авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 12 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ ФГАОУ ВПО «СЕВЕРО-КАВКАЗСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» МПНИЛ Интеллектуальная история РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ...»

-- [ Страница 7 ] --

страцию, прочесть, что на ней изображено и самому сделать неизбеж ный вывод («неизбежность вывода – само собой зависит от редакции, подбирающей снимок). И это импонирует, очень подкупает читателя, которому материал дается без сюсюканий и окриков, в простом, жи вом и в то же время деловом, серьезном порядке»18.

Журнал «Огонек» был, по сути, журналом для семейного чтения, удовлетворяя потребности каждого члена семьи. Он был тем журналом, который расширял кругозор, возбуждал любопытство и участие в жизни страны. На страницах журнала получил свое распространение и такой жанр, как документальная фотография. Печатая на своих страницах ста тьи различных государственных или общественных деятелей, «Огонек»

публиковал также портрет этого деятеля и несколько кадров, иллюст рировавших его высказывания19. Значение фотоиллюстраций в «Огонь ке» было столь велико, что они не только несли большую смысловую нагрузку в виде таких специальных фотожанров, как фотоочерк, фото репортаж, в виде художественных полосных фотографий и разворотов, но все больше исполняли роль обложки журнала, вытеснив репродук ции, плакаты, перерисованные художниками фотографии. Тема журналь ной фотообложки постепенно становилась «флагом» всего номера, под черкивала его содержание20.

Еще одной особенной чертой «Огонька» было то, что журнал всегда шагал в ногу со временем. Журналисты и фотомастера журнала всегда находились в гуще происходящих событий. Это позволяло постоянно вы пускать свежий и интересный материал. И заслуга в этом была именно ре дактора журнала М.Е. Кольцова. Как вспоминал впоследствии писатель Е.Д. Зозуля, Кольцов верил в печатное слово и служил ему, старался на ходить формы более доходчивые. Он отмечал: «…но есть еще одна черта у Кольцова. Он не ограничивается тем, что пишет, хотя он и глубоко верит в печатное слово, он еще что-то кроме этого делает. У меня есть такие при меры: едет он в Париж – дело Горгулова, или в Лейпциг, на лейпцевский процесс, ни там, ни здесь он не ограничивается ролью наблюдателя, писа теля-корреспондента. Он еще предпринимает реальные жизненные шаги.

Например, в Париже, он посетил белогвардейского генерала…, рискуя жизнью он пришел в штаб к врагу, чтоб посмотреть, что представляют со бой эти люди, чем они дышат»21. И в этом был весь Кольцов.

Красная печать. 1925. № 17/18.

Бочина М.А. Указ. соч. С. 53.

Там же.

РГАЛИ. Ф. 2263. Оп. 1. Д. 61. Л. 3.

В период нэпа в журнале получила большое распространение рекла ма. Она была весьма разнообразна, печатались объявления о различных услугах, рекламировались новые предприятия. В «Огоньке» за 1923 год в № 32 была опубликована реклама услугах центральной лечебницы вра чей специалистов, реклама Владимирского хлопчатобумажного треста22.

В журнале публиковались и яркие фельетоны самого М.Е. Кольцо ва. К примеру, в журнале № 24 от 9 сентября 1923 года был опублико ван фельетон «Человек из будущего»23. Фельетон был любимым жан ром М.Е. Кольцова, в котором он воздействовал на аудиторию с помо щью различных сатирических приемов. Учитывая тот факт, что уровень образованности в 1920-е гг. был невысоким, пропагандистские статьи вряд ли могли быть поняты основной массой людей, поэтому наиболь шее воздействие на общество, как неоднократно отмечал Кольцов в сво их выступлениях, можно было оказать через фельетон. Во всех своих публикациях он стремился разъяснить суть политического курса в стра не, обосновать мотивы принятых партией решений, таким образом, кон солидируя общество на выполнение поставленных властями задач. В своих фельетонах Кольцов сталкивает, сопоставляет между собой фак ты, объединяя их одним идейно-эмоциональным мотивом, одним «на строением», одним выводом. В каждом фельетоне резко выражено субъективное отношение автора к изображаемому, непосредственно ви ден сам автор, его «облик», его индивидуальность24.

Все материалы Кольцова независимо от жанров имели политическую и социальную направленность. Известный советский журналист Д. Зас лавский вспоминал о М.Е. Кольцове: «Во всей его фигуре, невысокой и подвижной, было изящество. Годы не старили его. И в легких дви жениях, и в жестах, и в выражении лица оставалось что-то мило маль чишеское и озорное. Он всегда готов был на смелые приключения, на неожиданные выдумки. Он был поэтом своего призвания — журнали стики…Кольцов был одним из первых зачинателей советской школы фельетона, признанным мастером, учителем и другом молодежи, при ходившей в газету с желанием стать «Кольцовыми», писать острые, нуж ные партии статьи, писать их ярко, интересно, оригинально, с веселым, если нужно, злым задором, без ругани и грубости, но, когда это тре бовалось, в высокой степени ядовито. Смеяться в печати усели мно Огонек. 1923. № 32.

Огонек. 1923. № 24.

РГАЛИ. Ф.1854. Оп. 1. Д.7. Л. 1.

гие, но никто из современников не превзошел Кольцова в богатстве от тенков смеха, а также в легкости и художественности языка»25.

Сила фельетонов Кольцова была заметна, заключалась она не только в том, что после известной категории разоблачительных, если можно так выразиться фельетонов, начиналось расследование и прокуратура прини мала соответствующие меры. Основное значение фельетонов Кольцова по воспоминаниям Е. Зозули заключалось в их политической, воспита тельной и публицистической силе, в том влиянии, которое они имели на формирование «политических и бытовых взглядов, на нравы больших масс»26. В публикациях Михаил Ефимович отслеживал реакцию людей на многочисленные нововведения, демонстрируя, как сами рабочие и кре стьяне борются с современными пороками: бюрократизмом, произволом и т.д., тем самым, воздействуя на массовое сознание. Свои фельетоны Кольцов публиковал и на страницах других изданий, только в одной га зете «Правда» было опубликовано около 1200 его фельетонов27.

Немаловажную роль в журнале играли карикатуры. Разнообразие их тематики и насыщенность поражало. В карикатурах отображались та кие темы как: борьба с классовыми врагами, религией, взаимоотноше ния политических сил на международной арене, бюрократизм, и т.д. Это были рисунки замечательных карикатуристов – Б. Ефимова, К. Ротова, Дени, В. Коздинского, Ю. Ганфа, К. Елисеева и т.д.

Сам М.Е. Кольцов уделял много времени работе в журнале, часто устраивал еженедельные «огоньковские» вечера с участием писателей, политических деятелей, на которых поднимались и обсуждались зло бодневные темы. Он «часто председательствовал на этих вечерах, бу доражил участников, бросал острые реплики, подхватывал интересные проекты и предложения»28.

Расширявшиеся масштабы издательской деятельности привели к воз никновению акционерного общества «Огонек», которое в 1926 году было преобразовано в журнально-газетное объединение (Жургаз). Акционер ное издательское общество «Огонек» было создано в феврале 1926 г. для развития издательской деятельности в стране, распространения и экспе диции изданий, для организации рекламного и публикационного дела.

Органами управления общества являлись: общий совет акционеров, со вет общества и правление общества. Пайщиками Акционерного общества Заславский Д. О Михаиле Кольцове/ Михаил Кольцов. Каким он был… С. 4.

РГАЛИ. Ф.1854. Оп. 1. Д. 9. Л. 8.

Там же.

Наш современник. 1961. № 6. С. 239.

«Огонек» были государственные, партийные и профессиональные изда тельства, расположенные во всех концах страны29. Это было большое из дательство, выпускавшее журналы и книги по различным вопросам тех ники, изобретательства, культуры, во главе которого также стоял М. Коль цов. В это время Кольцов осуществлял общее руководство работой прав ления и издательств, был редактором «Огонька», редактором «Советс кого фото», «На литературном посту»30. В этом объединении выходил целый ряд изданий: «Советская архитектура», «Советское искусство», «Лите ратурная газета» «Советское фото», «Чудак» и др. Большое значение имел Отдел распространения, способствующий популяризации «Огонька» в провинции через местные газеты, высыла ющий подписчикам «Огонек» в виде приложении к выписанным газе там32. Замечательный журналист, фельетонист М.Е. Кольцов сумел дать импульс многим периодическим изданиям 1920-х гг. Но, прежде все го, его заслуга в создании нового «Огонька». Его работа по воссозда нию журнала, его развитию неоценима. При М.Е. Кольцове журнал не только возродился на новой советской основе, он стремительно разви вался, сформировал свой неповторимый образ и стал самым массо вым и любимым общественно-политическим журналом в СССР.

В 1930-е годы Кольцов находился в постоянном поиске оптимальных путей утверждения социалистических ценностей в мире. В 1932 г. Поста новлением Политбюро «О т. Кольцове» ему была разрешена заграничная поездка в Париж «для освещения процесса Горгулова» (русского бело эмигранта убившего президента Франции Думера). Являясь председате лем Иностранной комиссии, Кольцов занимался приглашением видных зарубежных литераторов в страну. В 1935 г. он, будучи членом редкол легии «Литературной газеты», принимал участие в международном ан тифашистском писательском конгрессе, который проходил в Париже. На конгрессе была создана Международная ассоциация писателей в защиту культуры, а также ее бюро, президиум и секретариат. В секретариат, ко торый занимался оргвопросами вошел и М. Кольцов.

Второй Международный конгресс писателей против фашизма открыл ся в Валенсии 4 июля 1937 г. В состав делегации был включен и находив шийся в Испании М. Кольцов (глава делегации). Еще в августе 1936 года М.Е. Кольцов был направлен в Испанию в качестве спецкора газеты ГАРФ. Ф. 299. Оп.1.

ГАРФ. Ф. 299. Оп. 1. Д. 1. Л. 3.

РГАЛИ. Ф. 2263. Оп. 1. Д. 61. Л.1.

ГАРФ. Ф. 299. Оп. 1. Д. 1. Л.12.

«Правда». Перед ним была поставлена задача на месте разобраться в обстановке и выявить троцкистскую организацию ПОУМ. Также в его обязанности входило описать борьбу испанских коммунистов с фаши стами. «… Работа над очерками и подвалами…, всегда отрывает целые куски времени (разъезды, беседы на фронте, в частях и прочее, что я считаю обязательным для этого рода вещей, вне зависимости от того, заметил ли читатель эти старания автора быть сведущим). Надо поехать посмотреть самому», – напишет он позже в «Испанском дневнике»33.

Его «Испанский дневник» позволяет увидеть другого Кольцова, ко торый в Испании занимался не только корреспондентской работой. В дневнике он описывает боевые будни коммуниста Мигеля Мартинеса.

Как отмечают исследователи творчества М. Кольцова, его можно было узнать в Мартинесе, «в кратких, разрозненных описаниях внешности», в деталях «которые мог наблюдать только сам рассказчик»34. Об иден тичности Мигеля Мартинеса и Кольцова пишет и его брат, народный ху дожник РСФСР Б.Е. Ефимов: «…Насколько мне известно, Мигель Мар тинес – одно из основных действующих лиц «Испанского дневника» – фигура вымышленная. Под этим именем автор дневника описывает свою собственную «некорреспондетскую» деятельность, впечатления и пере живания. Хорошо помню, как Михаил Ефимович выбирал имя и фа милию для своего «двойника». Имя было взято по имени самого авто ра – Мигель (Михаил). Фамилия сначала предполагалась Анильо (Anillo по-испански кольцо). Но Кольцов отказался от этого слишком «прозрач ного» псевдонима и остановился на простой и распространенной сре ди испанцев и мексиканцев фамилии – Мартинес».35 Некорреспондетс кая деятельность Кольцова была по сути комиссарской. Он работал по литработником, организовывал подбор комиссаров в отдельных воин ских отрядах и соединениях, проводил инструктажи и собеседования, вел разъяснительную и воспитательную работу, занимался реорганиза цией армии, помогал выпускать «Мундо Обреро».

В октябре 1936 г. М.Е. Кольцов был назначен бригадным комисса ром, инструктировал комиссаров армии республиканцев, а по ночам работал над статьями. В ноябре 1937 г. М.Е. Кольцов был отозван в Мос кву. По возвращении из Испании был награжден боевым орденом Крас ного Знамени, избран депутатом Верховного Совета РСФСР, назначен главным редактором газеты «Правда», а его «Испанский дневник» был издан массовыми тиражами.

Скороходов Г. Михаил Кольцов. Критико-биографический очерк. М., 1959.

С. 156.

В 1938 г. Кольцов был арестован. В тот день, 12 декабря, М.Е. Коль цов выступал в Центральном доме литераторов. Доклад его был посвя щен выходу в свет «Краткого курса истории ВКП (б)», в написании ко торого принимал участие Сталин. Подготовить соответствующую рецен зию поручили М.Е. Кольцову. Как отмечает Г.А. Боровик, Кольцов оха рактеризовал эту работу «не бюрократическим языком, а страстно и та лантливо. Так, чтобы писатели приняли книгу не только разумом, но и сердцем»36. После этого выступления Кольцов уехал в редакцию газеты «Правда», где его и арестовали. Арест М. Е. Кольцова был огромной нео жиданностью не только для него самого, но и для миллионов людей. Вот, что писал об этом K.M. Симонов в книге «Глазами человека моего по коления»: «Самым драматическим для меня лично... был совершенно неожиданный и не лезший ни в какие ворота арест Михаила Кольцо ва.

.. Кольцов был для нас в какой-то мере символом всего того, что советские люди делали в Испании... Ни понять этого, ни поверить в это – в то, что он в чем-то виноват или почти виноват. И, в общем, в это не поверили...»37. Кольцову было предъявлено обвинение по 58 11 статье УК РСФСР. В дело были включены материалы, касающиеся его дореволюционной деятельности, когда он был замечен в критике большевиков. Определенную роль сыграли и его отношения с немец кой журналисткой Марией Остен. Работая с делом Кольцова, иссле дователь А.Ю. Гаврюшина отмечала, что «из показаний Т.К. Леонть евой от 25 сентября 1938 г. было взято обвинение журналиста в анти советской деятельности: «КОЛЬЦОВ Михаил является тем скрытым центром вокруг которого объединились люди недовольные политикой ВКП (б) и советской власти вообще, и в области литературы в част ности»38. Руководству страны не нравилось, что Кольцов умел объе динять вокруг себя людей, как говорили его коллеги, «заряжать их своей энергией». Не нравилось и то, что редакция журнала «Огонек»

стала постоянным местом встреч самых талантливых людей того вре мени. Обвинительное заключение было предъявлено Кольцову 15 де кабря 1939 г., а 1 февраля 1940 г. состоялось закрытое заседание Во Там же. С. 157.

Там же. С. 158.

Боровик Г.А. Жестокие забавы вождя или любимый театр товарища Сталина / / Совершенно секретно. 2000. №3. [http://www.sovsekretno.rU/2000/03/6.html.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 383.

Гаврюшина А.Ю. Михаил Кольцов - политический журналист. Дис. на …канд.

филол. наук. М., 2007. С. 181.

енной коллегии Верховного суда СССР. Михаил Ефимович Кольцов Фридлянд был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу с кон фискацией всего лично ему принадлежащего имущества. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал. Он был приведен в испол нение 2 февраля 1940 г. О расстреле М.Е Кольцова долгое время не было известно. Родствен ники Кольцова, отправляли ему денежные передачи, так они имели хоть какую-нибудь связь с заключенным. Но в начале марта 1940 год оче редную денежную передачу не приняли. Брату Кольцова сообщили, что дело журналиста закрыто и передано в верховную коллегию суда. Поз же он напишет в своих воспоминаниях: «М.Е. Кольцов был пригово рен к 10 годам дальних лагерей без права переписки»40. О том, что Коль цова нет в живых, стало известно в начале 1955 г. В телефонном раз говоре К.Е. Ворошилов сообщил Б. Ефимову о расстреле М. Кольцо ва41. Реабилитирован М.Е. Кольцов был посмертно, уже после смерти Сталина, в декабре 1954 г. (по некоторым данным в 1957 г.).

Гаврюшина А.Ю. Указ. соч. С. 187.

Ефимов Б.Е. Жертва культа личности. Лондон, 1967. С. 28.

Гаврюшина А.Ю. Указ. соч. С. 188.

РАЗДЕЛ III.

ИЗ ИСТОРИИ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ Е.А. Круглов (Мавридис) ЭВГЕМЕР И ЕГО НАСЛЕДИЕ В ДРЕВНЕМ РИМЕ В условиях кризисной для античного социума эпохи рубежа эр, когда шло переосмысление традиционного мировосприятия и наступали «су мерки богов» Олимпа, активизировались поиски и воспоследовали, ес тественно, «находки» новых сотеров и новых небесных владык, где своё место заняло в истории философии религии, и учение Эвгемера.

Традиционно эвгемеризм, как оригинальное религиозно-философское ос мысление культа олимпийских богов, относят, судя по античному наследию позднего Рима (Serv. Aen. VIII. 275)1, ко времени жизнедеятельности автора этого учения, то есть с III в. до н.э. и далее, когда на территориях и, особен но, при Дворах эллинистических царств началось едва ли не повсеместное обожествление их правителей2. Спроецировав указанную тенденцию, по ха рактерной для ментальности древних доминанте цикличности времен и эпох, на период ранней древности, Эвгемер стал всерьез полагать человеческую природу и самих владык Олимпа. Таким образом, «официальным» време нем рождения эвгемеризма оказывается эпоха раннего эллинизма.

Между тем, внимательный анализ материалов археологии и эпигра фики западного побережья Анатолии, где компактно сосуществовали друг с другом Лидия и Иония, Кария и Ликия, обнаруживает на ука занных землях уходящую далеко в глубь веков практику почитания гроб ниц (не кенотафов!) таких широко известных по классической мифо логии персонажей, как Сарпедон и Беллерофонт, потомков Аполлона и Асклепия, а равно и гераклида Телефа3. А в 60-х гг. XIX в. благодаря Warmington Е.Н. Remains of Old Latin. L., 1961. V. 1. P. 414-419;

Gurst G.H.

Euhemeros von Mesene/ Lexikon der Antike. Lpz., 1979. S. 163;

Тройский И.М. Ис тория античной литературы. М., 1983. С. 228 сл., 293 сл.;

Штаерман Е.М. Соци альные основы религии древнего Рима. М., 1987. С. 118 сл.

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 147 сл.;

Бикерман Э. Госу дарство Селевкидов. М., 1985. С. 221 сл., 234 сл.;

Левек П. Эллинистический мир.

М., 1989. С. 144-153;

Климов О.Ю. Государство Пергам. Мурманск, 1996. С. 62-67.

См. в этой связи: Childs W. The city reliefs of Licia. Princeton, 1978;

Клейн JI.C.

Бесплотные герои. СПб., 1994. С. 168 сл.;

Круглов Е.А. Культ Аполлона Тельмес ского // Мнемон. Вып. 5 / Под ред. проф. Э.Д. Фролова. СПб., 2006. С. 365 сл.

раскопкам Ч.Т.Ньютона эпиграфика Галикарнасса пополнилась по-сво ему уникальной надписью со стелы (Syll.3 № 372) возле руин храма Посейдона с указанием всех (?) жрецов культа бога морей. Простран ный этот список из столицы Карии возглавляет сын Посейдона – Тела мон, затем – его сыновья Антидий, Гиперий и Алкион, а далее – их по томки вплоть до эпохи эллинизма4. Что с очевидностью свидетельствует о традициях, условно говоря, «стихийного эвгемеризма» задолго до времени жизни эллинистического философа, во всяком случае – на зем лях Восточного Средиземноморья.

О жизни же этого философа известно очень немного, хотя младшему современнику Александра Македонского и было отмерено весьма про должительное бытие (приблизительно 340-260 гг. до н.э.). Скудная ин формация источников свидетельствует, что Эвгемер был уроженцем си цилийской Мессены (бывшей Занклы), откуда позднее перебирается ко двору македонского правителя Кассандра. Последний больше известен в истории своими преследованиями матери Александра – Олимпиады (Just. XIV, 4;

Diod. XIX, 11-51), что, впрочем, имело место ещё до при бытия на север Балкан сицилийского философа-теолога, с которым у ма кедонского царя сложились, судя по всему, вполне дружеские отноше ния. Во всяком случае, как сообщает земляк Эвгемера Диодор, именно с подачи «своего друга» Кассандра Эвгемер и предпринял однажды весь ма удивительное путешествие, речь о котором ещё пойдёт ниже, т.к. по мимо этого во всех отношениях загадочного, реального или мнимого, морского вояжа мы ничего более об обстоятельствах реальной жизни философа не знаем5. Чуть больше известно о его учении, хотя и тут, в основном, на уровне фрагментов, цитируемых иногда вскользь, порой – более подробно. К первым, видимо, следует отнести Секста Эмпирика, когда он бегло упоминает Эвгемера в числе тех, для кого владыки Олимпа были «...те, кто почитался богами, (а на деле – прим. автора) были теми или другими могущественными людьми» (IX. 17. 51). Ко вторым авто рам следует отнести Диодора и жившего шесть веков спустя сирийско византийского хрониста VI в. н.э. Иоанна Малалу, сохранившего фраг менты V и VI книг Диодора, где речь как раз и идет об Эвгемере и его «Священной записи» (« »). Вкратце суть сохранившихся Heller A. De Cariae Lydiaeque sacerdotibus // Jahrbucher flir classische Philologie.

1892. Bd. 18. S. 235;

Фролов Э.Д. Факел Прометея. Л., 1991. С. 93.

Подробнее см.: Brown T.S. Evhemerus and the historians // Yhe Harvard Theological Review. 1946. V. 39. № 4. Р. 259-274;

Vallauri G. Euemero di Messene. Yurin, 1956;

Лисовый И.А., Ревяко К.А. Античный мир в терминах, именах и названиях. Минск, 1996. С. 94.

фрагментов такова: по поручению Кассандра, царя и друга, Эвгемер од нажды отправился в плавание из Аравии по Красному морю. Буря за несла его к островам (неясно: еще в Красном море или уже на выходе в Индийский океан), среди которых выделяется Панхайя. Здесь со времен прибывшего сюда с Крита Зевса в мире и согласии разделенные на три группы-касты (в духе Платона6), со своим кругом занятий каждая, жи вут коренные панхайцы и океаниты, индийцы, скифы и критяне, славя щие основателя и благодетеля Панхайи Зевса Трифилийского (Diod. V.

43. 2). Возле основанного им же, Зевсом, в честь себя храма, великий критянин некогда воздвиг золотую стелу с записью своих деяний, на ко торой после Зевса свои записи (дополнения) внесли его преемники – Ар темида, Аполлон и, наконец, Гермес (V. 46. 7).

По завещанию Зевса с острова вывозят к соседям, в том числе в Аравию, только ладан и мирру (V. 42. 2), хотя Панхайя богата и други ми дарами природы, а жрецам Зевса и вовсе запрещено покидать бла годатный остров (V. 46. 3). Оставляя в стороне детали описания Пан хайи (долина, река, горы и т.д.), отметим то, что подчеркивал в сохра ненных Малалой фрагментах VI книги сам Диодор, комментируя «пу тешествие» Эвгемера. Обращает, прежде всего, внимание определение Диодором Эвгемера как историка, в противовес Орфею, Гомеру и Ге сиоду – те мифологи!... Второе (и основное) заключение Диодора по этому кругу вопросов состоит в том, что труд историка Эвгемера по священ земным богам – Урану, Кроносу и Зевсу, которые постоянно именуются у него emyeioi – «наземные, смертные», что вполне одобря ет и принимает Диодор. Об этом он в приводимом Малалой фрагменте говорит однозначно: у Эвгемера одни боги – вечные и бессмертные, другие – смертные, но из-за «благодеяний к людям удостоившиеся бес смертной почести и славы» (Diod. VI. 1. 2). Комментируя и поддержи вая Эвгемера, Диодор приводит и «свой» пример: «Геракл…, когда он был среди людей, потратил на великие труды и опасности (время? силы?

– прим. автора), чтобы, благодетельствуя людям, обрести бессмертие»

Анализируя утопические построения Ямбула и Эвгемера, фрагментарно со хранившиеся у Диодора, М.К. Трофимова полагает, что автор «Исторической биб лиотеки» находился под влиянием стоика Посидония (Трофимова М.К. Эллинисти ческие утопии (Ямбул и Эвгемер)/ Эллинизм: восток и запад. М., 1992. С. 259). Не отрицая этгог факта, отметим, тем не менее, что сам Посидоний испытывал очевид ное воздействие учения Платона. Равным образом, и в фиксации Эвгемером на Пан хайе трех групп – «каст» населения отчетливо просматриваются мечты об идеаль ном полисе в духе идей учителя Аристотеля.

(I. 2. 4). И чуть дальше: «Людьми родились боги, которых называют бессмертными из-за их благодеяний» (VI. 2). Так, недвусмысленно за вершает автор «Исторической библиотеки» свой пассаж по поводу со здателя эвгемеристской концепции о владыках Олимпа и их потомках.

Эллинистический Восток давал тому массу несомненных примеров ещё до и во времена Эвгемера, а равно и много позднее.

Что же касается античного Запада, то здесь с легкой руки уроженца Мессены его концепт получает развитие, вероятно, не ранее III века.

Во всяком случае, можно с определенной долей вероятности фиксиро вать воздействие его идей на воззрения уроженца Калабрии Квинта Эн ния (239-169 гг. до н.э.). Исторический эпос последнего, «Анналы» в 18 книгах (от бегства из Трои Энея и до времени Энния), был длитель ное время популярен в элитных салонах интеллектуалов поздней рес публики, уступив свое место лишь с появлением «Энеиды» Вергилия, тогда как переведенная с греческого на латынь эрудированным калаб рийцем «Священная запись» Эвгемера осталась достоянием массового сознания в Риме рубежа политических вех, сочетая при этом качества и утопии, и религиозно-дидактического рационализма7.

Еще глубже, чем на Кв. Энния, оказалось, судя по всему, влияние теории Эвгемера на Марка Теренция Варрона (116-27 гг. до н.э.), про дуктивного автора множества трактатов по языку и литературе, мате матике и древностям Рима. Среди обширного, но плохо сохранивше гося его наследия интересны дошедшие до нас фрагменты «Antiquitates rerum divinarum». Труд этот некогда состоял из 16 книг, где четыре пер вые были посвящены ранним жреческим коллегиям Рима (в том числе хранителям Сивиллиных книг), следующие четыре – религиозным праз днествам и святилищам. Книги с 9 по 11 освещали религиозные игры, а также ритуалы обряды посвящения Римской civitas, тогда как две пос ледующие были отведены для общественных и частных sacra. И, нако нец, последние три книги подробно освещали различные категории бо гов, ряд которых на территории Рима был установлен (!) – по Варрону – Ромулом и Титом Тацием. При этом все почитаемые в римским со циуме божества в трактате Варрона были поделены на вечных (искон ных) и определенных, то есть тех, что стали богами из числа людей. А в числе последних указаны как чтимые одним племенем (privati), так и почитаемые всеми, то есть communes: Геракл, Либер, Диоскуры. При чем и в этой категории есть две своеобразные «подгруппы», на кото Штаерман Е.М. Указ. соч. С. 153.

рые рационалистически мысливший даже в теологии Варрон стратифи цировал владык судеб человеческих: есть божества небесные или выс шие (superi), а есть и низшие, земнородные (terrigenae), имеющие вме сто ног змей, как наследие хтонизма (Serv. Aen. VIII. 275-278).

Получается, что перед нами если и не буквальное следование Эвге меру, то, во всяком случае, пример несомненной иррадиации идей уро женца Мессены на общественно значимого современника Цезаря и Ок тавиана. Фактически же Варрон с присущим любому римлянину праг матическим рационализмом «расщепил» религию на три составляющих:

а) религию мифическую, по Варрону, откровенно «ложную»;

б) физи ческую – правдивую, но засоренную массой суеверий;

наконец, в) граж данскую – необходимую и, стало быть, верную.

Подытоживая многотомный и по-своему уникальный труд, Варрон не счел нужным завуалировать свои воззрения на религию, как чисто го сударственное учреждение, в данном случае – римской civitas, ибо «го сударство старше своих богов, как и живописец старше своих картин».

Отсюда уже один шаг до кинизировавшего в вопросах религии Цице рона8 и эпикурейца Лукреция Кара (источник веры – людской страх)9.

Таким образом, не один только Варрон, но, как представляется, це лый ряд фигур первой величины интеллектуально-культурной элиты Рима рубежа эр невольно оказались в той или иной степени в «школе» Эв гемера, во всяком случае – подвержены воздействию идей новых (?) философско-рационалистических учений эллинизма, переплавлявшего в своем горниле и наследие динамичного эллинского менталитета10, и религиозно-философские представления консервативного Востока11.

Державицкий E.B. Цицерон о природе богов/ Цицерон. О природе богов. СПб., 2002. С 10, 17-18.

Воуаnсёе P. Etudes sur la religion romain. Paris, 1972. P. 255 sq.;

Cardauns B.M.

Terrentius Varro. Wiesbaden, 1976. S. 3 sq;

В этом плане, как представляется, определя юще-значимыми для постижения проблемы оказываются следующие исследования кон цептуального характера: Понятие судьбы в контексте разных культур. М., 1994.

В этом плане, как представляется, определяющее-значимыми для постижения проблемы оказываются исследования концептуального характера: Понятие судьбы в контексте разных культур. М., 1994;

Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии.

СПб., 1998;

Надь Г. Греческая мифология и поэтика. М., 2001;

Суриков И.Е. Эво люция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н.э. (Софокл, Еврипид, Аристофан). М., 2002.

Диаметрально противоположные оценки религиозного традиционализма Востока были отчетливо отражены, в частности, в работах Ж. Дюмезиля (Верховные боги индо европейцев. М., 1986) и И.М. Дьяконова (Архаические мифы Востока и Запада. М., 1990).

Получив, не без оснований, с течением времени прозвище Без божник, Эвгемер в сознании антиковедов невольно ассоциируется с Юлианом Апостатом. Но если последний под влиянием ярких ре чей Либания (314-393 гг. н.э.) из христианства вернулся в мир ан тичного язычества, то Эвгемер вроде как никуда и не отступал! Од нако его концепция была много опаснее писем Апостата 12, ибо де факто мессенцем была заложена своего рода «теологическая мина»

под самые основы многовековой олимпийской религии. С непредс казуемыми результатами и последствиями для менталитета антично го мира. В числе каковых, как нам представляется – не без влияния теории Эвгемера, одна группа младших современников Варрона и Цицерона стала выполнять заказ Октавиана Августа по созданию ми фологемы «возвратившегося золотого века»13, а другие пошли даль ше убогого культа «божественных» императоров, что в конечном ито ге во взаимодействии со «стихийным эвгемеризмом» Анатолии (см.

прим. № 3-4 данной статьи) породило феномен монофизитских ере сей наступавшей эпохи раннего христианства. Впрочем, это уже тема отдельного исследования.

G. MOLNR THE BIRTH OF PHILOSOPHY FROM THE SPIRIT OF COLONIZATION A MILESIAN TALE Weber and the Greeks Max Weber opens the Preface to his collected papers in the sociology of religion with the following famous sentence:

A product of modern European civilization, studying any problem of universal history, is bound to ask himself to what combination of circumstances the fact should be attributed that in Western civilization, and in Western civilization only, cultural phenomena have appeared which Юлиан. Письма / под ред. А.Ч. Козаржевского // ВДИ. 1970. № 1-3;

Немиров ский А.И. Рождение Клио. Воронеж, 1986. С. 281 сл.

Как нам представляется, в работах по римским утопиям о «золотом веке»

роль Эвгемера, как предтечи подобных духовных брожений, явно недооценена.

Так, к примеру, в обстоятельном 2-томном исследовании по указанной проблеме Ю.Г. Чернышева (Социально-утопические идеи и миф о «золотом веке» в Древ нем Риме. Новосибирск, 1992) философ-теолог из Мессены упомянут лишь вскользь (ч. 1. С. 40, 109).

(as we like to think) lie in a line of development having universal significance and value1.

In the next paragraphs Weber gives a minute, although somewhat uneven catalogue of sociocultural innovations. He tries to prove the specific– uniquely rational–character of Western («Occidental») development in the spheres of science, art, technology, printed literacy, higher education, especially the training of officials, state organization and economy2. For our present purpose, his thesis concerning the history of science is of interest, namely his statement that «[o]nly in the West does science exist at a stage of development which we recognize to-day as valid»3.

The first response that the reading of his train of thought evokes from us–from us, we can add with a crumb of self-irony, «products of [post]modern European civilization»–may well be that Weber is speaking here as an unreflected spokesman of some out-of-fashion ethnocentrism.

On closer inspection, however, one might discover with Habermas that Weber’s text shows, instead, a certain wavering between two opposing positions: absolutism or universalism (which can be unveiled as ethnocentrism, more specifically as Eurocentrism), on the one hand, and cultural relativism, on the other 4. First, we read about «any problem of universal history», concerning which we are «inevitably and legitimately bound to ask» a question. But precisely who is bound that way? We the «products of modern European civilization» That is, the question seems to be inevitable and legitimate in our particular culture only. Similarly, the question is directed towards the causes of «a line of development having universal significance and value»–but Weber modifies its meaning at once with an insertion: it is instead a line of development that «we like to think of as having universal significance and value. Thirdly and finally, «only in Weber 1930/2005. P.XXVIII, the German original: Weber 1947. Р. 1.

(«Universalgeschichtliche Probleme wird der Sohn der modernen europischen Kulturwelt unvermeidlicher- und berechtigterweise unter der Fragestellung behandeln: welche Verkettung von Umstanden hat dazu gefhrt, dass gerade auf dem Boden des Okzidents, und nur hier, Kulturerscheinungen auftraten, welche doch – wie wenigstens wir uns vorstellen – in einer Entwicklungsrichtung von universeller Bedeutung und Gltigkeit lagen?»).

Jrgen Habermas (1983. P. 157ff, esp. 167) arranges the items of Weber’s enumeration along the Parsonsian society–culture–personality schema as belonging to social modernization, cultural rationalization, and systematic conduct of life, respectively.

Weber, ibidem. («Nur im Okzident gibt es»Wissenshaft «in dem Entwicklungsstadium, welches wir heute als» gltig«anerkennen»).

Habermas 1983. P. 179ff. Habermas (ibid.) nevertheless thinks that, in the final analysis, «a universalist position follows from Weber’s conceptual approach».

the West does science exist», we read–but a qualification comes again:

science in the form «we recognize» as valid. Weber’s frequent use of quotation marks throughout the text also seems to speak in favour of a relativistic interpretation (see, e. g., the German text in footnote 3).

In fact, it is exactly the use of quotation marks that can lead us to an alternative interpretation. According to this, we have to regard Weber’s approach as similar to Peter Berger and Thomas Luckmann’s methodological principle in their book The Social Construction of Reality. As they warn in their Introduction, whenever they write about «the social construction of reality» or about knowledge, these words: ‘reality’ and ‘knowledge’ should be put in quotation marks, signifying that they as sociologists of knowledge are not in the position «to differentiate between valid and invalid assertions about the world» (this is, instead, the task of the philosopher) 5. The sociologist of knowledge is only dealing with knowledge-claims (or reality-assertions) and asks whether the difference between […] two ‘realities’ [taken for granted by the members of two societies, respectively] may not be understood in relation to various differences between the two societies». I think we have to see the same methodological self restriction at work implicitly in Weber’s text6.

This does not mean, of course, that he might not have taken sides in the universalism–relativism controversy, but makes his stance, or his ambiguity, irrelevant to his research program in historical sociology steered by the above question. The goal of this program is «to work out and to explain genetically the special peculiarity of Occidental rationalism, and within this field that of the modern Occidental form»7. As can be seen, the research proceeds in two directions or, rather, in two dimensions. On the one hand, it seeks to understand the peculiarities of Western rationalizing processes by comparative-typificatory analyses of the world religions (primarily, the characteristics of Western capitalist rationalization by analyzing the economic ethics of the world religions). Explanation here consists in identifying those factors and characteristics of other civilizations that are in contradiction with «Occidental» development, in other words, that prevented these civilizations from developing along the line Western civilization did. On the other hand, Weber wants to give causal explanations both to the appearance Berger and Luckmann 1966. Р. 14.

It is easy to recognize the phenomenological method of «bracketing» (or epokhe) behind this use of quotation marks. The difference is only that the philosopher uses the method of epokh in order to finally reach valid results whereas the sociologist of knowledge, in order to look for the social determinants of the view in question.

Weber. Оp. cit. P. XXXIX.

of these impeding factors and to Western development itself. The method of causal imputation [kauzale Zurechnung] Weber here resorts to comes from his 1904 paper on the objectivity of knowledge in social science and social policy. According to this methodological essay, causal explanation in the social and cultural sciences consists in imputing particular causes to those «sides» or «features» [Bestandteile] of particular historical phenomena that have general cultural importance8. At the same time, Weber emphasizes that we have to explore the causal relations both ways. We have to investigate, that is, the effects of religious and other ideas on the practical conducts of life and through them on the social and economic reality (ideas as explanantia). But we also have to inquire, reversely, into the effects of social, economic etc. factors on ideas (ideas as explananda)9.

Obviously, it follows from his interest in the first type of causal relationships, ideas as explanantia, that Weber’s ambitious comparative and explanatory research program takes as its aim the world religions, «the five religions or religiously determined systems of life-regulation which have known how to gather multitudes of confessors around them» 10, Confucianism, Hinduism, Buddhism, Christianity, and Islam, supplemented– because of its foundational historical importance for the last two–by Judaism. The philosophical-scientific culture of the ancient Greeks, in turn, becomes pushed into the background for Weber 11 for two partly interconnected reasons. First, because it was unable to become a mass movement and secondly, because Weber’s interest is directed primarily on ethical rationalization and the achievements of cognitive rationalization are of lesser importance to him12. Although the peculiarities of the Greek philosophical culture appear regularly in comparative remarks throughout Weber’s analyses of Chinese, Indian, and Jewish religions, it is easy to see, however, that this contrastive role is out of all proportion to Weber’s own analysis of the role of «Hellenic spirit» in the development of European Weber 1949. Р. 78–79.

Weber 1930/2005. P. XXXIX–XI.

Weber 1946. Р. 267.

Schluchter (1981. Р. 148) cites a 1919 letter from Weber to his publisher J. C. B.

Mohr, which delineates the following plan: «a brief treatment of the Egyptian, Mesopotamian and Zoroastrian ethics, but also a sketch of the development of the Western Brgertum in Antiquity and the Middle Ages». Evidently, the analysis of Greek philosophical culture was planned to take place in the part consecrated to the ancient Western Bourgeoisie.

For the former, see Weber 1967. Р. 320, for the latter, Habermas. Op. cit. Р. and 209.

sciences and the role of the latter in the development of Western capitalism13.

Given his aims and methodological presuppositions, Weber should have analysed «the combination of circumstances» that resulted in the birth and development of Greek intellectual (philosophical and scientific) culture, too, as a concrete historical phenomenon having universal significance for the birth of Occidental rationalism, even though this (sub)culture was unable to gather directly multitudes around itself.

The problem of the origin of philosophy Now, as for the question of the origins of Greek philosophy and science, so many different, often incompatible, answers have been suggested that they cannot even be attempted to enumerate here. G. E. R. Lloyd (1979, pp. 234ff.) considers five different factors offered earlier as stimulating or permitting the emergence of these intellectual activities:

1) technological progress, mastery led to the development of critical inquiry;

2) economic surplus made possible the leisure necessary for such activities;

3) intercultural exchange (the knowledge of other societies and belief systems) resulted in «an open an critical attitude towards the fundamental assumptions of one’s own society»;

4) the development of literacy had, instead, this effect;

and finally;

5) social and political developments, most importantly the rise of the polis played this role.

In discussing the first four hypotheses, Lloyd argues each time that the factor in question can at best be necessary but not sufficient for the emergence of Greek philosophy and science, all the more because Greek society was not exceptionally developed (or differently developed) in regard to any of these factors, as compared to other contemporary Near Eastern societies.

The polis. Lloyd himself favours the fifth hypothesis. Besides the fact that «the period from the seventh to the fifth centuries was one of a high level of political activity and involvement in Greece», he emphasizes that «the constitutional framework of the Greek city-states differs markedly, in certain ways, from that of the great ancient Near Eastern river civilizations:

Weber (1930/2005. P. XXVIII–XIX) attributes the following peculiar forms and features of Western science to the Greeks: the mathematical foundation of astronomy, rational demonstration in geometry, the Thucydidean «pragma» in historiography and the systematic method of Aristotle in political thought.

indeed some of the institutions of the democracies, such as ostracism, are unprecedented and unparalleled outside Greece»14.

Here, however, two suggestions can be distinguished. According to the simpler one «the spheres of law and justice provide important models of cosmic order» as can perfectly be seen in the case of the early natural philosophers and medical writers15. The more complex second suggestion– proposed earlier by French historians and anthropologists of ancient Greece:

Louis Gernet, Jean-Pierre Vernant, Pierre Vidal-Naquet and Marcel Detienne and adopted by Lloyd–claims that «Greek rationality is the product of the city-state»16. In more details, four aspects of Greek political experience may be held to have influenced directly key features of the intellectual developments: «First there is the possibility of radical innovation, second the openness of access to the forum of debate, third the habit of scrutiny, and fourth the expectation of justification–of giving an account–and the premium set on rational methods of doing so»17.

Architecture as politics. Robert Hahn (2001) gives a detailed critique of Lloyd’s positions (both the one in the 1979 book and its subsequent reformulations and refinements), based partly on earlier criticisms by Frischer (1982) and Hurwit (1985). Lloyd’s theory of the «political and legal causation» of philosophical and scientific rationality cannot be maintained, they argue, not the least because the appearance of philosophical and scientific activity antedates the emergence of the political and legal institutions that is supposed to function as its cause. «[T]he argument that participatory government was central to the initial stages of the innovations of Thales and Anaximander could not find much support from the political realities of archaic Miletus»18. This does not mean, however, that we have to give up entirely the fifth hypothesis. Hahn puts forward an even more sophisticated explanatory theory separating three tiers (as if in a wedding cake). He identifies Lloyd’s approach as one of the first-tier accounts that «focus upon the systematic programs of Plato and Aristotle in order to identify the essential characteristics of philosophy» (epistemological and ontological concerns) and the historical narratives they suggest «tend to look backward in time [...] to determine who should and who should not be included in the story that leads up to them». Second-tier accounts, on Lloyd. Op. cit. Р. 246.

Idid. Р. 247.

Idid. Р. 248.

Idid. Р. 258.

Hahn. Op. cit. Р. 25.

the other hand, «see the rationalizing activity of the Presocratics as characteristic of philosophical thought» and the historical narratives they offer try to account for their rejection of myth and their proposal of rational explanations. Finally, the third-tier account Hahn claims to elaborate seeks «an explanation of precisely what fuelled the rationalizing»19 in the cultural, social and political circumstances of the age. To sum up, the first (= uppermost) tier concerns philosophical activity at its purest form, the second one is related to a more general thing: rationalizing mentality, whereas the third tier refers to the basis of all these intellectual activities and attitudes.

Hahn thus tries «to locate Anaximander, and Thales, in the cultural context from which their innovations emerge», to see «the emergence of philosophical thought, of a rational and prosaic presentation, against the background of ongoing activities in which their enterprises embedded–technological, religious, social, political»20. His specific hypothesis is that Greek philosophy «emerged from, and was embedded within, the social and political complexities that motivated temple building»21. Building monumental temples during the Archaic Age was one of the attempts of Greek aristocracy to secure its eroding authority both internally and externally–this is the socio-political side of the story. And building monumental temples led to the appearance of a new social group within archaic society, the artchitects who provided the first philosophers with intellectual models (e. g. imagining in aerial view, model making)–this is the cultural or intellectual side.

Hypolepsis. Jan Assmann (1992) answers our question concerning the origin of Western scientific culture (in Assmann’s wording, «die Entwicklung eines logischen Regeln der Wahrheitssuche verpflichteten Diskurses»22) by coining the term hypolepsis. This term signifies a specific form of intertextuality which has developed in the Greek literary culture and which made possible a new form of sociocultural coherence.

To summarize Assmann’s theory of culture very briefly, he sets out from the thesis that the cultural identity of a society, and through it social order, can be maintained–in fact, reproduced permanently–by two means: rituals and texts. In case of ritual coherence identity is secured by (what is thought to be) the unchanging repetition of rites. In case of textual coherence, in turn, this role is played by controlled variations produced through the interpretation Idid. Р. 16–17.

Idid. Р. 14.

Idid. Р. 11.

Assmann. Op. cit. Р. 280.

of the foundational texts of the culture in question. Three versions of textual coherence are exemplified by the commentary of canonical text, the imitation of classical texts, and the critique of the foundational texts of scientific discourse. This last type of intertextuality is termed by Assmann hypoleptic and he regards Greek philosophy as a paradigm for it.

The term ‘hypolepsis’ can best be understood as contribution to a debate or picking up the line of conversation. However, the emergence of science and philosophy requires the widening of the hypoleptic horizon, the possibility that one can join in a conversation dispersed in space and time. Following Niklas Luhmann, Assmann identifies three cultural and technical innovations that made this hypoleptic intertextuality possible. One is, obviously, writing and literacy without which the preservation of messages is very difficult and of low efficiency. Another condition is a new–fallibilistic and intersubjective–concept of truth according to which we all are born into a discourse already running and the best we can do is to learn how to respond authentically and critically to our predecessors. Finally, hypoleptic intertextuality also needs an institutionalized frame that can replace the situative frame of living speech. Such social institutions for dialogues with texts were, Assmann notes, the Platonic Academy and Aristotle’s Peripatos.

Complex accounts. Lloyd, as we have seen, argues that the first four factors in his list–technological progress, economic surplus, intercultural exchange, and literacy–are at best necessary but not sufficient causes, or conditions, of the birth of philosophy. His main argument is that in these fields there was nothing exceptional in the Greek development as compared to the neighboring societies.

The specificity of Greece lies in its sociopolitical institutions, primarily in the rise of the polis. Hahn in turn shows a specific set of technological innovations (in the field of architecture) that, pace Lloyd, can be regarded as exceptional.

Similarly, Assmann shows that in the field of communication technologies there was an exceptional development in ancient Greece, the emergence of hypoleptic intertextuality based partly on the development of literacy.

However, Assmann does not investigate how the conditions of hypolepsis– writing, a specific truth-conception, and frame–came into being historically and Lloyd states only in vague generality that the different factors might have combined in bringing into existence philosophy and science. The account Hahn offers is superior to theirs in three respects. He reflects methodologically on the structure of explanation (the three tiers), he tries to elaborate the way how different factors–social, political, economic, and intellectual–might have conjoined, and finally, he moves from the macro-level approach characteristic of both Lloyd’s and Assmann’s account towards a more micro-level analysis of the local society of Archaic Ionia, and Miletus, of the interest groups and social roles within that narrower society.


Earlier (Molnr 2000 and 2001) I suggested a schema for providing a sufficiently complex account of the origins of Greek philosophy. The schema is based on the methodological principle (a version of methodological individualism) that every explanation of this kind has to be capable of being interpreted at the micro-social level as well (that is, from the points of view of the individual actors). This by no means excludes explanations operating with supra- and infraindividual factors (such as unconscious structural cultural patterns, socioeconomic mechanisms, unconscious desires, interests or «false consciousness»), only requires that these factors be capable of being formulated from the subjective angle (at worst as subjectively incomprehensible conditions regarded by the actors as «given once and for all»). To put the principle negatively, if a macro-sociological explanation cannot be translated (transliterated) into the micro-level of the individuals, it is a serious argument against it. One of the advantages of this requirement, I think, is that it makes possible to appraise the role of contingent vs. necessary factors in the emergence of a phenomena acquiring general significance23.

Now, I think that the factors contributing to the emergence of a new kind of intellectual activity (in the present case, to that of Greek philosophy and science) can be arranged in three categories: «objective» possibilities, motivations and models. Among objective possibilities (always in the sense of possibilities supposed by the actors to be objectively given) we have to count the free time, the knowledge, the abilities, the tools, and the social permission necessary for pursuing the activity in question. As for motivations, they can be either external ones (such as social requirements or reward, economic profit etc.) or internal to intellectual field (Plato’s and Aristotle’s «wonder» or Max Weber’s «meaning of life»). Finally, the models adopted can also be either behavioural (social role models) or intellectual ones (as in Hahn’s hypothesis).

In what follows I will make an attempt at the temptative reconstruction of the social genesis of early Greek philosophy along the above lines by investigating what kind of particular social institutions and social organizations existing in the society of its birth might have made possible the emergence of philosophical-scientific practice, what institutionalized system, or systems, of non philosophical and non scientific activities might have harboured the nascent philosophizing-scientific ones. This task naturally belongs within the sociology of knowledge.

For methodological individualism and the micro-macro problem see Alexander et al.

1987 and Coleman 1990.

Miletus, the mother city of philosophy As it is familiar even to the beginner student of the history of philosophy, the first three Greek philosophers we know by name, Thales, Anaximander, and Anaximenes alike came from the same Ionian city, Miletus. The beginning of Greek philosophy and science is traditionally tied to an astronomically exactly datable event: the eclipse of the sun on 28 May 585 BC, which is said to have been predicted by Thales (Herodotus I 74)24. In spite of the uncertainties accompanying this and practically every other piece of information about the life and work of the early Greek philosophers, on the basis of evidence one thing seems hardly questionable: that in the first half of the sixth century BC it was in Miletus, and almost exclusively in Miletus, where intellectual activities of this kind were carried out. Activities, namely, in which the western philosophical-scientific culture originated. The traditional term for this earliest stage of philosophy is «Milesian School» whereas Hurwit (1985: 203) talks of the «Milesian monopoly» of philosophy and science in this period.

The most probable dating of the Milesian philosophers is as follows (Table 1)25.

Table 1.

The chronology of the Milesian philosophers year of birth year of active years (BC) death Thales 624 – 546 before 585 – before Anaximander 610– 546 after 580 ?– before Anaximenes 585– 528/5 after 546 ?– 528/ The traditional accounts about the relationship between these three thinkers (Anaximander was «a kinsman, pupil and successor of Thales»–Suida s. v.;

Anaximenes was «a pupil of Anaximander»–Diogenes Laertius II.3) are most probably late speculations. But if this is the case, can we legitimately speak of a Milesian School–and if we can, in precisely what sense? Hermann Diels in an 1887 paper answers the first question definitely affirmatively.

[T]he development of Greek philosophy took place from the onset in the same form of a guild or school which we find in its flowering and which Historians of science usually point to the high improbability that Thales did, and could, have at his disposal either the appropriate astronomical theory to understand the true nature of solar eclipses, or the appropriate mathematical tools to predict their occurrence. Several suggestions have been made to find a plausible way how, in spite of this, he could at least hit upon the date by accident;

most recently see Couprie 2011.

For the calculations – and concerning their highly hypothetical character – see e. g.

Kirk, Raven and Schofield 1983. Р. 76, 100–101, and 143–144.

endured persistently to the end of the pagan era. After all, in every craft and science it is the corporation, and not the individual, that we came across first in an historically concrete form even though later the tradition places an inventor or founder on its head26.

Diels points to the guild of Homerids in epic poetry, the Asclepids in medicine and the Daedalids in architecture and he notes: «The existence of these schools transmitting technical skills explains the specific character of Greek art and science and also its rapid development which was not hindered again and again by autodidactic experimentation»27. Regarding philosophy we should not think of as late formations as the Platonic Academy or the Aristotelian Lyceum. (Remember, these were Assmann’s examples!) Already Pythagoreanism was a well established social organization–even if its nature cannot be reconstructed with precision. Therefore the question whether the Milesians worked within some institutionalized social organization is far from being anachronistic. Diels supports his hypothesis with the following argument.

In all probability, Thales did not leave writings. Still, […] later thinkers, first of all, members of the Peripatetic School, Aristotle, Theophrastus and Eudemus, possessed certain knowledge about his teachings. How could these doctrines be handed down to them? Perhaps similarly to the way how certain facts of his external life have been preserved in the memory of his fellow countrymen? Definitely not. We have to seek the possibility of this transmission much more in the existence of a permanently functioning school, which piously bequeathed to posterity, along with his teachings, the memory of the inventor and along with the organization of the school, the celebration of its founding hero–similarly as the doctrines of Pythagoras, Socrates, Pyrrho, and Carneades came down to us through the piety of their pupils28.

John Burnet (1920) adds another argument for the existence of a Milesian School:

The doxographers speak of Anaxagoras as the pupil of Anaximenes. This can hardly be correct;

Anaximenes most probably died before Anaxagoras was born. But it is not enough to say that the statement arose from the fact that the name of Anaxagoras followed that of Anaximenes in the Successions. We have its original source in a fragment of Theophrastos himself, which states that Anaxagoras had been «an associate of the philosophy of Anaximenes». Now this expression has a very distinct meaning if we accept the view as to «schools»

Diels 1887. Р. 243. [My translation. G. M.].

Ibid.

Idid. Р. 246.

of science set forth in the Introduction (§ XIV.). It means that the old Ionic school survived the destruction of Miletos in 494 B.C., and continued to flourish in the other cities of Asia. It means, further, that it produced no man of distinction after its third great representative, and that «the philosophy of Anaximenes» was still taught by whoever was now at the head of the society.

I think Diels’ and Burnet’s argumentation can be supplemented by further arguments (although I would not dare to draw such a categorical conclusion as they did). First of all, let us complete Table 1 with some new names (Table 2).

Table 2.

The chronology of the Milesian philosophers and scholars year of birth year of active years (BC) death Thales 624 – 546 before 585 – before Anaximander (I) 610– 546 after 580?– before [Cadmus?]* ca. Anaximenes 585– 528/5 after 546 ?– 528/ Hecataeus ca. 550– 476 ca. Dionysius ca. Hippodamus ca. 500– ca. 410 ca. [Leucippus?]16 ca. 4th century Eubulides 4th century Anaximander (II) If we write next to the philosophers those persons who, according to the tradition, pursued intellectual activities more or less related to philosophy in Miletus in the sixth to fourth centuries, we get an almost continuous series down to the middle of the fifth century, something that seems to be a chain of generations. However, one may ask on what grounds do we group together the philosopher contemplating on the origin of the universe, the logographer writing the local history of his town or preparing genealogies for aristocratic families, and the city-planner?


Let us take the following hypothetic picture as our starting-point: A narrow circle of individuals pursuing intellectual activity cultivates a–rather complex or heterogeneous–stock of knowledge. Cultivation means both the production of knowledge and its transmission to the next generation.

Nevertheless, there is a certain discrepancy between these two activities.

As for knowledge production (research) there can be considerable * The brackets and the question mark means (1) in the case of Cadmus that his historicity is debated, whereas (2) in the case of Leucippus that his Milesian origin/ citizenship is far from being sure.

differences between the individuals due to their respective research interests and other contingent factors. Some concentrate on cosmogony, others specialize in local historiography, still others in city-planning–and all of them publish writings in their own special fields. As for knowledge transfer (teaching), however, they all transmit to the next generation the same common stock of knowledge, which they enrich and expand by their writings. Posterity–«of course»–categorizes the individuals according to their specific contributions, whereby Thales becomes a sage and natural philosopher, Anaximander a natural philosopher and geographer, Anaximenes «only» a natural philosopher, Hecataeus a logographer and geographer, and Hippodamus a city-planner and political thinker. Meanwhile–«of course», again–the basic unity of their activities and thoughts as well as the social ties connecting them sink into oblivion. That is: everything that made them the members of a common social organization, a school.

I think the sheer possibility of the picture outlined above justifies two important methodological requirements. If we want to reconstruct the origins, maintenance, and diffusion of early Greek philosophical culture, we have, first, to disregard our (value)-judgements about the philosophical importance of individual thinkers, and second, to take into account those individuals whom traditional (ancient or modern) intellectual historiography reckons among other «occupational categories» and neglects. These methodological principles might render possible for us to catch, in the extant material, sight of patterns concerning early Greek intellectual life (most importantly, networks of social ties, routes of knowledge transmission) that the ancient philologists (biographers, doxographers etc.) were unaware of– and therefore they could not falsify or distort them either consciously or unconsciously, which is a recurring problem for source critique.

I think I can offer two further arguments for the above hypothetic description of the circumstances of Milesian philosophy. First, not only, as Burnet thinks, the preservation of information concerning Thales’ philosophical teachings can be explained by the existence of an intellectual community keeping its traditions. «Anecdotes» such as the ones about the two untaken pieces of advice Thales and Bias of Priene gave to the Ionians (Herodotus I.170), and even more the story of Hecataeus’ two similarly untaken pieces of advice given to Milesian tyrant Aristagoras in his (obviously exclusive) meetings with his followers during the Ionian Revolt (Hdt V.36 and 125–126) may also be preserved this way. Who and why would have otherwise wanted to keep alive the memory of a «privy councillor’s» failed attempts to influence the events. It might even be that most of Herodotus’ rather Miletus-centered (although not really pro-Milesian) account of the Ionian Revolt and its antecedents originates from the collective memory of such a community. (Remember that Herodotus and Hippodamus of Miletus were not only contemporaries but they in all probability got in contact with each other during their stays at Athens and/or at Thurii).

Second, the occupational roles that the biographical tradition attributes to the early philosophers, roles which at first sight seem to be rather heterogeneous, may still be arranged in a reasonable pattern if we take into account the social milieu these individuals lived in. The milieu of Miletus divided by considerable economic inequalities, afflicted by social conflicts, exposed to outer threats (first by the Lydians, then by the Persians), subsequently conquered de facto by the latter people, on the other hand showing an unparalleled achievement in colonization and, in the meantime, ruled alternately by oligarchic, tyrannical, and democratic regimes. In the leading circles of this city the social roles of the innovative problem-solving engineer, the logographer engaged in preserving the past, the geographer stockpiling empirica l knowledge, the apoikist («colonizer») leading a–probably discontented–part of the population to a new home, and the philosopher providing ideology for this or that social group may very well met either in one person, or in the division of labour of a small, closely-knit group29.

The question precisely is what institutionalized connections existed between these roles, at one level, and, at another level, between the individuals performing these roles. Further, what relation the development of these specific social roles bore to the characteristics of Milesian life listed rather sketchily above? And finally, how did these institutionalized social relations contribute to the development of the philosophical and scientific revolution in Miletus?

Let me touch upon just one moment in the history of Miletus, a moment, let us add, that makes the city rather exceptional even within its narrower social environment. This is colonization30. Although we cannot confirm by historical evidence Pliny’s statement (NH 5.122) that Miletus alone founded ninety colonies, the number of the foundations that can be identified (localized and dated) with considerable certainty is still impressive (Table 3).

For the social history of archaic Miletus, see Gorman 2001 and Graeves 2002.

As for the problems of the modern term ‘colony’ and its derivatives and a suggestion for using the autochthonous terms ‘apoikia’ and ‘kleroukhia’ as bases for a new terminology («to apoikize», «apoikization», «to kleroukhize» etc.), see de Angelis 2009, 49–54.

Table 3.

Milesian colonies with their most probable years of foundation Year of foundation (BC) Apoikia (“colony”) 7th century ca. 680 Abydos, Kyzikos, Priapos, Prokonnessos ca. 657 Istros ca. 647 Olbia ca. 626 Kios ca. 610 Apollonia, Sinope ca. 600 Miletupolis ? Paisos 6th century ca. 580–70 Odessos, Kepoi, Pantikapaion, Theodosia, Tyritake ca. 570–60 Nymphaion, Amisos ca. 550 Dioskurias 509 Myrkinos(I) ? Bizone, Tomis, Tyras, Artake, Leros 5th century 497 Myrkinos(II) after 494 Skepsis, Phasis, Dionysopolis As can be seen, Miletus started colonizing some one hundred years before the appearance of philosophical activity and most of her known 6th century foundations can be dated to the time of the first Milesian philosophers32.

For the details, see Hansen and Nielsen 2004.

Of particular interest is Apollonia, for two reasons. According to an ancient source, Aelian (VH 3.17), the founder of this apoikia was the Milesian philosopher Anaximander.

Although this is most likely false since its most probable year of foundation coincides with his most probable year of birth, the very fact of this coincidence may well be a telling sign of some dimmed and corrupted piece or pieces of information about the connection between the man and the city. According to Aristotle (1303a36–38) «the people of Apollonia on the Euxine after bringing in additional settlers fell into faction». Anaximander might have had some role (not necessarily that of the apoikistes) in this second wave of apoikism. Furthermore, Apollonia was the city of birth of Diogenes, one of the latest, and rather conservative, representatives of Presocratic philosophy, who was active in the second half of the fifth century. Another Diogenes, the more famous Cynic philosopher, born at the end of the fifth century, came from Sinope founded by Milesians the same year as Apollonia. These facts, I am convinced, fit into a general pattern of the spread of early Greek philosophical activity:

most of the cities from where philosophers came in one generation can be shown to stand in some relation with one or another city of birth of philosophers of the previous generation.

Without claiming to give a complete survey of the intellectual tasks colonization requires (either in a leader’s or in an adviser’s position), we can enumerate several one. An extensive (and possibly politically directed) colonizing activity needs the acquisition, and continuous accumulation, of practical knowledge and abilities in the fields of e. g. navigation, intercultural communication and city-planning. All these can be backed by more theoretical fields such as geography, astronomy and ethnography. (We should not think of distinct disciplines, of course;

even the practical and the theoretical domains of knowledge might have been merged for a long time in the practice as well as in the mind of their practitioners). It also needs practical intellectual (mostly organizing) abilities such as structuring social life in time (preparing a calendar, fixing the dates of holidays etc.), in physical space (the architectural side of city-planning) and in social space (making a constitution, dividing the population into groups, creating social, political and military institutions and institutional roles etc.). It requires activities for maintaining social, cultural and economic connections with the mother-city and with strategically important neighbouring cities, possibly of common origin33 and also for maintaining continuity with the past, both with the time of the foundation and with time of the Milesian ancestors (Assmann’s cultural coherence). This multiple set of activities can easily be matched with the activities of the Milesian philosophers and scientists of the day, which makes probable their participation in the colonizing process although we know almost nothing about the concrete form of this participation.

Nevertheless, my hypothesis that colonization, primarily Milesian colonization, had a prominent role to play in the birth of philosophical and scientific activities in Greece does contradict neither Hahn’s thesis about the role of architecture, nor Assmann’s theory of hypoleptic intertextuality, nor the more general (and macro-level) hypothesis that the specificities of the Greek political sphere played the decisive role in the complex causal nexus of this old Milesian tale.

References 1. Alexander J.C. et al., szerk. The Micro-Macro Link. Berkeley: The University of California Press, 1987.

2. Assmann J. Das kulturelle Gedchtnis. Schrift, Erinnerung und politische Identitt in frhen Hochkulturen. Mnchen: Beck, 1992.

The fact that the overwhelming majority of the Milesian colonies were situated (concentrated) along the shores of the Sea of Marmara and the Black Sea must have something to do with this.

3. Burnet J. Early Greek Philosophy. London: A&C Black, 1920.

4. Coleman J. S. Foundations of Social Theory. Cambridge, Mass.: The Belknap Press, 1990.

5. Couprie D. L. How Thales Was Able to Predict the Solar Eclipse of 28 May 585 B.C.// Heaven and Earth in Ancient Greek Cosmology. From Thales to Heraclides Ponticus. Springer. 51–62. old., 2011.

6. De Angelis F. Colonies and Colonization. In G. Boys-Stones, B. Graziosi and P. Vasunia (eds.) The Oxford Handbook of Hellenic Studies. Oxford University Press, 2009.

7. Diels H. ber die ltesten Philosophenschulen der Griechen. In Philosophische Aufstze Eduard Zeller gewidmet. Leipzig, 1887.

8. Frischer B. The Sculpted Word. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1982.

9. Gorman V. B. Miletos, the Ornament of Ionia. A History of the City to 400 BC. University of Michigan Press, 2001.

10. Greaves A. M. Miletos. A History. Routledge. London s New York, 2002.

11. Habermas J. The Theory of Communicative Action. Vol. 1. Reason and the Rationalization of Society. Translated by Thomas McCarthy. Boston:

Beacon Press, 1983.

12. Hahn R. Anaximander and the Architects. The Contributions of Egyptian and Greek Architectural Technologies to the Origins of Greek Philosophy. Albany: State University of New York Press, 2001.

13. Hansen M. H., Nielsen T. H. An Inventory of Archaic and Classical Poleis. Oxford–New York: Oxford University Press, 2004.

14. Hurwit J. M. The Art and Culture of Early Greece, 1100–480 B.C.

Ithaca–London: Cornell University Press, 1985.

15. Kirk G. S., J. E. Raven and M. Schofield The Presocratic Philosophers. Cambridge University Press, 1983.

16. Lloyd G. E. R. Magic, Reason and Experience. Studies in the Origin and Development of Greek Science. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

17. Molnr G. A blcselet eredete. Munkahipotzisek a korai grg filozfia szociogenezishez. Els rsz. (The Origins of Philosophy. Working Hypotheses for the Sociogenesis of Early Greek Philosophy. Part One)// Acta Scientiarum Socialium. 2000. №7.

18. Molnr G. (A blcselet eredete. Munkahipotzisek a korai grg filozfia szociogenezishez. Msodik rsz. {Part Two.}//Acta Scientiarum Socialium. 2001. №10.

19. Schluchter W. The Rise of Western Rationalism. Max Weber’s Developmental History. Berkeley–Los Angeles–London: University of California Press, 1981.

20. Weber M. «Author’s Introduction» in: id. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. Translated by Talcott Parsons. London and New York: Routledge, 1930/2005.

21. Weber M. «The Social Psychology of the World Religions»/ H. H.

Gerth and C. Wright Mills (eds.): From Max Weber: Essays in Sociology.

New York: Oxford University Press, 1946.

22. Weber M. Gesammelte Schriften zur Religionsoziologie. Tbingen:

J. C. B. Mohr, 1947.

23. Weber M. «Objectivity in Social Science and Social Policy»/ The Methodology of the Social Sciences. Translated and edited by Edward A.

Shils and Henry A. Finch. Glencoe. Ilinois: The Free Press, 1949.

24. Weber M. Ancient Judaism. Translated and edited by Hans H. Gerth and Don Martindale. Free Press, 1967.

J. Tzsr PHENOMENOLOGY AND THE METAPHYSIС OF MIND 1. The Phenomenology of mind By phenomenology of mind I mean an investigation of the mind which explores its phenomena from the point of view of how is it like for the subject to experience it. Thus I mean by phenomenology of mind the analysis of the experiences of the subject from a first person or subjective perspective;

the investigation of how things appear for the subject, from the point of view of the subject, from the perspective of the subject.

From this standard definition of phenomenology follows a particular methodological principle which is called phenomenological reduction in the phenomenological literature. This principle was defined by Edmund Husserl in one place as follows:

(According to phenomenological reduction): everything transcendent (everything not given immanently to me) is to be assigned the index of zero, that is, its existence, its validity is not to be assumed as such, except as at most the phenomenon of validity. I may have recourse to the sciences only as phenomena, and therefore not as systems of valid truths, or as premises, or even as hypotheses that I could use as points of departure – for instance, the whole of psychology or the whole of the natural sciences. (Husserl 1907/1999: 63-64).

This definition says: when we investigate the mind in a phenomenological manner, we must be especially careful not to be influenced by our common sense opinions and scientific convictions about the mind. In the course of phenomenological research we must – as the saying goes – «put into brackets»

all of these. Only in this way can we focus on the intrinsic characteristics of the subject’s experience – that is, on those characteristics which characterize the experience of the subject from the point of view of the subject.

But to focus on the experience is not enough in itself. The phenomenology of mind is not about describing particular experiences from the point of view of the subject, but is about revealing the phenomenological nature of certain types of experience. This distinguishes phenomenology from mere introspection. For example in the case of visual experience the phenomenological analysis should not be like: «this thing appears to me visually in such-and-such a way and that other thing in such-and-such a way» but rather it has to reveal the essential phenomenological characteristics of visual experience itself. It has to reveal those phenomenological marks, which are shared by every visual experience, and which at the same time distinguish visual experience from all other kinds of experience. In short: it has to reveal the inherent and distinctive phenomenological marks of visual experience. This research process is called in the phenomenological literature eidetic phenomenology – or, to use an expression with not-too-fortunate connotations – Wesenschau. As Husserl put it:

Phenomenological psychology in this manner undoubtedly must be established as an «eidetic phenomenology»;

it is then exclusively directed toward the invariant essential forms. For instance, the phenomenology of perception of bodies will not be (simply) a report on the factually occurring perceptions or those to be expected;

rather it will be the presentation of invariant structural systems without which perception of a body and a synthetically concordant multiplicity of perceptions of one and the same body as such would be unthinkable. (Husserl 1929/1997: 165).

To summarize these two methodological principles of phenomenology, built on each other:

If the phenomenological reduction contrived a means of access to the phenomenon of real and also potential inner experience, the method founded in it of «eidetic reduction» provides the means of access to the invariant essential structures of the total sphere of pure psychical process. (Husserl 1929/1997: 165).

What is the relation between the phenomenological essence-oriented classification of mental experiences and the folk psychological classification of mental entities (like bodily sensations, moods, emotions, perceptual experiences, etc.)? I think the following: the folk psychological classification of mental entities is all right from a phenomenological point of view. It is rather sketchy, but not fundamentally mistaken. Furthermore I think that the folk psychological classification of mental entities is proper and satisfying, because the types of mental entities it distinguishes really do have – inherent and distinctive – phenomenological traits. In other words: the folk psychological classification of mental entities fundamentally reflects phenomenological differences between these entities, which all of us experience in the course of our mental life.

Thus, if there is a view which I, as a phenomenologist, must reject, it is the view of the later Wittgenstein;



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.