авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
-- [ Страница 1 ] --

Оглавление

АРХЕОЛОГИЯ И ОБЩЕСТВО - ПРОБЛЕМНЫЕ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ. ВВЕДЕНИЕ К ДИСКУССИИ, В. А.

Шнирельман................................................................................................................................................ 2

НАЦИОНАЛИЗМ И АРХЕОЛОГИЯ, В. А. Шнирельман............................................................................... 9

ПРАРОДИНЫ В СОВРЕМЕННОСТИ И В ПРОШЛОМ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ ОПАСНОЙ КОНЦЕПЦИИ, Ф. Кол..................................................................................................................................27 АЛТАЙСКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ И АРХЕОЛОГИЯ, Д. А. Михайлов............................................................39 ТУРКОМСТАРИС-СРЕДАЗКОМСТАРИС-УЗКОМСТАРИС: ФОРМИРОВАНИЕ ИНСТИТУЦИЙ И ЭТНОЦЕНТРИЧЕСКИЙ РАЗДЕЛ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ СРЕДНЕЙ АЗИИ, С. М. Горшенина............59 МЕСТА НАСИЛИЯ: ТЕРРОРИЗМ И НАСЛЕДИЕ В АРХЕОЛОГИЧЕСКОМ НАСТОЯЩЕМ, Линн Мескелл. БИОЭТИКА И АНТРОПОЛОГИЯ, А. С. Курленкова.................................................................................. "МЫ ПРИЕХАЛИ СЮДА ЗА НАДЕЖДОЙ": ОПЫТ ЖИЗНИ ИММИГРАНТОВ-МАЛИЙЦЕВ ВО ФРАНЦИИ, Е. Б. Деминцева....................................................................................................................................... КАРНАК - КОГНИТИВНЫЙ БАРЬЕР? (ИНТЕРПРЕТАЦИЯ РЯДОВ СТЕЛ В ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ V ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ ДО НАШЕЙ ЭРЫ В СВЕТЕ ДАННЫХ ЭТНОЛОГИИ И АРХЕОЛОГИИ ЕВРАЗИИ), Серж Кассен....................................................................................................................................................... ВОДНОЕ БОЖЕСТВО: МАГИЯ РАСЧЕСЫВАНИЯ ВОЛОС КАК ПРЕДПОСЫЛКА К СОТВОРЕНИЮ БЫТИЯ (ПО СЕВЕРНОРУССКИМ ФОЛЬКЛОРНО-ЭТНОГРАФИЧЕСКИМ МАТЕРИАЛАМ), Н. А. Криничная...... УРБАНИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСАЛИЗМ И ЭТНИЧЕСКИЕ ТРАДИЦИИ В ЖЕНСКОМ КОСТЮМЕ НАРОДОВ ДАГЕСТАНА (ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XX - НАЧАЛО XXI в.), З. У. Махмудова............................................ Обзор: La inmigracion en Espana: perspectivas innovadoras. Monografico. Revista Internacional de Sociologia (Мадрид), С. А. Прокопенко.................................................................................................. Рец. на: М. М. Керимова. Жизнь, отданная науке.

Семья этнографов Харузиных: Из истории российской этнографии (1880-1930-е гг.), С. С. Алымов...................................................................... Рец. на: Т. А. Воронина. Русский православный пост: от первых установлений - к современной практике, С. А. Арутюнов........................................................................................................................ Рец. на: Сун Чжао-линь, Ли Лу-лу. Традиционные праздники Китая в иллюстрациях, О. И. Курто. Рец. на: В. А. Прищепова. Иллюстративные коллекции по народам Центральной Азии второй половины XIX - начала XX века в собраниях Кунсткамеры: Монография, Г. В. Длужиевская.......... АРХЕОЛОГИЯ И ОБЩЕСТВО - ПРОБЛЕМНЫЕ Заглавие статьи ВЗАИМООТНОШЕНИЯ. ВВЕДЕНИЕ К ДИСКУССИИ Автор(ы) В. А. Шнирельман Источник Этнографическое обозрение, № 1, 2013, C. 3- СПЕЦИАЛЬНАЯ ТЕМА НОМЕРА: АРХЕОЛОГИЯ И НАЦИОНАЛИЗМ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 23.7 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи АРХЕОЛОГИЯ И ОБЩЕСТВО - ПРОБЛЕМНЫЕ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ.

ВВЕДЕНИЕ К ДИСКУССИИ, В. А. Шнирельман Ключевые слова: археология общество, национализм, социальная роль археологии.

Тема, вынесенная на обсуждение, многим покажется неожиданной, а некоторым - даже неуместной. Найдутся и те, у кого она вызовет не только недоумение, но и неприятные воспоминания о советских гонениях на генетику, кибернетику и пр. Между тем, если в советское время позыв исходил от власти, имел инструментальный характер и неизбежно вел к репрессиям, то сегодня речь идет о призыве к специалистам задуматься о социальном значении той деятельности, которую они считают лежащей исключительно в поле науки. Всегда ли и во всем ли она диктуется научной парадигмой, или же имеются какие-то вненаучные факторы, исходящие из окружающей социальной среды, заставляющие ученого особым образом относиться к своей научной деятельности и воспринимать и выстраивать имеющиеся в его распоряжении факты? Имея в виду гуманитарную область знания, можно ли вообще говорить о "чистой науке"? Или, будучи сложным образом вплетена в социальную реальность, наука неизбежно играет определенную социальную роль, и это так или иначе сказывается на научной деятельности? В этой связи вспоминаются высказывания одного известного советского археолога, заявившего в конце 1980-х гг., что заниматься исправлениями былых искажений истории должны историки новейшего времени, а к археологам все это отношения не имеет. Примечательно, что речь идет о человеке, который немало потрудился для выстраивания национального мифа - того, что сегодня нередко называют "Большим нарративом" (об этом см.: Новосельцев 1988: 28 - 29).

Этот пример заставляет о многом задуматься. Да и разве это - единичный случай? А известный немецкий философ Мартин Хайдеггер, симпатизировавший нацистам, что определенным образом сказалось на его научных взглядах? А Жорж Дюмезиль, интерес которого к индоевропейской проблематике, как теперь известно, был порожден шовинистическим германским мифом, переживавшим расцвет в 1920 - 1930-х гг.? А Мирча Элиаде, чьи религиоведческие концепции сложились под влиянием его тесных связей с легионерами из радикальной румынской "Железной гвардии" и ее вождем К.

Кодряну? А Вир Гордон Чайлд, написавший в 1920-х гг. книгу об "арийцах" и кардинально изменивший свой научный подход и отважно выступивший против расизма несколько лет спустя, когда приход нацистов к власти в Германии показал воочию, кто именно и каким образом воплощает "арийские идеи" в политическую практику?

Аналогичные примеры влияния политических идей или окружающей со Виктор Александрович Шнирельман - д.и.н., главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН;

e-mail: shnirv@mail.ru стр. циально-политической обстановки на археологов нетрудно обнаружить в истории как имперской России, так и СССР (Шнирельман 1993, 2003, 2006, 2012;

Shnirelman 1996, 2005). Все это говорит о том, что даже крупные ученые - а может быть, прежде всего именно крупные ученые, - остро чувствуя общественные настроения и реагируя на происходящие политические изменения, выражают свое к ним отношение в своих научных исследованиях. В этом контексте реконструкция того, что и как происходило в далеком прошлом, может даже в научных работах выступать метафорой или эзоповым языком, немало говорящим чуткому читателю.

Сегодня многие специалисты по истории археологии обнаруживают, что в самых разных странах на различных этапах их развития она была тесно связана с национализмом. Едва ли не первыми об этом начали писать советские археологи на рубеже 1920 - 1930-х гг., но позднее в силу известных причин это перспективное направление науки было свернуто. И до сих пор отечественные специалисты, изучающие историю археологии, избегают этой щекотливой темы. Между тем, как сегодня уже очевидно, историю археологии, как и любой гуманитарной науки, трудно понять без учета социального и политического контекста, в котором происходило ее развитие, и без учета общественных запросов, на которые пытались дать ответ ученые.

Один из важнейших таких запросов был и до сих пор связан с национализмом. Обращаясь к этой теме, надо иметь в виду, что если в одних странах под нацией понимают совокупность всех граждан государства, то в других ее видят исключительно в этнических терминах. Последнее относится к СССР и в значительной мере к современной России, и это, разумеется, всегда придавало особый смысл отечественным исследованиям этногенеза, которые, независимо от того, сознавали это ученые или, что бывало чаще, не сознавали, обслуживали определенные политические интересы, связанные либо с борьбой этнических меньшинств против дискриминации, либо с охраной доминирующими этническими группами своих политических прав и привилегий. В этих условиях сама по себе этническая принадлежность нередко влияла на тяготение археолога к определенной научной проблематике, на его интерес к изучению определенной территории или эпохи, на выбор тех или иных археологических памятников для исследования, на склонность к определенной методологии, на саму постановку изучаемых вопросов, а также, разумеется, на интерпретацию полученных данных. Не секрет, что археологические материалы очень часто допускают ряд равным образом вероятных интерпретаций. И в истории науки нередки случаи, когда выбор такой интерпретации оказывался связан с этнической принадлежностью исследователя, стремящегося сделать вклад прежде всего именно в изучение истории своего народа, причем по мере возможности подчеркивая выдающиеся достижения далеких предков. Отсюда кажущиеся на первый взгляд странными многочисленные случаи борьбы за древних предков, когда отдельные археологи пытаются приписать археологические культуры или отдельные памятники именно своим предкам.

Отсюда и стремление приукрасить тех, кого считают "своими предками", и, напротив, изобразить в самом неприглядном виде их "вековых врагов". Отсюда и попытки присвоения чужого культурного наследия, нередко вызывающие трения между соседними этническими группами. Иногда археолог делает все это по собственной воле, считая это своим долгом перед народом. Но иногда его к этому побуждают окружающая этническая среда, коллеги или даже определенное политическое давление, так как далеко не каждый способен стойко выдержать давление извне.

Археологическое знание имеет и иное измерение, связанное с тем, каким образом, в каком виде, кем именно и с какой целью оно делается достоянием широкой общественности.

Сегодня на телеэкране все чаще появляются сюжеты, связанные с археологией. Причем далеко не всегда это вызвано стремлением познакомить зрителя с научной картиной отдаленного прошлого, ибо экспертами в таких передачах нередко выступают "исследователи" и "ученые", на поверку оказывающиеся либо любителями, либо эзотериками, либо бывшими работниками спецслужб. А в центре передачи стр. находится поиск "тайн древних цивилизаций", призванный посрамить специалистов, якобы годами не способных обнаружить и понять то, что за считанные дни или даже часы удается энтузиасту, далекому от истинной археологии. Такая передача обычно окружена атмосферой секретности - ее авторы отважно вторгаются в область некого тайного знания, которое какие-то могущественные силы всячески стараются утаить от общественности.

Эффект мистики усиливается показом природных катаклизмов, возникающих якобы в результате неосторожного обращения людей с древними вещами или прахом покойных.

Иногда в передаче звучит и голос ученых, но из их развернутых комментариев искусно вырезается лишь то, что нужно сценаристу, чтобы либо подтвердить его идею, либо поставить под сомнение их собственные представления о прошлом. Героические путешествия по горным рекам, скитания по джунглям, поиски на дне озер и морей выглядят в таких передачах не в пример продуктивнее многолетних будничных исследований, ведущихся профессиональными археологами. При этом авторы передачи не умеют решать реальные проблемы хронологии, путаются в археологических материалах, проводят неправомерные параллели между культурами, далеко отстоящими друг от друга во времени и пространстве, принимают геологические образования за древние сооружения, одним словом, оказываются мало сведущими в той проблематике, которую они берутся освещать. Тем не менее такие передачи пользуются неизменной популярностью и показываются по самым разным телеканалам.

Почему все это происходит? Очевидно, вовсе не из-за бескорыстного стремления к познанию истины, а по причине того, что в современной науке получило название "полезного прошлого". Иными словами, речь чаще всего идет вовсе не о прошлом, а о запросах современности, которые требуют мобилизации образов прошлого для решения насущных проблем1. В этом контексте на первый план и выходят национализм, религия и туризм. И сколь бы разными ни выглядели эти три сферы деятельности, все они проявляют жадный интерес к далекому прошлому.

Как всякая наука, археология развивается не в безвоздушном пространстве и тесно связана с царящими в обществе настроениями и исходящими оттуда запросами. Однако в связи с высокой эмоциональной нагруженностью и щепетильностью эта тематика редко затрагивается современными отечественными авторами.

Как ученый должен реагировать на расхожие мифы о прошлом - игнорировать, иронизировать, разоблачать, терпеливо вести с ними полемику, беспристрастно изучать или же идти им навстречу ради каких-либо сиюминутных выгод? Что стоит за этими мифами - низкая образованность и дилетантизм их творцов, сознательное стремление к самоутверждению путем обретения "славных предков", мобилизация общества на решение определенных политических задач, легитимация неких философских идей с помощью апелляции к длинной исторической перспективе или поиск исторических оснований для создания и укрепления "образа врага"? А может быть, такие кажущиеся странными профессионалам представления о прошлом являются выражением некого эзопова языка, пытающегося говорить об острых проблемах современности с помощью эвфемизмов и метафор?

Однозначных ответов на эти вопросы нет, и редко кто пытается искать такие ответы.

Мало того, если одни авторы эмоционально упрекают создателей национальных мифов в "дилетантизме" и "искажениях", то другие, напротив, яростно набрасываются на тех немногих ученых, которые пытаются спокойно анализировать роль национализма в конструировании далекого или относительно недавнего прошлого. Примечательно, что сегодня бывшие советские критики "буржуазного объективизма" и "буржуазных фальсификаций истории" переквалифицировались в ярых сторонников националистической версии прошлого и с прежним энтузиазмом "разоблачают" тех, кто ставит такие версии под сомнение. Причем особую неприязнь они питают не к защитникам конкурирующих с ними национализмов, а к неангажированным специалистам, занимающимся анализом образов прошлого и процессов их конструирования. Ведь иной позиции, кроме апологетической в отношении своего собственного нацио стр. нализма, местные "ученые-патриоты" не приемлют. Все это создает искусственную напряженность в самой научной среде, так как специалисты стараются избегать больных вопросов, связанных с прошлым и его образами, культивирующимися национализмом.

Тем самым, вопреки призывам эпохи перестройки, идеология вовсе не покинула область исторического знания, а с новой силой, хотя и в ином обличье, проявляется в этноцентристских подходах к прошлому.

При этом если в условиях авторитаризма стояла проблема взаимоотношения науки с властью, то с переходом к демократии науке приходится вступать в непростой диалог с обществом. И к большой досаде ученых обнаруживается, что широкая публика зачастую ищет в прошлом вовсе не то, чего бы им хотелось, и дает их открытиям и гипотезам такие интерпретации, которые приводят их в замешательство и не могут не шокировать. Мало того, иной раз такая историческая информация доносится до публики вовсе не дилетантами, а бывшими историками или археологами, стремящимися сознательно использовать свои профессиональные знания для разработки тех или иных политических идей, облекая их в форму научно-популярных эссе или романов в жанре фэнтези. И это заставляет скептически относиться к столь же распространенному, сколь и упрощенному мнению, связывающему такую деятельность исключительно с "дилетантизмом" и "искажением истории" в силу якобы недостаточной осведомленности в предмете.

Пренебрежительное или саркастическое отношение к упомянутым построениям вызывает лишь озлобление и потому непродуктивно. Кроме того, это не позволяет обнаружить истинные мотивы мифотворцев и причины популярности их творчества у широкой публики. Так проблема обретает более сложный, но и более интересный ракурс.

Мне представляется, что сегодня специалистам-археологам необходимо знать политический и социальный контекст своих построений, чтобы быть готовыми к продуктивному диалогу с общественностью и не допускать использования своих идей радикалами. Ниже публикуются несколько статей, где рассматриваются отдельные сюжеты, связанные с предложенной здесь проблематикой. Разумеется, они не затрагивают и малой толики возникающих в этой связи вопросов. Тем не менее хотелось бы надеяться, что они положат начало продуктивной дискуссии и дадут импульс изучению новой и достаточно необычной для нашей науки тематики.

В статье В. А. Шнирельмана показано, что национализм остро нуждается в археологических данных, позволяющих выстраивать желательный образ предков, дающий возможность формулировать политические требования или легитимировать достигнутый политический статус, включая владение определенной территорией как безусловным "этническим наследием". Поэтому национализм заинтересован в эссенциализации культуры и отождествлении такого технического показателя, как "археологическая культура", с якобы реальной этнической группой. Ключевыми понятиями национализма служат "древность", "преемственность", "первопоселение", "культурный приоритет". Свое право на территорию он доказывает акцентом на концепцию автохтонизма, а право на экспансию - ссылкой на "цивилизаторскую миссию". При этом в привлекательном образе прошлого нуждается как государство, так и общество. В статье рассматриваются факторы, определяющие эту привлекательность и влияющие на то или иное выстраивание образа предков и его использование. Вместе с тем, политическая обстановка создает почву для конфликта, нередко разгорающегося между соседними этническими группами из-за их претензий на одних и тех же древних предков и их археологическое наследие. Так возникают "культурные войны", наблюдающиеся сегодня во многих регионах мира.

Один из важнейших аспектов этой большой темы рассматривается Ф. Колом, обращающим внимание на опасность политического использования понятия "прародины".

Ведь воспринимаясь как "родной дом", прародина возводит резкие границы между "нами" и "ими", "своим" и "чужим", порождая чувство эксклюзивности, противоречащее концепции современной гражданской нации. В этом смысле "праро стр. дина" провоцирует ксенофобские настроения и создает идеологическую основу для этнических чисток. Обсуждая эту больную тему, автор отмечает, что в силу исторической динамики, включавшей как переселения, так и переход на иной язык и смену этнической идентичности, "прародина" нередко становится зоной конфликта, ибо на данную территорию могут претендовать два или несколько разных народов, чьи предки оставили здесь свои следы. При этом все они имеют возможность апеллировать к одним и тем же, но по-своему интерпретированным археологическим материалам. Ведь историческая память избирательна, а скудные и фрагментарные археологические остатки допускают самые разные интерпретации и оставляют широкую свободу выбора. Автор полагает, что борьба за исторический приоритет не только абсурдна, но и опасна. Он призывает специалистов не отдавать определение "прародин" на откуп политикам-националистам.

Д. А. Михайлов рассматривает связь археологии с национализмом на примере Алтайского региона. Примечательно, что если у истоков восточноевропейских и прибалтийских национализмов стояли, как правило, немецкие мыслители-романтики, то толчок формированию национализмов в Сибири дали русские интеллектуалы, считавшие своим долгом наделить местные меньшинства "самобытным историческим прошлым". Как показывает автор, вначале это были областники, которых затем сменили советские археологи, этнографы и фольклористы, разрабатывавшие проблему этногенеза. Все они, сами того не желая, заложили основу культурного ядра алтайского национализма. Вместе с тем дальнейшее развитие археологии, приведшее к вычленению более дробных археологических культур и появлению их конфликтующих этнических интерпретаций, перестало удовлетворять запросы местного национализма. Результатом стал конфликт между археологами и местным населением в связи с обнаружением мумии "алтайской принцессы". Начались раздоры и внутри самого алтайского общества, вызванные претензиями отдельных этнических групп на то, что считается общим историческим наследием. Наконец, новым требовательным пользователем археологической информации становится туризм. Мало того, сегодня археологи неожиданно для себя встречаются с религиозными интерпретациями полученных ими данных.

С. Горшенина ставит ключевой вопрос о том, кому именно могут и должны принадлежать памятники прошлого. Этот вопрос возникает в связи с тем, что недавно возникшие государства, остро нуждающиеся в "самобытной истории", нередко склонны проявлять этноцентризм и присваивать прошлое, на которое в неменьшей мере могут претендовать и их соседи. Примером служит национальное размежевание в Средней Азии, которое привело к разделу общего прошлого, а в последние десятилетия и к попыткам его монополизации. Автор пытается показать всю сложность и неоднозначность данного процесса, ибо в 1920-х гг. в этой борьбе участвовали представители самых различных слоев советского общества. В центре авторского исследования -формирование концепции и структур охраны местных древностей. Если вначале речь шла о единой древней "туркестанской культуре", то затем после национального размежевания эта культура была поделена между соседними республиками в соответствии с территориальной принадлежностью ее памятников. Примечательно, что если спасение среднеазиатской архитектуры считалось в Москве "вопросом чести" для советской власти, взявшей на себя миссию оказания помощи мусульманским народам, то представители последних долгое время не участвовали в охранной деятельности. Формирование отдельных республик сделало древнее прошлое важным культурным капиталом и создало почву для этноцентристских версий местной истории.

Статья Л. Мескелл посвящена вопросу этики в археологических исследованиях. Автор исходит из очевидного факта актуальности древнего прошлого, призывающего археологов учитывать местную политику и запросы местных жителей. В центре анализа конкуренция между ориентированным на туристов образом фараоновского Египта и представлениями крестьян из деревни Гурна (под Луксором) о своем мусульманском прошлом, иначе говоря, соперничество национального и местного взгляда на прошлое.

стр. В этой связи автор детально обсуждает вопрос об этике археологических работ, до сих пор не получавший освещения в русскоязычной литературе. В частности, речь идет о трудном выборе между этическим абсолютизмом, исходящим из "общечеловеческих правил", и моральным релятивизмом, учитывающим культурную специфику местных норм. Ведь "наследие" конструируется самими археологами и музейными работниками, и поэтому важно, какими именно правилами они при этом руководствуются. В стремлении ЮНЕСКО и Всемирного банка распоряжаться наследием развивающихся стран ради международного туризма автор усматривает черты неоколониализма, выбирающего приглянувшееся ему прошлое и игнорирующего всю остальную историю данного региона. Мало того, переселение жителей из их родных мест ради сохранения и изучения древних памятников является нарушением прав местного населения. Учитывая все это, археологи должны уделять равное внимание всем историческим эпохам, а туризм должен быть не погоней за экзотикой, а контекстом для межкультурного диалога. Ведь сам по себе облик богатых туристов негативно воспринимается местным обнищавшим народом и провоцирует нападения исламских экстремистов на иностранных туристов, как это случилось в храме Хатшепсут в ноябре 1997 г. Автор настаивает на том, что археологи не должны брать на себя роль арбитра, дающего определение наследию прошлого без учета запросов местных жителей.

Призыв изучать всю длительную историю данного региона, а не какие-либо выборочные эпохи, вряд ли покажется нам новым. Однако сам по себе вопрос о выборе затрагивает и нас, призывая равным образом изучать прошлое всех этнических групп данного региона, а не только титульных наций. Важна и постановка вопроса о конструировании наследия прошлого, что заслуживает самого серьезного внимания и дальнейшего обсуждения.

Примечание Примечательно, что за последние 20 лет значимость "нашего прошлого" в самосознании россиян увеличилась ровно вдвое и стала важнейшим компонентом идентичности (см.:

Гудков 2003;

Дубин 2009: 7;

2011: 328).

Литература Гудков 2003 - Гудков Л. Д. Массовая идентичность и институциональное насилие // Вестник общественного мнения. 2003. N 1. С. 28 - 44.

Дубин 2009 - Дубин Б. Режим разобщения. Новые заметки к определению культуры и политики // Pro et Contra. 2009. Т. 13. N 1. С. 6 - 19.

Дубин 2011 - Дубин Б. Россия нулевых: политическая культура - историческая память повседневная жизнь. М.: РОССПЭН, 2011.

Новосельцев 1988 - Новосельцев А. П. Источник - основа работы историка // Вопросы истории. 1988. N 3. С. 28 - 30.

Шнирельман 1993 - Шнирельман В. А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // Этнограф, обозрение. 1993. N 3. С.

52 - 68.

Шнирельман 2003 - Шнирельман В. А. Войны памяти: мифы, идентичность и политика в Закавказье. М: ИКЦ "Академкнига", 2003.

Шнирельман 2006 - Шнирельман В. А. Быть аланами. Интеллектуалы и политика на Северном Кавказе в XX веке. М.: НЛО, 2006.

Шнирельман 2012 - Шнирельман В. А. Хазарский миф: идеология политического радикализма в России и ее истоки. М.: Мосты культуры / Гешарим, 2012.

Shnirelman 1996 - Shnirelman V. Who gets the past? Competition for ancestors among non Russian intellectuals in Russia. Washington D.C., Baltimore & London: Woodrow Wilson Center Press and Johns Hopkins University Press, 1996.

Shnirelman 2005 - Shnirelman V. Purgas und Pures: Urahnen der Mordwinen und Paradoxa der mordwinischen Identitat // Mari und Mordwinen im heutigen Russland: Sprache, Kultur, Identitat / Eu. Khelimsky (hrsg.). Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2005. S. 529 - 563.

стр. Заглавие статьи НАЦИОНАЛИЗМ И АРХЕОЛОГИЯ Автор(ы) В. А. Шнирельман Источник Этнографическое обозрение, № 1, 2013, C. 9- СПЕЦИАЛЬНАЯ ТЕМА НОМЕРА: АРХЕОЛОГИЯ И НАЦИОНАЛИЗМ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 59.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи НАЦИОНАЛИЗМ И АРХЕОЛОГИЯ, В. А. Шнирельман Ключевые слова: археология, национализм, идентичность, наследие, политика Автор ставит вопрос о связи археологии с идеологией национализма. Определив национализм как идеологию и общественную практику, делающие нацию субъектом политики и отдающие национальным интересам приоритет над всеми остальными, он утверждает, что для национализма ценность археологии определяется ее способностью предъявлять материальные свидетельства длительной культурной преемственности и связи с предками. Это ставит совершенно по-новому вопрос об ответственности археологов и их роли в "формировании идентичностей", ибо теперь мы имеем дело с "множественным прошлым". Особенно сложно, если речь идет о спорных территориях или борьбе за историческое наследие, когда между соседними группами ведется борьба за древнее наследие, и каждая из сторон пытается приписать местные древние памятники именно своим предкам.

Национализм - это идеология и общественная практика, делающие нацию субъектом политики и отдающие национальным интересам приоритет над всеми остальными (Gellner 1983;

Anderson 1983;

Hobsbawm 1992). В зависимости от принципов инкорпорации в нацию ученые различают гражданский национализм (инклюзивный), охватывающий все население государства по принципу гражданства, и этнический (эксклюзивный), отбирающий людей по происхождению ("крови"). В зависимости от преследуемых целей национализм бывает политическим, экономическим и культурным. Национализм очень часто, хотя и не всегда, апеллирует к единому языку и общей культуре, их преемственности во времени и корням. Огромную роль в этом играют воображение и эмоции, обращенные в сторону "золотого века" (Smith 1997, 2001). Образ консолидированной и укорененной общности служит национализму для легитимации ее права на политический суверенитет в пределах четко ограниченной территории. Все это требует аргументов, среди которых видное место занимают материальные следы деятельности предков, представленные историческими и археологическими памятниками.

Поэтому вовсе не случайно именно национализм вызвал институционализацию археологии и сделал ее профессиональной дисциплиной (Diaz-Andreu 2001b). Он широко привлекал ее для доказательства длительного существования нации, ее богатого прошлого и древних корней. В частности, этой цели служил эссенциалистский подход, реифицирующий нацию и обнаруживающий ее длинную генеалогию вплоть до этнических истоков, способствуя национальной интеграции. Все это приняло новую форму в эпоху глобализации, ибо ее оборотной стороной стала локализация и страсть к местным идентичностям, что привело к росту роли этнического национализма. Усилилась борьба за признание, а также за права на то или иное историко-культурное наследие, являющееся символом солидарной группы и легитимирующее ее политические и культурные права или привилегии. В этих условиях остро встает вопрос о том, Виктор Александрович Шнирельман - д.и.н., главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН;

e-mail: shnirv@mail.ru стр. что считать "историческим наследием", что из него исключается и кому именно оно принадлежит.

Для национализма ценность археологии определяется ее способностью предъявлять материальные свидетельства длительной культурной преемственности и связи с предками.

Даже у пришлого относительно недавно населения она может порождать гордость за достижения древних местных обитателей (неолитические храмы Мальты) (рис. 1).

Большую позитивную роль играет демонстрация достижений предков - разнообразных изобретений, монументального строительства, письменности, государства. Высоко ценятся и предки-первооткрыватели новых земель. Все это создает психологический комфорт и укрепляет уверенность в себе, помогая преодолевать трудности и успешно развиваться. Если же речь идет об исторической травме (колониальном угнетении, дискриминации, этнических чистках, депортации и особенно геноциде), то идея славных предков помогает преодолеть и это. В особенности привлекательны те предки, которых можно наделить более солидным историческим капиталом (более ранним происхождением, причастностью к более ранней цивилизации, более ранним принятием какой-либо из мировых религий и пр., т.е. "капиталом", по П. Бурдье) по сравнению с их завоевателями.

Хорошо если предки славились победами и высокими достижениями. Но даже если они терпели поражение, то высоко ценится идея героизма и жертвенности, готовности отдать жизнь за свободу своего народа. Материальные свидетельства таких подвигов (Масада в Израиле, Нуманция в Испании, Алезия во Франции) становятся национальными святынями, местами поклонения. Все это помогает в борьбе за национальное освобождение, за суверенитет, в строительстве или восстановлении национального государства. Археологические находки служат маркерами национальной территории и включаются в государственную символику. Экспозиции во многих национальных музеях начинаются археологическими материалами о древних предках, причем в память о первопредках могут создаваться особые музеи (Музей культуры яей в Осаке, Япония).

Археологические находки кладутся в основу памятников национальной славы (колонна на площади Республики в Алма-Ате), служат для создания национальных орнаментов, элементов декора, национального костюма, а также используются в живописи, театре, кино. Иной раз они изображаются на денежных купюрах и монетах, марках, почтовых открытках, используются в рекламе. Сегодня этнические (языческие) религии культивируют у своих последователей поклонение курганам, дольменам, древним каменным изваяниям. Некоторые археологические памятники становятся центрами новых культов и мест паломничества (Стоунхэндж в Англии, Аркаим на Южном Урале, Булгар в Татарстане, дольмены в Краснодарском крае) (рис. 2). Все это имеет прямое отношение к национализму, который пытается укреплять свои позиции путем апелляции к отдаленному прошлому.

стр. Образ прошлого издавна активно используется государством как ключевой символический ресурс для закрепления права на данную территорию, отстаивания своих границ, территориальной экспансии, борьбы за сферы влияния, легитимации власти в целом и колониального владычества, в частности. В то же время колониальные и индигенные народы опираются на образ прошлого, отстаивая право на независимость.

Следовательно, археология активно привлекается самыми разными силами для идеологической пропаганды (Fowler 1987;

MacDonald et al. 1995). Самый яркий и самый трагический пример дает нацистская Германия, где притязания "германской нации" обосновывались расовой теорией, "подкреплявшейся", среди прочего, нацистской интерпретацией археологических данных (Arnold, Hassman 1995;

Harke 2000).

В привлекательном образе прошлого нуждается не только государство, но и общество.

Ведь образ древнего местного прошлого служит опорой суверенитета и создает почву для роста национального самосознания и самоуважения (Meskell 2002: 288 - 289).

Итак, археология развивается и используется в разных социально-политических контекстах, выполняя разную функцию и преследуя разные цели. Поэтому в свое время Б.

Триггер разделил археологию на националистическую, колониальную и империалистическую (мировая археология). Хотя и небесспорная, эта схема исходит из, безусловно, правильной идеи о том, что "археология не существует в отрыве от общества, в котором она работает" (Trigger 1984). Триггер связывал само становление первобытной археологии в Европе с интересами среднего класса, который, с одной стороны, был носителем идеи прогресса, а с другой, разделял идеи романтизма, тесно связанного с национализмом, в особенности начиная с наполеоновского периода (Trigger 1989: 14 - 15, 57 - 59, 66, 85 - 86). Следовательно, национализм наделял археологию важной социальной и политической функцией.

Вместе с тем и археология оказывала влияние на национализм, оформляя его идеи и особенности аргументации, и это прежде всего касалось идеи автохтонного происхождения, а также древности и границ этнической территории1. Национализм нуждается в вере в жесткую связь археологической культуры с этнической группой. Это помогает обрести древних предков и придать желательную материальность мифу стр. о "золотом веке". Большую роль играют и конкретные уникальные древние реликвии, связанные с идеей "самобытности" и "оригинальности". Такие находки становятся символами национальной идентичности. Примерами могут служить кельтский крест и кельтские орнаменты в Ирландии, горн, солнечная повозка и "золотые рога" в Дании, "венедская лошадь" в Словении, персидские ритоны в Казахстане. Примечательно, что, захватив Польшу и переименовав Лодзь в Лицманнштадт, нацисты сделали его символом керамическую погребальную урну II-III вв., на тулове которой была начертана свастика (Mikolajczyk 1990: 250).

В разных странах археология представлена разными "национальными традициями", по разному структурируется в зависимости от политической повестки дня и играет разную политическую роль. Ф. Кол различает две модели, по-разному связывающие национализм с археологией: а) нации, созданные иммигрантами или возникшие из их смешения с местным населением, и б) нации, сформировавшиеся в результате освобождения от колониального господства (Kohl 1998: 233). Он справедливо замечает, что даже пространственно удаленная от них археология Ближнего Востока имела большое значение для национального престижа ведущих мировых держав. Ярким подтверждением тому служила, например, борьба вокруг "моавитского камня", приведшая к уничтожению уникальной находки (Silberman 1990: 100 - 112).

Правда, на деле желательный образ прошлого зависит от гораздо более широкого набора политических факторов, влияющих на выбор предков, призванных легитимировать как то или иное устройство государства, так и его границы.

Характер использования прошлого и само его понимание с течением времени менялись.

Так, это выглядело по-разному в эпоху господства гражданского национализма (1789 1860-е гг.) и позднее, когда на сцену выступил этнический национализм. Связь первобытной археологии с историей начала осознаваться только к концу XIX в. после объединения Италии и Германии (Diaz-Andreu 2007). Кроме того, тогда археологическая парадигма находилась под сильным влиянием колониального мышления, и со временем определенное место в этом контексте получили расовые идеи.

Господствующая парадигма играет большую роль в выстраивании образа предков. Так, до подъема этнического национализма европейские националисты не придавали большого значения идее укорененности в почве и высоко ценили пришлых предков, принесших с собой плоды цивилизации. Например, в XIX в. в Великобритании в качестве таковых использовали образы не местных бриттов, а пришлых англосаксов и отчасти даже финикийцев (Champion 2001). Мало того, обнаружение древнегреческих статуй V в. до н.

э. и их демонстрация в Британском музее в XIX в. породили концепцию идеального физического типа британцев, который тогда уподобляли древнегреческому. На этом выстраивался и миф о "греческой идентичности" британской нации (Leoussi 2001), что подчеркивало связь с престижной античной древностью.

В XIX в. в Европе романтический национализм сделал главным объектом археологии народы, одни из которых, тем самым, узаконивали свое право на существующую государственность, а другие боролись за это право. Доминирующие народы и меньшинства использовали одни и те же подходы к отдаленному прошлому, но давали ему разные интерпретации, преследуя разные цели. В основе этого лежала культурно историческая археология, усердно занимавшаяся выявлением отдельных археологических культур, - подход, коренившийся в этнологии Ф. Ратцеля. Со временем археологические культуры стали отождествлять с древними этническими группами, что теоретически пытались обосновать сначала германский археолог Г. Коссинна, а затем В. Гордон Чайлд (Trigger 1989: 161 - 173). Само наделение археологических культур названиями вело к тому, что эти названия со временем стали восприниматься и использоваться подобно этническим: трипольцы, андроновцы, катакомбники, срубники и пр. Более поздние культуры получали имена древних общностей, зафиксированных письменными источниками, причем эти общности тоже однозначно воспринимались стр. как этнические (скифы, сарматы, аланы, гунны и пр.). А их динамика (эволюция, территориальная экспансия, сужение ареала, исчезновение) стала однозначно трактоваться как отражение реальной истории отдельных древних этнических групп.

Но вопрос о том, чьими именно предками были эти древние общности, со временем стал вызывать ожесточенные споры. Началось соперничество альтернативных взглядов на прошлое, неизменно сопровождавшее борьбу за национальное самоопределение. Немалую роль в этом играла археология, имеющая особое значение для тех меньшинств, у которых отсутствовала своя письменная история (Sklenaf 1983). В любом случае археология давала пищу для национальной гордости за предков, наделяя их творческой энергией и приписывая им великие достижения. Теперь оказалось неудобным искать предков доминировавших народов Европы вне ее границ. Поэтому к концу XIX в. в Германии стало соблазнительным выводить "арийцев" из Северной Европы, откуда они якобы и расселялись по свету.

Правда, колониальная политика на Ближнем Востоке оставляла нишу для представления об этом регионе как "колыбели Западной цивилизации", тем более что это соответствовало традиционному библейскому взгляду (Silberman 1989). В XVIII-XIX вв.

британские и французские колониальные интересы, требовавшие контроля над прошлым покоренных народов, способствовали расцвету представления о движении цивилизации с Ближнего Востока (ex Oriente Lux). Этому служила библейская археология, пытавшаяся найти материальную основу для библейских преданий и тем самым доказать истинность христианства, игравшего большую роль в европейской идентичности.

Заявляя об обнаружении корней современных народов, археологи-националисты вносили свой вклад в конструирование современных наций. Своей кульминации националистическая археология достигла в нацистской Германии. Но если в Западной и Центральной Европе во второй половине XX в. она пошла на спад, то в Восточной Европе она переживала взлет в связи с кризисом, а затем и крушением коммунизма, место которого заступил национализм. В то же время и образование Европейского Союза вызвало рост интереса к общему кельтскому субстрату (Шнирельман 2007).

Если одни нации культивировали с помощью археологии образ славного прошлого в ходе территориально-политической экспансии (Великобритания или Франция в эпоху колониальных империй), то другие (Дания в XIX в.) - в условиях утраты былых территорий и сужения государственных границ (Sorensen 1996). В некоторых странах в разные периоды их истории встречалось и то, и другое (Россия-СССР, Югославия). Это показывает, как в зависимости от политической обстановки одни и те же археологические данные получали разную трактовку, причем в СССР это было напрямую связано с изменениями внутриполитического курса (Шнирельман 2006: 546 - 556). Если до недавнего времени борьба за "наследие" преследовала целью преодоление колониального прошлого и выглядела как "постколониальное сопротивление", то теперь она нередко ведется между молодыми нациями, сформировавшимися на основе былых колониальных народов, или же направлена против собственных меньшинств. Если еще недавно голос меньшинств был почти неслышен, то сегодня бывшие меньшинства, получившие широкие политические права, активно вступают в доминирующий дискурс "политики памяти".

Определенные изменения со временем претерпела и концепция автохтонности. В колониальную эпоху она позволяла археологам и этнографам волевым решением включать отдельные группы в категорию "местного населения" или исключать из нее, как это наблюдалось в Палестине в конце XIX в. (Abu el-Haj 2001: 37 - 38).

Колониальная археология процветала и в государствах, созданных мигрантами (США, Канада, Австралия, Новая Зеландия). Там считалось, что коренное население было вечно отсталым с неизменимой культурой;

если культура и менялась, то в результате внешнего влияния. Это легитимировало власть европейских пришельцев стр. как цивилизаторскую миссию. В таких условиях происходило присвоение древнего наследия местного населения, или, в крайнем случае, его приписывали каким-то пришельцам извне. Так, Сесиль Родс верил, что именно финикийцы построили древний город Зимбабве на территории бывшей Южной Родезии (Hall 1990, 1995), а белые американцы когда-то приписывали маунды Огайо "высшей расе" (Silverberg 1968)2.

В Субсахарской Африке долгое время основное внимание уделялось палеолиту, ибо иностранные археологи искали там общих предков человечества;

ранний железный век долго оставался мало изученным, так как не имел отношения к прошлому "белого человека" - считалось, что африканцы не блистали талантами, и изучать их давнее прошлое неинтересно. Местная археология раннего железного века стала развиваться только после получения африканскими странами независимости. Аналогичным образом, в Британской Индии колониальных археологов интересовали, главным образом, древности индоевропейцев и древнеиндийская цивилизация, которую связывали с пришельцами.

Только после обретения независимости в Индии и Пакистане возникла своя археология, занявшаяся происхождением и развитием местных культур. Так совершилось превращение колониальной археологии в националистическую, причем еще до получения независимости обнаружение индийских древностей способствовало развитию национального самосознания и росту местного национализма. Однако и позднее первобытный период привлекал большее внимание, чем средневековый, проходивший под знаком ислама. Сегодня плодами археологии нередко пользуются индусские радикалы, доказывающие автохтонное происхождение арийцев. Индия дает пример археологии, которая под влиянием радикального индуизма отказывается от секулярного национализма в пользу религиозного взгляда на прошлое (Chatterjee 1993;

Jaffrelot 1996;

Ratnagar 2007).

Иной раз национализм приводит к крайним формам автохтонизма. Так, известны случаи, когда древнейшие останки представителей рода Homo, найденные на территории современного государства, становились предметом гордости и ассоциировались с началом непрерывного развития, которое привело к складыванию современного населения. Так, останки архантропа из пещеры Азых были объявлены в Азербайджане "первым азербайджанцем", останки Homo erectus из Дманиси ассоциируются в Грузии с "первым европейцем", а в Мьянме останки древних приматов сочли прародителями современного человечества. В первом случае речь идет о легитимации права нации на территорию (пещера Азых расположена в Нагорном Карабахе), во втором - о стремлении войти в состав европейского содружества наций, а в третьем - о развитии патриотизма и самоуважения в одной из беднейших стран мира.

Более умеренные версии прошлого, описывающие данный регион как заселенный задолго до появления колонизаторов, неизменно приветствуются аборигенами, ибо это дает им уверенность в том, что они способны жить без посторонней помощи, как это делали их далекие предки (Spriggs 1999: 120). Так, в ответ на привнесенную китайцами и французами колониальную схему, преувеличивавшую роль внешних миграций, вьетнамские археологи эпохи независимости доказывали, что развитые культуры имели здесь местные корни и сложились до прихода китайцев. Такая археология была призвана вылечить травму, полученную в ходе длительной борьбы за независимость.

Восстановление разрушенной войнами страны требовало возвращения памяти о своей собственной древней государственности, существовавшей здесь до китайского завоевания (Glover 1999).

Сегодня многие западные археологи нередко сознательно становятся на защиту меньшинств, подтверждая своими материалами их право на местные природные ресурсы или даже политическую автономию, опираясь на концепцию автохтонизма.

Исторический опыт показывает, что в зависимости от политического контекста националисты выбирают разные объяснительные модели. В случае расширения территории популярностью пользуется миграционная модель, а в случае обретения тер стр. риториального суверенитета или сужения границ - автохтонная модель. Первая была типична для колониальных и экспансионистских держав. Империализм способствовал популярности моделей миграции, стремлению обнаружить древние переселения предков, их расселение по огромной территории и объяснить это цивилизаторской миссией "белого человека", "детей солнца" (Г. Эллиот-Смит) или "индогерманцев" (Г. Коссинна).

Колониальной и империалистической археологии не были чужды расовые идеи, объяснявшие уровень социо-культурного развития биологическими факторами (Trigger 1989: 111 - 138). В работах Коссинны было сформулировано представление о германской "расе господ", с благодарностью подхваченное позднее нацистами.

Ярким примером автохтонистского подхода служит националистическая идеология в Турции после 1923 г. Для своей легитимации новое государство сделало ставку на автохтонизм, включивший в образ своего прошлого все историческое наследие Малой Азии, прежде всего доисламский период. Поэтому исламская археология и ныне остается в Турции в тени. Сходным образом в Иране в целях легитимации своей власти Реза Пехлеви уделял огромное внимание прославлению доисламского прошлого и стоял за возрождение древних традиций, связанных, в частности, с зороастризмом. Именно при нем популярность получил солярный календарь, а главным государственным праздником стал Навруз. Государство стало называться не Персией, а Ираном, что также символизировало возвращение к древним корням (Abdi 2001: 63). А сын и наследник Резы Пехлеви, Мохаммед Реза Шах, пышно отпраздновал в 1971 г. в Пасаргадах у гробницы царя Кира 2500-летнюю годовщину империи Ахеменидов. Примечательно, что нынешних правителей Ирана все это уже не привлекает - им важнее их исламские корни.

Иногда и новые государства приветствуют образ пришлых предков, имя которых связано с военной славой или цивилизаторской миссией, но прежде всего с "обретением родины" (древние мадьяры в Венгрии или скифы в Осетии) (рис. 3). Кроме того, местные националисты в ходе борьбы за независимость и после ее достижения могут по-разному трактовать одни и те же археологические материалы. Так, в период британского владычества индийские националисты прославляли приход ариев извне, но после получения Индией независимости стали доказывать их автохтонность (Ratnagar 2007;

Шнирельман 2012).

Все же автохтонная модель больше подходит современному национализму. Ведь она отвечает его потребности в доказательствах самостоятельного развития древних предков и их высоких культурных достижений именно на данной территории. В некоторых государствах, дорожащих своей самобытностью, влияния извне вообще не признаются, и в рассуждениях о таких влияниях и миграциях видят рецидивы колониального мышления.

Материальные свидетельства внешних влияний замалчиваются и скрываются от посторонних глаз. Так, в начале 1990-х гг. китайские власти закрыли иностранным археологам доступ к изучению богатых могил позднего бронзового века в Синьцзяне, где были обнаружены останки людей европеоидного облика (Hadingham 1994), а корейских ученых и туристов и ныне не допускают в Северо-Восточный Китай, где находятся останки древнего корейского государства Когурё (Pak 1999).


Если же влияния извне допускаются, то местные археологи нередко рисуют их, обходя территорию соседнего государства, которое еще сравнительно недавно играло роль колонизатора. Так, ирландские археологи одно время выводили дольменную традицию из Средиземноморья в обход Великобритании, а корейские иной раз выводят бронзовую металлургию из Месопотамии в обход Китая.

Иногда отстаивание "самобытности" требует обращения к предкам, которые отличают страну от соседей, а внешнеполитические альянсы, напротив, нуждаются в предках, сближающих союзников. Политическое объединение государств может апеллировать к образу общих предков (обращение ЕС к кельтскому субстрату), хотя до этого отдельные государства культивировали образы разных предков.

стр. Авторитарный или тоталитарный режимы, требующие жесткой централизации, стремятся поддерживать образ культурной гомогенности в прошлом (кельтская идея в Испании при Франко;

образ Римской империи в Италии при Муссолини;

образ галлов во Франции при режиме Виши). Напротив, либеральный режим, придерживающийся идеи культурного плюрализма, культивирует образ древней культурной гетерогенности (Великобритания, демократическая Испания). В Великобритании, например, ценят не "чистое происхождение", а, напротив, древнее смешение народов и культур (бриттов, англосаксов, римлян и норманнов), которое якобы предопределило жизнеспособность нации и ее способность к колониальной экспансии, а также цивилизаторскую миссию.

В СССР представление о культурной гетерогенности допускалось в сочетании с идеей государствообразующей роли русского народа и ведущей роли титульных народов в истории отдельных союзных и автономных республик. Иными словами, государственная централизация опиралась на жестко выстроенную иерархию народов, диктующую образ прошлого. В некоторых случаях такая модель вела к поглощению прошлого меньшинства прошлым большинства (Китай, Япония).

Иной раз в культурно гетерогенном обществе доминирующее большинство ищет в истории основания для своего доминирования, а меньшинства - основания для равноправия или для требования политического суверенитета. В первом случае ведутся поиски следов своих предков на данной территории в древности - например, попытки некоторых "белых" авторов обнаружить следы древних трансатлантических миграций и приписать древности коренных американцев пришельцам из Европы, Северной Африки или, на худой конец, из области каких-то высоких цивилизаций. Иной раз этому служат подделки, выдаваемые за аутентичные древние артефакты (Silverberg 1968;

Cole 1980: 11 12;

Michlovic 1990). В свою очередь для отстаивания своих прав и сопротивления дискриминации меньшинства прибегают к тем же ресурсам: они либо ищут доказательства своего автохтонного происхождения (Alonso 1988;

Sklenaf 1983), либо делают попытки обнаружить следы древних миграций своих предков на новую родину так появляются образы "древних черных кельтов" в Англии или "древних стр. египтян" в Америке (АН, АН 1993;

Van Sertima 1995. Об этом см. Haslip-Viera et al. 1997;

Shavit 2001).

Иной раз местная традиция целенаправленно культивирует две версии прошлого: одну для внешнего мира (экстравертную), другую - для внутреннего потребления (интровертную), как это происходит в Греции с античным и византийским наследием (Kotsakis 1998: 55). Иногда значение археологического открытия определяется рядом факторов, создающих ему разные образы в зависимости от социального контекста. Так, большое символическое значение для греков имело открытие в 1976 г. в Северной Греции "могилы царя Филиппа": с одной стороны, это подтверждало права греков на Македонию, а с другой, тешило амбиции премьер-министра К. Караманлиса, уроженца этого региона (Silberman 1989: 21 - 26).

На интерпретацию прошлого влияют и политические взгляды самих исследователей. Так, военная победа над арабами в 1948 г. побуждала израильского генерала-археолога И.

Ядина видеть в заселении Земли Обетованной древними израильтянами военное вторжение, а активист киббуцного движения и сторонник левого крыла сионизма Й.

Аарони был склонен усматривать в этом медленную мирную инфильтрацию (Silberman 1993: 237 - 238). В свою очередь это влияло и на выбор объектов исследования и на его тематику: если Ядин сосредоточил усилия на раскопках ханаанского города Хацора, разрушенного на заре раннего железного века (рис. 4), то Аарони искал следы раннего израильского расселения в горах Галилеи (Abu el-Haj 2001: 99 - 116).

Национализм влияет и на полевую методику в том случае, когда в стремлении поскорее обнаружить материальные свидетельства, важные для нации, археолог без должной фиксации снимает верхние слои как не заслуживающие внимания. Или когда пренебрегают мелкими находками, говорящими о бытовой жизни, во имя более крупных монументальных сооружений, имеющих "национальное значение". Иной раз стр. "значимое" с национальной точки зрения получает преимущественное внимание в отличие от того, что "не имеет значения" (Abu el-Haj 2001: 148 - 158).

Следует также отличать "местную археологию" от "зарубежной". Первая нацелена на поиск "своих предков" и восстановление длинной генеалогии;

она более эмоционально нагружена. В основе такой археологии лежит этнический национализм, что характерно для Восточной и Юго-Восточной Европы, а также культивировалось в бывшем СССР, где этничность была институционализирована. Вторая больше взывает к "объективности" и сциентизму, стремится игнорировать эмоции местных этнических групп. Она - дитя империализма, и именно в ней более всего сказался эволюционный подход (Trigger 1989).

Примечательно, что это было характерно не только для Западной археологии, но, отчасти, и для советской, представленной в обеих столицах - в Москве и Ленинграде (в отличие от археологии отдельных национальных республик).

Некоторые авторы проводят различия между национальной и националистической археологией: первая относится к археологическим исследованиям в рамках национального государства, а вторая выражает политическую программу, мобилизующую археологию на участие в строительстве нации и выковке национальной идентичности (Kohl 1998: 226). В то же время в разных странах относительная роль археологии в этом процессе была разной, и ее оценка вызывает споры. Если в одних странах предметом национальной гордости была археология палеолита (Франция), то в других акцент делался на археологию неолита или бронзового века (Скандинавия). Иногда акцент смещался со временем, как это произошло в Германии, - от эллинофилии к акценту на примордиальные германские племена. В этом отражалась реакция на объединение Германии и нарастание германского национализма и шовинизма (Marchand 1996;

Arnold, Hassman 1995;

Harks 2000).

Очевидно, все рассмотренные "традиции", демонстрирующие большую зависимость образа прошлого от политической конъюнктуры, исключают желательный "объективный результат" и "неангажированность исследований", что уже отмечалось постпроцессуальной критикой. Поэтому некоторые авторы говорят о "политической археологии" (Smith 2001) или "археологии идентичности" (Meskell 2002). Вычленяя отдельные археологические культуры и давая им названия, а также давая название археологическим эпохам, классифицируя находки, восстанавливая культурную преемственность, устанавливая границы культур и, в особенности, отождествляя археологические культуры с предками ныне живущих народов, археология осознанно, а чаще неосознанно, играет определенную этнополитическую роль.

В то же время следует различать археологию как, с одной стороны, профессиональную деятельность со своей теорией, методологией и этическим кодексом, а с другой, образ археологии в общественном мнении и использование ее результатов дилетантами и политиками (см., напр., Шнирельман 2009а). Надо также учитывать, что и сам археолог подвержен влиянию общественных настроений. Следовательно, нужно различать, с одной стороны, роль археологических знаний и находок как пищи для развития национального самосознания и эмоций, а с другой, участие самих археологов в выработке националистических идеологий, если не в национальных движениях.

Например, в колониях среди первых археологов было немало колониальных чиновников и военных, развивавших расовую доктрину, а в новых независимых государствах археологи нередко являлись носителями националистической идеологии, что впрямую сказывалось на их профессиональной и общественной деятельности. Так, в Болгарии археологи как хранители национального прошлого активно участвовали в политике и занимали важные государственные посты (Bailey 1998: 95 - 96). В Израиле среди первых археологов фигурировали известные политики и военные. В Мьянме в 1990-х гг. члены военной хунты активно участвовали в поисках "древнейших людей" (Houtman 1999).

стр. Но бывает, как в Ирландии и Японии, что археологи избегают политической деятельности, зато их находки активно используются патриотами. В Южной Родезии археология находилась под жестким контролем колониальных чиновников. В свою очередь в эпоху борьбы за независимость в Африке местные революционеры нередко использовали археологические знания в свою пользу. В Иране шах Реза Пехлеви и его наследник Мохаммед Реза Шах придавали большое значение истории и способствовали развитию археологии, находя основы для патриотизма в достижениях древних иранских монархов (Abdi 2001). А в современной Индии некоторые известные археологи с готовностью служат индусской идее (рис. 5). Следовательно, в разных странах профессиональная археология находится в сложных взаимоотношениях с националистическими движениями.

В любом случае результаты деятельности археологов зависят не только от научной методологии, но и от привходящих вненаучных факторов. Мало того, параллельно с научной сегодня в ряде стран существует то, что можно назвать "народной археологией", которая руководствуется ненаучными (псевдонаучными) представлениями и дает свою трактовку известным археологическим открытиям или же фабрикует свои "археологические факты" (рис. 6). Такая археология ("культовая", по Cole 1980, "фантастическая", по Williams 1991) питается националистическими, расовыми или религиозными (в духе New Age) идеями (Michlovic 1990;


Fagan 2006;

Шнирельман 2004:

175 - 214)3.

Поэтому взаимоотношения между национализмом и археологией нельзя назвать беспроблемными. В бывших колониях встречается неоднозначное отношение к археологии, и оно далеко не всегда позитивно. Так, во многих арабских странах это "элитарное знание", которое не воспринимается основным населением, с неодобрением и опаской относящимся к доисламскому прошлому своей страны (Silberman 1989: 159 160). В арабских странах Ближнего Востока общественные настроения против археологии были долгое время связаны с тем, что ее ассоциировали со временами и методами колониального владычества. То же самое можно встретить и у австралийских аборигенов.

стр. В Африке "белые" археологи, используя в своих реконструкциях регионального прошлого современные этнические категории, неосознанно способствовали развитию этнического сепаратизма и, тем самым, подрывали национальное государство. Поэтому последнее смотрит на них с недоверием и опаской. "Белые" поселенцы тоже видели в археологии угрозу, ибо своими реконструкциями прошлого та вдохновляла политические движения чернокожих. Со своей стороны, приходя к власти, чернокожие лидеры ставили под сомнение способность "белых" давать объективную картину своего прошлого. В этой парадигме под "объективным прошлым" понималось идеализированное прошлое, служащее интересам новой элиты (Schmidt 1995: 125 - 129).

Бывает, что новые археологические исследования и интерпретации идут вразрез с версией древнего прошлого, созданной местным национализмом, исходя из устной традиции.

Кроме того, значение, которое местным памятникам придают археологи и местные жители, может различаться. Ведь для археологов они служат объектом научного интереса, а местные обитатели могут видеть в них священные места или вещи. В этом случае между археологией и национализмом возникает конфликт, как это происходило, например, на Гавайях, где аборигены протестовали против разрушения исторических памятников археологами, усматривая в этом святотатство (Spriggs 1990). Недавно этот феномен дал о себе знать на Алтае в связи с находкой "алтайской принцессы".

В ряде случаев национализм препятствует археологическому изучению некоторых исторических периодов или памятников. Ведь этнический национализм требует поиска именно своих предков;

чужаков он либо просто игнорирует, либо представляет врагами.

Во втором случае либо преуменьшаются их древние достижения, либо власти прямо мешают или даже запрещают заниматься их археологией. В СССР к запретным или полузапретным темам относилось археологическое изучение Золотой Орды, Хазарин и следов скандинавов в раннем средневековье, в Испании и в Израиле - мусуль стр. манское прошлое, в Китае - могилы бронзового века с останками европеоидов, в Греции средневековые славянские памятники. В Египте со времен президента Насера стало фактически невозможно исследовать арамейский квартал на о. Элефантина, где в персидскую эпоху располагался еврейский гарнизон (Silberman 1989: 169 - 185).

История археологии знает ожесточенные споры по поводу этнической принадлежности древних памятников (Бискупин, развалины Зимбабве) и древних этнических границ.

Иногда это ведет к разрушению одних святынь и попыткам возвести на их месте другие, для чего иной раз используются сфабрикованные "археологические данные" (разрушение средневековой мечети в Айодхъе в Индии ради возведения храма Рамы). Иной раз местные объекты культа принадлежат разным религиозным общинам, и тогда возникает сложная проблема приоритета по охране и реставрации, как это происходит в Израиле, где рядом расположены христианские, иудейские и мусульманские святыни.

Иногда споры об этническом прошлом являются важной частью идеологии конфронтации, ведущей к кровопролитным войнам (см., напр., Шнирельман 2003). В случае военных столкновений ведется уничтожение древних памятников с целью стереть с лица земли любую память о враге. Это показали недавние войны на Балканах, в Абхазии, армяно-азербайджанский конфликт, гибель памятников во время войны в Чечне и в некоторых других регионах мира (см., напр., Chapman 1994;

Kaiser 1995: 116 - 117;

Silberman 1989: 59;

Defreese 2009;

Shnirelman 2012). В Саудовской Аравии в 1930-х гг.

разрушали христианские и иудейские памятники.

К уничтожению древних памятников или археологических материалов могут вести переосмысление прошлого и религиозные запреты. К этой категории относятся разрушение древних статуй Будды в Бамьяне в Афганистане в марте 2001 г., равно как и всех изображений Будды в Национальном музее в Кабуле по распоряжению правительства талибов, упадок интереса к доисламскому прошлому в Египте при Насере, маргинализация археологии после исламской революции в Иране как "служанки деспотии", разрушение индусскими фундаменталистами мечети в Айодхъе в Индии в г. и, наконец, уничтожение исламистами статуй Будды в Национальном музее на Мальдивах после государственного переворота в начале февраля 2012 г. После 1974 г.

происходила чистка греческих древностей в северной (турецкой) части Кипра вплоть до расхищения археологических материалов, уничтожения средневековых церквей и запрещения археологических работ. Осенью 1999 г. по инициативе мусульманских властей были проведены ремонтные работы под мечетью Аль-Акса на Храмовой горе в Иерусалиме, в результате чего был уничтожен важнейший археологический слой (Silberman 2001: 501). Таким образом, национализм не только способствует развитию археологии, но иной раз, напротив, ведет к разрушению археологических памятников и уничтожению музейных коллекций, не соответствующих идеологии или исторической концепции господствующей или победившей группы.

Иногда доминирующая религия требует забыть о других (в императорской России активно занимались истоками православия, но игнорировали ислам и язычество), или атеизм мешает изучению церковных реликвий (в СССР игнорировали церковную археологию). Молодые нации обычно с упоением занимаются восстановлением отдаленного прошлого и игнорируют эпоху колониального господства. На Ближнем Востоке руины эпохи Османской империи не вызывают у местных археологов интереса, так как напоминают о жалкой участи их народов, страдавших от деспотии турецких султанов (Silberman 1989: 231 - 232). В Ирландии эпоха, последовавшая за англо норманнским завоеванием XI в., не привлекает местных археологов, в Мексике все силы были брошены на изучение доколумбовой эпохи в ущерб остаткам колониального времени, а в Индии археологи не уделяют внимания средневековым памятникам, связанным с периодом господства мусульман. Все это достигает кульминации в расистских взглядах, которые иной раз провоцируются и используются радикальным национализмом.

стр. Поэтому некоторые археологи справедливо предупреждают против необдуманного использования археологических данных в современной политике (MacDonald et al. 1995).

Все это ставит совершенно по-новому вопрос об ответственности археологов и их роли в "формировании идентичностей", ибо теперь мы имеем дело с "множественным прошлым".

Особенно сложно, если речь идет о спорных территориях или борьбе за историческое наследие, когда между соседними группами ведется борьба за древнее наследие, и каждая из сторон пытается приписать местные древние памятники именно своим предкам (Шнирельман 2003, 2006, 2009б). Сознавая опасность таких споров, некоторые специалисты ставят вопрос о моральной ответственности археологов, подтверждающих своими исследованиями ту или иную точку зрения и, тем самым, неосознанно раздувающих межгрупповые распри или сепаратизм (Spriggs 1999: 116 - 118). В такой ситуации стремление археологов поддержать одну из сторон ведет к идеологической борьбе между самими археологами, выступающими по разные стороны баррикад. Но и это не выход, так как националисты руководствуются не научной достоверностью, а политической задачей. Поэтому в любом случае археологи, придерживающиеся научной методологии, не могут обеспечить их желательной "истиной", и они создают свои собственные интерпретации археологических данных.

В результате сегодня перед археологами встает важная проблема выбора в конфликтной ситуации: хранить ли верность научной парадигме или пренебречь ею в интересах местного национализма или прав меньшинств;

а если идти навстречу таким интересам, то чью именно сторону защищать в обстановке поликультурности, когда противоборствующие этнические группы претендуют на одни и те же исторические ресурсы. Все это поднимает этические вопросы, окончательного ответа на которые пока что нет.

За последние 20 - 30 лет западные археологи начали осознавать все эти проблемы, и появилось немало работ, посвященных их критическому анализу. В русле такой критики ставится вопрос об этической ответственности археологов в отношении националистических или расовых построений (Silberman 1989;

Trigger 1984, 1989;

Kohl 1998;

Kohl, Fawcett 1995;

Schmidt, Patterson 1995;

Atkinson et al. 1996;

Diaz-Andreu, Champion 1996;

Meskell 1998;

Malone, Kaner 1999;

Diaz-Andreu 2001a, 2007;

Kohl et al.

2007).

Примечания Достаточно отметить, что границы подмандатной Палестины были установлены в соответствии с археологической картой, составленной англичанами в 1870-х гг. (Abu el Haj 2001: 28 - 30).

Примечательно, что последнее легло в основу учения мормонов (Silverberg 1968: 89 96).

Все это не ново. Еще в XIX в. романтические идеи питали псевдонаучную "друидскую археологию". Во второй половине XX в., благодаря деятельности дилетантов, у общественности получила популярность идея об астрономической функции мегалитов (Fowler 1987).

Литература Шнирельман 2003 - Шнирельман В. А. Войны памяти: мифы, идентичность и политика в Закавказье. М.: ИКЦ Академкнига, 2003.

Шнирельман 2004 - Шнирельман В. А. Интеллектуальные лабиринты. Очерки идеологий в современной России. М.: Academia, 2004.

Шнирельман 2006 - Шнирельман В. А. Быть аланами. Интеллектуалы и политика на Северном Кавказе в XX веке. М.: НЛО, 2006.

Шнирельман 2007 - Шнирельман В. А. Единая Европа и соблазн кельтского мифа // Национализм в мировой истории // В. А. Тишков, В. А. Шнирельман (ред.). М.: Наука, 2007. С. 452 - 486.

стр. Шнирелъман 2009а - Шнирельман В. А. Президенты и археология, или что ищут политики в древности // Ab Imperio. 2009. N 1. С. 279 - 323.

Шнирельман 2009b - Шнирельман В. А. Символическое прошлое (Борьба за предков в Центральной Азии) // Неприкосновенный запас. 2009. N 4. С. 70 - 86.

Шнирельман 2012 - Шнирельман В. А. Религия, национализм и межконфессиональный конфликт в Индии // Этничность и религия в современных конфликтах / В. А. Тишков, В.

А. Шнирельман (ред.). М.: Наука, 2012. С. 57 - 109.

Abdi 2001 - Abdi K. Nationalism, politics, and development of archaeology in Iran //American journal of archaeology. 2001. Vol. 105. N 1. P. 51 - 76.

Abu el-Haj 2001 - Abu el-Haj N. Facts on the ground: Archaeological practice and territorial self-fashioning in Israeli society. Chicago: The University of Chicago Press, 2001.

Ali, Ali 1993 - Ali A., Ali I. The Black Celts. An ancient African civilization in Ireland and Britain. Caerdydd, Cymru: Punite Publication, 1993.

Alonso 1988- Alonso A. M. The effect of truth: representations of the past and the imaging of community // Journal of historical sociology. 1988. Vol. 1. N 1. P. 39 - 45.

Anderson 1983- Anderson B. Imagined communities. Reflections on the origin and spread of nationalism. L.: Verso, 1983.

Arnold, Hassman 1995 - Arnold B., Hassman H. Archaeology in Nazi Germany: the legacy of the Faustian bargain // Nationalism, Politics, and the Practice of Archaeology // Eds. PL. Kohl and C. Fawcett. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 70 - 81.

Atkinson et al. 1996- Atkinson J., Banks I., O'Sullivan J. (eds.). Nationalism and archaeology.

Glasgow: Cruithne Press, 1996.

Bailey 1998 -Bailey D. W. Bulgarian archaeology: ideology, sociopolitics and the exotic //Archaeology under fire: nationalism, politics and heritage in the Eastern Mediterranean and Middle East // Ed. L. Meskell. L.: Routledge, 1998. P. 87 - 110.

Champion 2001 - Champion T. The appropriation of the Phoenicians in British imperial ideology // Nations and nationalism. 2001. Vol. 7. N 4. P. 451 - 465.

Chapman 1994 - Chapman J. Destruction of a common heritage: the archaeology of war in Croatia, Bosnia and Hercegovina // Antiquity. 1994. Vol. 68. N 258. P. 120 - 126.

Chatterjee 1993 - Chatterjee P. The nation and its fragments. Princeton: Princeton Univ. Press, 1993.

Cole 1980 - Cole J. R. Cult archaeology and unscientific method and theory // Advances in archaeological method and theory // Ed. M. Schiffer. N.Y.: Academic Press, 1980. Vol. 3. P. 1 33.

Defreese 2009 - Defreese M. Kosovo: Cultural Heritage in Conflict // Journal of conflict archaeology. 2009. Vol. 5. N 1. P. 257 - 269.

Diaz-Andreu 2001a - Diaz-Andreu M. (ed.). Nationalism and archaeology // Nations and nationalism. 2001a. Vol. 7. N 4. P. 429 - 531.

Diaz-Andreu 2001b- Diaz-Andreu M. Guest editor's introduction: Nationalism and archaeology//Nations and nationalism. 2001b. Vol. 7. N 4. P. 429 - 440.

Diaz-Andreu 2007 - Diaz-Andreu M. A world history of nineteenth-century archaeology.

Nationalism, Colonialism and the Past. Oxford: Oxford Univ. Press, 2007.

Diaz-Andreu, Champion 1996 -Diaz-Andreu M., Champion T. (eds.). Nationalism and archaeology in Europe. L.: UCL Press, 1996.

Fagan 2006 - Fagan G. (ed.). Archaeological Fantasies: How Pseudoarchaeology Misrepresents the Past and Misleads the Public. L.: Routledge, 2006.

Fowler 1987 - Fowler D.D. Uses of the past: archaeology in the service of the state // American Antiquity. 1987. Vol. 52. N 2. P. 229 - 248.

Gellner 1983 - Gellner E. Nations and nationalism. Oxford: Basil Blackwell, 1983.

Glover 1999 - Glover l.G. Letting the past serve the present - some contemporary uses of archaeology in Viet Nam // Antiquity. 1999. Vol. 73. N 281. P. 594 - 602.

Hadingham 1994 - Hadingham E. The mummies of Xinjiang // Discover. 1994. April. P. 68 - 77.

Hall 1990- Hall M. "Hidden History": Iron Age Archaeology in Southern Africa // A History of African Archaeology / Ed. P. Robertshaw. L.: James Currey. P. 59 - 77.

Hall 1995 - Hall M. Great Zimbabwe and the Lost City // Theory in archaeology / Ed. P.J. Ucko.

L.: Routledge, 1995. P. 28 - 45.

Harke 2000 - Harke H. (ed.). Archaeology, ideology and society. The German experience.

Frankfurt am Main: Peter Lang, 2000.

стр. Haslip-Viera et al. 1997- Haslip-Viera G., Ortiz de Montellano B., Barbour W. Robbing Native American Cultures: Van Sertima's Afrocentricity and the Olmecs // Current Anthropology. 1997.

Vol. 38. N3. P. 419 - 441.

Hobsbawm 1992 - Hobsbawm E.J. Nations and nationalism since 1780. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1992.

Houtman 1999 - Houtman G. Remaking Myanmar and human origins // Anthropology today.

1999. Vol. 15. N4. P. 13 - 19.

Jaffrelot 1996 - Jaffrelot Ch. The Hindu nationalist movement in India. N.Y.: Columbia Univ.

Press, 1996.

Kaiser 1995 -Kaiser T. Archaeology and ideology in southeast Europe // Nationalism, politics and the practice of archaeology / Eds. Ph. L. Kohl and C. Fawcett. Cambridge: Cambridge Univ.

Press, 1995. P. 99 - 119.

Kohl 1998- Kohl Ph. L. Nationalism and archaeology: on the considerations of nations and the reconstructions of the remote past // Annual Review of Anthropology. 1998. Vol. 27. P. 223 246.

Kohl, Fawcett 1995 - Kohl Ph. L., Fawcett C. (eds.). Nationalism, politics and the practice of archaeology. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1995.

Kohletal. 2007 - Kohl Ph. L., Kozelsky M., Ben-Yehuda N. (eds.). Selective remembrance:

archaeology in the construction, commemoration, and consecration of national pasts. Chicago:

Chicago Univ. Press, 2007.

Kotsakis 1998 - Kotsakis K. The past is ours: images of Greek Macedonia // Archaeology under fire: nationalism, politics and heritage in the Eastern Mediterranean and Middle East / Ed. L.

Meskell. L.: Routledge, 1998. P. 44 - 67.

Leoussi 2001 - Leoussi A.S. Myths of ancestry // Nations and nationalism. 2001. Vol. 7. N 4. P.

467 - 486.

MacDonald et al. 1995 - MacDonald K. C., Hung F.Y.C., CrawfordH. Prehistory as propaganda // Papers from the Institute of Archaeology. 1995. Vol. 6. P. 1 - 10.

Malone, Kaner 1999 - Malone C., Kaner S. (eds.). Special section: Heritage and archaeology in the Far East//Antiquity. 1999. Vol. -73. N 281. P. 585 - 629.

Marchand 1996- Marchand S. Dawn from Olympus: archaeology and philhellenism in Germany, 1750 - 1970. Princeton: Princeton Univ. Press, 1996.

Meskell 1998 - Meskell L. (ed.). Archaeology under fire: nationalism, politics and heritage in the Eastern Mediterranean and Middle East. L.: Routledge, 1998.

Meskell 2002 - Meskell L. The intersections of identity and political archaeology //Annual Review of Anthropology. 2002. Vol. 31. P. 279 - 301.

Michlovic 1990 - Michlovic M. G. Folk archaeology in anthropological perspective // Current anthropology. 1990. Vol. 31. N 1. P. 103 - 107.

Mikolajczyk 1990- Mikolajczyk A. Didactic presentations of the past: some retrospective considerations in relation to the Archaeological and Ethnographical Museum, Lodz, Poland // The politics of the past / Eds. P. Gathercole, D. Lowenthal. L.: Unwin Hyman, 1990. P. 247 256.

Pak 1999 - Pak Y. Contested ethnicities and ancient homelands in northeast Chinese archaeology: the case of Koguryo and Puyo archaeology //Antiquity. 1999. Vol. 73. N 281. P.

613 - 618.

Ratnagar 2007 - Ratnagar S. The Aryan Homeland debate in India // Selective remembrance:

archaeology in the construction, commemoration, and consecration of national pasts / Eds. PL.

Kohl, M. Kozelsky, N. Ben-Yehuda. Chicago: Chicago University Press, 2007. P. 349 - 378.

Schmidt 1995 - Schmidt P. R. Using archaeology to remake history in Africa // Making Alternative Histories: The Practice of Archaeology and History in Non-Western Settings / Eds.

PR. Schmidt, T. C. Patterson. Santa Fe: School of American Research Press, 1995. P. 119 - 147.

Schmidt, Patterson 1995- Schmidt P. R., Patterson T. C. (eds.) Making alternative histories: The practice of archaeology and history in Non-Western settings. Santa Fe: School of American Research Press, 1995.

Shavit 2001 - Shavit Y. History in Black. African-Americans in search of an ancient past. L.:

Frank Cass, 2001.

Shnirelman 2012- Shnirelman V. A. Archaeology and National Idea in Eurasia // Regimes and revolutions: materiality and authority across Eurasia from the Past and the Present / Eds. Ch.

Hartley, G. B. Yazicioglu, A. Smith. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2012. P. 3 - 24.

стр. Silberman 1989 - Silberman N. A. Between past and present. Archaeology, ideology, and nationalism in the modern Middle East. N. Y.: Anchor Books, 1989.

Silberman 1990 - Silberman N. A. Digging for God and country. Exploration, archaeology and secret struggle for the Holy Land, 1799 - 1917. N. Y.: Anchor Books, 1990.

Silberman 1993 - Silberman N. A. A prophet from amongst you. The life of Yigael Yadin:



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.