авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 12 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ ФГАОУ ВПО «СЕВЕРО-КАВКАЗСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» МПНИЛ Интеллектуальная история РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ...»

-- [ Страница 4 ] --

хический аспект римской свободы. Во времена Юлиев-Клавдиев понятие libertas было теснейшим образом связано с понятием auctoritas senatus. В подобных условиях «свободный выбор смерти» был жёстко детермини рован необходимостью предпочесть такой способ ухода из жизни, который соответствовал бы чести (honor) и социальному статусу сенатора16. Таким образом, слух современников Сенеки и Петрония Арбитра, по-видимому, абсолютно не смущало словосочетание, сегодня звучащее, как минимум, странно: «принуждённый к добровольной смерти» (ad voluntariam mortem coactus). Примеров такого рода «добровольно-принудительных» смертей немало – от самоубийства Фульвия, разболтавшего интимный секрет Ав густа (Plut. Garr. 508a-b), до гибели Валерия Азиатика из-за садов, при глянувшихся Мессалине (Tac. Ann. XI. 3). Речь идёт о т.н. «контролируе мом самоубийстве». По мнению А. ван Хофа, liberum mortis arbitrium оз начало для жертвы лишь свободу выбора способа ухода из жизни17. П.

Пласс видит в liberum mortis arbitrium эквивалент смертной казни и вмес те с тем известное послабление жертве18.

При Августе самоубийств в высших слоях римского общества было сравнительно немного;

в 14 – 68 гг. этот показатель существенно возрос19.

Сенека в одном из писем говорит о «сладострастной жажде смерти» (libido moriendi), которой в его время якобы были охвачены многие представите ли имперской элиты (Sen. Ep. XXIV. 25). Объяснение этому – fastidium, т.е. отвращение к жизни вследствие пресыщения ею. По словам Сенеки, «желать смерти может не только мудрый и храбрый либо несчастный, но и пресыщенный» (Sen. Ep. LXXVII. 6. Здесь и далее цит. в пер. С.А. Оше рова). Некоторые исследователи считают, что во времена Нерона пресло вутая libido moriendi стала массовым явлением в рядах имперской элиты20.

У Т. Хилла – чести и статусу аристократа (Hill T.D. Op. cit. P. 197), однако следует заметить, что далеко не всякий римский сенатор был «аристократом», т.е.

нобилем (nobilis).

Van Hooff A.J.L. From Autothanasia to Suicide… P. 94.

Plass P. Op. cit. P. 96.

На эти годы в сохранившихся книгах «Анналов» Тацита приходится 74 случая liberum mortis arbitrium. Из них 19, т.е. примерно 26% было совершено по принуж дению (Hill T.D. Op. cit. P. 188). А. ван Хоф, к осени 2005 г. увеличивший опубли кованный им ещё в 1990 г. перечень случаев суицида (или парасуицида) в антично сти с 960 до 1313, отметил, что Валерий Максим, Тацит и Сенека дают нам лишь около 140 случаев из этих 1313, так что ни о какой «эпидемии самоубийств» при Юлиях-Клавдиях, говорить, безусловно, не приходится (см. BMCR 2005.09.09).

Griffin M. Philosophy, Cato, and Roman Suicide // G & R. 33. 1986. P. 75–76;

Plass P. Op. cit. P. 107.

Таким образом, речь идет о некой патологической склонности к самоубий ству. Этот странный феномен объясняется двояким образом: 1) императо ры якобы вынудили сенаторов рассматривать самоубийство по принужде нию как «свободный выбор смерти»21;

2) сами сенаторы стремились стя жать славу в смерти, коль скоро они лишились такой возможности в жиз ни из-за снижения в эпоху Империи политической роли сената22. Выходит, будто в I в. н.э. римская элита выработала искусственную и в корне по рочную концепцию самоубийства, совершив тем самым ту роковую ошиб ку, за которую многим сенаторам пришлось расплатиться собственными жизнями. Однако это в корне ошибочное мнение.

Этика самоубийства в Риме вырабатывалась не индивидом, а его ок ружением. По словам Т. Хилла, «самоубийство понималось, как стрем ление по самой своей природе заявить о статусе индивида в качестве мо рального свидетеля в рамках аристократического общества»23. Таким об разом, индивид (persona) выступал в качестве «морального свидетеля»

(arbiter bonorum). Начиная с эпохи Августа, сенаторы постепенно стали превращаться из активных политических деятелей в политических стати стов;

более того, в перспективе они должны были стать всего лишь «вин тиками» авторитарной системы власти. В результате возник конфликт меж ду освящённым многовековой традицией авторитетом (auctoritas) сена торского сословия, республиканской virtus и «нравами предков» (mores maiorum), с одной стороны, и служебной карьерой с неизбежным сер вилизмом и низкопоклонством перед императором («плохим» или «хо рошим» – не так уж важно), с другой. Всадники, вольноотпущенники, представители провинциальных элит, чем дальше, тем больше оттесняли потомков старинных сенаторских семей на обочину римской политики.

Кроме того, императоры с течением времени всё меньше считались с се натом, укрепляя за его счёт свою авторитарную власть. В этих условиях самоубийство стало для некоторых сенаторов крайним способом прими рить этику с политикой24. Во времена Империи политическая карьера до ставляла сенаторам больше поводов запятнать свою dignitas, нежели на оборот. Так, соглашательская позиция Сенеки и Тразеи Пета25 бросила тень на репутацию обоих. Достойный уход этих деятелей из жизни был Gris Y. Op. cit. P. 15.

Griffin M. Op. cit. P. 197–198.

Hill T.D. Op. cit. P. 19.

Ibid. P. 208.

Так, Тацит сдержанно порицает Тразею за его бесполезный демарш, когда он демонстративно покинул заседание сената (Tac. Ann. XIV. 12).

должным образом воспринят современниками только вследствие их до вольно продолжительного неучастия в общественной жизни. «Падение сената как противовеса автократии императора нашло своё выражение в многочисленных добровольных смертях в среде аристократии. Это при чина того, почему самоубийства по приказу принцепса упоминаются и описываются Тацитом с известным пафосом»26.

В каком-то смысле «политическое самоубийство» устраивало обе сторо ны. Давая возможность опальному сенатору вскрыть себе вены, император не только избавлялся от лично неприятного ему субъекта (вовсе не обяза тельно политического оппонента!), но и демонстрировал своё уважение к тра диционным правам и привилегиям сенаторского сословия;

кроме того, прин цепс мог ещё и вдоволь полицемерить на предмет своего мнимого «мило сердия» (clementia) в этой связи. Так, после самоубийства Либона Друза, правнука Помпея, в сенате «ему был вынесен обвинительный приговор, и Тиберий поклялся, что попросил бы сохранить ему жизнь, сколь бы винов ным он ни был, если бы он сам не избрал добровольную смерть» (Tac.

Ann. II. 31). Впрочем, после самоубийства Карнула, не дождавшегося казни, Тиберий в сердцах воскликнул: «Карнул ускользнул от меня!» (Suet. Tib.

61. 5). В свою очередь, совершая самоубийство, сенатор проявлял virtus и выражал пассивный протест против императорского произвола, нанося тем самым известный ущерб репутации императора. Таким образом, «как и во времена Республики, самоубийство аристократа идеально помогало ему позиционировать себя в качестве одного из arbitri bonorum, которые обеспечивали стабильность государства»27. Впрочем, кем-то в данной си туации могли двигать и суетное желание прославиться (cupiditas gloriae), и пресыщение жизнью (fastidium, или taedium vitae). Порой мотивом совер шения самоубийства становилось стремление обратить на себя внимание окружающих28. Такого рода самоубийства отличались театральностью и сте реотипностью. Наконец, voluntaria mors имела ряд преимуществ сугубо «праг матического» свойства по сравнению с публичной казнью: как пишет Та цит, «готовность к смерти такого рода порождали страх перед палачом и то, что хоронить осуждённых было запрещено и их имущество подлежало кон фискации, тогда как тела умертвивших себя дозволялось предавать погре бению и их завещания сохраняли законную силу» (Tac. Ann. VI. 29).

Характерной особенностью «римской смерти» были её «публичность»

(в смысле присутствия при этом избранного круга друзей и близких) и Van Hooff A.J.L. From Autothanasia to Suicide… P. 11.

Hill T.D. Op. cit. P. 210.

О подобном «самохвальстве» (iactatio) пишет в «Дигестах» Ульпиан (Dig.

XXVIII. 3. 6. 7).

некая театральность29. Этот «театральный», т.е. рассчитанный на восприя тие зрителей эффект «добровольной смерти» мы находим в описаниях ухода из жизни Помпония Аттика у Корнелия Непота (Nepos. Atticus. 21– 22) и Сенеки у Тацита30 (Tac. Ann. XV. 61–64). Иногда самоубийство пре вращалось в некий спектакль, привлекавший любопытных;

в качестве примера можно назвать уход из жизни «арбитра изящества», Петрония Нигра (Tac. Ann. XVI. 18–19;

Plin. Nat. Hist. XXXVII. 20). Побудить че ловека покончить с собой могла также неизлечимая болезнь31;

порой та кой уход был весьма продолжительным по времени, хотя и не обязатель но очень мучительным32. Характерный пример мы находим у Сенеки (Sen.

Ep. LXXVII. 5–9). Рассказывая об уходе из жизни Туллия Марцеллина, философ пишет: «Ему не понадобилось ни железа, ни крови: три дня он воздерживался от пищи, приказав в спальне повесить полог. Потом при несли ванну, в которой он долго лежал, и покуда в нел подливали горя чую воду, медленно впадал в изнеможенье…» (ibid. 9).

Существовал ещё и философский аспект феномена mors Romana. В античности лишь пифагорейцы и перипатетики отрицательно относились Griffin M. Op. cit. P. 65–66.

Акт самоубийства Сенеки, реализованный в полном соответствии с установ ками стоицизма, не только нарочитый и театральный, но и на редкость мучитель ный. Сенека явно имитировал уход из жизни Сократа, как он описан в «Федоне»

(Griffin M. Seneca: A Philosopher in Politics. L., 1976. P. 376;

idem. Philosophy, Cato, and Roman suicide… P. 66;

Droge A., Tabor J. A Noble Death: Suicide and Martyrdom Among Christians and Jews in Antiquity. San Francisco, 1992. P. 50, n. 87). Обстоя тельства смерти Тразеи Пета в 66 г. (Tac. Ann. XVI. 34–35) перекликаются с обсто ятельствами смерти Сенеки;

оба «сценария» восходят к описанию гибели Катона Утического у Плутарха (Plut. Cato Minor. 66–70. См. Hill T.D. Op. cit. P. 186). Не даром тот же Тразея в своё время написал «Vita Catonis». Веком ранее смерть Ка тона послужила «сценарием» для nobile letum Брута и Кассия (Flor. II. 17).

Т.е. impatientia doloris. Сенека пишет: «Я не стану бежать в смерть от болезни, лишь бы она была излечима и не затрагивала души;

я не наложу на себя руки от боли, ведь умереть так – значит, сдаться. Но если я буду знать, что придлтся тер петь ел постоянно, я уйду, не из-за самой боли, а из-за того, что она будет мешать всему, ради чего мы живлм. Слаб и труслив тот, кто умирает из-за боли;

глуп тот, кто живлт из страха боли» (Sen. Ep. LVIII. 36). Об эвтаназии в античности см. Van Hooff A.J.L. Ancient euthanasia: “good death” and the doctor in the Graeco-Roman World // Social Science and Medicine. 58. 2004. P. 975–985.

По словам А. ван Хофа, «мужчины, совершавшие самоубийство, будучи убеж дёнными в том, что жизнь их исчерпана, часто устраивали из своей добровольной смерти своеобразное представление: голодать до смерти в кругу сочувствующих друзей было излюбленным и почётным способом ухода из жизни» (Ван Хоф А. Указ. соч. С. 36).

к самоубийству33, тогда как стоики видели в нём способ избежать жи тейских невзгод и бесчестья34. Кроме того, стоики рассматривали само убийство как манифестацию человеческой свободы35. Уже в период По здней республики в Риме возник «стоический культ самоубийства»36. Для Сенеки, которого в своё время П.Н. Краснов назвал «учителем смерти»37, самоубийство стало универсальным выходом из любой непростой ситу ации38 и просто навязчивой идеей39. Суицидальные настроения Сенеки обычно объясняют его болезненным темпераментом, склонностью к са моубийству, а также тлетворной атмосферой двора Нерона с присущими ему тревожными ожиданиями драматической развязки40. Однако отноше ние философа к проблеме добровольного ухода из жизни, по-видимому, было обусловлено главным образом его стоицизмом41. Итак, стоики ви дели в самоубийстве высшее проявление свободы индивида42. Свободу от страха смерти они рассматривали как подлинную свободу: «Немалый Garland R. Death Without Dishonour: Suicide in the Ancient World // History Today.

33. 1983. P. 34.

Van Hooff A.J.L. From Autothanasia to Suicide… P. 189–191.

Rist J.M. Stoic Philosophy. Cambr., 1969. P. 233.

Никишин В.О. Императоры, граждане и подданные в эпоху принципата: идеал и реальность/ Правитель и его подданные: социокультурная норма и ограничения единоличной власти. М., 2008. С. 96;

он же. Катон Утический: хранитель устоев и нарушитель традиций // Studia historica. Вып. VIII. М., 2008. С. 137.

Краснов П.Н. Л.А. Сенека, его жизнь и философская деятельность. СПб., 1895. С. 45.

Hill T.D. Op. cit. P. 146–147.

В старости Сенека признавался: «Часто меня тянуло покончить с собою, – но удержала мысль о старости отца, очень меня любившего. Я думал не о том, как мужественно смогу я умереть, но о том, что он не сможет мужественно переносить тоску. Поэтому я и приказал себе жить: ведь иногда и остаться жить – дело муже ства» (Sen. Ep. LXXVIII. 2).

Griffin M. Seneca: A Philosopher in Politics… P. 388;

Sorensen V. Seneca: The Humanist at the Court of Nero. Edinburgh, 1984. P. 198;

Droge A., Tabor J. Op. cit. P. 36.

Hill T.D. Op. cit. P. 151. По словам Сенеки, «спокойная жизнь – не для тех, кто слишком много думает о её продлении, кто за великое благо считает пережить множество консульств. Каждый день размышляй об этом, чтобы ты мог равно душно расстаться с жизнью, за которую многие цепляются и держатся, словно уносимые потоком – за колючие кусты и острые камни. Большинство так и мечет ся между страхом смерти и мученьями жизни;

жалкие, они и жить не хотят, и уме реть не умеют» (Sen. Ep. IV. 4–5).

Rist J.M. Op. cit. P. 248;

Droge A., Tabor J. Op. cit. P. 34. О понимании свобо ды стоиками и киниками в античную эпоху см. La Filosofia in Etа Imperiale: Le Scuole e le Tradizioni Filosofiche / ed. A. Brancacci. Roma, 2000.

подвиг – победить Карфаген, но ещё больший – победить смерть» (Sen.

Ep. XXIV. 10). По словам того же Сенеки, «пока смерть подвластна нам, мы никому не подвластны» (Sen. Ep. XCI. 21). Философ призывал «раз мышлять о смерти» и «учиться смерти» (Sen. Ep. XXVI. 8–10). Ведь, по его мнению, «кто научился смерти, тот разучился быть рабом. Он выше всякой власти и уж наверное вне всякой власти» (ibid. 10).

Частным случаем mors Romana была т.н. «претенциозная смерть»

(mors ambitiosa). Эпитет ambitiosus43, означающий не только «заискива ющий», но и «взыскательный», в античности не носил сугубо негатив ного смысла44. В частности, ambitiosus – это человек, который стремится упрочить или улучшить, повысить свой социальный статус. Mors voluntaria тоже представляла собой способ упрочения или повышения (правда, по смертного) социального статуса конкретного индивида. Тацит, по-види мому, считал, что подлинная virtus проявляется в деяниях на благо госу дарства, а не в череде напрасных смертей. Историк осуждает «претенци озную смерть», которая, по его мнению, бесполезна для государства (in nullum rei publicae usum. Tac. Agr. 42). Она была демонстративным вы зовом императорскому деспотизму, а отнюдь не действенным способом борьбы с ним. Тацит, осуждавший стоическую оппозицию при Домици ане именно за отсутствие практических действий, противопоставляет де ятельность Агриколы примеру самоубийц, которые предпочли борьбе за свободу «бесполезную для государства» mors ambitiosa (ibid.).

Таким образом, сам акт самоубийства в Риме был тесно связан с об щественным положением самоубийцы45. Для римского сенатора было важно умереть подобающим образом, достойно;

даже люди с запятнан ной репутацией старались окончить свои дни, сохранив хотя бы видимость dignitas. В этой связи можно вспомнить обстоятельства ухода из жизни От глагола ambire – «обходить» (т.е. обхаживать граждан на форуме с целью «выпрашивания голосов» – неотъемлемый компонент римской политической прак тики в эпоху Республики).

См., например, характеристику Аппия Клавдия в Liv. X. 15. 8. Чтобы не выг лядеть заискивающим в глазах воинов, Октавиан Август после окончания граждан ских войн перестал называть их «соратниками» (commilitones. Suet. Aug. 25. 1). Ав густ, таким образом, стремился сохранить свол достоинство (ambitiosus quam sua maiestas postularet). Цицерон писал о «льстивой, притворной дружбе» (ambitiosae fucosaeque amicitiae. Cic. Att. I. 18. 1. Пер. В.О. Горенштейна), которая существует «на форуме» и «ради форума». С другой стороны, у Сенеки речь идлт о взыска тельности в области филологии (ambitiosus in verba. Sen. Tr. I. 14).

Hill T.D. Op. cit. P. 10–11.

Валерии Мессалины46 (Tac. Ann. XI. 37–38), Агриппины Младшей47 (Tac.

Ann. XIV. 8), императоров Нерона (Suet. Ner. 49. 1–4) и Отона (Suet. Ot.

9–12). «Хорошей» смертью в римской аристократической среде счита лась та смерть, которая либо подтверждала социальный статус индивида, либо повышала его (пример того же Отона). Напротив, «плохой» смер тью считалась та смерть, которая не соответствовала общественному по ложению индивида и, следовательно, роняла его или порочила во мне нии окружающих48. Совершая самоубийство, представитель римской элиты доказывал своё право быть членом сообщества arbitri bonorum;

одновре менно те, кто принудил его к этому, теряли означенное право и не могли впредь считаться членами данного элитарного сообщества (например, Нерон или Мессалина). Короче говоря, для римского сенатора (реже – всадника) в эпоху Юлиев-Клавдиев самоубийство было средством, во первых, продемонстрировать свою virtus, а во-вторых – избавиться от унизительного политического рабства (servitium).

Итак, пресловутая libido moriendi – это не более чем миф. Что же ка сается феномена mors Romana, то здесь неким рубежом стала смерть Не рона49. Нерон – это император-комедиант, принцепс-кифаред (Plin. Paneg.

46. 4;

Iuv. VIII. 198). При нём произошла известная театрализация поли тической жизни, превратившейся в некое подобие балагана;

отсюда теат рализация акта самоубийства. Описание самоубийства Петрония Арбитра у Тацита (Tac. Ann. XVI. 18–19) можно рассматривать как свидетель ство моральной деградации римской элиты во времена Нерона;

это сво его рода пародия на «благородную смерть» в стиле Катона или Тразеи Пета. Символично, что место arbiter bonorum здесь занял arbiter elegantiae.

Да и сам Нерон ушёл из жизни как актёр (Suet. Ner. 49. 1-4). После 68 г.

случаи mors Romana пошли на убыль. Вместе с вырождением римской Мать, Домиция Лепида, убеждала Мессалину умереть достойно, покончив с собой.

Официально было объявлено о «самоубийстве преступной матери», будто бы покончившей с собой в состоянии аффекта (Suet. Ner. 34. 3).

Hill T.D. Op. cit. P. 11.

Ibid. P. 27. В римской историографии акценты расставлены предельно чётко:

«плохие» императоры, как правило, умирают «плохой», позорной и недостойной смер тью (см. Arand T. Das schmhliche Ende: Der Tot des schlechten Kaisers und seine literarische Gestaltung in der rmischen Historiographie. Frankfurt am Main, 2002), тогда как «хорошим» императорам, напротив, свойственно уходить из жизни с достоин ством, красиво и благородно (см. Van Hooff A.J.L. The imperial art of dying // The Representation and Perception of Roman Imperial Power. Proceedings of the Third Workshop of the International Network Impact of Empire. Amsterdam, 2004. P. 99–116).

аристократии, переставшей быть сообществом arbitri bonorum, постепен но вышла из употребления и «благородная смерть» (nobile letum). Обще ственное значение акта самоубийства сошло на нет, в результате чего со временем исчез и сам феномен mors Romana50.

Список сокращений ВДИ – Вестник Древней Истории BMCR – Bryn Mawr Classical Review G & R – Greece and Rome А.Б. Егоров ВОЙНА, ЕЁ ПРИЧИНЫ И ЦЕЛИ В ИЗОБРАЖЕНИИ РИМСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ Для начала попробуем ограничить тему. Большая часть греческой и рим ской литературы посвящена войне. Несмотря на мирные названия своих трудов, знаменитые греческие историки писали именно на эту тему: ос новной темой труда Геродота были греко-персидские войны, Фукидид (а затем и Ксенофонт) описывали Пелопонесскую войну, Ксенофонт- вой ны IV века до н.э. Римские авторы не отошли от этой модели, и, хотя анналистический метод изложения предполагает смешение рассказов о военных и мирных событиях, даже весьма поверхностный взгляд на труды Саллюстия, Тита Ливия и Тацита демонстрирует все тот же преимуще ственный интерес к войне. Эту же тенденцию можно обнаружить и у гре ческих авторов (Аппиан, Плутарх, Дион Кассий), писавших о Риме.

В силу обилия материала, тема войны в античной исторической лите ратуре является воистину неисчерпаемой, и мы остановимся только на одном ее аспекте – на том, как римские писатели, а через них и римское общественное мнение, объясняли причины и формальные основания тех войн, которые вели римляне. Эти объяснения могут сильно отличаться от реальных причин той или иной войны, более того, формальный предлог зачастую предназначался для сокрытия реальных оснований. Тем не ме нее, то, как римляне пытались представить ту или иную войну, может иног да дать ценные дополнения и к вопросу о настоящей причине.

В исследовательской литературе принято подчеркивать отличие рим ского империализма от империализма Нового и Новейшего времени, которое будто бы заключается в том, что у римлян практически отсут Последние примеры – самоубийства Магненция и Деценция в 353 г.

ствовали экономические мотивы для империалистической агрессии и, напротив, преобладали соображения политического, идеологического и престижного характера1. При всей закономерности постановки данного вопроса, можно отметить два возражения.

Во-первых, сами эти исследователи (как, например, Р. Вернер) об наруживают наличие «различных мотивов» и в отношении империализма XIX века, полагая, например, что «чистым» носителем экономической экспансии был только британский империализм, тогда как французс кий империализм скорее диктовался соображениями престижа, немец кий воплощал национальную идею, а Россией управляли принципы пан славизма и идея распространения православия2. Не будучи специалис том в области истории Нового времени, заметим, однако, что даже са мый поверхностный взгляд способен обнаружить в каждой из четырех разновидностей империализма наличие других причин и мотиваций, включая и собственно экономический фактор.

Во- вторых, и это для нас значительно важнее, в своих войнах и зах ватах римляне всегда преследовали и экономические цели. Даже если мы встанем на позицию отрицания таких сложных экономических при чин, как «борьба за рынки сбыта», «свобода торговли» или «торговый империализм»,3 другие мотивы экономического характера обнаружива ются несомненно. К этой категории причин можно отнести захват зем ли в условиях аграрного голода V века до н.э., и захват военной до бычи, которыми сопровождались практически все войны Рима. Анало гичным экономическим мотивом был захват рабов, также фактически обязательный атрибут любой римской войны.

В некоторых случаях экономические причины становились главны ми причинами войн, а на месте таких факторов, как конкуренция или О римском империализме см. напр. Werner R. Das Probleme des Imperialismus und die rmische Ostpolitik im zweiter Jahrhundert v. Chr. //ANRW.T.1.Bd.1. Berlin New-York, 1972. S.502-563;

Carcopono J. Les etapes de l‘Imperialisme romaine. Paris, 1961;

Frank T. Roman Imperialism. New-York, 1914;

Starr Ch. The Roman Place in History// ANRW. T.l.1. Bd.1. Berlin-New-York, 1972;

Hawthorn J.R. The Republican Empire. London, 1963;

Stier H.E. Roms Aufstieg zur Weltsmacht und die Griechische Welt. Kln, 1957;

Harris W. War and Imperialism in republican Rome, 327-70 B.C. Oxford, 1979;

Garlan I. War in the Ancient World. A Social history. London, 1975;

Кащеев В.И.

Эллинистический мир и Рим: Война, мир и дипломатия в 220-146 годах до н.э. М., 1993;

Беликов А.П. Рим и эллинизм. Проблема политических, экономических и куль турных контактов. Ставрополь, 2003.

Werner R. Das Probleme des Imperialismus…S.517-519.

Подробнее см. Беликов А.П. Рим и эллинизм…С.165-206.

борьба за рынки сбыта, можно поставить желание захвата той или иной территории или объекта с целью их эксплуатации. В войне Рима с Та рентом и Пирром (275-272 гг. до н.э.) мы едва ли обнаружим серьез ное торговое противостояние, однако желание воспользоваться матери альными ресурсами богатых греческих городов присутствовало несом ненно4. Говоря о Пунических войнах, едва ли правомерно отмечать тор гово-экономическую конкуренцию Карфагена и Рима, однако экономи ческое, финансовое и торговое могущество карфагенян было основой их военно-политического могущества, а потому требовалось лишить их этой основы. В I Пунической войне было уничтожено около 500 кар фагенских кораблей (Polyb., I, 63,6), а после Второй Пунической вой ны карфагеняне отдали римлянам весь военный флот, территориальные владения и большие деньги (Liv., XXX, 37-38;

42, 11-21;

43-45). Усло виями мирного договора с Антиохом III были не территории (их полу чили союзники Рима), а огромные денежные средства (15000 талантов), военная добыча и флот (Liv., XXX, 43-44).

Если войны на востоке давали фантастические прибыли в виде во енной добычи, художественных изделий и денег, то экономическими причинами войн на западе были природные ресурсы. Испанские войны II в.до. н.э. были во многом вызваны политическими мотивами или даже соображениями престижа,5 римляне активно внедряли латинский язык и римскую культуру,6 однако, наверное, важнейшей причиной экспан сии римлян были испанские рудники и залежи полезных ископаемых7.

Даже война с таким противником, как лигуры, заведомо не содержа щая политического смысла, превращалась, как отметил Т. Моммзен, в массовые «охоты на рабов»8.

Существовали и чисто «экономические» войны. Назовем в их числе Иллирийские войны, по крайней мере, одной из целей которых было закрепление на морских коммуникациях, имевших принципиальное зна Подробнее см. Казаров С.С. Царь Пирр и Эпирское государство в эллинисти ческом мире. Ростов-на-Дону, 2004. С.79-85.

См. Циркин Ю.Б. Древняя Испания. М., 2000. С.156-159.

Циркин Ю.Б. Древняя Испания…С.177-182;

Garcia y Bellida A. Die Latinisierung Hispaniens //ANRW. T.1. Bd.1. Berlin-New-York, 1972. S.462-491.

Циркин Ю.Б. Древняя Испания…С.168-169;

193-199.

Моммзен Т. История Рима. М.-Л., 1937. Т.2. С.75-76;

154. Как писал Т. Мом мзен: «В прежние времена для пополнения контингента рабов достаточно было во еннопленных и естественного размножения. Теперь же новая система рабовладель ческого хозяйства, совершенно так же, как в Америке опиралась на систематичес кую охоту за людьми».

чение для торговли9. В основе санкции против Родоса в 168/7 гг. дей ствительно лежало желание ослабить политическое влияние острова, однако методы борьбы были методами торговой войны, а экономичес ким итогом был переход торговли под власть более лояльного Риму со юзника, Афин и принадлежащего им острова Делос.

Итак, экономические причины играли существенную роль в римской по литике и римских войнах. Это подтверждается и итогом- созданием систе мы грабежа провинций, массового рабства, спекуляцией зерном и вином, неэквивалентного обмена и откупной системы11. Отметим, наверное, еще одно обстоятельство, также повлиявшее на фактическое отсутствие представле ния об экономике, как причине военных столкновений. Этим обстоятельством является то, что наши авторы сравнительно редко говорят об экономике во обще, явно недооценивая ее роль в жизни людей. Речь идет, прежде всего, о реальной экономической жизни, а не о той земледельческой экономичес кой модели, которая сложилась в идеальном восприятии. Наконец, читате лей интересовала война, а в обществе с чрезвычайно высоким престижем войны, военных и военного дела «низкие» и «скучные» экономические сю жеты не могли вызвать особого интереса. Требовались другие, более «вы сокие» причины, к анализу которых мы и намерены перейти.

Начнем с сюжета, казалось бы, не имевшего прямого отношения к на шей теме. Начиная подготовку к походу на Восток, Филипп II выдвинул в качестве его обоснования месть за нашествие Ксеркса в 480 г. до н.э. (Diod., XVI, 89, 2) и особенно – за поруганные и разоренные греческие храмы.

Этот мотив был слишком выгоден, чтобы оставить его без внимания,12 од нако, как ни парадоксально, Исократ не сделал его первостепенным моти вом своего тезиса о необходимости большой Персидской войны.

Подробный анализ этой темы с обзором историографии см. Беликов А.И. Рим и эллинизм…С.38-46. Даже если следовать за автором и отрицать борьбу с пират ством как причину войны, все же невозможно отбросить тот факт, что официаль ным требованием римлян было именно прекращение морского разбоя, которое было понятно для любых возможных целей Рима.

Беликов А.П. Рим и эллинизм…С.165-170.

Nicolett Cl. Economy and society, 133-43 B.C. // CAH. 2-ed. V.9. Cambridge, 1961.

P.637-641.

В данном случае соединялись идея мести за национальное унижение и идея наказания за святотатсво. Последнее обстоятельство Филипп использовал, по край ней мере, дважды: так называемая III Священная война (356-346 гг. до н.э.) сделало его фактическим главой Дельфийской амфиктионии и хозяином Средней Греции, а IV Священная война против Амфиссы (339 г.) позволила ему прорваться в Цент ральную Грецию.

Согласно Исократу, основанием для войны являются собственные про блемы греческого общества. Греческий мир разорен междоусобными войнами (Isocr.Phil., 42-56), перенаселен (Ibid., 96, 120) ему не хватает жизненного пространства, и он запутался в собственных противоречиях (Ibid., 46-54), а потому выходом из создавшегося положения может стать победное шествие на восток и захват новых территорий (Ibid., 120). Соб ственно говоря, факт какой-либо «вины» противника, столь обязатель ный в дипломатии и пропаганде, практически отсутствует: варвары для того и существуют, чтобы эллины решали свои проблемы за их счет.

«Дело в том»,-обращается к Филиппу Исократ, – «что я намерен тебе со ветовать привести эллинов к согласию и возглавить поход против варва ров: убеждение подходит для эллинов, принуждение для варваров» (Isocr., Phil., 16). Задачей Филиппа является полное или частичное сокрушении Персии или «по крайней мере, захватить как можно больше земли и за нять Азию, как говорят, от Киликии до Синопы;

кроме того, основать го рода на этой территории и поселить там тех, кто скитается теперь за не имением необходимых средств к жизни и вредит всем встречным» (Ibid., 120). Можно говорить об откровенном характере империализма Исокра та и заметить, что уже римские политики практически не делали такого рода заявлений, тем более, если они носили публичный характер.

Другим, весьма характерным сюжетом, являются Галльские войны Юлия Цезаря. Общим местом историографии является убеждение, что целью своих «Записок» Цезарь считал оправдание развязанной им в Галлии войны, однако, начиная с последних десятилетий XX в.,13 ис следователи ставят вопрос о том, насколько было необходимо это оп равдание. Вслед за Дж. Коллинзом, мы должны повторить основные вопросы, на которые нам также придется дать свой вариант ответа. Во первых, что именно хотел «оправдать» Цезарь?;

во-вторых, перед кем именно он пытался «оправдаться», и, наконец, какого рода оправдания могли произвести впечатления на читающую публику? Проще всего ответить на второй вопрос- цезарь обращался к римской аудитории, большая часть которой получила от этой войны выгоду, а неко торые даже принимали в ней участие. Нужно ли было оправдывать цели См. напр. Holmes Rice T. Caesar‘s Conquest of Gaul. Oxford, 1911..211-256;

Rambaud M. L‘art de la deformation historique dans les commentaries de Cesar. Paris, 1953;

Collins J.H. Caesar as a Political Propagandist // ANRW. T.1. Bd.1. Berlin-New York, 1972. S.922-941;

Raditsa L. Julius Caesar and his Writings// ANRW. T.1. Bd.1.

Berlin-New-York, 1973. Р.419-433.

Collins J.H. Caesar…Р.923.

подобной войны, если она была одной из самых успешных войн, которую когда-либо вел Рим, привела к всеобщему обогащению и создала систе му военной безопасности? Была ли необходимость «оправдываться» перед победившими солдатами или разбогатевшими офицерами или дельцами, которым победа принесла деньги, славу и высокие должности? Конечно, оставалась и те часть общества, которая не получила от войны особых вы год или даже была связана с ее жертвами, однако и ее мало волновал воп рос, кто начал военные действия первым, Ариовист или Цезарь.

Иным вариантом было отношение к гражданской войне. Огромное зна чение Kriegschuldfrage, стремление любым способом доказать, что войну начал именно противник, представить гуманность собственных воинов, про тивопоставляя ее жестокости и вероломству врага и показать полную за конность и справедливость своих действий – таковы были задачи Цезаря в его втором труде, посвященном bellum civile15. Говоря о гражданской вой не, Цезарь тщательно доказывает, что военные действия начала противопо ложная сторона (Caes. B.C., I, 1-6;

10), тогда как он сам при малейшей воз можности стремился к переговорам о мире (Ibid., I,8;

26;

32-33;

III, 17) и не тронул ни одного военнопленного (Ibid., I, 29;

71-77)16. Для внешней войны (bellum externum) всего этого не требовалось.

Современный пропагандист, как отмечает Дж. Коллинз, действитель но, стал бы доказывать, что завоевание Галлии было вызвано исклю чительно потребностями римской обороны, а римляне подчинили Гал лию думая лишь о том, чтобы обезопасить собственные границы или, по крайней мере, «обеспечить стратегические интересы»17. Тем не ме нее, Цицерон, восхваляя победителя Галлии о речи «О проконсульских провинциях», не говорит об обороне ни слова18. Галлы – исконный враг Рима, правомерность войны, с которыми вовсе не является предметом обсуждения. «Уже с начала существования нашей державы»,- говорит знаменитый оратор, – «не было никого, кто бы размышляя здраво об интересах нашего государства, не считал, что наша держава более всего должна бояться Галлии. Но ранее ввиду силы и многочисленности этих племен, мы никогда не сражались с ними всеми сразу;

мы всегда да вали отпор, будучи вызваны на это. Только теперь достигнуто положе ние, когда крайние пределы нашей державы совпадают с пределами эти стран» (Cic. De prov. cons., 14, 33).

Ibid. Р.942-946.

Ibid. Р. 946-955.

Ibid. Р. 923.

Ibid. Р. 924-925.

Цицерон ничего не говорит об обороне, более того, он восхищается тем наступательным характером военных действий, которым отмечены действия Цезаря. «Замысел Гая Цезаря, как я вижу, был совершенно иным: он при знал нужным не только воевать с теми, кто, как он видел, уже взялся за оружие против римского народа, но и подчинить нашей власти всю Гал лию» (Ibid., 14, 32-33). «Он добился полного успеха в решительных сраже ниях против сильнейших и многочисленнейших народов Германии и Гель веции. На другие народы он навел страх, подавил их, покорил, приучил по виноваться державе римского народа;

наш император, наше войско, ору жие римского народа проникли в такие страны и к таким племенам, о кото рых мы дотоле не знали ничего – ни из писем, ни по устным рассказам, ни по слухам» (Ibid., 14, 33). Цицерон отдает себе отчет, что в настоящее время галлы и другие северные народы не представляют собой столь серьезной угрозы, как это было ранее. Тем не менее, он вспоминает о Марии (Ibid., 13,32) и то, что надо все-таки покончить с галлами как с источником воен ной угрозы (Ibid., 13, 44). Если столь же трудное дело будет оставлено неза конченным и незавершенным, то оно, хотя и подсеченное под корень, все же может набрать сил, разрастись и привести к новой войне (Ibid., 14, 34).

Сопоставляя доктрины Исократа и Цицерона, мы видим значительное сходство и некоторые различия. И в том, и в другом случае речь идет о борьбе с «историческим врагом», в отношении которого признается право вести борьбу «до победного конца», невзирая на «справедливость» вой ны в данный момент, и если греческий оратор считает, что «своя сторо на» имеет право решать за его счет свои внутренние проблемы, то римс кий видит справедливость в том, чтобы покончить с этим врагом в лю бой удобный момент, дабы впредь от него не исходило никакой угрозы.

То, что Цицерон приветствовал тот факт, что Цезарь проник даже «к не известным ранее народам» и громил их полчища (Cic. Ibid., 14, 33), по казывает, что никакой ответственности за «военные преступления» про тив галлов Цезарь, с точки зрения римлян, не нес. Однажды Катон пред ложил выдать Цезаря германцам за «вероломное нарушение перемирия»

во время кампании против узипетов и тенктеров в 55 г. до н.э., однако, похоже, что это была лишь саркастическая реплика, сделанная во время обсуждения почестей победившему Цезарю, которую не поддержали даже ближайшие соратники знаменитого республиканца.

Вероятно, начиная с исследования Г. Брандеса,19 а отчасти и со вре мен Т. Моммзена,20 ученые подчеркивали так называемые «внутренние»

Brandes G. Caius Iulius Caesar. Koepenhagen-Kristiania, 1918. Bd.2. S.63.

Моммзен Т. Римская история…Т.3. С.146.

факторы обвинения Цезаря во время Галльских войн. Иными словами, Цезаря обвиняли в превышении полномочий проконсула, ведении войны и наборе войск «без разрешения сената и народа», совершении действий против союзников и, наконец, в незаконном продлении своей власти в провинции. В принципе, эти обвинения находились в контексте закона Кор нелия Суллы об оскорблении величия римского народа – exire de provincia, educere exercitum, bellum sua sponte gerere in regnum iniussu populi Romani aut senatus accedere (Cic. In Pis., 50). На этом фоне звучали и другие (уже неюридические) обвинения в использовании войны в Галлии для усиления собственного военного, политического и личностного влияния.

Разбор этих обстоятельств не имеет прямого отношения к теме статьи, и нам остается лишь сделать несколько замечаний. Строго говоря, ставить вопрос о каком-либо «превышении полномочий» было бы достаточно слож но. Цезарь, на полном законном основании, имел пятилетний империй над тремя провинциями, превысить который было бы практически невозмож но21. Никакого iniussu populi в данном случае не было, поскольку «сенат и народ» никоим образом не ограничивали его действия, а безусловными прецедентами стали действия Лукулла и Помпея на востоке. Разумеется, в условиях полного господства помпеянской factio в сенате, Цезарь мог опа саться обвинений на любом возможном основании, однако это зависело от внутриполитической обстановки в столице и не имело никакого отно шения к римскому международному и военному праву.

Видимо, единственным примером серьезного процесса на основании lex Cornelia de maiestate был процесс Авла Габиния, который вернул на престол Птолемея XII Аулета, сделав это без санкции сената и народа.

Процесс, несомненно, имел знаковый характер – обвиняемый принад лежал к числу наиболее значительных лидеров популяров и был ини циатором «пиратского закона» 67 года до н.э. В 58 г. до н.э., будучи консулом, Габиний сотрудничал с Клодием, а затем был весьма успеш ным наместником в Иудее, продолжая действия своего патрона, Гнея Помпея. Собственно говоря, возвращение Аулета было инициативой пос леднего, и Габиний был лишь достаточно эффективным исполнителем22.

В 54 г. до н.э. Габиний стал символом римской коррупции, будучи об винен сразу по трем, наверное, самым серьезным статьям римского уго ловного законодательства: оскорблении величия (maiestatas), связанном с египетской кампанией, вымогательствах в провинции (repetundae) и под Collins J. Caesar…Р.923-924.

Mnzer F. Gabinius (11)// RE. Bd.7. Stuttgart, 1912. S.424-430.

купе на выборах (ambitus) (Cic., ad Q.fr., III.1,4;

1,7;

Att., IV, 17-19;

X, 8,3;

App. B.C., 90;

Dio. XXIX, 55-63). Еще одним парадоксом этой исто рии было то, что Габиния (разумеется, по просьбе Помпея) защищал его личный враг и политический противник Цицерон, который считал Габи ния одним из виновников своего изгнания в 58 г. Тем не менее, оптимат ская «партия власти» была настроена против бывшего популяра, а тема египетского похода долго обсуждалась в сенате, причем, на роль руко водителя предприятия претендовали другие сенатские лидеры, включая Лентула Спинтера. Еще в 56 г. до н.э. Цицерон, критикуя Габиния, отме тил его военные неудачи и коррумпированность (Cic. De prov.cons., 4,9).

Так или иначе, после всех сопоставлений pro и contra, Габиний был оп равдан по обвинению в maiestas, но осужден по делу о вымогательствах.

Процесс о предвыборной коррупции не состоялся.

Сущность антивоенного протеста римлян подробно раскрыта в дру гом произведении, «Югуртинской войне» Саллюстия, где очень полно и точно показано поведение народной оппозиции во время непопуляр ной и неудачной войны. Первое выступление популяров во главе с Гаем Меммием происходит именно тогда, когда консул 111 года Кальпурний Бестия заключил мирный договор с Югуртой (Sall. Iug., 29-30). По рас поряжению Меммия народный трибун Л. Кассий Лонгин привозит Югурту в Рим для того, чтобы тот дал показания о коррупции римской верхушки (Sall. Iug., 32, 5). Показаний Югурта так и не дал, более того, он использовал пребывание в Риме для убийства внука Масиниссы, Массивы, после чего уже сенат выслал его из Рима (Ibid., 35,9). Сле дующая волна протестов была вызвана уже поражением при Сутуле, когда оппозиция перешла от слов к действиям и инициировала действия комиссии Мамилия Лиметана (Ibid., 40) и назначение командующим Цецилия Метелла. Первые успехи Метелла фактически свели на «нет»

недовольство народных масс (Ibid., 55) и только неудача при Заме и затягивание войны вызвали новую волну протестов, приведшую к за мене Метелла Марием (Ibid., 64-65;

73;

84-86).

Речи Мария и Метелла, несомненно, составленные Саллюстием, тем не менее, достаточно точно передают суть этого протеста. Меммий на поминает о расправах правящей олигархии, учиненных над Гракхами, попытавшимися облегчить долю народа, и обличает коррупцию и хи щения правящей элиты (Sall. Iug., 31), а Марий говорит о бездеятель ности, некомпетентности, развращенности, алчности, высокомерии и замкнутости правящей знати (Sall. Iug., 85). Именно эти внутриполити ческие аспекты были определяющими при отношении к внешней поли тике. Если отделить их, то получится, что сама внешняя война как та ковая не вызывала в римском сознании серьезных протестов. Не ис ключено, что массы римского народа не очень хотели начала Югуртин ской войны и еще меньше понимали, во имя чего она ведется, однако протест начался тогда, когда во внешней политике начались неудачи и просчеты, военные действия затягивались, а потери и военные расходы начинали расти. Только тогда римляне начинали видеть теневые сторо ны войны, включая философское понимание ее справедливости и даже способность посмотреть на события с точки зрения (Sall. Hist., fr.IV, 69;

Caes. B.G., VII, 77)23. Когда же, наконец, война была по всем прави лам объявлена, виновники ошибочной политики и поражений наказа ны, в армии наведен порядок, а во главе встали честные и компетент ные военачальники, сколь-нибудь серьезные протесты прекращались.

Теперь мы еще раз вернемся к проблеме мотивации войн и отраже нии этой мотивации в историографии. Конечно, реальные мотивы войн, которые вели римляне, мало отличались от любых других. Экономи ческие мотивы (захват территорий, добычи и рабов) сочетались с по литическими (установление контроля или гегемонии, приобретение и защита союзников, насаждение дружественных или лояльных режимов), равно как и с соображениями военно-стратегического или престижно го характера, а иногда (в отношениях с греческим миром) – даже с куль турно-историческими мотивами.

Вместе с тем, можно обнаружить определенную специфику. Парадок сально, но именно римляне, ставшие своего рода символом экспансии, милитаризма и агрессии, ввели понятие «справедливой» и « несправед ливой» войны (bellum iustum) и (bellum iniustum), что было связано с фор мально-религиозным действием, а именно – с фециальным обрядом. Тит Ливий подробно рассказывает об этом обряде в связи с договором меж ду римлянами и жителями Альба-Лонги во времена царя Тула Гостилия (Liv., I.24,4-9). Еще более интересным для нас является сообщение об объявлении Анком Марцием войны латинским городам (Ibid., I.32, 3-10).

Придя к границе враждебной стороны, фециал декларирует себя как по сла римского народа, а затем, после произнесения определенных формул сакрального характера и обращения к Юпитеру в качестве свидетеля, он делает заявление относительно требований римлян и возмещения ущерба, а если получает не то, что требовал, то, по прошествии 30 дней, после того, как было сделано данное заявление, передает дело в сенат. После решения Collins J. Caesar…Р.937-938.

сената происходит собственно объявление войны. «Существовал обычай, чтобы фециал подносил к границам противника копье с железным нако нечником или кизиловое древко с обожженным концом и в присутствии не менее, чем трех взрослых свидетелей, говорил: «Так как народы ста рых латинов и каждый из старых латинов провинились и погрешили про тив римского народа квиритов определил быть войне со старыми латина ми и сенат, т.к. римский народ квиритов рассудил, согласился и одобрил, чтобы со старыми латинами была война, того ради и я, и римский народ народам старых латинов объявляю и приношу войну». Произнесши это, он бросал копье в пределы противника (Liv., I.32,12-14).

Религиозный обряд вводил в военное право определенные нормы. Во первых, война обязательно должна была быть объявлена, во-вторых, фециальное право требовало обязательного обозначения претензий, предъявления своих требований и объявления войны только в том слу чае, если претензии не будут выполнены, и, наконец, подобный подход неизбежно давал противнику некоторое время для подготовки, а «тре бование убытков» могло стать началом для настоящих переговоров. Рим ляне соблюдали обряд, прежде всего, из сакральных соображений, по скольку полагали, что только bellum iustum может обеспечить им по мощь и одобрение высших сил.

О значении последнего фактора свидетельствует один из отрывков Ли вия. Как только римляне и альбанцы вступили в конфликтную ситуацию, обе стороны отправили к противнику послов, причем, Тулл потребовал, чтобы его представители как можно скорее выдвинули свои требования и, получив отказ, объявили войну, «которая должна была начаться через дней» (Liv. I. 22, 3-5). Напротив, царь удерживал в Риме альбанских по слов и принял их только тогда, когда узнал, что римская сторона уже вы полнила свою миссию. Тулл велел передать им следующее: «Передайте ва шему царю, что римский царь берет в свидетели богов: чья сторона пер вой отослала послов, не уважив их просьбы, на нее пусть и падут все бед ствия войны» (Ibid.,I.22,7). Речь в данном отрывке идет просто о послах, однако поскольку спустя некоторое время в рассказе появляются фециа лы и фециальный договор (Ibid., I.24, 4-9), можно предположить, что эти послы могли являться фециалами. Отметим и то, что важность оказаться первым имела не только политический, но, вероятно, и сакральный смысл.

Есть основания считать институт фециалов очень древним24. Как мы уже видели, Ливий относит его появление ко времени Тулла Гостилия Маяк И.Л. Рим первых царей (генезис римского полиса). М., 1982. С.247-248.

и Анка Марция, тогда как Цицерон, Дионисий Галикарнасский и Плу тарх считают, что фециалов ввел еще Нума Помпилий (Cic. De leg., I,73;

Plut. Numa, 12;

Dion. Hal., I. 73), т.е. тот самый рекс, которому обяза ны своим существованием все основные жреческие коллегии. Ливий часто упоминает фециалов, особенно для периода 364-298 гг. (Liv.,IV,58;

VII,7;

9,2;

16,2;

32, I;

IX, 45,6;

X,12). Вместе с тем, есть и поздние упоминания (Liv., XXX, 43,9;

Polyb., III,25-мир с Карфагеном;

Liv., XXXVI, 3,7-12- переговоры с Антиохом III). Функции фециалов посте пенно расширяются: они не только декларируют начало войны, но и уча ствуют в переговорах и дипломатических процедурах.

Римское фециальное или, скажем шире, международное право, ве роятно, находится у истоков ряда более поздних представлений. Конеч но, представление что война является неприемлемым способом реше ния международных проблем, у римлян отсутствовало, но идея, что ве дение войны должно соответствовать неким общим «житейским» пра вилам, несомненно имелась в наличии. Как отмечает Дж. Коллинз, речи Критогната (Caes. B.G., VII,7), Калгака (Tac. Agric., 30) или письмо Митридата в «Историях» Саллюстия (Sall. Hist., fr.IV, 69) свидетельству ют о том, что римляне прекрасно осознавали как предъявляемые им пре тензии, так и степень их справедливости25.

Конечно, римским представлениям о bellum iustum можно было искус но манипулировать. Требования могли быть заведомо неприемлемыми, а объявление войны и тридцатидневая пауза могли быть использованы для реальной подготовки. Наконец, требования можно было менять и усили вать, а поведение римлян в период развязывания III Пунической войны от четливо демонстрирует, насколько паллиативны были все эти правила (App.

Lyb., 75-77;

81;

Liv. Epit., 49;

Diod., XXXII, 6,1-3;

Polyb., XXXVI, 4, 5-7;

Zon., IX, 26)26. Это прекрасно понимали и сами римляне.

Отметим еще одно обстоятельство. Поведение римлян можно оценить окончательно только сопоставив его с поведением других народов, в том числе- противников Рима, которые, как правило, не утруждали себя даже такого рода формальностями. Даже при объявлении общегреческой вой ны Персии в 338 г., Филипп II и его греческие союзники не выдвигали никакой дипломатической альтернативы для ее избежания и вообще ис ключали какие-либо переговоры с противником (Iust., IX, 5-8;


Diod., XV, 89, 3). Более мелкие войны с варварами вообще не требовали каких-то формальностей. Впрочем, даже когда речь шла о «войне между эллина Collins J. Caesar…Р.937.

Подробнее см. Кораблев И.Ш. Ганнибал. Л., 1976. С.339-340.

ми», ситуация часто оказывалась весьма сходной. Дипломатическая под готовка к Пелопонесской войне была особенно тщательной, однако и она фактически заключалась в выборе заведомо неприемлемых и крайне ос корбительных требований, а требования Спарты о роспуске Афинского союза и изгнании всемогущего Перикла вполне сопоставимы с требова ниями римлян о разрушении Карфагена в 149 г. до н.э.

Аналогичная ситуация наблюдается и в войнах Рима. После неудачно го предложения об арбитраже, Пирр начал военные действия и каким либо серьезным переговорам предшествовала битва при Геракле. В г. до н.э., вопреки договору с Римом, карфагеняне послали флот на по мощь Таренту (Liv. Epit., 14), а I Пуническая война, похоже, началась без дипломатической подготовки. Началом Сирийской войны (193-188 гг.

до н.э.) была высадка Антиоха III в Греции и соединение с этолийцами, уже вступившими в войну с римлянами (Liv., XXXV, 43-45), тогда как на собрании ахейцев в Эгах, на котором присутствовал Квинкций Фла минин, царский посол говорил только о могуществе царя и мощи его армии, не пытаясь инициировать какие-либо переговоры (Ibid., XXXV, 48).

Филипп V, заручившийся договором с Ганнибалом, начал в 215 г. до н.э.

необъявленную войну против Рима. Столь же необъявленной была II Пу ническая война, а римское посольство Фабия объявило войну Карфаге ну только после того как Ганнибал уже взял Сагунт. Именно мужествен ное сопротивление сагунтинцев позволило римлянам хотя бы частично наверстать время, упущенное ими во время этой заведомо обреченной на провал попытки дипломатического урегулирования. Таково было по ведение «цивилизованных» противников Рима, противники «нецивилизо ванные» (галлы, лигуры, кельтиберы, лузитане, германцы и др.) просто предпочитали использовать фактор внезапного нападения.

Довольно часто римляне страдали именно по причине своей привер женности к традиционным формам. Во Второй Пунической войне, на чавшейся с необъявленного и даже неспровоцированного нападения Ганнибала на Сагунт (Liv., XXI, 6-7), римляне потеряли немало ценно го времени, дожидаясь, пока посольство не посетит Ганнибала, кото рый даже отказался с ним разговаривать, и Карфаген, власти которого заняли крайне отстраненную позицию, а затем вернется и доложит о сво ей миссии сенату и народу, после того, как последние примут решение о войне27. Римляне часто «оказывались агрессорами» потому, что именно они объявляли войну, тогда как их противники предпочитали сделать это уже после начала военных действий или не делать вообще.

См. Там же. С.66-69.

Остается лишь рассмотреть, из-за чего (конечно, в интерпретации ан тичных авторов) вели свои войны римляне.

1. Наверное, самой распространенной причиной является самозащита, и всегда, когда наши источники могли представить войну как оборони тельную, они это делали. Сколь бы ни убедительным казалось доказа тельство «правоты», и сколь бы ни «справедливыми» казались римские войны, лучше всего было убедить читателя, что война была начата не рим лянами. Из примерно сотни войн 753-282 гг. до н.э., около 60 представ лены как оборонительные или «изначально оборонительные». Таковыми изображены почти все войны V- начала IV вв. до н.э. вплоть до начала Самнитских войн, т.е. почти все войны с вольсками, эквами, этрусками, сабинянами и другими соседями (например, Liv., II, 6,1;

9,1-4;

18,3-4;

II, 24, 1-2;

26,1;

30,8;

30,12;

39,12;

42, 9;

58,3;

64,3;

III, 4, 2-4;

6,4;

25,5;

26,1;

38,3;

38,5;

IV,17,1;

26,2-3;

30,12-15;

49,7-8;

56,4;

58,3;

V, 8,5-6;

28,5 7;

31,3;

VI,3,2;

II,2;

22,1-2;

27,9;

29,9;

VIII,1,1;

29, 1-2;

IX, 45, 5-8), равно как и войны с галлами (V, 36-37;

VIII, 12,7;

9,6 и др.). Примерно с се редины IV века до н.э., когда нападение на собственно Рим и римские владения стало весьма затруднительным, появляется тема «защиты союз ников» и всех тех, кто доверился римлянам. Так, в ряде войн с эквами и вольсками Рим защищал своих союзников, латинов и герников (Liv., IV, 51, 7;

53,1;

VII, 16, 2-3;

17,7-8). Защита союзников стала предлогом для начал всех трех Самнитских войн – Первая – Liv., VII, 32, 1-2;

Вто рая- VIII, 23, 3-7;

Третья- X, 11,11.

2. Тема «защиты союзников» представлена и далее как у Ливия, так и в «Записках» Цезаря. Она присутствует в Пунических войнах (помощь Мессане в Первой Пунической войне и защита Сагунта- во Второй), рав но как и в больших войнах II в.до н.э. на востоке. Во Второй Маке донской и Сирийской войнах Рим, начавший «войну мести» против Фи липпа V, вскоре становится защитником всех слабых государств элли нистического мира (Египта, Родоса, Пергама и греческих полисов) про тив сверхдержав, Селевкидской империи и Македонии Антигонидов.

«Защита союзников» становится важным мотивом в «Записках» Це заря. В 58 г. до н.э. Цезарь защищал римскую Провинцию от возмож ного нашествия гельветов (Caes. B.G., I, 6-7), а затем отреагировал на просьбы о помощи со стороны эдуев, амбаров и аллоброгов (Ibid., I, 11). Вторая война 58 г. до н.э., война против Ариовиста, была санкцио нирована решением общегалльского собрания (Ibid., I, 31-32) и, сверх того, отдельной просьбой племени эдуев, «друзей и братьев» римского народа (Ibid., I, 33). В 55 г. акция против узипетов и тенктеров сопро вождалась помощью галльских союзников (Ibid., IV, 5-7). В 54 г. Це зарь взял с собой в Британию 4-х тысячную галльскую конницу, а так же князей галльских племен, которых он считал ненадежными (Ibid., V, 3). Создавая иллюзию не только римского, но и галльского пред приятия, Цезарь пытался создать аналогичную коалицию в Британии, ядром которой стало племя тринобантов во главе с Мандубракием (Ibid., V,20). Похоже, что в последний раз коалиция галльских племен срабо тала в 53 году, и благодаря этой последней, Цезарь смог быстро пога сить конфликт в Галлии (Ibid., V, 55;

VI, 3). Политические акции Цеза ря не предотвратили Великое Галльское восстание 52 года, однако они могли разобщать галлов и противопоставлять их друг другу. Примеча тельно, что наиболее экономически развитая культурная и богатая часть галльского мира, населявшая области между р.Луара и Пиринеями, вступила в борьбу с римлянами только в 52 г., когда было уже поздно.

3. Идея защиты союзников могла получить расширительное толкова ние, как это, например, было с филэллинизмом, кульминацией которо го стало освобождение Греции в 196 г. до н.э. Этот крайне сложный вопрос является предметом долгой и продолжительной дискуссии,28 точ ки зрения в которой колеблются от оценки римской политики как хо лодной циничной игры, прекрасно осознаваемой обеими сторонами, до мнения, что филэллинизм, идея слияния культуры и защиты достиже ний греческой цивилизации, действительно овладели умами образован ных римлян. Эта статья едва ли является местом, где можно было бы сделать итоговые заключения по данному вопросу, однако несколько суждений все-таки вполне возможны.

Сколь бы скептически ни оценивать роль филэллинизма в реальной римской политике, нельзя не признать два обстоятельства: во-первых, прекрасная игра актера требует хотя бы минимальной степени «вжива ния» в образ, и политики типа Фламинина никогда не сыграли бы свою роль столь же блестяще, не будь в них определенной доли искреннос ти. Сама история неизбежно (хотели ли того обе стороны или нет) сво дила Грецию и Рим. Подчинение римлянам, сколь бы болезненным оно ни было, стало для Греции оптимальным выходом из положения (в про тивном случае ее ожидал продолжающийся распад, междоусобицы и владычество Македонии или Селевкидской Империи), тогда как рим ляне (хотели они того или нет) должны были стать культурными право преемниками Эллады. От греков римляне заимствовали и другие пра Подробнее см. Беликов А.П. Рим и эллинизм…С.313-329.

вовые основания для войн – идею борьбы с тиранами, а отчасти и с царями, смещение узурпаторов в монархических государствах, – за щиту демократии (т.е. коллегиальной системы управления) от автори тарной власти. Согласно преданию, сразу после основания Рима, Ро мул основал специальное убежище (asylium), куда могли бежать все гонимые и преследуемые (Liv., I,8,1). Позже, в период «великих заво еваний» и образования Империи, римляне весьма успешно использо вали идею защиты всех тех, кто, в силу своей слабости, нуждается в могущественном покровителе. Таким образом, римские войны оказы ваются не только необходимой самообороной или защитой всех тех, кто доверился могуществу Рима, но и общим установлением некой глобаль ной справедливости. В мире, основанном только на праве сильного, по явилось представление, что слабый тоже имеет право на защиту. По томки изгоев были готовы предоставить эту возможность.

4. Среди войн Рима есть немало случаев, когда представление о «праве войны» получает несколько расширенное толкование. Римляне активно ис пользуют идею защиты собственных граждан, независимо от того, где бы они не находились (например, тема начала Югуртинской войны) или, на худой конец, мести за их уничтожение (войны с Митридатом). Как бы то ни было, именно страшная «Эфесская резня» стала универсальным оправ данием для любых действий, направленных против понтийского правите ля. Если мы добавим, что любой римский полководец был обязан осво бождать и возвращать на родину оказавшихся в плену или в рабстве рим лян, то можно сказать, что именно с римлян развивается современный принцип, что государство за рубежом должно защищать не только свои, государственные, интересы, но и интересы и права своих граждан, а пос ледние начинают становиться субъектом международного права.


Другие мотивы более понятны. Поводом к войне становилось непо добающее поведение в отношении послов, оскорбление их чести и до стоинства и, тем более, угроза их казни, даже независимо от того, была ли она реализована (помимо уже упоминавшихся Иллирийских войн, см. также liv. Epit., 12). Едва ли какой-либо народ древности относил ся к этому институту международного права столь же скрупулезно, как римляне: римская традиция тщательно фиксирует всевозможные нару шения в адрес своих послов, при этом подчеркивая собственную толе рантность в отношении неподобающего поведения иностранных дипло матических визитеров (Liv., VIII, 6;

Sall. Iug., 33-35), максимальной уг См. прим.9.

розой для которых была высылка из страны. В условиях, когда дипло матия оставалась достаточно опасной профессией, именно римляне на чали утверждать ключевой для современной дипломатии принцип дип ломатической неприкосновенности.

Адекватной причиной для начала войны считалась та или иная помощь (материальная, территориальная или даже моральная) противникам Рима (см., например, Liv., VII, 16, 2-3;

17,7-8;

IX, 16, 6-7;

X, 21, 11-12) и, конечно, нарушение заключенного с Римом договора. Довольно час тыми были ситуации, когда агрессия исходила от обеих сторон, что из бавляло римлян от оправдания собственных агрессивных действий (Liv., II, 65,1;

III,22,2-4;

VIII, 6,7;

13,1-6;

19,1;

23,3-7;

IX,29,3-4;

X,11,11;

21,11-12) Следующим шагом становилась уже «превентивная война»

(например, Liv., II, 22,1-5), предпринимаемая для того, чтобы «опере дить» готовящегося напасть противника. Вероятно, спецификой римс кого права в его сопоставлении с современным, можно считать то, что Рим признавал такого рода войны, в принципе, квалифицируя их как bella iusta. Если Цезарь и хотел доказать что-либо своим современни кам, так это именно то, что к удару готовилась и другая сторона. Ока залось, что это, в общем-то было излишним.

В римскую нормы входили и некоторые другие типы войн, в том чис ле и «войны мести», когда враг наносил особый ущерб (Caes., B.G., VI, 30-44;

VIII, 25) и заслуживал особого, выходящего за обычные рам ки наказания. Кроме того, как мы уже видели на примере речи Цице рона «О консульских провинциях», постоянные войны с одним и тем же противником превращали его в некоего «исторического врага», в отношении которого обычные дипломатические предосторожности ста новились «ненужными». Чаще всего, именно в этом случае, когда при чина лежала в далеком прошлом, а проблема «виновника» становилась необычайно запутанной, римляне вполне допускали возможность соб ственной агрессии (Liv., II, 62,1;

62,3;

IV,30,12-15;

VII,18,1;

20,1-5;

28,1 2: X,6). Войнами с «традиционным противником» или «историческим врагом» способствовали и нехарактерной для современной практики принцип «временного мира», от двух-трех до 40,50 и 100 лет (Liv., I,15,5;

20,5;

V,32,5;

IX,20,3;

41,5;

X,5,12;

37,1-5 и др.), по окончании которого можно было продолжать войну без специального предвари тельного уведомления. Такие отношения были часты в отношениях с этрусскими городами (Фидены, Вейи, Тарквинии, Цере и др.), впро чем, в этом случае, понятия войны и мира как бы поменялись места ми. Если в обычных отношениях базовыми считаются мирные отноше ния, а война нуждается в специальном правовом оформлении, то здесь базовым состоянием была именно последняя. Такие отношения, как пра вило, заканчивались либо постоянным мирным договором, либо (го раздо чаще)- полным подчинением.

Современное международное право не признает ни «превентивные войны», ни «войны мести», ни борьбу с «историческим врагом», ситу ация в античности была сложнее, т.к. ни разрешения, ни запрета на та кого рода действия мы не находим. Вероятно, в этом и заключался оп ределенный смысл, когда, не будучи четкими юридическими нормати вами, эти войны, в принципе, находили понимание со стороны обыден ной бытовой морали30.

5. Говоря о войнах II в. до н.э., следует отметить, что помимо гло бальных войн на востоке (II и III Македонские войны, Сирийская война и подавление восстаний 40-30-х гг.), Рим вел множество войн на севере и на западе. Это были гораздо менее яркие события, однако этих войн было больше, они были более затратными требовали больших усилий и большего числа римских жизней. В 200, 198-196, 194-193, 191, 179, 166 160 гг. до н.э. римляне воевали с галлами (Liv., XXXI, 2;

10;

21;

XXXIII,22,2;

XXXVI,36-37;

XXXIV,22;

46-47;

XXXV,4-5;

XLI,1;

Epit.,46);

в 194, 193, 187, 181-179, 177, 173-172 с лигурами (Liv., XXXIV,56;

XXXV,3;

XXXVVI,38;

XXXVIII,42;

XXXIX,1-2;

20;

XL,41;

53;

;

XLI,12;

XL II,7;

21), истрийцами (XLI, 1-4 ;

II), сардами (XLI,9;

12;

16-17), кор сами (XLI,16). Не менее тяжелыми были постоянные войны в Испании (XXXIII,22;

XXXIV,10;

XXXV,7,6-8;

22;

XXXVII, 46, 7-11;

XXXIX,21;

42;

XXXIX,56;

XL,30-32;

39-40;

47-50- Ливий сообщает о войнах в Ис пании под 197, 195, 193,192, 187, 183, 181-180 и 179 гг.)31.

Ситуация здесь несколько иная. В этих войнах почти ничего не гово рится о какой-либо дипломатии или «военном праве», хотя, конечно, и здесь существовали свои правила, весьма далекие от правил «цивили зованной» войны. Римские источники, естественно, изображали эти вой ны как агрессию противника, однако, более вероятно, что нападающей стороной бывали и римляне. Римская армия наступала, иногда этому предшествовали формальные акции объявления войны, неприятель про тивопоставлял этому внезапные нападения, обман и засады. Появлялся Можно привести известную параллель из частного права. Убийство изменив шей жены, естественно, считалось уголовным преступлением, но римское обществен ное мнение обычно становилось на сторону преступника, тем более, что и сам адюль тер стал уголовно наказуемым деянием.

Мы рассматриваем только те случаи, для которых сохранился полный текст Ливия.

еще один элемент римского имиджа- Рим был не только организато ром цивилизованного мира и наследником греческой культуры- он ста новился непреодолимым форпостом на пути «варварства».

6. Ко времени кризиса конца II и особенно I в. до н.э. в характере войн, которые вел Рим, происходит ряд изменений. Если войны III-II вв. до н.э. обычно завершались договорами, при которых противники римлян сохраняли хотя бы номинальную независимость, то после Тре тьей Македонской войны (171-168 гг. до н.э.)32 воевавшие с Римом го сударства или племена, как правило, теряют это качество и, в лучшем случае, становятся починенными «друзьями и союзниками римского народа», а у худшем – подданными Рима или его рабами. Серия войн 40-30-х гг. II века до н.э. (II Пуническая, Македонская 148-147 гг., вой ны в Испании, Ахейская война, подавление восстания Аристоника в Пер гаме) привели к появлению новых римских провинций (Македония, Азия) и расширению испанских провинций. Югуртинская война (113 106 гг.) превратила Нумидию в римского вассала, а кимвры и тевтоны были просто уничтожены и проданы в рабство.

Большие войны I века до н.э., начиная с Первой Митридатовой войны (89-85 гг.), имеют еще одну особенность – они переходят одна в другую и продолжаются до тех пор, пока естественное природное препятствие или сопротивление покоряемых народов не ставили непроходимый барь ер на пути победоносной римской армии. Начавшись в западной части Малой Азии, Третья Митридатова война (75-66 гг.) закончилась у границ Египта, а жертвами этой войны стали Селевкидское царство и Иудейкое царство Хасмонеев, не имевшие ни малейшего касательства к ее развя зыванию. Начавшиеся на берегах Роны Галльские войны Цезаря закон чились в Британии и на северных берегах Рейна, а массированное на ступление, производимое при Августе, сделало линию Дуная северной границей Империи и едва не привело к покорению центральной Европы.

Единственным государством, претендовавшим на сколь-нибудь равные отношения с Римом, была Парфия, добившаяся этого в тяжелых войнах 50-30-х гг. I века. Впрочем, полного равенства не было и здесь- в «Дея ниях» Август неоднократно подчеркивает это превосходство Империи (см.

R.g.D.A.,32-33), а со времен Траяна последняя действительно пытается добиться «радикального» решения вопроса.

Наконец, происходит постепенное стирание грани между «внешней»

и «внутренней» войной, когда восстание уже покоренных народов со Здесь и далее - до н.э.

четалось с вторжением еще непокоренных «внешних варваров». Наи более ярко это сочетание проявилось в гражданской войне 49-45 гг., в контексте которой Цезарь решил ряд вопросов внешней политики. Гал льские войны (58-50 гг.) стали грандиозной прелюдией к bellum civile, во время которой и произошел ряд внешнеполитических изменений (под чинение Египта, разгром Фарнака, ставший окончательной чертой, под веденной под Митридатовыми войнами, полное подчинение Нумидийс кого царства, подавление восстаний в Испании и Иллирике). В I веке до н.э. в римской идеологии появляется идея глобального «наведения порядка», когда завоевания стали именоваться «борьбой с пиратами», «подавлением провинциального восстания», борьбой с беглыми раба ми или включением вассальных царств в состав Империи.

Таким образом, конкретное рассмотрение причин войн Римской рес публики дает весьма интересную картину.

В принципе, и римское пра во, и римская идеология допускали войну в качестве способа решения спорных вопросов межгосударственных отношений и «продолжения политики иными средствами». Римская идеология допускала несколь ко более расширительное, по сравнению с правом, понимание iusta causa. Это «расширительное» толкование допускало и «войну мести», и возможность «превентивной войны», и борьбу с «историческим про тивником», и другие аналогичные акции, которые, впрочем, должны были все-таки получить хоть сколько-нибудь удовлетворительное объяс нение с точки зрения этики. Постепенно на место обычной «самообо роны» приходят идеи более глобального плана. Рим берет на себя за щиту эллинской цивилизации, защиту от варварского мира, борьбу с пиратами, грабителями и любыми другими нарушителями «нормальной»

жизни и т.п. Все это сливается в единую идею поддержания глобально го pax Romana, когда завоеванный римлянами мир приобретал единый мировой порядок. Это происходит примерно к тому времени, когда Це зарь и Август создали новую сверхдержаву, а Тит Ливий писал свой фундаментальный исторический труд. В начале последнего автор рас сказывает об открытом Ромулом убежище для всех гонимых и неуст роенных людей (Liv., I, 8,4), теперь великая держава принимала на себя эту миссию в глобальном масштабе.

Рим был жестоким обществом, однако именно в его недрах зарож далась идея мировой справедливости.

К.Р. Амбарцумян ФОРМИРОВАНИЕ НОВЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О ВНУТРИСЕМЕЙНОЙ ГЕНДЕРНОЙ МОДЕЛИ В РОССИЙСКОМ ОБЩЕСТВЕННОМ СОЗНАНИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – НАЧАЛЕ XX ВЕКОВ Гендерные модели «конструируются» обществом (т.е. предписываются институтами социального контроля и культурными традициями), воспро изводство гендерного сознания поддерживает сложившиеся системы отношений господства и подчинения, а также разделения труда по ген дерному признаку1. Это означает, что формирование гендерной асим метрии, в том числе и внутрисемейной, протекает не только под влия нием традиции, но и в соответствии с социокультурными контекстами.

В историографической традиции вторая половина XIX – начало XX ве ков ассоциируется с активными модернизационными процессами, кото рые стремительно меняли экономический, социальный, культурный об лик империи. Под влиянием новых контекстов трансформировалась все стороны семейного быта. Б.Н. Миронов связывает пореформенный пе риод с продолжением и усилением процесса гуманизации нравов в се мье2, которая, подразумевает смягчение патриархальности, расширение прав и свобод женщины в семье.

Конструирование гендерной идентичности в контексте социокультур ного пространства России во второй половине XIX – начале XX вв. от личалось противоречивостью, неоднозначностью, переходностью. Тради ционно, женщина была подчинена мужчине – сначала отцу, потом мужу.

Законодательно, согласно семейному праву Российской империи, жена обязана повиноваться своему мужу, как главе семейства, оказывать ему «всякое угождение как хозяйка дома», «пребывать к нему в любви, по чтении и неограниченном послушании». Она не освобождалась от обя занностей по отношению к своим родителям, хотя власть супруга стано вилась приоритетной3. Мужчина должен был любить свою жену «как соб ственное свое тело», жить с нею в мире, уважать и защищать её, обес Репина Л.П. Пол, власть и концепции «разделенных сфер»: от истории женщин к гендерной истории //Общественные науки и современность. 2000. №4. С. 124.

Миронов Б.Н. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX вв.): Генезис личности, демократии, семьи, гражданского обще ства и правового государства. СПб., 2000. С.256.

О правах и обязанностях семейственных. Ст. 107 – 108/Свод законов Российс кой империи. Т.10. Ч. 1. СПб., 1912.

печивать, в соответствии со своими возможностями, материальное бла гополучие, «извинять её недостатки и облегчать её немощи»4.

Взаимные обязательства супругов, закрепленные в имперском зако нодательстве созвучны нормам, отраженным в таком памятнике русской светской литературы как «Домострой». Супружеская иерархия в доре волюционном семейном праве полностью соответствует домостроевс кому, когда жена должна «мужу угодити, и дом свои добре строити и во всем ему покарятися, и что муж накажет то с любовию приимати и творити по его наказанию»5. Безусловно, и законодательство, и «До мострой» являют нам идеальные образы, но которые в реальности пред ставлены были хотя бы фрагментарно. Как ни парадоксально, устойчи вость гендерных стереотипов во многом зависела от самой женщины, так как именно она является хранительницей традиций. Культура каж дого общества существует благодаря преемственности поколений: все знания, умения, навыки, формы поведения, традиции и обычаи переда ются каждому поколению через воспитание6. Женщина, будучи таким «передатчиком» (особенно в непривилегированном сословии, где не было гувернанток), транспортировала из поколения в поколение стерео типы о взаимоотношениях полов в семье.

В данном случае необходимо обратиться к концепту «женственность», суть которого в разные периоды человеческого развития рассматрива лась далеко не однозначно. Светлый и темный лики женственности про ходят через всю историю как зарубежной, так и отечественной культу ры7. Отраженное в законодательстве понимание женской сути основано на снисходительном к ней отношении, восприятии её как существа бес помощного и слабого, которое не может действовать самостоятельно.

Журналист М.Л. Михайлов в середине XIX века отмечал, что среди множества предрассудков в обществе, существует мнение, что муж дол жен, быть образователем своей жены, что ум девушки – tabula rasa, на которой любимый человек может начертить что хочет8. Традиционность этого стереотипа подтверждается очередным обращением к «Домо строю», согласно которому «подобает поучити мужем жен своих, с лю Там же. Ст. 106.

Домострой /Подг. текста и перевод с древнерус. Д.В.Колесова. СПб., 1998. П. 29.

Солодянкина О.Ю. Иностранные гувернантки в России (вторая половина XVIII – первая половина XIX). М., 2007. С. 9.

Кардапольцева В.Н. Женственность как социокультурный конструкт //Вест ник Российского университета дружбы народов. Социология. 2005. №1.

Михайлов М.Л. Женщины, воспитание и значение в семье и обществе. СПб., 1903. С. 65.

бовию и благоразсудным наказанием»9. Юрист Н. Соколовский в году скептически замечал, что закон смотрит на женщину, как на су щество, постоянно нуждающееся в нравственной опоре 10. П.М. Лебе динский полагал, что большая часть замужних женщин остается на той ступени развития, на которой их застигло замужество11. Эти авторы кри тически оценивали положение женщины, осуждали подавление женс кой индивидуальности, и призывали к изменению существовавшего ген дерного порядка. М.Л. Михайлов писал о необходимости открытия сво бодного доступа к образованию для женщин наравне с мужчинами12.

П.М. Лебединский призывал увеличить число поводов для развода и преимущество при этом должно быть на стороне женщины13.

В изучаемый период в общественном сознании постепенно формиро валось новое понимание женщины и её места в жизни, которое противо речило действующему законодательству. С началом реформ (особенно судебной) женский вопрос актуализировался на новом уровне. В среде прогрессивно мыслящей интеллигенции появилась надежда на его реше ние. Н. Соколовский в 1867 году полагал, что судебная реформа дает необходимые средства к изменению положения женщины, кроме того, она будет развивать и поддерживать в обществе осознание этой необхо димости14. В 1880 году И. Тарасов, выступая в зале Ярославской думы, говорил о первостепенной необходимости решения женского вопроса, так как «изменение общественно-хозяйственных условий привело к осозна нию женщинами необходимости работать, поэтому они захотели выйти из опеки и бесправия»15. В 1909 году в журнале «Союз женщин», как одна из задач журнала ближайшего будущего, ставилась теоретическая раз работка вопросов связанных с улучшением экономического, социально го и юридического положения женщины16. В этом же номере был опуб ликован доклад историка Екатерины Щепкиной, сделанный на первом Все российском женском съезде (16 декабря 1908), о положении крестьян Домострой /Подг. текста и перевод с древнерус. Д.В.Колесова. СПб, 1998. П. 29.

Соколовский Н. Современный быт русской женщины и судебная реформа (юридические заметки) //Женский вестник. 1867. №9. С. 68.

Лебединский П.М. Современное положение замужней женщины. Тифлис, 1896.

С. 18.

Михайлов М.Л. Указ. соч.

Лебединский П.М. Там же. С. 20.

Соколовский Н. Указ. соч. С. 57.

Тарасов Н. Об уважении к женщине. Ярославль, 1880. С. 11 – 15.

Союз женщин. 1909. Январь. С. 1.

ки. Из него следует, что общая тенденция сельского быта – непризнание за женщинами каких-либо прав ни в семье, ни в обществе17.

Безусловный интерес в российской публицистике изучаемого периода представляет женская саморефлексия по этому вопросу. О тяжелом поло жении слабого пола в семье и обществе много писала журналистка М.К.

Цебрикова, критически оценивающая систему воспитания девочек, подав лявшую их индивидуальность и самобытность18. Писательница Н.А. Лух манова в одной из своих работ писала о недочетах в воспитании, приучав ших женщину с раннего детства воспринимать беспомощность и подчи ненность как естественное состояние19, что особенно было присуще сред нему классу общества, где представление о примерной дочери связано с «её полным отречением не только от самостоятельных поступков, но и са мостоятельных мыслей»20. Серафима Аргамакова описывала женщину, как рабу и жертву домашней тирании. Одинаково с Н.А. Лухмановой, корень зла она видела в гендерной специфике воспитательных практик, когда де вочки, а потом девушки только и думали о замужестве, как о единствен ном выходе 21. Рефлексия, отраженная в литературе по этому поводу, осо бенно женская – это симптом формирования нового гендерного сознания.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.