авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ ФГАОУ ВПО «СЕВЕРО-КАВКАЗСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» МПНИЛ Интеллектуальная история РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ...»

-- [ Страница 10 ] --

На совещание преподавателей, где Пайш озвучил националистические лозунги, Ласло Бока дал волю сарказму, а вчерашние коммунисты ока зались социал-демократами, либералами, националистами и еще черт-те знает кем, кто-то принес новость, будто «на площади Республики гэбис ты, переодетые медсестрами, пытались сбежать, но их пристрелили». «Это неправда,» – стали утверждать отдельные участники. Есть такой тип лю дей, которые всегда на уровне рефлекса отвергают неприятные или раз рушающие иллюзии явления словами «это неправда». Я вот никогда не бываю стопроцентно уверена. Холокост и сталинизм меня научили: если говорят, что там-то и там-то убивают людей, нельзя сразу отмахиваться, если нет желания поверить. В нашем кругу все среагировали одинаково:

«Неправда, это все коммунисты выдумали». «Погодите, я столько раз в жизни говорила, мол, это не правда, они все выдумали, что теперь стала осторожнее». Пошла на место, расспросила, что произошло. Мне рас сказали, что нескольких человек убили и повесили. С несколькими дру зьями побежала в редакцию газеты «Сабад Неп», где все, кто ни попадя, занимались выпуском разных газет. В одну из них я написала статью про тив самосуда – вот и вся моя литературная деятельность за время рево люции. В статье я призывала не линчевать преступников, но предать их суду. В тот момент я чувствовала и думала ровно-то же, что и в году – по отношению к нилашистам, когда меня позвали посмотреть, как их будут вешать на фонарях на площади Октогон. Статью писала в страш ной спешке, от руки, сразу отдала в печать. В какой-то из тогдашних га зет ее можно найти за подписью А.Х.

Во времена Ракоши антисемитские выпады не допускались. Если те перь можно все – можно и евреев преследовать. Лично я не сталкива лась с проявлениями антисемитизма, хотя мне о них рассказывали. На это я отвечала: если можно свободно говорить что угодно, то и юдо фобские разговоры возможны. И ведут их антисемиты. Эстергайош, управляющий домом 24 по улице Микши Фалка, который во время боев на улицах организовывал работу убежища, реагировал на антисемитс кие выпады намного болезненнее, чем я. 2 ноября он созвал всех жиль цов и сказал: «Все помнят: в сорок четвертом в этом доме не было ни евреев, ни коммунистов. И теперь нет!» Я не верила, что будут искать евреев и коммунистов, но Эстергайош, как старый социал-демократ, был готов и к такому повороту событий. Ощущение ведь тоже есть субъек тивная реальность, иначе, зачем бы он обратил на это внимание?

Мы с друзьями перемещались с места на место, прилипали к радио приемнику, ловили новости. Периодически вводили комендантский час.

Мы возбужденно обсуждали обрывки информации: этот сказал, тот ска зал, речь Кадара, речь Миндсенти. Мы без конца говорили, ничего не делали, возмущались, когда кто-то утверждал, будто по радио врут.

«Имре Надь обещал, что обманывать не будет, а все-таки обманул, рус ских-то именно он позвал». «Не звал он русских!» «Кто позвал рус ских?» Разворачивали пропаганду в защиту Имре Надя и его товари щей, мол, они не врут, говорят правду. «За Надем стояли гэбисты, они его и заставили произнести эту речь…» – сбивчиво заклинали мы друг друга. Торчали в университете и рассусоливали – в бесконечной го рячке обсуждали происходящее и формулировали разнообразные воз звания, в свете очередной новости, терявшей смысл в течение ближай шего часа. Что произошло сегодня? Как думаешь, к чему приведет то то и то-то? Надо делать это, надо делать то. Но ничего мы не делали, ничегошеньки. Только наслаждались тем, как бурлит и бушует мир вок руг нас. Наверное, таковы все революции.

Каждый день мы ходили к дяде Дюри [Дёрдю Лукачу]. Дядя Дюри второй раз в жизни стал членом правительства, министром культуры.

Тогда, в первый раз его звали народным комиссаром, теперь – мини стром. Он ходил в министерство, как настоящий чиновник. До опреде ленного момента мы были единодушны в оценке событий, потом воз никла проблема: Лукач тоже создал ВСРП, только не такую, как мы.

Мы с Херманом бросились к нему, были: Иштван Месарош, Ференц Фехер, Иштван Эрши, Миклош Алмаши и дети Лукача – Ферко Янош ши, Лайош Яношши и Анна. Анна боялась идти домой в Ракошкерес туру – ей угрожали как коммунистке и выросшей в России. Лукач, ста рый нарком, заявил: «никто не должен проявлять трусость, пусть все спокойно идут по домам». У меня на этот счет было другое мнение:

«Анна, я тебе кой-кого подыщу, с оружием и повязкой. В сопровожде нии ополченца ничего с тобой случится не должно». Я позвонила в ре волюционный комитет, там оказался Дёрдь Крашшо, младший брат Мик лоша Крашшо;

у него на рукаве красовалась шикарная повязка, а за плечом болталось огромное ружье – настоящий ополченец, даже при нимал участие в каких-то боях. «Дюри, Анна, познакомьтесь. Анна бо ится идти домой, проводи ее, чтобы никто девушку не обидел». Дюри Крашшо согласился. Потом его судили как контрреволюционера, я была свидетелем защиты и рассказала на суде эту историю: «Как можно на зывать контрреволюционером человека, который взялся защищать ком муниста против контрреволюционеров?».

У Лукача раздвоилось сердце – данная катахреза отлично описыва ет ситуацию. У него словно бы выросло два сердца: правое и левое. С одной стороны, он испытывал восторг, постоянно видя перед глазами революционное движение. Именно так он представлял себе революцию, так пережил и 1919 год. Лукач наслаждался толпами на улицах, пото му что обожал борьбу, восстание – формы активной деятельности. Од нако, люди на улице выступали как раз против его коммунизма, они требовали свободные выборы и введение многопартийной системы.

Дядя Дюри был уверен в исключительных достоинствах однопартий ной системой, считая ее более развитой, нежели многопартийную. Мно гопартийность – шаг назад, по сравнению с однопартийностью. С этой точки зрения, происходящее ему не нравилось, но он никогда не назы вал эти события контрреволюцией. Даже само слово «контрреволюция»

никогда не хотел произносить, ведь одно из его сердец билось в ритме революции. Лукач хотел бы жить в такой Венгрии, где, в ходе револю ции, возникло бы подобие Советского Союза, ни капли не похожее на Советский Союз – абсолютно коммунистический и абсолютно свобод ный режим. То есть, совершеннейший абсурд.

После событий на площади Республики можно было опасаться зверств в отношении коммунистов. Ферко Янош и Мария (впоследствии – его жена) посоветовали Лукачу спрятаться, мол, за ним могут прий ти контрреволюционеры. Дядя Дюри впал в гнев: «Совсем с ума по сходили, как это я буду прятаться?» Гнев этот означал вовсе не уверен ность в том, что не придут, но осуждение: тот, кто прячется – трус и негодяй. Человек предполагает, а бог располагает – 4 ноября Лукач все таки спрятался. Как и остальные искал убежища в югославском посоль стве. Пошел туда – как впоследствии объяснял – после того, как Зол тан Санто позвонил и сказал, что русские пришли и надо исчезнуть, звонок разбудил Лукача, тот был настолько сонный, что рассуждать не мог, вот и пошел.

К Лукачу можно было забежать всегда, особенно, когда он уже пе рестал быть министром. В последние три дня революции было сфор мировано временное правительство, а предыдущее, в котором было до вольно много коммунистов, – распущено. «Малое» временное прави тельство заявило о выходе из Варшавского договора. Лукач, вместе с Золтаном Санто, выступил против и подверг Имре Надя резкой крити ке, осудив это решение по двум причинам: во-первых, мы не порыва ли с Советским Союзом, во-вторых, он считал этот поступок тактичес кой глупостью, ведь выход из Договора давал русским право ввести войска. Вечно все переворачивалось верх дном: тот же Золтан Санто, который в 49-ом упрекал Лукача: «Да вы совсем с ума сошли, что ве рите в эту чушь насчет процесса над Райком?» – теперь заявлял: «Дюри, нельзя выходить из Варшавского договора, Имре Надь – предатель».

В рабочем кабинете Лукача даже в самый разгар революции царил не преходящий покой. Профессор сидел в кресле, курил сигару и с невоз мутимым интересом наблюдал за нашими волнениями. Мы прибегали к нему, задыхаясь от революционного угара, нам казалось, что происходит нечто исключительное. Лукач флегматично нас выслушивал, мол, всякое бывает. Вероятно, подобную безучастность можно списать на возраст, но я никогда не смогу стать настолько старой флегмой. Лукач был традици онным философом;

он верил, что единственное место, где мировой дух может сконцентрироваться, – это его, Дёрдя Лукача, философия, а важ ные события – всего лишь явления, выражения сущности, сосредоточен ной в его голове. У него не возникало ощущения, как у нас, будто мы что-то делаем. Другой вопрос, что мы ничего не делали, а все равно чув ствовали себя так, словно взяли судьбу (нашего) мира в свои руки.

Близкая родственница, сестра мужа, сначала уехала в Англию, по том оттуда – в Америку, следуя за возлюбленным – он подготовил отъезд, ждал этой минуты с 1948 года. Прощальный ужин устроили на квартире у Херманнов. «Не поедем, – заявили мы с Пиштой, – во-пер вых, Лукача нельзя здесь бросить, во-вторых, нам здесь, наконец, ста ло нравиться, неужели надо ехать теперь, когда все начинает идти на лад? Мысли об этом быть не может! Если уж пережили весь этот кош мар, поучаствуем и в нормальной жизни». Фери Броди собрал жену, двоих детей и отправился в сторону границы. Перед отъездом зашли к нам, я приготовила ужин, мы поплакали, поцеловались, пожелали друг другу удачи. Через два дня раздается звонок в дверь: на пороге семей ство Броди, просят напоить чаем. Их задержали на границе и отослали обратно. Есть дураки, которые не могут уехать вместе со всеми. Мик лош Крашшо сбежал уже после 4 ноября – был уверен, что его арес туют, как и младшего брата, который остался дома. Пишта Месарош уехал официально – был в хороших отношениях с министром внутрен них дел Ласло Пирошем, он и жена получили нормальные паспорта.

3 ноября еще казалось, что все будет хорошо. На город опустилась обнадеживающая тишина, выстрелы затихли, Венгрия вышла из Вар шавского договора. 4 ноября мы проснулись от грохота пушек. Рус ские вернулись. Накануне вечером мы ложились спать с сознанием, что у нас-таки все получилось. Лишь те, кто наблюдал за развитием собы тий извне, а не переживал революцию изнутри, мог рассуждать объек тивно и де факто понимать, что происходит. Боев на улицах не было, рабочие заявили, что с понедельника выйдут на работу. В понедельник начнется работа, нормальная жизнь, снова пойдут трамваи. Мы полага ли, что у революции может быть шанс. С высоты сегодняшнего дня я утверждаю то же самое: шанс был. Хрущев тоже не был уверен, хо чется ли ему вторгаться в Венгрию. Максимум – раньше распалась бы империя, всем бы было хорошо – и нам, и русским.

Спать ложилась со спокойным сердцем, а проснулась от оружейной пальбы. Грохот стоял страшный – мы жили у самого Министерства обо роны. Конец. Революция разгромлена. Мы знали, что в каких-то мес тах люди еще сражаются, пытаются сопротивляться, но иллюзий не было никаких: против русских танков у нас шансов нет.

Революция длилась всего девять дней. Не слишком долго. Часть вре мени мы провели в больнице Кароя Роберта, и забрали Жужу домой уже после 4 ноября в закрытой детской скорой – вокруг еще стреляли.

Оставалась слабая надежда: вдруг русские будут готовы хоть к ма лейшему компромиссу. По прочтении кадаровского манифеста растая ла и она. На Запад мы ни рассчитывали, ни одной минуты, что бы там ни заявляла Свободная Европа. Того, что мы не в состоянии отвоевать сами, не существует. Мы не догадывались, что Запад не оказывает дав ления на СССР ради достигнутого компромисса. Тогда-то мы и поняли значение Ялтинской конференции. По идее, мы знали, что там были ка кие-то договоренности, и только теперь сообразили, что в Ялте нас от дали русским, причем, навсегда. Рабоче-крестьянское правительство не предвещало ничего хорошего. Кадара ненавидели все, за исключением пары примкнувших к нему коммунистов. «Здесь народ поссать собрался, Янош Кадар обосрался», – писали на стенах общественных туалетов, и это выражало национальные чувства.

Речь шла о разгроме революции – это было очевидно, но мы не зна ли, до какой степени удалось ее повергнуть. Что будет после? Будет ли восстановлен режим Ракоши, или зародится нечто новое? Мы рассмат ривали альтернативы: что будем делать, как вести себя, что говорить, какие позиции представлять, будем ли вступать в ВСРП?

По последнему вопросу спорили особенно много. Доводы Херманна (и, по сути, он оказался прав) сводились к тому, что в партию вступать не надо, будут проблемы. Человек либо замалчивает свое мнение, либо высказывает его вслух. Замалчивает – плохо, высказывает – еще хуже.

Моя точка зрения состояла в следующем: единственным форумом для выражения мнения может остаться партийное собрание. Буду вести себя так, чтобы меня исключили из партии – спустя полгода именно так и слу чилось. Херманн тогда вступать не стал, а я вступила, потому что испы тывала потребность высказаться. Наши тайные беседы на острове Мар гит никого не интересуют, а то, что я произнесу публично, останется. На самом деле, мой тогдашний выбор – не просто преступление, но ошиб ка. Многие не поняли, почему я так поступила. Вступление в партию при равнивалось к оппортунизму. Однако это был вовсе не оппортунизм. Ког да, спустя 9 месяцев, мне удалось-таки довести дело до исключения, по ложение мое оказалось куда хуже, чем, если бы я вообще не вступала.

Человек, исключенный из партии, считался намного опаснее беспартий ного. В 1957 году у Херманна возникла идея получить от официального венгерского правительства дипломатическое поручение и остаться потом за границей. Это самый удобный вид эмиграции – уезжаешь не в нище ту. Самое возмутительное из того, что Пишта мне в жизни говорил.

Лукач исчез, мы не знали, где он. В квартире – нет. Позвонила его дочь, хотела у нас узнать, где может находиться отец. «Вдруг в Союзе писателей знают», – решили сходить туда. В Союзе царил совершен нейший хаос, никто не мог нормально ответить, так мы ничего и не уз нали. Встретились с Мартоном Хорватом, заметила, что он странным образом изменился. У меня с ним уже был один случай: когда я вер нулась с берлинской конференции в марте 1956 г., он пригласил меня к себе. Что хотел от меня всесильный редактор главной партийной газе ты «Сабад Неп»? Попросил отчитаться о поездке. В течение всей встре чи Хорват жевал носовой платок – явно очень нервничал, развитие со бытий ему не нравилось. На прощание ничего мне не сказал. Когда же я пришла в Союз писателей в редакцию «Литературной газеты» в по исках Лукача, Хорват вместе со мной ехал в троллейбусе (после 4 но ября транспорт уже ходил). Он понятия не имел, сколько стоит билет.

«Что я должен делать, сколько платить за билет? А здесь продают би леты? Что с ними надо делать?» – последние несколько лет Хорват ни разу не садился в общественный транспорт, передвигался исключитель но в авто с занавешенными окнами. Бела Иллеш тоже не знал. Тоже ехал с нами тогда. Оба не знали даже, где ближайшая к Союзу писате лей остановка. У них даже зимних пальто не было – зимой функционе ры по улицам не ходили, а ездили в отапливаемых машинах.

Жена Лайчо Яношши намекнула, что стоит поискать Лукача в ру мынском посольстве. Позвонили туда: «Говорят, Дёрдь Лукач с това рищами находятся у вас. Его невестка хочет поговорить с господином послом». Посол принял нас и сообщил: «В румынском посольстве то варища Лукача и других товарищей нет. Поверьте, бог свидетель, их здесь нет, мы о них ничего не знаем, и сообщить ничего не можем».

Сказал он это по-венгерски. Неправда, будто румыны ничего не знали – на тот момент они уже договорились с Кадаром, что отвезут всех в Снагов. Где искать Лукача? Ходили слухи, будто они могут быть в юго славском посольстве, но и оттуда их уже увезли. Куда? В Румынию. Я снова пошла в румынское посольство. Позвонила в дверь, меня при нял тот же сотрудник, что и в прошлый раз. «Вот письмо для товарища Лукача, я знаю, что он в Румынии, прошу ему передать». Письмо взя ли. Содержание письма было примерно следующее: «Дорогой товарищ Лукач, я сейчас готовлю новый курс по этике для университета и знаю, что Вы работаете над похожей темой. Не могли бы вы поделиться сооб ражениями насчет того-то и того-то». Я хотела получить ответ, написан ный рукой профессора. Все равно Лукач не стал бы писать, что с ним делают, на это я и не надеялась, просто хотела знать, там ли он, жив ли, выяснить из письма, нормально ли работает мозг, не пичкают ли его какими-нибудь лекарствами. Три-четыре недели спустя, к превеликому удивлению, получила ответ. Лукач писал об этике: «К таким-то и та ким-то вопросам я еще вернусь, здесь, как мне кажется, Вы правы, здесь – не правы, я бы, на Вашем месте, занялся тем-то и тем-то».

До революции мы с Андрашем Хегедюшем, Дёрдем Литваном и дру гими из нашей компании строили разные наивные планы. Центром при тяжения был Хегедюш, к нему мы ходили постоянно. У Хегедюшей тог да как раз родился ребенок. Еще в мае, июне в Пюнкёшдфюрде сфор мировали собственное правительство: кто станет министром культуры в новой правительстве Имре Надя? Мы с Марией Эмбер ломали голо ву, как распределить портфели. В ноябре друзей поочередно начали аре стовывать. Иштвана Эрши искали постоянно, мы предложили ему но чевать у нас – как будто его не задержали бы, ночуй он не дома. Пос ледний день перед арестом он провел у нас. В романах о заговорщи ках мы вычитали глупую идею о том, что надо ночевать не дома – тог да не арестуют. На самом деле, всегда известно, кто, где находится. Аре стовали Иштвана Кемени, Хегедюша, Иштвана Эрши, потом – Дёрдя Литвана: волна прокатилась по всей нашей компании. На кафедре эсте тики нас осталось двое: я и Миклош Алмаши. В какой-то момент Мик лош сообщил, что гэбешники нашли у нас в библиотеке револьвер. По чему они его там нашли? Сами же и положили. Мы сказали себе: «При шла наша очередь». В библиотеку регулярно ходили только мы вдво ем. До нового года занятий в университете не было, и в декабре мы с Пиштой уехали в Вишеград, где сидели и думали, когда за нами при дут. Ходили-бродили, ждали людей из органов. Делать ничего не дела ли, как и те, кто уже сидел в тюрьме. Горе-заговорщики. Показательна история Ференца Фехера. Когда арестовали Тибора Дери, Бёбе, жена писателя, попросила Ференца, чтобы тот послал на определенный ад рес телеграмму и зашифрованным способом сообщил о факте ареста.

Текст должен был быть примерно следующий: «собака родила крохот ного черного котенка в три часа утра». Женщина на почте спросила:

«Извините, но я не могу принять телеграмму без имени отправителя».

Ференц пришел в замешательство: «Ну, напишите тогда: Янош Ковач».

Я тоже получила задание: поехать в Варшаву и через Союз польских писателей рассказать миру об суде над Дери и аресте Эрши. Поруче ние мне дал Лукач.

В апреле раздался телефонный звонок:

- Товарищ Лукач, вы откуда звоните?

- Из дома.

На следующий день опубликовали коммюнике: Золтана Ваша, Золта на Санто и Дёрдя Лукача отпустили на родину. За Лукача вступилась французская компартия, потому-то он и решил, что я должна поехать и поднять на ноги французов – знал, что его самого из Румынии выта щил Арагон. Итальянцы тоже могли оказаться полезны, хотя итальянс кая компартия обладал меньшим влияниям, но и на них можно было рассчитывать в лице Тольятти. По возвращении Лукач сразу же созвал учеников на ужин. 13 апреля собрались на празднование дня рождения профессора. В разгар ужина зазвонил телефон. Все притихли. Вдруг слышим, как дядя Дюри кричит в трубку: «Никаких больше труб, ни каких труб». Лукач вернулся к столу и пояснил, что Йожеф Реваи пы тался уговорить его немедленно вступить в партию и, в интересах ис тинного коммунизма, поддержать его против ревизионистов. Дядя Дюри на это ответил, что никаких труб больше не будет – то есть, что Реваи больше его в эту трубу не затащит. После именинник рассказал, где был, но подробно описывать то, что там происходило, не стал – прилюдно ничего не хотел говорить, опасался, что домработница работает на орга ны. «Теперь я понял: Кафка – реалист, ведь то, что произошло с нами, подтверждает его правоту, – делился Лукач, – Нас посадили в самолет, мы не понимали, куда направляемся, высадились в каком-то месте, даже не знали, в какой стране находимся, все рассадили по машинам, при везли в замок… такое только у Кафки встретишь».

Меня тогда никуда не вызывали, зато Алмаши таскали в органы по стоянно: «Каждую неделю вызывают в органы и постоянно расспраши вают о тебе», – жаловался Миклош. «Если товарищей так интересует мнение Агнеш Хеллер, почему бы вам ее не вызвать?» – поинтересо вался он как-то раз у гэбиста. Ответ сотрудника органов – самая боль шая похвала, какую я получала в жизни: «Умная слишком – заморо чит нам голову». Мои собственные приключения с органами начались в шестидесятых. После событий 56-го ни ко мне, ни к Херманну не при ставали. Видимо, полагали, будто нас еще можно «завоевать».

Лешек Колаковский1 еще в октябре 56-го прислал в Венгрию свое го друга, Анджея Ворошильского, корреспондента газеты «Попросту», и порекомендовал ему встретиться со мной. Я рассказала, что думаю о революции, и поляки устроили, чтобы меня на две недели пригласи ли в Варшаву, чтобы я непосредственно проинформировала польскую интеллигенцию о разгроме революции и перспективах. Ворошильский опубликовал воспоминания о венгерской революции и упомянул меня под выдуманным именем. В 1991 г. книга вышла повторно – на этот раз Анджей написал, что под псевдонимом скрывалась я. Литван пре поднес мне книгу в подарок, а Институт 1956 года [при новой власти – прекратил свое существование] издал ее на венгерском языке.

При беседе с глазу на глаз дядя Дюри рассказал, что в югославс ком посольстве на первых порах ладил с Золтаном Санто и Силардом Уйхеи;

отношения с Имре Надем были напряженные, общались мало.

Сам Надь тоже отгородился от Лукача, потом особенно и не встреча лись, так как после прилета в Румынию Имре Надя страну отделили от остальных. Санто еще в посольстве, а потом и в Снагове показательно дистанцировался от Надя. «Это меня так возмутило, – делился Лукач, – что я пересел за другой стол, не мог есть рядом с этим человеком. Я ему сказал то же самое, что и гэбистам потом: если б я шел по Буда пешту и увидел, что мне навстречу идет Имре Надь с сигарой, то не стал бы с ним здороваться, но до тех пор, пока Надь остается моим товарищем по несчастью, таким же пленником, ни одного слова кри тики в его адрес не скажу – ни как частное лицо, ни публично – тем более вам». В общем, Лукач пересел к семье Габора Танцоша и зани мался с его детьми (их тоже держали в плену). Санто, таким образом, оказался в изоляции. Потом, во время суда над Имре Надем, он сыг рал унизительную роль, дал показания против Надя. Из-за этого Лукач больше никогда с ним не общался. У него были странные представле ния об этике: партию предавать нельзя, надо хранить ей верность, ведь «худший социализм лучше самого прекрасного капитализма», но то варища по несчастью коммунистическому государству не сдам. В лич ности Лукача странным образом смешались буржуазные представле ния о чести и коммунистический цинизм. Настоящий патриций. Когда его пригласили в Веймар на какое-то празднование в честь Томаса Манна, философ и писатель оказались за разными столиками в ресторане, так как Манна пригласил лично Вальтер Ульбрихт, первый секретарь ЦК СЕПГ, а Лукача отправили в другой зал, к тем, кто был пониже ран гом. Я потом спросила, удалось ли побеседовать с Манном? Лукач от ветил, что не искал общества Манна, поскольку тот обедал с Ульбрих том. «Почему?» – «Я такой же патриций, как и он. Подобное поведение – удел плебеев». В деле Имре Надя Лукач тоже повел себя как патри ций. «Пусть меня лучше повесят, но против товарища по несчастью я слова не скажу,» – так говорили венгерские господа. Об этом мне рас сказывала одна старая большевичка, сидевшая в тюрьме вместе с ари стократами: когда их уводили в бомбоубежище, девушек-коммунисток не брали, и один из графов Андрашши сказал: «До тех пор, пока ком мунистические барышни не спустятся, я тоже не пойду». Дядя Дюри тоже был человек благородный. В Снагов к нему прислали румынско го надзирателя венгерского происхождения – уговорить сотрудничать с новой властью. Лукач попытался приохотить надзирателя к филосо фии, а тот безрезультатно старался переубедить профессора. Потом Лу кача привезли в Бухарест на встречу с венгерской делегацией, во гла ве которой был Дюла Каллаи. Венгры поставили условие, мол, пустят домой, если пойдет на уступки, выступит с самокритикой и публично раскритикует Имре Надя. Уговаривали три дня, но Лукач был непрек лонен: «Нет, нет и нет, поеду обратно в Снагов к товарищам, здесь ос таваться не хочу». Единственный плюс от поездки в Бухарест – «купил себе прекрасное пальто, холодно было, вот и прикупил пальто». Это пальто прослужило Лукачу аж до семидесятых годов – когда Мария Яношши пробовала вытащить тестя в магазин за зимним пальто, он воз разил: «Мне пальто не нужно, в 1956-ом такое отличное пальтишко привез из Бухареста, и теперь сойдет». Упрямство себя оправдало. «Самоби чеванием больше заниматься не буду! Хватит! Знаете, Агнеш, если бы в деле Рудаша я знал, что меня не расстреляют, как Райка, и тогда бы не стал самокритику разводить. Я не знал, что тех, кто приехал из Мос квы, не сажают и не расстреливают. Теперь умнее стал, в трубу меня больше не загонят». Лукачу нравилось это выражение.

Короткий, меньше двух месяцев, весенний семестр 1957 года не сильно отличался от предыдущих: чистки еще не начались, студенты были в смятении, репрессий не было, хотя мы знали, что Иштвана Эрши и других уже пересажали, а многих других интернировали. Перед праз дниками и годовщинами особо неблагонадежных арестовывали, а по том – выпускали. Когда осенью 1957 г. разнеслась весть о смертных приговорах и казнях, страх усилился. Я читала в университете лекции по этике. Десять лет спустя, на основе этих лекций, вышла моя книга «От намерения к последствию», но из нее пришлось вымарать все по литические аллюзии – даже через десять лет нельзя было об этом го ворить. Осталась одна теория. Может, у кого-то остались конспекты, интересно было бы посмотреть. Под видом рассуждений об этике я клей мила Сталина и его режим. Об этике, конечно, тоже шла речь: что есть намерение, что есть последствие, что хорошо, что плохо. Опубликова ла материал в университетском издании. Неудивительно, что текст не понравился. В «Философском обозрении» вышла критическая статья, авторы – Тамаш Фёльдеши и Мария Макаи – утверждали, что это рас суждения контрреволюционера, что я хуже Колаковского. Журнал «Вен герское философское обозрение», между прочим, основала я и редак тировала первый номер издания в 1956 году. Тогда свои тексты дали Лукач, Фогараш и все виднейшие венгерские философы. Журнал вы шел еще до революции, мы начали работать над вторым номером, пла нировали издать весной 1957 г. Йожеф Сигети прислал в этот номер статью, в которой фигурировало слово «контрреволюция». Я статью вер нула, сказал, что под моей редакцией текст, где события 1956 г. описы ваются как контрреволюция, в «Философском обозрении» опубликован не будет. Меня сразу сместили.

Изменения происходили не сразу: убивали нас медленно, рубили го ловы в спокойном, выверенном темпе, используя т.н. «колбасную» так тику. Окончательно террор установился к зиме 1957 г. – тогда начали вешать. Дюла Обершовски и Йожеф Гали сначала получили по году тюрьмы, а на следующем этапе давали уже пожизненное или смертную казнь. Адвокаты отговаривали клиентов от подачи апелляций.

Весной 1957 г. нас еще выпускали в страны народной демократии. В Вар шаве я встретилась с Лешеком, а потом, благодаря ему, – с Зигмунтом Бау маном, Брусом и многими другими социологами, экономистами, известны ми польскими интеллектуалами, которые тогда еще были у власти, хотя Го мулка уже начал отходить от реформ в сторону антиреформ. В то время ре форматоры еще занимали какие-то посты, в 1968 г. их согнали. Лешек пре подавал в университете. Через Валицкого вышла на польский Союз писате лей. Они послали два письма – Тольятти и Луи Арагону, насчет протестов.

Какой-то эффект от этого был, но не знаю, благодаря кому – мне ли, или миллионам других, кто бился за это же дело. Польских друзей очень инте ресовало, что происходит в Венгрии после революции, и каковы перспекти вы. На этот раз, наши пессимистические настроения совпали. Раньше нам казалось: если в одной из стран (Польше или Венгрии) ситуация тяжелая, в другой – полегче. Но теперь и поляки не верили, что у нас может быть ина че. С реформами и у венгров ничего не вышло. Подобная синхрония лишь усугубила наше общее чувство приближения темноты.

Собственная участь казалась мне глубокой ямой. Тьма поглотила не только мою судьбу, но судьбы тех, кто занимал высокие посты. Страну неумолимо несло в темный туннель. Когда-нибудь этот туннель закон чится, но я до конца не доберусь. Длилось все это долго, очень долго, до 1989 г. Многие так и не выбрались на свет. Из детства помню один дурацкий стишок о нашествии турок. Не знаю, кто автор, – наша учи тельница, Эржибет зачитывала его с явным политическим намеком во времена гитлеризма: «Наступает ночь, пятисотлетняя ночь. Что делать тому, кто рождается ночью? Работать, молиться, терпеть, ждать, пока ест слезами омытый хлеб, потому что звезды над ним меняются»2. Сти хотворение не очень, но «звезды над нами меняются», и у туннеля бу дет конец. Но я завершу свой путь в туннеле.

Семестр я еще до конца доработала, но знала: надежды нет, меня со бираются уволить из университета и, тем самым, отстранить от работы, от запаха книг, возможности мыслить, вести умные разговоры. От все го, что казалось мне смыслом жизни.

В мае я вступила в ВСРП, и уже в марте следующего года меня из партии исключили.

Мария Макаи была моей лучшей подругой. Ей первой я дала прочесть рукопись книги «От намерения к последствию». Мария еще не приобрела известность. Для девочки из буржуазной еврейской семьи ис торией было уготовано лишь маргинальное существование и постоянное отчуждение. В 1956 г. Мария уже решила стать коммунистом. Пришло ее время. Хотя после 56-го политические разногласия между нами усилились, я всегда знала: Мария – моя лучшая подруга, потому и дала ей свежую рукопись. Вместо того, чтобы высказать свое мнение о книге, она написа ла заявление в парторганизацию – предупредила товарищей, что я занима юсь в университете пропагандой и распространяю контрреволюционные тек сты. Вот и настал конец нашей дружбе. Больше с Марией я не разговари вала, даже руку не подавала. В восьмидесятые получила от нее письмо в Мельбурне. Она писала, что знает о моем нежелании общаться, но что я должна ее понять, ведь то, что она тогда написала против меня, было ос новано на ее убеждениях, просила ответить. Я отвечать не стала. Когда я вернулась в Венгрию в 1990 г. и впервые прочла лекцию на философском факультете, Мария пришла туда и выступила с критикой в мой адрес. Я ответила ей так, как ответила бы любой студентке. Теперь она член Рабо чей партии и в русле идеологии этой партии всегда меня ругает, как и в прежние времена, но на лекции мои уже не ходит – надоело. В начальной школе я узнала, что существует два типа подлецов: наушники и подлизы.

Мария Макаи повела себя как наушница в школе. Содержание ее критики не имеет никакого отношения к поступку, совершенному против подруги.

Подлизами-любимчиками люди становятся по разным причинам. Понятие «парвеню», введенное Ханной Арендт, родственно понятию «карьерист».

Парвеню поднимается снизу вверх, прокладывая себе путь лестью. Быва ют льстецы иного порядка – те, что стремятся наверх из середины, или, наоборот, продираются вниз. Карьерист жаждет не только реализоваться, но и показать, что он лучше остальных. Ему хочется, чтобы его похвали ли: папа, учитель, премьер-министр, а все остальные должны ему завидо вать и смотреть на него снизу вверх – в этом он находит почти чувствен ное удовольствие. Лесть как явление не обязательно связано с социальной мобильностью или конкуренцией. Примеры подобного поведения можно обнаружить и в придворной жизни, например. Шекспир бесподобно изоб разил вечного персонажа, который постоянно лижет задницы правителям или вельможам. Конкурировать, побеждать на рынке, зарабатывать боль ше денег свойственно капиталистам. Карьеризм – атавизм феодального или даже «коренного», племенного общества. В нем раскрывается стремление получить признание харизматичного отца: пусть лучше меня признает отец вождь, нежели любой другой человек. Парвеню спешит по схожему пути, его цель – не просто заполучить денег побольше, но и титул подлиннее и ранг повыше. Лукач рассорился со своими родственниками-парвеню тоже не потому, что у семьи было много денег, но из-за желания родных стать аристократами. Отец философа жаждал стать венгерским дворянином. Он хотел признания. Карьеризм – форма еврейской ассимиляции. Когда еврей хочет зарабатывать большие деньги – это нормально. Если же он хочет войти в правящий класс, добивается графского титула, готов отдать все, чтобы аристократ позвал его на ужин, это одновременно поведение нахального карьериста [азеса] и парвеню. Карьеризм Макаи имеет те же корни. Странная она была карьеристка – контркарьеристка. В силу буржуазного и еврейс кого происхождения, Мария оставалась чужой и в эпоху Ракоши, и во вре мена Хорти. Она была классовой чуждой, парией – потому я с ней и под ружилась;

не знала, что, на самом деле, она – парвеню. В 1956 г. Мария Макаи, наконец, сумела вскочить на поезд зарождающегося нового мира, показав, что является большей коммунисткой, нежели пролетарий или бед ный крестьянин, суперкоммунисткой. Таким образом, Мария хотела сде лать из себя личность. «Теперь я могу доказать, что я – та, кем не явля юсь. Могу стать тем, кем буду казаться, кем сотворю себя». Во время ок тябрьских событий 1956 г. Мария отправилась защищать какое-то партий ное здание, которое совершенно не нуждалось в ее защите, – хотела пока зать, что она-то и есть настоящая, действительно так думает, а потом, и прав да, начала так думать – до такой степени вошла в роль. […] Тамаш Фёль деши изменился, даже прощения попросил за то, что накропал тогда. Дело прошлое. Но Фёльдеши никогда не был моим другом. Если кто-то пишет ругательную статью против меня, это, само по себе, еще не причина на всегда прекратить с ним общение. Но если этот человек – лучшая подру га, скрывшая от меня факт доноса, то дружбе конец.

Дисциплинарная комиссия прошла очень просто. Меня вызвали в ко митет, перечислили грехи. Заправлял всем Йожеф Сигети как замести тель министра культуры, он возглавлял высшее образование. Партий ный центр и Сигети решили, что чистка пройдет в университете. В на чале 1958 г. увольняли тех, кто участвовал в революции. С другого фа культета, с филологического, выгнали куда больше народу. Мой уче ник, Лаци Гараи (ныне – психолог-экономист) написал письмо в ЦК, протестуя против моего увольнения – думал, чего-то этим добьется.

Решение было мне ясно с самого начала, но комедию надо было отыг рать. Зачитали заявление Марии Макаи. О чем я веду речь в своих запис ках? Я попыталась прочесть небольшую лекцию по философии, с ее по мощью ответить на политические вопросы. «Что я имела в виду, когда пи сала: здесь царит террор? – Что цель не оправдывает средства;

Почему об виняю государство? – Я писала о платоновском государстве: это государ ство существовало две с половиной тысячи лет назад и выглядело так-то и так-то» – и начала объяснять собравшимся, что такое платоновское го сударство. Мне задавали прямые вопросы, я уходила в сторону. Слуша ние продолжалось час, потом сказали выйти и подождать. Ждать пришлось три с половиной часа. Я знала: решение уже есть. Профессор психологии Лайош Кардош – потому и запомнила его в лицо – вышел ко мне и спро сил: «Товарищ Хеллер, дорогая, вам воды принести? Не хотите попить?

Мне так стыдно…» Трижды выходил: «Не сердитесь, что так долго». Не знаю, как они там приняли решение о моем увольнении – большинством или единогласно, такие вещи узнать было невозможно, да я и не интере совалась. Позвали обратно, сообщили, что выгоняют из университета, но дают возможность преподавать в средней школе. Разрешили даже самой выбрать, в какой школе я хочу преподавать, и положили передо мной спи сок. Я наобум ткнула пальцем в ту школу, которая была ближе всего к моему дому. Это оказалась Гимназия имени Жужи Кошшут. Дюри Мар куш подошел ко мне и продекламировал стихи Аттилы Йожефа. Никогда не забуду – что бы ни случилось, она всегда был мне хорошим другом.

Маркуш вернулся в Венгрию из СССР в 1957 г., я тогда еще была членом партии, а его назначили руководителем партгруппы. «Пишта, нам присла ли какое-то чудище из Союза, прямиком из Ленинского университета, чтобы он тут нас контролировал» – жаловалась я Херманну. На другой день при шла домой со словами: «Поговорила я с этим юношей – нормальный па рень, хоть и из Союза». Постепенно подружилась с ним и с его женой, Маришей. Спустя недолгое время они вошли в самый близкий круг на ших друзей, а через нас – стали вхожи и к Лукачам.

Херманн тогда работал в философской группе Академии наук, но продлилось это недолго. Там тоже устроили дискуссию о Лукаче – когда точно, теперь уже не спросишь, пришлось бы Иштвана с того света вызывать. Каждый должен был сделать доклад о Лукаче. Тогда Фогараши написал статью, направленную против Лукача. Херманн за щитил учителя, и его тоже уволили. Сослали в другую гимназию – имени Маргит Каффки.

Дисциплинарную партийную комиссию со мной осенью 1958 г. про водил Центральный контрольный комитет, а не местная парторганизация.

Я тогда уже работала в гимназии. Мне поставили в вину участие в кон трреволюции 1956 г. – это и была причина увольнения. Подать апелля цию было невозможно. Я сильно рассердилась и расплакалась – они думали, с расстройства, а, на самом деле, – от нервного напряжения.

Кто-то из комиссии сказал: «Не плачьте, товарищ Хеллер, с другими товарищами уже тоже такое было». На том же слушании я защищала свою позицию. Мне говорили: «за контрреволюционную деятель ность…» Я отвечала: «Это была не контрреволюция, а революция, аги тации против социалистического устройства не было». «Вы писали и распространяли в университете контрреволюционные материалы…» «Я писала об этике – это научный вопрос». Высказала им все, что хотела, хотя и знала – все разговоры напрасны. Смотрела в их пустые лица, испытывая сильное напряжение. Человек всегда боится. Боится себя. В подобных ситуациях боится уступить, в последнюю минуту начать ка яться, заниматься самокритикой. Меня прямо-таки трясло, я выступала радикальнее обычного, чтобы не дать слабину. Дерзила, как могла, толь ко бы внутри ничего не надломилось. Тюрьмы я тогда уже не боялась.

Когда поняла, что делу о «найденном» на кафедре револьвере не дали ход, сделала вывод, что сажать меня не собираются. После того, как выпустили Лукача, окончательно уверилась – его отправили на пенсию с сохранением академического статуса – чувствовала, что не могут те перь себе позволить отправить в тюрьму его ближайших учеников.

«Хочешь на волынке играть научиться, в ад поначалу попробуй спу ститься»3. Я была даже не против, что меня отовсюду повыгоняли: сна чала из Академии, потом – из университета, из партии, отовсюду. Вот он и ад, сюда я хотела спуститься. Увидев меня на улице, люди перехо дили на другую сторону. Господи, в 56-ом все ко мне подлизывались, столько друзей было. Без конца звонили по телефону, мол, давай встре тимся, выпьем кофе, и постоянно зудели в ухо, какая я замечательная.

Из этих «друзей» практически никого не осталось. А я верила, будто они меня действительно любят, уважают и желают мне добра.

Телефон замолчал. Все, с кем я общалась в университете, бывшие кол леги вычеркнули мой номер из своих записных книжек. Я была членом Философского комитета, редактором «Философского обозрения». От всех этих должностей я отказалась – и с этого момента со мной переста ли здороваться на улице. Как будто никогда не были знакомы: проходили мимо или демонстративно отворачивались. Эти не любят, сообразила я.

Не любят, не уважают – не друзья они мне. А ведь когда-то льстили и подлизывались. Не могла для себя определить: потому ли они рвались со мной дружить, что подлизывались, и, на самом деле, я их не интере совала, или же действительно искали моего расположения, а теперь пе реходят на другую сторону улицы из страха. Или и то, и другое. Я ни когда не отличалась подозрительностью. «Изначально» доверяла людям, говорила со всеми обо всем и обо всех. Верила: наши разговоры оста нутся между нами. Встречались исключения, лишь подтверждающие пра вило: бедный Петер Йожеф – потом он стал сторонником Имре Надя, его даже посадили, – когда мне не понравился советский фильм «Весна на Одере», побежал к секретарю парторганизации Бекешине, и в стенгазете прописали, что мне не нравятся советские фильмы. Я и тогда знала о су ществовании доносчиков, но вообще людям доверяла. Вдруг стали по нятны слова Аттилы Йожефа: «не растранжирь свое доверье» – часто по вторяла это стихотворение. С той поры доверием я больше не разбрасы валась. Стала недоверчивой. Странным образом, когда я вернулась в стра ну в 1989 г., во мне еще жило это недоверие – слишком долго оно на меня давило, потребовалось усилие, чтобы стряхнуть его с себя: «Теперь уже можно доверять, хватит всех подозревать!» Я пыталась как-то изба виться от этого чувства, хотя подозрительность вообще мне не свойствен на. Увы, я безвозвратно утратила природную доверчивость и до сего дня верю только проверенным людям. Тогда я сказала себе: «каждого чело века надо узнать несколько раз: когда он находится очень высоко и когда падает совсем низко. И еще – когда сама взлетаешь высоко, и потом – когда падаешь вниз. Если дружба выдерживает все эти испытания, тогда и доверие возможно. Когда не знаешь, каков человек в разных ситуаци ях, невозможно предугадать, как он себя поведет с тобой». Долгие годы я придерживалась этого правила. Сегодня мне уже это не нужно – ду маю, сейчас мало шансов увидеть меня раздавленной, и многих знако мых я не могу себе представить раздавленными: придется довольство ваться тем, что дарить доверием я буду тех, кто, по моим ощущениям, этого заслуживает. […] Примечания переводчика 1. Лешек Колаковский (Leszek Koіakowski, 1927, Радом – 2009, Ок сфорд) -английский философ-марксист польского происхождения.

2. Не совсем точная цитата из стихотворения трансильванского поэта Шандора Ременика «После Мохача» (1926).

3. Этот стишок проходит лейтмотивом через всю книгу «Обезьяна на велосипеде», иллюстрируя перипетии судьбы Агнеш Хеллер.

Д.ЛУКАЧ: ФРАГМЕНТЫ АВТОБИОГРАФИЧЕСКИХ НАБРОСКОВ И ОТРЫВКИ ИЗ ИНТЕРВЬЮ ИШТВАНУ ЭРШИ (вступительная статья и примечания А.С. Стыкалина, перевод Ю.П. Гусева) Вниманию читателя предлагаются не публиковавшиеся ранее на рус ском языке фрагменты автобиографических набросков всемирно извес тного венгерского философа-марксиста Дьердя Лукача (1885 – 1971 гг.) «Пережитое и думы», написанных в последние годы жизни, а также интервью, взятые у Лукача его учеником Иштваном Эрши.

Дьердь Лукач (1885 – 1971 гг.), сын богатейшего будапештского бан кира, по матери также имевший родственников в среде буржуазной эли ты Вены, проделал в своей жизни удивительную, во многом беспреце дентную духовную эволюцию. Автор написанных по-немецки в юношес кие годы изысканных эссе, известных рафинированному читателю не только в Австро-Венгрии, но и в Германии (да и в России, где журнал «Логос» опубликовал в 1912 г. одно из них – «Метафизику трагедии»), с началом первой мировой войны вступает в смертельную схватку с миром «абсолютной греховности». Сначала он ищет спасение в рома нах Достоевского, написав признанный литературоведческий шедевр «Теория романа», с которым соотносил некоторые свои идеи вниматель но читавший его в 1920-е годы Михаил Бахтин. К тому времени, впро чем, Лукач становится марксистом. Он разочаровывается в этой книге и на какое-то время даже меняет амплуа кабинетного мыслителя на стезю профессионального революционера, вполне достойную пера мастеров авантюрного романа. После падения Габсбургов осенью 1918 г. Лукач примыкает к компартии, руководит культурной политикой венгерской коммунистической диктатуры 1919 г., установившейся на 133 дня в цен тре Европы как продолжение (неудавшееся) российского большевист ского эксперимента и первое (по сути единственное) детище начавшейся мировой революции, вскоре остановленной. После падения диктатуры три месяца скрывается от полиции, бежит в Вену, тогда как дома заоч но приговаривается правым режимом Хорти к смертной казни. В Вене участвует в работе коминтерновских структур, в конце 1920-х годов на три месяца нелегально возвращается в Будапешт, где направляет рабо ту подпольной компартии в соответствии с установками московского центра. Работы, в которых содержится этическое обоснование его по литического выбора, получили не меньшую известность в кругах фи лософов, чем незаконченная гейдельбергская «Эстетика», академичес кий труд, писавшийся Лукачем по требованию учителя, знаменитого Макса Вебера в одном из лучших немецких университетов – не допи сав, Лукач положил его на хранение в сейф гейдельбергского банка (по символическому совпадению это произошло 7 ноября 1917 г., оз наменовав собой начало новой жизни философа в совершенно новую эпоху). Из этого сейфа, уже после смерти Лукача работу извлекли в 1970-е годы, опубликовав, его ученики.

Особенно знаменита среди лукачевских работ «История и классовое сознание» 1923 г., резко раскритикованная идеологами Коминтерна, но сильно повлиявшая на западный неомарксизм, Франкфуртскую школу Т.Адорно, Г. Маркузе и Э. Фромма, а в конце 1960-х годов ставшая сво его рода Библией для наиболее интеллектуально продвинутых предста вителей движения «новых левых». Сам Лукач, не возражая против пере издания этой работы на Западе, в специально написанном для немецкого издания 1968 г. предисловии дистанцировался от своих ранних идей.

В начале 1930-х годов Лукач, к тому времени едва не исключенный из венгерской компартии «правый уклонист» – влиятельнейший литературный критик Веймарской Германии, одна из центральных фигур духовной жиз ни страны на ее левом фланге. Начатая еще в Берлине, но законченная в Москве и опубликованная в 1948 г. на Западе работа «Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества» стала настольной книгой для всех, кто занимается творчеством классика немецкой философии.

После прихода к власти в Германии Гитлера в 1933 г. Лукач пересе ляется в Москву (где жил некоторое время и раньше, занимаясь изуче нием рукописей молодого Маркса). Его работы по истории романа и классического реализма оказываются в центре дискуссий, своей неор тодоксальной (тем более по меркам сталинской эпохи) трактовкой про блем соотношения идеологии и художественного мастерства они при влекают внимание интеллигенции и вызывают резкий отпор официоз ной эстетики, доходивший до жестких политических обвинений. Одна из дискуссий (вокруг книги Лукача «К истории реализма») привела в 1940 г. к закрытию главной трибуны литераторов лукачевского круга – журнала «Литературный критик». Не удивительно, ведь в конце г., после пакта Молотова – Риббентропа дискуссия, обратившаяся к эпо хе Великой Французской революции, неожиданно выходит на пробле му термидора – не просто конкретного эпизода из истории революции, но символа перерождения революционной власти. Параллели прочиты вались невооруженным взглядом и реакция властей была молниенос ной. Лукач много пишет в Москве и для немецких эмигрантских изда ний, смело противопоставив в одной из статей конца 1930-х годов тип «народного трибуна», рожденного революцией, типу бюрократа, функ ционирующего от имени революции, но органически ей чуждого.

Кажется неудивительным, что Лукач не избежал в Москве ареста, проведя в 1941 г. два месяца в застенках Лубянки. Протоколы его доп росов автор этих строк вместе с известным переводчиком венгерской литературы Вячеславом Середой извлекли из архива КГБ и опублико вали в конце 1990-х годов в виде книги «Беседы на Лубянке», имев шей резонанс не только на родине философа, но и в других странах.

Лишь по счастливому стечению обстоятельств Лукач не закончил свои дни в подвалах Лубянки, а был освобожден (сам он впоследствии при знавал, что ему здорово повезло). Это произошло в те недели, когда Гитлер активно наступал на Москву. Как узнаем из дневников предсе дателя Исполкома Коминтерна Георгия Димитрова, в августе 1941 г. в бомбоубежище Политбюро на станции метро «Маяковская» Димитров просил хмуро слушавшего его Сталина дать волю этому старому «бур жуазному интеллигенту», который нужен Коминтерну для разработки на должном уровне программы венгерской компартии.

В 1945 г. Лукач вернулся на родину, активно участвовал в культур ной жизни Венгрии, снова и снова критиковался идеологами компар тии за свой «правый уклон», «буржуазно-демократические иллюзии», приверженность ценностям старой культуры. Часто выезжал в Герма нию, Швейцарию, Италию для участия в международных философских форумах. По справедливому замечанию своего соотечественника, фран цузского политолога венгерского происхождения Ф. Фейте, «неприми римый враг упрощенчества, Лукач мог успешнее чем кто бы то ни было, представлять марксизм «большого масштаба» – во всем его отличие от вульгарного марксизма – перед «декадентскими философами» Яс персом, Мерло-Понти и Сартром».

В дни венгерской антитоталитарной революции, осенью 1956 г. Лукач – министр культуры в «ревизионистском» правительстве Имре Надя. С подавлением революции получает убежище в югославском посольстве, после выхода оттуда незаконно депортируется советскими спецслужба ми в Румынию. Хотя через пять месяцев Лукач получил разрешение вер нуться на родину, вопрос о его восстановлении в партии затягивается до 1967 г. В конце 1950-х годов без дежурной критики венгерского «реви зиониста» Лукача обходился редкий советский университетский учебник по эстетике и литературоведению. Повод дала опубликованная в Герма нии и Италии брошюра «Против неверно понятого реализма», в которой отстаивался еретический для советской эстетики тезис о социалистичес ком реализме как о критическом реализме современной эпохи. Несколь ко позже право писателя на глубоко критическое изображение современ ной действительности в социалистических странах Лукач защищал в двух своих работах о творчестве А.И. Солженицына.

Правда, венгерские коммунистические власти совершенно не препят ствовали Лукачу в публикации на Западе его новых работ, в том числе итогового фолианта «Своеобразие эстетическое». В 1960-е годы квар тира Лукача на Белградской набережной Дуная в Будапеште, напротив горы Геллерт, становится местом паломничества левых интеллектуалов со всего мира, хотевших знать его мнение по наиболее насущным про блемам современного общественного развития (включая советско-ки тайский конфликт и пути выхода из ближневосточного кризиса), интер вью с Лукачем публикуются в газетах многих стран. «Белой вороной»


оказался на этом фоне лишь известный французский структуралист Мишель Фуко, при посещении Будапешта демонстративно отказавшийся встретиться с «мастодонтом европейской марксистской ортодоксии».

К середине 1960-х годов обозначилось расхождение позиций двух партий – КПСС и Венгерской социалистической рабочей партии – в от ношении к Лукачу. Если в Венгрии творчество Лукача признается (хотя и с оговорками) частью марксистской парадигмы, то в СССР критика его «ревизионистской» эстетики, затихнув к середине 1960-х годов, сменилась многолетним замалчиванием его работ. Правда, новое поко ление советских литераторов («шестидесятники», в то время в большин стве своем еще верные идее «социализма с человеческим лицом») пы тается прорвать завесу молчания. Представители журнала «Новый мир»

В. Лакшин, И. Виноградов и другие не только пытались установить не которую преемственность своего направления литературно-критической мысли с определенным образом интерпретированными традициями до военного журнала «Литературный критик», но и интересовались совре менным творчеством Лукача. Вполне естественно, что, посетив в сере дине 1960-х годов Будапешт, В. Лакшин не упустил возможности по знакомиться с крупным венгерским литературоведом и философом, о чем оставил воспоминания, опубликованные в «Иностранной литерату ре» в 1988 г. В отделе же культуры ЦК КПСС в том же 1965 г. было принято решение не отмечать в советской прессе 80-летний юбилей Лу кача. Более чем скептическая позиция философа, занятая в августе г. в связи с военным вмешательством СССР и ряда его союзников в Чехословакии, только усилила неприязнь идеологов КПСС к венгерс кому философу. Осенью 1968 г. и несколько позже по поручению ап парата ЦК в гуманитарных академических институтах Москвы состав лялись длинные записки о том, как в канун 100-летия со дня рождения Ленина надо реагировать на личность Лукача, которого кое-кто на За паде (включая итальянских коммунистов) называет в пику Ленину круп нейшим марксистом XX столетия. Публикация даже наиболее ортодок сальных марксистских трудов позднего Лукача затянулась до эпохи Гор бачева, когда она стала в известном смысле холостым выстрелом – ав торитет марксизма в сознании отечественной гуманитарной интеллиген ции упал к тому времени почти до нулевой отметки.

Впрочем, самого Лукача возня партийных идеологов вокруг его имени мало занимала. При восстановлении в партии в 1967 г. он заметил, что воспринимает этот акт лишь как восстановление справедливости в от ношении своей позиции, занятой в 1956 г., и менее всего хочет себя видеть в амплуа официозного философа.

В предлагаемых вниманию читателя фрагментах автобиографических заметок «Пережитое и думы» (в немецкоязычном оригинале «Gelebtes Denken»), написанных в последние годы жизни, философ пунктирно набросал очерк собственной духовной эволюции, обозначив круг клю чевых проблем, описание и анализ которых должны были получить раз витие в более подробной автобиографии. Как видно из нижеследую щих фрагментов «Пережитого и дум», одним из поворотных моментов своего жизненного пути Лукач считал историю, связанную с «Тезиса ми Блюма» – предложенным им в конце 1920-х годов проектом про граммы венгерской компартии, вызвавшим обвинения в правом оппор тунизме, что создало реальную угрозу исключения из партии. Это зас тавило Лукача порвать с практической политикой, углубившись в эсте тические штудии. Анализируя мотивы своего поведения в период кри тики «Тезисов Блюма», философ в «Пережитом и думах» приходит к выводу о правильности избранной линии.

Из автобиографических набросков, приводимых ниже, видно, какое значение Д. Лукач придавал знакомству с М.А. Лифшицем и деятель ности журнала «Литературный критик», в работе которого принимал не посредственное участие в 1930-е годы. Лукач высоко ценил выдающе гося философа М.А. Лифшица (1905 – 1983 гг.), считая его неоспори мой заслугой реконструкцию эстетических взглядов Маркса. Лифши цу была посвящена одна из важнейших работ позднего Лукача – «Мо лодой Гегель и проблемы капиталистического общества». При всем при этом пути двух мыслителей далеко разошлись в последние годы жиз ни Лукача, что явствует и из их переписки1. Если Лукач видел глав ную опасность для марксизма в сталинизме, возвращении к сталинс кому наследию, то Лифшиц находил ее совсем в ином – в либераль ном перерождении марксизма. Воинствующим, разоблачительным, «ма ратовским» (по его собственному признанию) пафосом своих статей он при всем своем высочайшем интеллекте отпугивал тех советских интеллектуалов, которые в 1960-е годы искренне искали пути прида ния более человеческого лица реальному социализму. Показательна не гативная реакция Лифшица на высказывание Лукача в одном из его ин тервью по поводу двоемыслия, которое он переживал в конце 1930-х годов, будучи свидетелем сталинских репрессий. Для Лифшица с его беспощадностью к любому ренегатству любые сомнения в верности из бранного пути были неприемлемой уступкой либерализму.

Для написания обширной, обстоятельной автобиографии Лукачу, за нятому на склоне лет воплощением и других своих замыслов (прежде всего «Онтологии общественного бытия»), не было отпущено времени.

В последние два года жизни (1969 – 1971 гг.), понимая это, он пытается компенсировать ее отсутствие серией интервью, которые дал (большей частью в 1969 г.) своему ученику – известному в Венгрии драматургу, публицисту и переводчику философской литературы Иштвану Эрши ( – 2005 гг.). В этих беседах принимала участие и литературовед Эржебет Везер. Фрагменты этих обширных интервью, тематически связанные с ниже публикуемыми кусками «Пережитого и дум», мы также предлага ем вниманию читателя. Мемуарист описывает историю своих взаимоот ношений с современниками, нравы, царившие как в мировом коммуни стическом движении, так и в литературной, гуманитарной среде в 1930-е годы в СССР, вспоминает об обстоятельствах своего ареста в Москве летом 1941 г., упоминает и о многом другом.

Перевод обоих текстов выполнен Ю.П. Гусевым с венгерского из дания: Lukcs Gy. Meglt gondolkods. letrajz magnoszalagon. Az interjkat ksz. Ersi I. s Vezr E. Szerk. Ersi I. Bp., 1989. Существу ют также издания на других языках. См. англоязычное издание: Record of a Life. An Autobiographical Sketch. Ed. I. Eorsi. Bp., 1983. Беседы Лу кача с Эрши нашли художественное отражение в пьесе И. Эрши, име ющейся в переводе на русский язык: Интервью. Абсурдное докумен тальное действо (перевод О. Якименко). См. в книге: Мавзолей. Со временная венгерская драматургия. Книга 1. М., «Три квадрата», 2006.

Лифшиц Мих. и Лукач Д. Переписка. 1931 – 1970. Примечания А.С. Стыкали на при участии В.Г. Арсланова и др. М., 2011.

Значительная часть гигантского наследия Д. Лукача еще ждет своей пуб ликации на русском языке. Предлагая вниманию читателя, нижеследу ющие тексты великого философа, пытаемся восполнить один из мно гочисленных имеющихся пробелов.

ПЕРEЖИТОЕ И ДУМЫ VI. Первые прорывы Исходный пункт практически: республика или советская республика как венгерская перспектива2. Первое: реальная дилемма: требует практи ческого и принципиального выступления против устоев эпохи Хорти. Вто рое может быть общей перспективой, признание чего не влечет за собой обязательных действий. Осуждение бюрократизации: те перспективы, из которых «можно вывести» какие угодно способы действия, утратили свою – субъективную и объективную – реальность. И – с обратным знаком – «Ист. и класс. созн.»: отрицание такого типа бытия, как «диалектика при роды» (в то же время модель понимания хозяйственного действия): «Ист.

и класс. созн.» – попытка освободить закономерности мира для подлин ного действия. Какие бы радикальные повороты ни происходили в это время в области политической тактики, кульминацию тенденции означа ют «Тезисы Блюма»3. Я писал их ко II съезду КПВ;

суть их в том, что Речь идет о тактических лозунгах венгерской компартии в конкретных услови ях 1920-х годов.

Приходу Лукача в Институт Маркса-Энгельса в Москве в 1930 г. предше ствовала его серьезная неудача на партийно-политическом поприще, связанная с про валом так называемых «тезисов Блюма». В сентябре 1928 г. функционировавший в эмиграции, главным образом в Вене, ЦК подпольной компартии Венгрии поручил Лукачу разработать программу действий партии (ее должен был принять готовив шийся съезд партии). Проект программы был им представлен на суд партийного руководства в 1929 г. Он получил условное наименование «тезисов Блюма» (тако ва была в то время партийная кличка Лукача). Как комментировал Лукач впослед ствии, в 1967 г., свою позицию 1929 г., «даже в случае столь глубокого кризиса, какой переживал режим Хорти, кризиса, который создает объективные условия ос новополагающего переворота, для Венгрии невозможен (был) прямой переход к республике Советов. Легальный лозунг республики следует, поэтому, конкретизи ровать в духе Ленина, ориентируясь на то, что он назвал в 1905 году демократи ческой диктатурой рабочих и крестьян. Для большинства сегодня трудно понять, насколько парадоксальным казался тогда этот лозунг. Хотя VI Конгресс Коминтер на (1928 г. – прим. А.С.) упомянул эту возможность как возможность, общеприня тым было мнение, что поскольку в Венгрии в 1919 году уже существовала Советс кая республика, шаг назад является исторически невозможным» (предисловие г. к новому немецкому изданию книги «История и классовое сознание»: Neuwied, Berlin: Luchterhand, 1968. Цит. по русскому изданию книги: Лукач Г. История и классовое сознание. Исследования по марксистской диалектике. Перевод с немец кого и вступительная статья С. Земляного. М., 2003. С. 89). Программа Лукача, осуществление которой было немыслимо без союза коммунистов с широким спект ром демократических сил в борьбе против правоавторитарного хортистского ре жима, в некоторой мере ориентировала венгерское коммунистическое движение на преодоление наиболее одиозных сектантских крайностей его прежней политической практики. В это время, однако, в Коминтерне набирала силу кампания борьбы с «правой опасностью», что и предопределило судьбу документа. В венгерской ком партии, по позднейшему выражению Лукача, «разразился великий скандал». Очень влиятельный в структурах Коминтерна Бела Кун, всегда относившийся к Лукачу как к «буржуазному» интеллектуалу, обманным путем проникшему в компартию, усмотрел в «тезисах Блюма» чистейший оппортунизм и начал подготавливать ис ключение Лукача из партии. Со своей стороны, более умеренная фракция скончав шегося незадолго до этого Е. Ландлера, к которой принадлежал Лукач, не прояви ла склонности, опасаясь удара, заступиться за него. Как отмечалось в Открытом письме Президиума Исполкома Коминтерна к членам венгерской компартии, тов.


Блюм «видит основные задачи партии не в борьбе против демократических иллю зий, а в борьбе против «нигилизма» в отношении буржуазной демократии». Пре вознося буржуазную демократию как «лучшую почву борьбы» за социализм, он фактически соскальзывает на позиции социал-демократии. Как говорилось далее в Открытом письме, «всякая иллюзия относительно возможности демократизации вен герского фашизма» не имеет ничего общего с большевизмом и должна рассматри ваться как оппортунистическое искажение основной линии партии, это означает, что главный огонь своей критики партия должна концентрировать на антиленинской, ликвидаторской платформе Блюма;

блюмовское понимание перспектив венгерской революции является центром «правой опасности» в партии. См.: Российский госу дарственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 495. Оп. 3. Д.

170. Л. 195-196, 103, 85-86. Для того, чтобы избежать исключения из партии, Лу качу пришлось выступить с формальной самокритикой. Как он писал позже, «хотя я и был уже тогда крепко убежден в правильности моей точки зрения, но знал так же, например, по судьбе Карла Корша, что тогда исключение из партии означало невозможность активного участия в борьбе против поднимающегося фашизма. Как “входной билет”, обеспечивающий допуск к такой деятельности, я и написал эту “самокритику”» (Лукач Г. История и классовое сознание. С. 89). В 1949-1950 гг. в ходе международной кампании критики Лукача на «тезисы Блюма» неоднократно ссылались его оппоненты, пытавшиеся выявить прямую взаимосвязь между этим документом и более поздними (также признанными правоуклонистскими) воззре ниями Лукача на «реальную демократию» и пути продвижения послевоенной Вен грии к социализму. В конце июня 1956 г. в институте истории партии при ЦК Вен герской партии трудящихся состоялась с участием Лукача дискуссия о «тезисах Блю ма», их месте в истории венгерского коммунистического движения;

прежние жест кие обвинения в адрес Лукача были признаны несправедливыми, оценена позитив ная роль тезисов 1929 г. в борьбе с сектантством (Материалы дискуссии см.: Lukcs Gyrgy. Curriculum vitae. Bp., 1982. 171-226.o.). Сам Лукач в своих поздних выс туплениях (в том числе в беседах с учениками – И. Эрши и др.) отмечал нацелен глубокий кризис режима Хорти открывает революционные перспективы, однако социальная основа этого – не диктатура пролетариата, а то, что Ленин в 1905 году называл «демократической диктатурой рабочих и кре стьян». (Осторожно,: напр., VI конгресс Коминтерна4, прочие толкова ния) – Скандал. (Период выводов, мое политическое уничтожение;

Ма нуильский в Берлине5. Реваи о тезисах6. Двойной результат: в полити ческом плане: сокрушительное поражение. Опасность исключения из КП.

Судьба Корша. Бездействие в эпоху вызванного фашизмом кризиса7.

ность «тезисов Блюма» на поиски более реалистической программы действий вен герской компартии в конкретно-исторической обстановке конца 1920-х годов. Он не отрицал также определенной роли этих тезисов в собственной духовной эволю ции от ультралевого утопического мессианизма начала 1920-х годов к иной концеп ции социализма, акцентирующей его демократическое содержание. Вместе с тем по здний Лукач не склонен был считать тезисы 1929 г. как «все еще теоретически важ ный документ» (Лукач Г. История и классовое сознание. С. 89).

В вышеупомянутом предисловии 1967 г. Лукач отмечал, что неудача с «тезиса ми Блюма» заставила его усомниться в целесообразности продолжения партийно политической карьеры и перенести центр тяжести своей деятельности на науку. При ехав в самом конце 1929 г. из Вены в Москву, он стал сотрудником ИМЭ.

Из литературы о «тезисах Блюма» см.: Lack M. Lukcs Gyrgy “Blum-tzisei” // Sziget s klvilg. Vlogatott tanulmnyok. Bp., 1996.

Состоялся в 1928 г.

В Берлине состоялось заседание руководства венгерской компартии с участием члена Президиума Исполкома Коминтерна Д.З. Мануильского, который говорил о том, что в компартии Венгрии получили развитие ликвидаторские, правооппортуни стические тенденции, противоречащие линии VI Конгресса Коминтерна. Лукач не был на этом заседании – он нелегально находился в это время в Будапеште с партийным заданием. См.: Lukcs Gy. Meglt gondolkods. letrajz magnoszalagon. 189.o.

Один из идеологов венгерской компартии Йожеф Реваи (1898 – 1959 гг.), при надлежавший в 1920-е годы к той же фракции компартии, что и Лукач, в своем письме к наиболее влиятельному в структурах Коминтерна венгерскому коммуни сту Беле Куну дистанцировался от «тезисов Блюма» и вместе с тем расценил их как обобщение реального опыта венгерского коммунистического движения в 1920-е годы.

См.: Lukcs Gy. Meglt gondolkods. letrajz magnoszalagon. 191.o.

Известный философ-марксист Карл Корш (1886 – 1961 гг.), раскритикованный идеологами Коминтерна за нашумевшую книгу 1923 г. «Марксизм и философия», был исключен в 1926 г. из компартии Германии. См. подробнее о его месте в интел лектуальной жизни Германии 1920-х годов: Дмитриев А.Н. Марксизм без пролета риата: Георг Лукач и ранняя франкфуртская школа. 1920-1930-е гг. СПб.– М., 2004.

Свою принципиальную позицию Лукач выразил в интервью британскому изданию «New Left Review», опубликованном уже после его смерти (в номере за июль – август 1971 г.): «Только в рядах коммунистического движения я мог действенно бороться с фашизмом. Этого мнения я придерживаюсь и сейчас». См. с афористи ческим высказыванием Лукача в другом интервью: right or wrong – it is my party.

С другой стороны: стимул к дальнейшей разработке теории и к тому, что бы сделать ее более эффективной. Такая вот двойственность: отказ от по литического пути, выстраивание теории. Причина моей реакции на пери од выводов: здесь, несомненно: цель Куна и возможность уничтожить меня (заткнуть рот). Все прочее – лишь чтобы избежать этого (локализо вать), хоть я и не видел со всей ясностью, каково de facto реальное со держание надежд (теоретических перспектив).

Принцип: период выводов в биологическом плане может быть даже необходим (напр., сегодня – рак8 ). В общественном плане: тенденция с очень высокой негативной вероятностью.

Вопрос лишь в том: нельзя ли на нее [тенденцию] повлиять, хотя бы в некоторых определенных границах (Ленин, на III конгрессе [Комин терна]: нет безвыходных ситуаций). В этом случае: объективный опти мизм: вопрос остается внутренним вопросом венгерской партии.

(Объективно: именно здесь максимум практической безвыходности.) Таким образом, если я хотел спасти свою будущую (очень изменив шуюся, уже не прямо политическую, но в сущности биологическую) активность, тогда путь: попытаться ограничить необходимую критику рам ками венгерской партии;

такое, возникшее в Венгрии направление, ко торое не располагает общими теоретическими претензиями. Поэтому:

безусловная капитуляция на венгерском участке (практически все рав но абсолютно бесперспективном): тогда Кун более не заинтересован про талкивать это дело в Коминтерне – и уж тем более: новые вопросы (воп росы власти). Для меня: исчезнуть из венгерского [революционного] движения: если обо мне тут забудут, ни к чему станет продолжение, рас ширение критики и т. д. Обстоятельства будут этому способствовать.

Так постепенно заглохнет критика «Тезисов Блюма». Когда фиаско Куна в 1935 году (VII конгресс9) снова откроет возможность сотрудничества с Венгрией, она [критика «Тезисов Блюма»] давно уже забылась.

Позитивный аспект: еще раз продумать «Ист. и класс. созн.». Итог: в ней важен не антиматериализм, а последовательное проведение марксо ва историзма, и тем самым, в конечном счете, универсальность марк сизма как философии (анти-Деборин). Против плехановской и мерингов ской «ортодоксии»: обе они – одинаково ревизионистские, в той мере, в какой «дополняют» марксизм – напр., из сферы буржуазной философии.

Лукач был болен раком в последние годы жизни.

VII Конгресс Коминтерна (1935 г.) отверг пагубную для коммунистического движения сектантскую тактику Белы Куна, сделав ставку на политику широкого народного фронта в целях сплочения всех антифашистских сил.

В этой области союз с Лифшицем. Дискуссия о «Зикингене»10 (он:

молодость Маркса11). Эстетика – органическая часть марксовой теории, происходит в чистом виде из ее тезисов, относящихся к действительнос ти. Таким образом: универсальность марксистской теории (30-е годы:

«Литературный критик» – важное направление в теории литературы: против РАППа 12, против модернизма и т.д.). У меня дальше: движение к всеоб щей (в конечном счете единой, а в общем-то очень дифференцирован ной) онтологии как настоящей философской основе марксизма.

Итак: именно через философское единство марксистской теории ве дет путь к ее универсальности. Старая проблема гносеологии: «нечто существует… как это возможно?», – если ее додумать, будет звучать так: «нечто существует… на основе каких исторических закономерно стей оно возникло?» Какой была и какова в историческом развитии об щественного бытия реальная функция искусства?

Только отсюда: исключить всякий идеалистический подход – проти воположность теории познания и онтологии. Если в глазах Маркса иде ология: не равнозначна ложному сознанию (точнее: ложному сознанию, которое ищут, отталкиваясь от теории познания), но есть ответ через эко Речь идет о работе Лукача «Маркс и Энгельс в полемике с Лассалем по пово ду “Зикингена”» (1932), впервые опубликованной в «Литературных памятниках».

См.: Лифшиц М.А. Эстетические взгляды Маркса / Литературная энциклопе дия. М., 1932. Т. 6.

РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей) – в конце 1920-х го дов головной отряд Всесоюзного объединения ассоциаций пролетарских писателей.

Первая из ассоциаций пролетарских писателей, Всероссийская ассоциация проле тарских писателей (ВАПП), оформилась на 1-м Всероссийском съезде пролетарс ких писателей в Москве в октябре 1920 г. На протяжении 1920-х годов структура движения пролетарских писателей в СССР постоянно видоизменялась, как и его программно-эстетические установки. Вместе с тем в деятельности РАППа прояви лись сильные сектантские тенденции, в его среде получили широкое распростране ние вульгаризаторские представления о творческом процессе (для успешного ре шения художественных задач достаточно якобы овладеть передовым мировоззре нием). Критика РАППа отличалась нетерпимостью к идейным оппонентам, трети ровала крупных мастеров художественного слова, не овладевших «пролетарским мировоззрением». Сектантство РАППа оказалось препятствием для культурной по литики СССР в ее стремлении поставить всех писателей (не только пролетарских) на службу формирующемуся сталинскому режиму, подчинить их решению конъ юнктурных политических задач (таких как, например, воспевание «свободного тру да» работников Беломорканала). В постановлении ЦК ВКП (б) от 23 апреля 1932 г.

«О перестройке литературно-художественных организаций» отмечалась нецелесо образность сохранения в новых условиях пролетарских писательских ассоциаций.

В 1932 г. РАПП был распущен. В 1934 г. создан Союз писателей СССР.

номику на вопросы, выдвинутые бытием, – то все происходит как форма развития бытия. Прослеживается только в том случае, если общая база:

история (см. «Немецкая идеология»). Так называемая диалектика при роды – уже не (отрицаемый в «Ист. и класс. созн.») параллельный про цесс общественной диалектики, а ее предыстория.

В момент ее появления программа еще отнюдь не продумана с пол ной ясностью. Пока что – ограничиваясь эстетикой – это лишь попытка доказать, что марксистская теория общественного развития в то же время – теория возникновения, становления, воздействия, сущности эс тетического: так – с точки зрения бытия – она дана: так (если мы это поймем) может быть соответственно развита, но никогда не должна быть объектом манипулирования.

VII. Расширение круга конфликтов Непосредственно: на переднем плане социальный генезис как тенден ции объяснения сущности и ценности;

в этой связи значение мимесиса:

выведение телеологического тезиса как предпосылка, смысл партийно сти в мимесисе (повседневность).

Переход в дальнейшие сферы (начало: «Молодой Гегель»). Вопрос формально еще «научно» ограничен: показать, что самые тонкие мыс лительные реакции философии, связанные с миром, – в конечном сче те – проистекают из соответствующего обобщения первичных (относя щихся к хозяйственной сфере) жизненных реакций. Поэтому уже у Ге геля: в качестве общего метода на первый план выходит требование ге нетического метода в истории мысли (генезис здесь больше, чем про стое возникновение, чем осознание). «Развенчание разума» – опять же общественная история одного из типичных извращений мышления. От сюда: далее к универсальности истории. Познание сущности и истори ческое познание: самая глубокая конвергенция (родовая сущность в ис торическом плане). Искусство как родовая сущность (постоянное вос произведение трагического в истории идеологий): самосознание уни версальной историчности. Тем самым уже тогда: оппозиция сталинс кой идеологии универсальна, не сводится к эстетике. (Естественно, са мое главное – напр., «Гегель» – тогда не могла появиться).

Заслуживает внимания: эта изоляция («Лит. Критик» закрывается, у «Int. Literatur»13 часто большие проблемы) – после VII конгресса Комин Internationale Literatur – немецкоязычное издание выходившего в Москве в 1930 е годы журнала «Интернациональная литература». Проблемы, о которых идет речь, терна: венгерские возможности: народнофронтовские тенденции даже в московской литературе – стремление правильно оценить духовные направ ления, существующие внутри режима Хорти и играющие роль в идеоло гическом отторжении фашизма14. Возможность обновления старых демок ратических тенденций (Ади15) на марксистской основе, критика спора меж ду «урбанистическими» (буржуазно-демократическими) и «народными»

(крестьянско-демократическими) тенденциями: продолжение борьбы про тив феодальных пережитков пригодно для понимания того, что демокра тия не тождественна только буржуазному16 и что здесь между действи тельными силовыми различиями17…расширение сферы деятельности: рас ширение конфликтов происходит почти незаметно, еще отнюдь не как пря мое и сознательное сопротивление сталинскому режиму, хотя бюрокра связаны с тем, что после заключения в августе 1939 г. пакта между СССР и нацистс кой Германией были резко ограничены возможности антифашистской пропаганды в СССР. В начале 1941 г. Лукач вместе с группой немецких писателей-коммунистов (И.

Бехером, Э. Вайнертом и др.) посетил Иностранную комиссию Союза советских пи сателей. Как докладывал потом в Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) зам пред (и фактический руководитель) Иностранной комиссии М.Я. Аплетин, Лукач из ложил «политические основания для сохранения всех имевшихся до сих пор возмож ностей издания произведений немецких писателей на немецком языке». Дело не толь ко в том, говорил Лукач, что ограничение издания в СССР произведений немецких писателей-антифашистов дает пищу англо-американской антисоветской пропаганде.

Поскольку «общее политическое положение» может измениться, немецкие писатели антифашисты, по его мнению, должны находиться в состоянии полной боевой готов ности. Возрастет и политическое значение просачивания в Германию литературы, из данной в СССР. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 68. Л. 62-63.

Во второй половине 1930-х годов, особенно после ареста в 1937 г. своего глав ного политического недруга Белы Куна, Лукач предпринял осторожные шаги по сближению с венгерской компартией. Под «московской литературой» подразуме вается издававшийся в 1938-1941 гг. под идейным руководством Й.Реваи журнал венгерской коммунистической эмиграции «j Hang» («Новый голос»). Своему со трудничеству с этим журналом Лукач придавал особенно большое значение после заключения пакта Молотова-Риббентропа в августе 1939 г., поскольку в сложив шихся условиях было проще разоблачать фашистскую идеологию и политические тенденции на венгерском материале, чем на немецком. Весной 1941 г. Лукач пере велся из германской компартии в венгерскую.

Статья 1939 г., посвященная творчеству великого венгерского поэта Эндре Ади (1877 – 1919 гг.), опубликована в переводе В. Середы и на русском языке: Ади, ве ликий лирик венгерской трагедии/ Писатели Венгрии. Очерки. Статьи. Эссе. М., 1989.

См. статью Д. Лукача: Ответственность пишущих (заметки о книге Дюлы Ий еша «Венгры»)/ Антифашизм – наш стиль. М., 1971.

Здесь следует строка, нерасшифрованная публикаторами оригинальной ру кописи Лукача.

тическая узколобость и негибкость этого режима проявляется в спорах все очевиднее. (Статья – «Народный трибун или бюрократ»18) – отправ ной пункт, ленинское внимание к различиям, в противовес сталинскому механическому уравниванию. Именно так: все более выдвигается на пе редний план энгельсова «победа реализма» – против «идущего сверху»

управления идеологии. В искусстве, для искусства вообще непредста вима такая абсолютная управляемость: решающее значение имеет не (под дающаяся давлению и управлению) сознательность, намерение писателя, а [художественное] формирование, которое по-прежнему подчинено «по беде реализма». Таким образом, идеология – чаще всего непрямо – мо жет оказывать влияние на способ позиционировать себя.

Это основа: поиски генезиса, мимесис – вследствие этого: как? что?



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.