желание Виль гельма судить подданных своего герцогства на ранее чужой, но теперь завоеванной (то есть по сути своей) территории, по нормандским зако нам свидетельствует о попытках поиска оптимальной модели построения судебно-правового механизма в Англии (возможно с заимствованием континентального опыта). Подобные представления герцога о необходи мом и дьлжном являются общим отражением его видения ситуации, а также составной частью ментальной структурой ethos Normannorum.

При изучении королевских грамот, указов и постановлений важным интерпретационным звеном является их семантический анализ, благо даря которому можно проследить механизм формирования историчес кой памяти в пространстве властных интересов. Одна из особенностей diplomata regia, вышедших не только из английской, но и из шотланд ской королевских канцелярий, заключается в том, что на их страницах …si Francigena compellet Anglicum per bellum de eisdem rebus, Anglicus plena licenta defendat se per bellum uel per iudicium, si magis ei placeat. (Ibidem. P. 483-484).

…Eadwardi, propinqui nostri… (Willelmi articuli Londoniis retractati // Die Gesetze… P. 490. Аутентичность этого источника до сих пор остается под вопросом: предположи тельно, это более поздняя компиляция начала XIII в., вероятно, 1210 г.). В докумен тальных источниках Вильгельм всячески старается подчеркнуть свое родство с Эду ардом Исповедником, подчеркивая, что власть ему досталась вполне законно.

…ego uolo, quo duos sitis omni lege illa digni, qua fuistis Edwardi diebus regis.

(Wilhelms I. Urkunde Fьr London // Die Gesetze… P. 486).

…per testes sous secundum legem Normannie. (Wilhelm I: Lad… P. 483).

отчетливо проявляется этнонимическое «превосходство» нормандцев (французов) над англичанами. Практически во всех документальных и юридических источниках этнонимы «Francis», «Francigenis» при пере числении в одном ряду других народностей («Anglis», «Scottis») стоят перед ними, на первом месте31. Такая последовательность и такой по рядок выстраивания этнонимов не случайны: они вполне осознанно и справедливо, с токи зрения нормандцев, фиксируют их законное право считаться хозяевами английской земли, то есть быть первыми во всем, а также закрепляют это право нарративно – в официальных докумен тах. Подобные действия первых нормандских королей Англии имели конкретные мировоззренческие цели: в памяти последующих поколе ний они должны были быть главными действующими лицами английс кой истории второй половины XI в. Проявление ethos Normannorum бо лее чем очевидно, в данном случае именно через ментальность форми руются стереотипизированные образы32 нормандца: победителя, справед ливого завоевателя, мудрого и талантливого руководителя.

Подведем итоги. Этнополитическая ситуация в Англии после 1066 г.

была обусловлена противостоянием английской и нормандской идентич ностей, при этом наиболее ярким выражением последней стал концепт ethos Normannorum. Исследование разнопланового источникового мате риала показало, что нормандцы на правах победителей старались любы ми способами документально отразить свое превосходство над англича нами. Даже, несмотря на убедительные попытки Вильгельма I по уста новлению единой системы судопроизводства, как для англичан, так и для нормандцев на территории Англии, очевидна пронормандская позиция короля. Этническая самоидентификация нормандской аристократии носила латентный характер: заявления о причислении себя к англичанам имели по большей части идеологические основания, и далеко не всегда отра жали их действительную национальную принадлежность. Двойственное Напр.: …et omnibus suis fidelibus Francis et Anglis et Scottis, salutem (Confirmation by King William II. of England, A.D. 1095-1100./ Early Scottish Charters prior to / Ed. by A.C.Lawrie. Glasgow, 1905. P. 14);

…maxima multitudine Francorum et Anglorum (Charter by King Edgar to Durham A.D. 1095./ Early Scottish Charters… P.

13);

…Willelmus… rex Anglorum comitibus uicecomitibus et omnibus Francigenis et Anglis,… salutem (Wilhelm I.: Episcopales Leges (Geistliches Gericht) [1070-76(1072?)] // Die Gesetze… P. 485).

Именно образы, поскольку говорить о формировании стереотипов норманд цев в Англии пока еще рано – этим будут заниматься английские хронисты конца XI – XII вв.

правовое положение нормандцев в Англии – подданных, с одной сторо ны, своего герцогства, а, с другой, нового Английского королевства, – свидетельствует о том, что они имели юридические преимущества в виде возможности разбора их казусов по нормандским законам. Так, были заложены основы процесса создания положительного образа завоевате лей, а ethos Normannorum явился одним из способов формирования ис торической памяти в пространстве властных интересов.

И.А. Краснова ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ФЛОРЕНТИЙСКИХ ХРОНИСТОВ ОБ ЭВОЛЮЦИИ ФЛОРЕНТИЙСКОЙ ЗНАТИ Умы флорентийцев на протяжении 200 с лишним лет занимал вопрос о генезисе и эволюции знатных родов, что доказывает наличие не угасаю щего интереса к социальным противоречиям между грандами и народом1.

К сожалению, в распоряжении исследователей довольно мало аутентич ных источников, на основе которых можно было бы всесторонне изучить проблемы генезиса знатных фамилий Флоренции2. На большие сложнос ти, вызывающие путаницу с идентификацией фамилий флорентийских но билей по названиям патронимий, указывал в свое время Н. Оттокар, опи раясь на архивные документы второй половины XIII в. По словам исто рика, стремящегося применить просопографический метод исследования состава правящего слоя Флоренции в 70-80-е гг., многочисленные ошиб ки с вариантами определения «демонстрируют ясно, с какими трудностя ми сталкиваются попытки идентифицировать отдельных персонажей или реконструировать историю отдельных флорентийских фамилий»3. Соглас но мнению современного исследователя Э. Фаини: «Мы не можем точно реконструировать сагу об аристократии столь давней, ибо с трудом узна ем об именах тех, из кого она состояла;

но еще менее мы можем сказать Помимо вышеуказанной хроники Джованни Виллани, который посвящает это му вопросу несколько страниц, и уже исследованного труда В. Боргини, надо от метить «Политико-моральный трактат» Джованни Кавальканти, составленный око ло 60-х гг. XV в. См.: Giovanni Cavalcanti. Il Trattato politico morale // Grendler M..

The «Trattato politico morale» of Giovanni Cavalcanti. Geneve, 1973;

Borghini V. Storia della nobilta fiorentina. Pisa, 1974.

О значительной скудости источников, в том числе официальных документов относительно XIII в., см.: Raveggi S. Il regime ghibellino // Ghibellini, guelfi e popolo grasso: i detentori del potere politica a Firenze. Firenze, 1978. P. 23-24, 26-27.

Ottokar N. Comune di Firenze alla fine del Dugento. Torino, 1962. P. 68.

о низших стратах населения. Мы можем все же утверждать, что эти кон трасты (между знатью и народом – прим. И.К.) взрывались, следуя лини ям надлома, которые уже пронизывали общество»4.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.