авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«Оглавление АРХЕОЛОГИЯ И ОБЩЕСТВО - ПРОБЛЕМНЫЕ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ. ВВЕДЕНИЕ К ДИСКУССИИ, В. А. ...»

-- [ Страница 2 ] --

soldier, scholar and mythmaker of modern Israel. N. Y: Addison-Wesley Publishing Company, 1993.

Silberman 2001 - Silberman N. A. If I forget thee, О Jerusalem: archaeology, religious commemoration and nationalism in a disputed city, 1801 - 2001 // Nations and Nationalism.

2001. Vol. 7. N 4. P. 487 - 504.

Silverberg 1968 - Silverberg R. Mound builders of ancient America. The archaeology of a myth.

Athens, Ohio: Ohio University Press, 1968.

Sklenaf 1983 - Sklenaf K. Archaeology of Central Europe: the first 500 years. Leicester: Univ.

Press, 1983.

Smith 1997- Smith A. D. The "Golden Age" and national renewal // Myths and nationhood / Eds.

G. Hosking, G. Schopflin. L.: Hurst and Company, 1997. P. 36 - 59.

Smith 2001 - Smith A. D. Authenticity, antiquity and archaeology // Nations and Nationalism.

2001. Vol. 7. N4. P. 441 - 449.

Sorensen 1996- Sorensen M. L. S. The fall of nation, the birth of a subject: the national use of archaeology in nineteenth century Denmark // Nationalism and archaeology in Europe / Eds. M.

Diaz-Andreu, T. C. Champion. L.: UCL Press, 1996. P. 24 - 47.

Spriggs 1990 - Spriggs M. God's police and damned whores: images of archaeology in Hawaii // The politics of the past / Eds. P. Gathercole, D. Lowenthal. L.: Unwin Hyman, 1990. P. 118 129.

Spriggs 1999 - Spriggs M. Pacific archaeologies: contested ground in the construction of Pacific history//The Journal of Pacific History. 1999. Vol. 34. N 1. P. 109 - 121.

Trigger 1984- Trigger B. G. Alternative archaeologies: nationalist, colonialist, imperialist // Man. 1984. Vol. 19. N 3. P. 355 - 370.

Trigger 1989 - Trigger B. G. A history of archaeological thought. Cambridge: Cambridge Univ.

Press, 1989.

Van Sertima 1995 - Van Sertima I. African presence in early America // Race, discourse, and the origin of the Americas: a new world view // Eds. V. L. Hyatt, R. Nettleford. Wash., D. C.:

Smithsonian Institution Press, 1995. P. 66 - 102.

Williams 1991 - Williams S. Fantastic archaeology. The wild side of North American prehistory.

Philadelphia: Univ. of Pennsylvania Press, 1991.

V.A. Shnirelman. Nationalism and Archaeology Keywords: archaeology, nationalism, identity, heritage, politics The author poses a question about the connection between archaeology and the ideology of nationalism.

Defining nationalism as ideology and social practice that make nation a subject of politics and give priority to the national interests over all others, he argues that the value of archaeology for nationalism is determined by its ability to provide material evidence of long cultural continuity and real ties with the ancestors. This renders the issue of archaeologists' responsibility and role in "forming identities" in a rather new way, since we are now dealing with "multiple pasts". It becomes especially complicated when contested territories or struggle for historical heritage come into play, as in the cases when neighbor groups compete for the ancient heritage, each trying to ascribe local archaeological remnants to their own ancestors.

стр. ПРАРОДИНЫ В СОВРЕМЕННОСТИ И В ПРОШЛОМ:

Заглавие статьи ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ ОПАСНОЙ КОНЦЕПЦИИ Автор(ы) Ф. Кол Источник Этнографическое обозрение, № 1, 2013, C. 26- СПЕЦИАЛЬНАЯ ТЕМА НОМЕРА: АРХЕОЛОГИЯ И НАЦИОНАЛИЗМ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 38.2 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи ПРАРОДИНЫ В СОВРЕМЕННОСТИ И В ПРОШЛОМ: ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ ОПАСНОЙ КОНЦЕПЦИИ, Ф. Кол Ключевые слова: археология, прародина, национализм, этнические конфликты, этика науки В статье под критическим углом зрения рассматривается, как археологи используют проблемную и романтическую концепцию прародины и злоупотребляют ею, в особенности если под этим понимают место обитания древних предков, т.е. территорию, которая устанавливается [условно] по весьма нечетким археологическим данным и небесспорным лингвистическим реконструкциям. Место обитания предков обычно описывается в максималистских терминах и получает максимальный географический охват, часто нарушая границы [аналогичных] прародин, на которые претендуют соседние народы. Так как такие прародины обычно призваны создать или расширить групповую территориальную целостность, они часто влекут напряженность между разными народами, что способно привести к насилию и этническим конфликтам. В итоге автор ставит вопрос об этической ответственности археологов, работающих в таких районах, которые разные народы называют своими прародинами.

Первые впечатления. Около 20 лет назад мне представилась счастливая возможность провести несколько месяцев в Институте праистории и ранней истории в Гейдельберге в Германии, где я смог детально познакомиться с его замечательным и внушительным собранием книг и журналов, посвященных доисторической археологии Кавказа. Однажды я наткнулся на тоненькую брошюру под названием "Кавказ: географический этюд", написанную неким А. Сандерсом (псевдоним грузинского историка-националиста Александра Никурадзе, имевшего отношение к органам управления делами Третьего рейха;

еще до войны он был одним из тех, кто утверждал, что армяне являются семитами и их надлежит уничтожать, как и евреев) и опубликованную в Мюнхене в 1942 г. Книжка открывалась впечатляющей картой (рис. 1), иллюстрирующей расселение индогерманского народа из Центральной Европы вплоть до Южной Индии.

Заинтригованный, я обратил внимание на то, что на карте исходный ареал индогерманцев простирался до р. Аракс и побережья Каспийского моря (включая, конечно, богатые нефтяные месторождения п-ова Апшерон в Восточном Азербайджане). Эта необычайно обширная территория и представлялась местом происхождения арийцев, или, по словам г на Сандерса, "ареалом их формирования", т.е. их первоначальной родиной.

Не помню, чтобы я показывал эту карту моим любезным, всегда готовым помочь немецким хозяевам;

как бы то ни было, мне показалось, что им вряд ли было бы приятно, если бы им напомнили о такой карте в книге, которая по-прежнему стоит на полке их институтской библиотеки. Между тем под сильным впечатлением от этой находки я стал размышлять над идеей первоначальной родины (Urheimat по-немецки, или прародина по русски). Спустя несколько лет мне предложили написать краткий очерк об Филип Кол - профессор антропологии и профессор славистики в колледже Уэллзли (США);

e-mail:

pkohl@wellesley.edu * Статья написана на основе доклада автора на Третьей конференции Чикагского университета по вопросам евразийской археологии "Режимы и революции: власть, насилие и труд в Евразии от древности до современности" (1 - 3 мая 2008 г.) и лекции, прочитанной в Херсоне в 2009 г.

стр. Рис. 1. К счастью, устаревшие представления о прародине(ах) и распространении индогерманцев (по Sanders 1942) этой концепции для второго тома "Энциклопедии национализма" под ред. А. Мотыля, вышедшей в свет в 2000 г., т.е. после распада Советского Союза и кровавого разделения Югославии. Вот некоторые отрывки из этого исследования, имеющие отношение к проводимому здесь анализу данной концепции.

Понятие прародины (Kohl 2000: 217 - 218). Важной чертой современного мира является его повсеместное разделение на отдельные части, или национальные государства, с тщательно проведенными границами, противопоставляющими их друг другу. Понятие территории является неотъемлемым компонентом концепции нации. Все нации обладают территорией, и иногда нации или национальности, претендующие быть таковыми, вступают в борьбу за территории, которые они считают своими, при этом нередко ссылаясь на права предков. Представление о прародине - это романтическое метафорическое выражение чувства территории. Причем прародина - это больше, чем просто территория, либо уже находящаяся под политическим контролем нации, либо над которой та хотела бы установить таковой контроль. Это неизменно также и родной дом, место происхождения и единения. Члены нации представляются обитателями этого жилища, членами одной семьи. Напротив, иностранцы не чувствуют себя здесь дома;

они - чужаки из внешнего мира (Auslander по-немецки), или, в лучшем случае, гости, которых можно принимать - или не принимать - по прихоти хозяев. Часто с понятием родины связаны понятия материнства и отцовства, например в метафорах рус. отечество и англ.

Motherland;

родина - это то, к чему человек извечно привязан, где его корни, где он связан кровью с почвой (Blut und Boden). Она может даже быть дана божественной волей, как в случае с Землей обетованной или Святой землей.

Как правило, реальное или воображаемое прошлое, сконструированное на основании отрывочных исторических или туманных археологических данных, ассоциируется с родиной;

Heimat становится Urheimat, родиной предков, откуда, как утверждается, национальность и произошла. Сербы сохраняют глубокую примордиальную привязанность к Косово, уподобляя его своему Иерусалиму и считая, что стали народом стр. только после поражения от турок на Поле черных дроздов в Косово в 1389 г. Еще одна частая ассоциация - идентификация прародины с наибольшей территорией, когда-либо реально или в воображении находившейся под политическим контролем данного народа.

Например, некоторые армянские националисты считают Восточную Анатолию частью армянской прародины не только потому, что армяне жили там в начале XX в. до резни и изгнания турками, но и потому, что земли, простирающиеся от Средиземного до Черного и Каспийского морей, были в I в. до н.э. объединены под властью Тиграна Великого, когда его армянское царство одно время выступало соперником Рима и Парфянского царства.

Часто такая ассоциация связана с максимализмом и анахронизмом. Ведь государство Тиграна охватывало не все территории, которые сейчас к нему относят, и просуществовало не более нескольких десятилетий;

оно также не было исключительно армянским, но многоэтничным по составу, вопреки утверждениям современных националистов. Обычно прародина ассоциируется с седой древностью, но это не обязательно. Америка, земля свободных и смелых людей, определяется политическими границами США, чья территория лишь сравнительно недавно была аннексирована или завоевана пришельцами, теперь считающими ее своим домом. Идея, с которой мы здесь имеем дело, представляется менее мистической, в меньшей степени окутанной туманом далекого прошлого, но и она вызывает глубокие чувства и ассоциации, за которые американцы готовы сражаться и умирать.

Таким образом, понятие родины является одним из фундаментальных или примордиальных свойств народа. Основные трудности, связанные с этим понятием, - это его эксклюзивный характер и то обстоятельство, что одна и та же территория нередко считается родиной более чем одного народа. "Германия - для немцев", "Россия - для русских", "Грузия - для грузин", - все это примеры опасных политических лозунгов, призывающих силой очистить родину от нежелательных чужаков, проживающих на ее территории. Эрец-Исраэль - это священная родина для израильтян, однако она одновременно является утраченной землей Палестины для палестинцев. На территорию Косово одновременно претендуют сербы и албанцы (с недавних пор "косовары");

на территорию Боснии - сербы, хорваты и собственно "босняки". Этот список можно продолжать практически бесконечно. Если дом - это место, где царят мир и гармония, то родина - часто не является таковым.

Следует отметить три особенности вышеупомянутой концепции родины.

1. Максимальные претензии на основе избирательной исторической памяти.

Согласно г-ну Сандерсу, Urheimat (прародина) индогерманцев простирается вплоть до р.

Аракс в Закавказье. Куда же девались народы, говорящие на кавказских (а также тюркских) языках, живущие на Кавказе? Они просто исчезли, стертые с лица земли победоносным "рождением" индогерманцев. Современная земля Израиля, включая оккупированные территории, в основном представляет собой районы (с небольшими дополнениями типа Голанских высот), захваченные англичанами у Османской империи, которыми они управляли согласно своему мандату вплоть до 1948 г. Первые сионистские поселения были неравномерно разбросаны вдоль побережья, - эти места в эпоху библейских царств Иудеи и Израиля в основном занимали филистимляне и хананеи.

Сионисты практически не селились на древних территориях Иудеи и Самарии вплоть до войны 1967 г., когда так называемая спонтанная империя (Gorenberg 2006) постепенного, но непрерывного заселения Западного берега стала менять демографическую "фактическую ситуацию". Причем заселение возглавляли религиозные поселенцы, остро осознававшие историческую подоплеку претензий на эти земли. Не следует недооценивать религиозное и историческое значение поселений на Западном берегу;

оно серьезно затрудняет попытки разрешить кажущийся нескончаемым и неразрешимым палестино-израильский конфликт. Поселенцы не намерены с легкостью покидать места, которые являются для них "истинной" землей древнего Израиля, где располагались царства Иудеи и Израиля. И с этой точки зрения их поселения следует стр. отличать от районов, где менее религиозные сионисты построили города вдоль побережья, такие как Тель-Авив. И, насколько мне известно, никто из израильтян не желает покинуть первоначально заселенное побережье. Сомнительная связь с основанными на Библии претензиями на земли сталкивается здесь с реальностью политического контроля, прочно установленного по крайней мере с момента создания государства в 1948 г. Мы видим, что история вспоминается избирательно, по мере возможности расширяя определение родины.

2. Родина считается исключительной собственностью, родиной не делятся. Как правило, группы, претендующие на территорию родины, либо считают себя единственными обитателями родины, либо относятся к другим как к демографически неуместным или технологически и культурно отсталым. Ранний и трагически неточный лозунг сионистов выражал первый подход: "Земля без народа для народа без земли"1.

Эстонский археолог Принт Лиги (Ligi 1993) с иронией описывал официальный советский, а позже российский взгляд на славянскую колонизацию северо-запада России как пример национального романтизма в археологии: активные славяне превосходят - культурно и физически - пассивных финнов, которые исходно влачили жалкое существование на этой скудной земле. Если не удается предъявить права изначальной собственности, можно попытаться принизить и умалить роль местного населения, подчеркивая неизбежный и прогрессивный характер узурпации земли теми, кто теперь здесь доминирует. Этот прием должен быть хорошо знаком всем гражданам США. Потребности коренного населения нередко игнорируются или находят разрешение в виде безболезненных для доминирующего населения косметических мер, таких как, например, изобретение "народа строителей курганов", не имеющего отношения к современным коренным американцам, которому приписывают создание всех искусственных насыпей в долинах рек Огайо и Миссисипи. Наши "родины" находились прежде где-нибудь в Европе, Азии или Африке, но теперь они включают также границы нашей страны, которые, к счастью, находятся под охраной и защитой недавно образованного исключительно могущественного и хорошо финансируемого Министерства внутренней безопасности. Все это приводит нас к третьей особенности.

3. Человеческая память глубока и избирательна, но человеческая жизнь коротка, а земли, где живут люди, часто были населены тем или иным народом в течение сравнительно короткого периода времени. Для иллюстрации можно привести район высокой напряженности - плато Джавахети (или Джавах для армян), расположенное на крайнем юге Грузии, оспариваемую территорию, населенную сейчас в основном (видимо, более чем на 80%) этническими армянами.

Путешествуя по открытому вулканическому ландшафту Джавахети, можно увидеть развалины грузинских церквей с надписями на грузинском языке, некоторые из них относятся к I тыс. н.э., а рядом - действующие армянские церкви, построенные в XIX в.

Здесь находится и знаменитый пещерный монастырский комплекс Вардзия. Там хранится один из немногих дошедших до нас портретов царицы Тамары, правившей грузинским средневековым государством в период его расцвета накануне монгольского нашествия.

Этот комплекс считается настолько важным символом грузинского национального самосознания, что его изображение первоначально широко использовалось на основных (1, 5, 10) денежных купюрах- лари, введенных в обращение сразу же после обретения независимости в начале 1990-х гг. Несмотря на очевидные признаки раннего присутствия грузин-христиан в этом районе, историческое первенство так и остается предметом споров между местным грузинским меньшинством и армянским большинством. Армяне, появившиеся в этом малонаселенном регионе после 1828 г., после подписания Туркманчайского мирного договора, установившего государственные границы между Персией династии Каджаров, Османской и Российской империями, тем не менее могут утверждать, что это часть территории Великой Армении, какой она была в I в. до н.э. при Тигране Великом. Возможно, так и было, стр. хотя Тигран управлял многоэтничным государством, и неизвестно, какая конкретно этническая группа населяла Джавахети в античности, а тем более в течение раннего железного и бронзового веков. Единственное раннее достоверное указание на этническую принадлежность, которым мы располагаем, - это все те же грузинские церкви с грузинскими надписями. Более того, как уже отмечалось:

Этническая принадлежность населения этой территории в раннем железном веке и в античности неизвестна, но даже гипотетическое (и маловероятное) обнаружение в один прекрасный день надписей, свидетельствующих, что большинство тогдашнего населения говорило на индоевропейском, праармянском или родственном армянскому языке, не сделает грузинские исторически обусловленные претензии бессмысленными. Такой вывод непосредственно следует из... постоянно развивающейся природы культур и того, что в течение столетий христианство являлось неотъемлемым элементом как грузинской, так и армянской культур;

просто невозможно игнорировать эти замечательные монастырские комплексы и церкви с надписями на грузинском языке. Это, однако, не оправдывает политику современного грузинского государства, которое сознательно пренебрегает развитием данной территории, усложняя информационное и транспортное сообщение между местным армянским населением и их южными этническими родственниками. Ведь многие поколения армян жили и умирали на этой земле после массового переселения в 1828 г., и уже один этот факт является достаточным поводом для достойного отношения и обеспечения прав, которые они заслуживают (Kohl, Tsetskhladze 1995: 161).

Человеческая память глубока и используется избирательно, а наша жизнь ограничена и, вообще-то, довольно коротка. В 1991 г. мы с грузинским коллегой 3. Кикодзе провели сутки фактически под домашним арестом за то, что фотографировали каменные статуи на кладбище в маленькой армянской деревушке на юге Грузии недалеко от турецкой границы. Нас приняли за агентов грузинского государства (в то время номинально еще советской республики в составе разваливающегося Советского Союза), возможно, плетущих козни против местных армян, стремясь переселить этнических грузин на эти оспариваемые территории. Пока нашу археологическую легенду проверяли, мы подружились - не без помощи нескольких бутылок водки - с нашим армянским тюремщиком/хозяином, который оказался членом местной общественной дружины, по мере возможности охраняющей права армян в регионе. Это был тонко чувствующий художник/скульптор, который раньше жил в Ленинакане (ныне Гюмри), втором по численности городе Армении, расположенном на северо-западе страны, почти в непосредственной близости с Джавахети, пока город не был разрушен в декабре 1988 г.

страшным землетрясением. Его семья выжила, но лишилась квартиры, а сестра с семьей погибли в этой катастрофе. Он решил вернуться на "родину предков", где по-прежнему жила его мать, и поставить памятник на могиле сестры, чьи останки также были перевезены на "кладбище предков" в этой маленькой деревне на юге Грузии, где их предки жили с 1828 г.

Вывод очевиден. Одно из трагических следствий смешения "давнего" прошлого с настоящим состоит в том, что люди живут в настоящем, и их привязанность к своей земле, своей культуре и подобным вещам определяется рамками их собственной жизни.

Возможно, деревня предков существует всего сто или двести лет, но этого более чем достаточно, чтобы жители считали ее своим домом, и только циничные политики или фанатики-националисты могут закрывать на это глаза. Археологам и другим специалистам по древней истории не следует отдавать всегда спорные и неоднозначные этнические определения древних прародин на откуп националистам, способным манипулировать ими для достижения своих сомнительных целей.

Недавно в своем впечатляющем по охвату обзоре археологии евразийских степей Дэвид Энтони (Anthony 2007: 506, 465), цитируя широко известные горькие слова Эрика Хобсбаума (Hobsbawm 1992a: 3) о том, что "история - это сырой материал для стр. националистических, этнических или фундаменталистских идеологий, как маки - сырье для героина", замечает при этом, что такое соображение "не остановило его [Хобсбаума] от занятий историей". Однако какой именно историей занимался Хобсбаум? Ее, безусловно, нельзя было назвать националистической, этнической или фундаменталистской. Основной идеей строго документированных лекций Хобсбаума "О нациях и национализме, начиная с 1780 г." (Hobsbawm 1992b) было поместить постоянно меняющееся явление национализма в исторический контекст и, вопреки или игнорируя бушевавшие в начале 1990-х гг. национальные конфликты, показать, что национализм в основном относится к пройденному историческому этапу и его роль в истории неизбежно будет снижаться в эпоху все усиливающейся глобализации. Археологам следует учитывать возможное политическое использование той археологии, которой они хотят заниматься.

Эксклюзивность родины: кого забыли? При определении и нанесении на карту прародин на основе археологических и/или лингвистических данных всегда следует задавать себе один вопрос: кого забыли или исключили из причастности к данной прародине? В случае евразийских степей естественно возникает вопрос, куда девались ранние тюрки и монголы? Они абсолютно не представлены в некоторых реконструкциях, относящихся к бронзовому веку евразийских степей (Зданович 1995;

Anthony 2007;

Кузьмина 1994;

Kuzmina 2008;

ср. Kohl 2009). Множество как ученых, так и политиков высказывались по поводу русской идентичности и "национального характера" в ходе дискуссий и на страницах публикаций. Русские - это европейцы или евразийцы, и если последние - то что их связывает с различными тюркскими и монгольскими народами, с которыми они тесно контактировали, а иногда весьма остро конфликтовали в течение столетий, если не тысячелетий? Парадоксальные и исторически некорректные реконструкции популярных авторов в современной России, таких как Мурад Аджи (Аджи 1994, 1997, 1998), предполагают тюркское происхождение христианства. Неудивительно, что такие надуманные версии вызывают живую реакцию, особенно в регионах со значительным тюркоговорящим населением. Если мы перенесемся восточнее, на территорию Средней Азии, и далее через степи - в Монголию, мы обнаружим новое почитание надолго забытых было предков: Тимура в современном Узбекистане и, конечно, Чингисхана в Монголии, вплоть до ревизионистских описаний подвигов Великого хана со стороны антропологов (напр., Weatherford 2004).

Как тюркские народы воспринимают сенсационные утверждения российских археологов о "протогородских поселениях" средней бронзы на южном Урале Синташте-Аркаиме как об "арийской прародине" и о полном отсутствии носителей тюркских языков в этом районе в течение бронзового века? Разумеется, без энтузиазма, предлагая собственные ревизионистские реконструкции, как минимум столь же сомнительные методологически в том, что касается предлагаемых этнических и языковых идентификаций (напр., Нарымбаева 2007). В результате возникают несовместимые интерпретации археологических данных: одни и те же археологические памятники рассматриваются как родина и прототюрков, и ариев/проторусов (Шнирепъман 2009). Являются ли этнические характеристики первобытных памятников, в основе своей построенные на лингвистической модели предполагаемого языкового древа, вообще когда-либо достоверными? Предполагаемые ареалы срубной и андроновской культур эпохи поздней бронзы занимают огромные пространства евразийских степей. Какова вероятность того, что все жители степей эпохи поздней бронзы говорили исключительно на индоевропейских языках?

Гипотетические родины, определяемые на основе археологических данных, имеют склонность расширяться, расщепляясь и захватывая все больше и больше территории, а стрелки, обозначающие их расширение, напоминают военные перемещения по ничейной территории (см. рис. 1). В этом отношении они явно подобны генеалогическому древу или лингвистической модели компаративистов XIX в. Можно ли рассмат стр. Рис. 2. Различие форм биологической и культурной эволюции: крёберовские органическое древо жизни (слева) со всегда расходящейся структурой и древо культуры (справа) с переплетающейся структурой ветвей (по Johnson 1999: 140) ривать такие модели как антропологически достоверные? Общепризнано, что языки культурно усваиваются, а не наследуются биологически, причем принципы биологической и культурной эволюции различны, как показал А. Л. Крёбер на примере двух различных моделей - древа жизни и древа культуры (рис. 2). Цитируя Крёбера:

...путь органической эволюции можно представить себе как древо жизни... со стволом, сучьями, ветвями и побегами. Путь развития человеческой культуры невозможно представить таким образом даже метафорически. Она также постоянно разветвляется, но ветви вновь и вновь срастаются снова полностью или частично. Культуры расходятся, но они также срастаются и переплетаются. Органическая жизнь знает только дивергенцию:

примеры возможной конвергенции - всего лишь внешнее подобие, а не действительное слияние или поглощение. Ветвь древа жизни может сблизиться с другой ветвью;

едва ли она сольется с ней. Напротив, древо культуры представляет спектр слияний, ассимиляций и аккультураций (Kroeber 1948: 260 - 261).

В случае археологических реконструкций мы нередко видим, что определяемые родины так или иначе следуют постоянно разветвляющейся биологической модели, не пересекаясь, не сливаясь, не оборачиваясь, как на древе культуры Крёбера. Так культура уподобляется биологии.

Когда грузинские войска обстреливали Цхинвали, столицу отколовшейся сепаратистской республики Южная Осетия, и война в августе 2008 г. также покатилась далее на запад, в сепаратистскую республику Абхазия, все воюющие стороны оправдывали свои действия стремлением к обеспечению "территориальной целостности" областей, которыми они управляли или стремились управлять. На Кавказе понятие "территориальная целостность" связано с понятием родины и "доказывается" древними историческими, лингвистическими и археологическими данными. Кобанская культура позднего бронзового века, выявленная в конце XIX в., располагается по обе стороны Большого Кавказского хребта, и такое ее местоположение используется осетинами для оправдания нынешнего расселения осетин по обе стороны Центрального Кавказа. Носители кобанской культуры с их известными бронзовыми изделиями считаются, стр. разумеется, прямыми предками осетин. У грузин имеется иное представление. Они видят кобанскую культуру как региональный или локальный вариант более известной колхидской культуры, выходящей к Черному морю, и эта культура, конечно, непосредственно связана с грузинами. Абхазы также считают себя здесь исконным населением и ищут различных археологических предков, таких как, допустим, создатели культуры дольменов бронзового века (Шнирелъман 2003).

Заключение. Судя по всему, лингвистические реконструкции становятся объектом политических злоупотреблений и манипуляций чаще, чем те, которые основаны на чисто археологических данных, хотя причины этого не вполне ясны (ср. Gadjiev et al. 2007).

Возможно, дело в том, что археологические культуры, определяемые на основе немых материальных объектов, дают меньше оснований для четких этнических определений, чем письменные источники, прямо называющие древние народы по именам и, до некоторой степени, дающие представление об их языках. Кавказ, например, лежит в тени древнего Ближнего Востока, где древнейшие клинописные источники датируются началом бронзового века и упоминают разнообразные народы, вполне подходящие на роль славных предков. А Юго-Восточная Европа оказывается в тени античного мира, и греческие и римские источники перечисляют различных варваров железного века (скифы, иллирийцы, даки и т.д.), которые словно дожидаются своей очереди на роль предков украинцев, албанцев, румын или кого бы то ни было еще.

Германская доистория была хорошо развита и активно использовалась нацистами для обоснования максимально обширной прародины индогерманцев, лежащей в центре Европы, однако арийцы нашли гораздо больше политического применения, чем менее выразительные глиняные черепки и остатки жилищ бронзового и железного веков Центральной Европы. Даже Гитлеру было ясно, что позднепервобытные находки на немецкой земле не выдерживали сравнения с теми, что были найдены южнее, в античных землях, а мифических арийцев можно было любыми способами романтизировать на потребу политике (Arnold, Hassmann 1995). Итак, как ни парадоксально, хотя археологические данные конкретны и осязаемы, однако они в высокой степени непрозрачны для этнической идентификации;

напротив, реконструкция вымерших языков и их отношений с другими языками непосредственно подразумевает существование людей, говоривших на этих языках, конкретные народы, вероятно, подходящие на роль предков.

Реконструкции прошлого, основанные исключительно на материальных остатках или на скудных лингвистических данных, слишком неоднозначны;

они открыты для различных, часто одинаково допустимых толкований. Сочетание этих двух источников не снижает двусмысленность, а скорее усиливает ее. Смешение доисторической науки и лингвистики - неизбежно зыбкая почва, и археологи, которые пытаются опираться на эти два независимых источника, должны, по меньшей мере, иметь представление о современных политических запросах к демаркации обширных территорий как прародин и к приписыванию их к отдаленным, лингвистически идентифицированным предкам.

Прародина - деликатное понятие, и иногда работу с ним могут заподозрить в политическом стремлении обосновать исключительные права на обладание территорией претендующей на нее группой. Это понятие обычно предполагает изначальные -или, во всяком случае, подлинные - права на ту или иную территорию;

последующие исторические события, такие как приход новых народов или аннексия/экспроприация территории внешними силами, не мешают подобной исконной претензии;

на это попросту закрывают глаза или считают несущественными. Прародины связывают с правом вечной собственности, но это - романтическая идея, чреватая опасными последствиями.

стр. Какова ответственность археолога, противостоящего таким националистическим интерпретациям, и какова роль археологии в том случае, если археологические данные используются для разжигания этнической вражды и конфликтов? Здесь вступает в дело этика ответственности. Как минимум, археологи, особенно работающие за границей, должны понять собственную политическую включенность и причастность к политике работ своих коллег. Если они этого не сознают, то рискуют тем, что их открытия будут использованы в сомнительных политических целях. На них лежит дополнительная ответственность по разоблачению необоснованных требований или сомнительных определений, основанных на материальных остатках, имеющих спорную этническую принадлежность. Большинство националистических претензий не могут выдержать научной критики, и археологи играют здесь чрезвычайно важную роль.

Также нужно признать, что иногда при наличии "перевеса доказательств" - не только археологических, но также и лингвистических, культурных, биологических / физических и т.д. - все они сводятся к установлению определенной этнической принадлежности. При этих условиях ответственный археолог должен принять и поддержать такую определенную идентификацию.

Но даже когда такая этническая связь с отдаленным прошлым может быть надежно установлена, она не обязана оправдывать современное политическое использование такого отдаленного прошлого. Связь с отдаленным прошлым не должна вести к политическому использованию этого прошлого. Если археологи действительно нашли индуистский храм под мечетью Бабура в Айодхье (древний город в в Индии, являвшийся некогда столицей Ауда;

он считается одним из семи священных мест индуизма), то такое открытие вовсе не оправдывает разрушения этой мечети (Шнирельман 2012). Археолог может допустить присутствие более раннего храма и все же должен осудить разрушение мечети. Такие проблемы должны быть разделены. Точно так же археолог может допустить культурную связь/непрерывность между древними израильтянами и современными израильтянами, и все же он должен быть весьма критически настроен по отношению к определенной израильской политике, скажем, выселению палестинцев из Восточного Иерусалима. Такие конкретные проблемы не следует смешивать. Другая задача археологов - проводить четкое различие между тем, что мы знаем и можем уверенно утверждать как археологи о прошлом, и тем, как его использует современная политика.

Среди всего прочего националистические построения нарушают основные антропологические принципы. Люди не живут в герметично замкнутых, дискретных юридических образованиях, названных культурами или нациями;

они, скорее, живут в открытых сообществах без четких границ, расширяющихся социальных полях, взаимодействуя и обмениваясь идеями и технологиями с другими людьми. Нет никакой высшей расы с особой духовной миссией. И археологи играют чрезвычайно важную позитивную роль, документируя постоянные заимствования и взаимосвязь народов, ведь все это прекрасно прослеживается по археологическим данным. Кобанская и колхидская культуры не являются прямым наследием ни осетин, ни грузин. Скорее, с их помощью определяется кавказское культурно-историческое сообщество с очень оригинальной металлургической традицией. Такой подход обеспечивает позитивную реконструкцию кавказского прошлого по археологическим источникам, он прост и ответственен и, в конечном счете, противостоит националистическим искажениям этих источников.

Пер. с англ. В. В. Комарова Научная редакция В. А. Шнирельмана стр. Примечание В этом вряд ли следует винить одних лишь сионистов. Едва ли не большая часть вины падает на Европу, где происходили вековые гонения на евреев, закончившиеся нацистским геноцидом, причем, как сегодня хорошо известно, в конце 1930-х- начале 1940-х гг. великие державы, прежде всего США и Великобритания, чинили всяческие препятствия как для приема еврейских беженцев, так и для их переселения на восток в подмандатную Палестину, что, безусловно, увеличило число жертв геноцида. (Прим. ред.) Литература Аджи 1994 - Аджи М. Полынь половецкого поля. М.: ПИК-Контекст, 1994.

Аджи 1997 - Аджи М. Тайна святого Георгия, или Подаренное Тенгри: Из духовного наследия тюрков. М, 1997.

Аджи 1998 -Аджи М. Европа, тюрки, Великая Степь. М.: Мысль, 1998.

Зданович 1995 - Аркаим: Исследования. Поиски. Открытия / Г. Б. Зданович (ред.).

Челябинск, 1995.

Кузьмина 1994 - Кузьмина Е. Е. Откуда пришли индоарии? М., 1994.

Нарымбаева 2007- Нарымбаева А. К. Аркаим: очаг мировой цивилизации, созданный прототюрками. 2-е изд. Алматы, 2007.

Шнирельман 2003 - Шнирельман В. А. Войны памяти: мифы, идентичность и политика в Закавказье. М.: ИКЦ "Академкнига", 2003.

Шнирельман 2009 - Шнирельман В. А. Арийцы или тюрки? Борьба за предков в Центральной Азии [Электронный ресурс] // Политическая концептология. 2009. N4. С. - 212. URL: http://politconcept.sfedu.ru/2009.4/14.pdf.

Шнирельман 2012 -Шнирельман В. А. Религия, национализм и межконфессиональный конфликт в Индии // В. А. Тишкое, В. А. Шнирельман (ред.). Этничность и религия в современных конфликтах. М.: Наука, 2012. С. 57 - 109.

Anthony 2007 - Anthony D. W. The Horse, the Wheel, and Language: How Bronze-Age Riders from the Eurasian Steppes Shaped the Modern World. Princeton: Princeton Univ. Press, 2007.

Arnold, Hassmann 1995- Arnold B., Hassmann H. Archaeology in Nazi Germany: the legacy of the Faustian bargain // Nationalism, politics, and the practice of archaeology / Eds. P.L. Kohl, C.

Fawcett. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1995. P. 70 - 81.

Gadjiev et al. 2007 - Gadjiev M., Kohl P. L., Magomedov R. G. Mythologizing the Remote Past for Political Purposes in the North Caucasus // Caucasus Paradigms: Anthropologies, Histories and the Making of a World Area / Eds. B. Grant, L. Yalcin-Heckmann. Berlin: Lit Verlag, 2007.

P. 119 - 142.

Gorenberg 2006 - Gorenberg G. The Accidental Empire: Israel and the Birth of Settlements, 1967- 1977. N.Y.: Times Books, 2006.

Hobsbawm 1992a - Hobsbawm E. J. Ethnicity and Nationalism in Europe Today // Anthropology Today. 1992. Vol. 8. N LP. 3 - 8.

Hobsbawm 1992b - Hobsbawm E. J. Nations and Nationalism since 1780. 2nd ed. Cambridge:

Cambridge Univ. Press, 1992.

Johnson 1999 - Johnson M. Archaeological Theory: an Introduction. Oxford: Blackwell Publishing, 1999.

Kohl 2000- Kohl P. L. Homeland // Encyclopedia of Nationalism / Ed. A. Motyl. N. Y.:

Academic Press, 2000. Vol. 2. P. 217 - 218.

Kohl 2009 - Kohl P. L. Perils of Carts before Horses: Linguistic Models and the Underdetermined Archaeological Record // American Anthropologist. 2009. Vol. 111. N LP. - 111.

Kohl, Tsetskhladze 1995 - Kohl P. L., Tsetskhladze G. R. Nationalism, politics, and the practice of archaeology in the Caucasus // Nationalism, politics, and the practice of archaeology / Eds. P L. Kohl, C. Fawcett. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1996. P. 149 - 174.

Kroeber 1948 - Kroeber A. L. Anthropology. L.: Harrap, 1948.

Kuzmina 2008 - Kuzmina E. E. The Prehistory of the Silk Road / Ed. V. H. Mair. Philadelphia, PA: Univ. of Pennsylvania Press, 2008.

Ligi 1993 - Ligi P. National romanticism in Archaeology: The paradigm of Slavonic colonization in North-West Russia // Fennoscandia Archaeologica. 1993. Vol. 10. P. 31 - 39.

стр. Sanders 1942 - Sanders A. Der Kaukasus: ein geographischer Umriss. Munchen, 1942.

Weatherford 2005 - Weatherford J. Genghis Khan and the Making of the Modern World. N.Y.:

Random House, 2004.

P. Kohl. Homelands in the Present and in the Past: Political Implications of a Dangerous Concept Keywords: archaeology, ancestral home, nationalism, ethnic conflicts, science ethics The article critically examines the ways in which archaeologists use and abuse the problematic romantic concept of ancestral home, especially when it is understood as an area of habitation of ancient ancestors, i.e. a territory which is conjecturally defined on the basis of rather ambiguous archaeological data and questionable linguistic reconstructions. The area of ancestral habitation is typically described in maximalist terms and is endowed with the maximal geographical scope, thus frequently infringing on presumed territories of other like ancestral homes claimed by neighbor peoples. Insofar as the rationale behind ancestral homes of the kind is usually generating or extending the territorial integrity of a group, they often result in tensions between peoples, which well may lead to violence and ethnic conflicts. The author poses a question of ethical responsibility of archaeologists working in areas that different people consider their ancestral homes.

стр. Заглавие статьи АЛТАЙСКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ И АРХЕОЛОГИЯ Автор(ы) Д. А. Михайлов Источник Этнографическое обозрение, № 1, 2013, C. 37- СПЕЦИАЛЬНАЯ ТЕМА НОМЕРА: АРХЕОЛОГИЯ И НАЦИОНАЛИЗМ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 60.9 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи АЛТАЙСКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ И АРХЕОЛОГИЯ, Д. А. Михайлов Ключевые слова: археология, алтайцы, национализм, этноисторическое мифотворчество, республика Алтай В работе исследуется взаимовлияние археологии и алтайского национализма. Показаны роль идей областничества в формировании алтайского национального дискурса и влияние политической конъюнктуры на особенности этнических реконструкций археологических материалов Алтая в советское время. Также рассматривается роль алтайской интеллигенции в формировании и распространении этноисторических мифов. Особое внимание уделено политическим и социально-экономическим факторам, определяющим основные особенности взаимоотношений археологии и алтайского национализма на современном этапе.

Интерес к проблеме взаимосвязи археологии и национализма стал проявляться в начале 1980-х гг. Для большинства археологов этот вызов оказался достаточно неожиданным.

Предпринятая М. Шэнксом и К. Тилли в середине 1980-х гг. попытка поднять проблему взаимовлияния археологии и политики была воспринята академическим сообществом как посягательство на чистоту предмета дисциплины (Shanks 2006). Несмотря на то, что многие исследователи по сей день предпочитают отсиживаться в башнях из слоновой кости, в последние два десятилетия ситуация кардинально изменилась. Помимо кумулятивных факторов развития археологии, которые, очевидно, следует связывать с распространением в рамках постпроцессуальной археологии идей марксизма и постмодернизма, важную роль сыграли рост в последние три десятилетия национальных движений и стремительное национальное строительство.

В 1990-е гг. вопросы общественно-политического контекста археологии заняли достойное место в научной проблематике. В обсуждение проблемы взаимоотношений археологии и политики постепенно включились специалисты различных обществоведческих дисциплин*.

При этом значительная часть исследователей сосредоточилась на проблеме взаимоотношений археологии и национализма. Разнообразные направления теоретических изысканий обозначились с учетом того, что археология как знание о далеком прошлом и формирующая национальное самосознание политическая идеология оказываются в тесной взаимосвязи благодаря своим фундаментальным свойствам. Среди них, во-первых, проблема зависимости исторических интерпретаций археологических материалов от политической конъюнктуры, вмешательство государства в археологию, что особенно ярко проявилось в истории советской науки (Trigger 1984;

Arnold 1990;

Шнирельман 1993, 2003, 2006;

Kohl, Fawcett (eds.) 1995;

Shnirelman 1996, Meskell (ed.) 1998). Во-вторых, пристально изучается связь развития археологической мысли с процессом становления национализма. Методологические основания формирования Дмитрий Алексеевич Михайлов - к.и.н., сотрудник Сибирского института управления - филиала РАНХиГС при Президенте РФ, доцент, заместитель заведующего кафедрой гуманитарных основ государственной службы;

e mail: damihan@yandex.ru * См. обзор: Meskell L., Preucel R.W. Politics // Companion to Social Archaeology. Oxford: Blackwell, 2004. P. 315 334.

стр. национального дискурса в археологии связываются с распространением идей романтизма, оформлением культурно-исторической школы, развитием этногенетических исследований (Trigger 1989;

Клейн 1993;

Шнирельман 1993;

Diaz-Andreu, Champion (eds.) 1996;

Jones 1997;

Diaz-Andreu (ed.) 2007). В-третьих, показана роль археологии в формировании социальной памяти как специфического восприятия прошлого, образующего совокупный политический субъект. Раскрыты мобилизующие механизмы мифа о далеких предках и его сюжетное разнообразие (Silberman 1989;

Шнирельман 2000, 2003, 2006;

Kohl et al.

(eds.) 2007). В-четвертых, уделяется внимание влиянию на формирование национального самосознания псевдонаучной литературы, что в свою очередь поднимает вопросы соотношения в археологии научного и дилетантского подходов (Feder 1996;

Шнирельман 2000, 2001;

Arnold 2006).

Дополнительные сложности в изучении проблемы национализма и археологии связаны с разнообразием трактовок самого понятия "национализм". "Основная трудность, препятствующая ясным дебатам, - отмечает Д. Бройи, - заключается в том, что различные теоретики и историки понимают под этим термином разные вещи. При самом первом приближении я нахожу здесь три области интересов: доктрину, политику, чувства" (Бройи 2002: 201). С точки зрения взаимодействия с археологией, наибольший интерес вызывает национальная идеология. Под национализмом как доктриной в современной науке принято подразумевать идеологические установки, для которых характерно признание самого факта существования наций, наделение их особой судьбой, признание их морального приоритета и убежденность в необходимости их политической автономии (Kedourie 1960: 9;

Берлин 2001: 333 - 365;

Бройи 2002: 204;

Смит 2004: 342).

Неотъемлемой частью национальной идеологии являются этноцентристские версии далекого прошлого, "которые призваны воспевать предков как славных героев, сделавших бесценный вклад в формирование человеческой культуры и цивилизации и облагородивших все другие народы" (Шнирельман 2000: 12).

В контексте взаимоотношений с археологией также следует иметь в виду и особое значение в становлении национальных движений научных исследований в области культуры, филологии и истории (Хрох 2002: 125). Трудами ученых-энтузиастов в общественном сознании формируется представление о культурной специфике определенного сообщества, что впоследствии становится идеологической основой нового национального движения. При этом ученые могут и не ставить перед собою цель создания нации.

Таким образом, истоки алтайского национализма следует связывать с началом научного и публицистического осмысления культурного наследия населения Алтая и распространением национального дискурса в Сибири. Приоритет в этом отношении принадлежит доминировавшим во второй половине XIX в. в общественной жизни Сибири областникам. Их усилиями, через изучение культуры и языка, популяризацию далекого прошлого Алтая, формируется идея самобытности алтайских аборигенов. Именно с передовыми политическими взглядами областников в Сибирь проникают и занимают прочные позиции в общественном движении идеи национализма, которые противостояли, с одной стороны, религиозно-династийной имперской идентичности, с другой космополитизму либералов и революционных демократов. "Для идеологов областничества было важно отыскать формулу соединения сибирского патриотизма с общечеловеческим стремлением к свободе и справедливости, - отмечает А. В. Ремнев. Но в этой теоретической конструкции все же именно патриотизм был той почвой, на которую только и можно переносить современные идеалы" (Ремнев 1997).

Это тем более важно, поскольку под присмотром и наставничеством областников было сформировано мировоззрение целого поколения местной элиты. Зарождающаяся национальная интеллигенция с ходу вовлекалась в национальный процесс. Значительное влияние оказали областники и на лидера алтайского национального движения художника Г. И. Гуркина (Эдоков 1994: 5).

стр. В условиях революционного кризиса начала XX в. идеалистический сибирский регионализм конвертировался, в частности, в этнический алтайский национализм, который к тому времени уже обладал определенным культурным капиталом.

В то же время следует учитывать, что, несмотря на эрозию традиционных социокультурных институтов в конце XIX в., к началу XX в. объективных предпосылок (в виде грамотности, национальной печати, урбанизации, развитой системы коммуникаций) для оформления нации на Алтае не было. Этот процесс начинает развиваться параллельно со становлением советской власти*, с присущими советскому государству особенностями.

Тогда же утверждаются и основные принципы и идеологические сюжеты алтайского национального дискурса. Цель данной работы - проследить, какую роль в этом процессе играет археология.

Взаимоотношения археологии и национализма начинают складываться вместе с формированием первых национальных государств (Diaz-Andreu, Champion 1996). С конца XVIII в. учреждение политических субъектов нового типа, чьи границы носили произвольный характер и не совпадали с границами культурными, требовало авторитетных обоснований, в качестве которых стали выступать исторические реконструкции, основанные в том числе и на археологических источниках. Именно национализм вывел археологию на качественно новый уровень и способствовал ее институционализации (Kohl 1998: 227).

Нашли эти тенденции отражение и в археологии Алтая. В XIX в. наиболее популярной в исследованиях этнической истории народов Сибири была теория южно-сибирских корней финно-угорской культуры. Ее научное оформление связано с именем финского ученого М. Х. Кастрена, чьи исследовательские интересы были в значительной степени обусловлены национальными устремлениями (Белокобыльский 1986: 55).

С этой национально ориентированной концепции начинает формироваться интерес к древностям Алтая среди областников. Они придали этой теме характерный публицистический, и даже агитационный налет. Идейные установки областников определяли их желание возвысить местную культуру, продемонстрировать ее место в мировой истории. С точки зрения зарождения алтайского национального дискурса, принципиальное значение имела тенденция связывать археологические памятники с современным населением Алтая.


"Сравнительные изыскания привели нас к заключению, пишет Н. М. Ядринцев, - что в древние времена инородческая культура в Сибири имела более совершенное развитие и достигала высшей степени, но позднейшие перевороты и завоевания стерли ее, и нынешний инородческий быт отступил и сохраняет лишь отчасти древнее искусство народов" (Ядринцев 1891: 141). Схожие идеи, опираясь на фольклорные источники, развивал и Г. Н. Потанин. Сопоставляя, в частности, тюркские сказания с библейскими сюжетами, он стремился доказать наличие восточных корней в европейском эпосе. При этом Потанин также апеллировал к глубокой древности: "В те отдаленные времена могли быть и такие случаи, когда ордынцы, пришедшие в юго-восточную и среднюю Европу, оказывались людьми высшей культуры в сравнении с туземцами" (Потанин 1899: 3).

Таким образом, во второй половине XIX в. под влиянием областничества начинает формироваться культурный капитал алтайского национализма, который проявился в поисках былого величия алтайских племен.

Как политическое движение алтайский национализм оформился после Февральской революции. В июле 1917 г. была учреждена Алтайская горная дума, а в марте 1918 г. Каракорум-Алтайская управа, которая должна была стать предвестником "республики Ойрот" (Демидов 1996: 45). В связи с острой нехваткой местной интеллиген * Ю. В. Бромлей относил алтайский этникос (этнос) к неогенетическим, возникшим при социализме (Бромлей 1982: 76).

стр. ции роль национального идеолога выпала В. И. Анучину, занимавшемуся, в том числе и этнографией. Он призвал к созданию Великой азиатской республики, которая включала бы народы южной Сибири: "...все они "кижы". Когда-то составляли все вместе великий народ "ойрат"" (Сушко 2008: 143).

В этот период шло "мучительное формирование внутренней политико-административной структуры, которая складывалась в условиях мощного подъема национальных движений и потому неизбежно обрела этнополитическую окраску" (Шнирельман 2000). Как следствие, в годы гражданской войны раскол между противоборствующими сторонами на Алтае произошел не столько по классовому, сколько по этническому признаку (Сушко 2009: - 192). Итогом бурных перемен стало создание в 1922 г. на Алтае Ойротской автономной области.

Одной из главных целей культурной политики советской власти в этот период было пробуждение самосознания в пределах новых национально-территориальных образований (Шнирельман 2006: 31). Общественное и культурное обоснование новых политических единиц должно было строиться через систематизацию историко-культурного наследия. В случае с национально-территориальными образованиями в Сибири, ввиду скудости письменных данных, история формировалась прежде всего за счет материалов археологии. Однако для этой работы на Алтае не было национальных кадров. Более того, продолжались дискуссии относительно названия, культурных и географических границ формируемого национального сообщества (Белозерова 2008: 62 - 63).

В этой ситуации роль систематизаторов культурного наследия Алтая выпала профессиональным археологам. Экспедициями С. И. Руденко и М. П. Грязнова в 1920-е гг. были получены уникальные материалы различных исторических периодов. О задачах, которые ставились перед археологами, можно судить по приводимой Н. П. Платоновой цитате С. И. Руденко: "Наметить путь дальнейшего развития народного хозяйства возможно только тогда, когда... известно прошлое и установлена причинная связь и зависимость между прошлым и настоящим. Отсюда понятно устремление антропологических отрядов в область палеоэтнологии, причём здесь они обычно от практических вопросов переходят в область разрешения научных проблем и эволюции культур в пределах данной... области" (Платонова 2008: 42).

Теоретическим подспорьем для этой работы стала господствовавшая в то время теория Н.

Я. Марра, которая предусматривала изучение автохтонного развития народов на основе универсальных стадий (Клейн 1993: 21;

Шнирельман 1993: 53). В 1930 г. вышло небольшое обобщающее исследование М. П. Грязнова, в котором было выделено семь основных этапов развития древних культур Алтая (Грязное 1930). Таким образом, Грязновым была намечена общая картина развития культуры населения Алтая, которая брала свое начало в глубокой древности. При этом на перспективу была поставлена задача заполнения хронологического пробела между средневековыми памятниками и культурой современных народов (Там же: 9).

Обращение к собственно этногенетическим исследованиям в отечественной археологии связано с национальным поворотом в идеологии советского государства середины 1930-х гг. (Shnirelman 1995: 130). Руководители государства ставили задачу создания истории отдельных народов СССР, в которой народы понимались бы как самостоятельные субъекты исторического процесса. В результате археологи стали наполнять марристские схемы этническим содержанием (Шнирельман 1993: 53).

Работавший на Алтае в 1930-е гг. СВ. Киселев пишет: "Самые различные элементы в конкретных условиях и благодаря определённым историческим причинам в разное время втягивались в бурный процесс этногонии. Они смешивались, изменяли свой состав и становились фундаментом новых этнообразований" (Киселев 1949: 275). Задача определения этнической принадлежности древних племен решалась посредством сопоставлений археологических материалов с историей народов, известных по стр. письменным источникам. Предложенные Киселевым направления этнических интерпретаций археологических материалов пазырыкских памятников и средневековья (Киселев 1949: 181, 216, 275) стали отправной точкой для последующих этногенетических исследований на Алтае.

Схожую задачу этнической идентификации памятников раннего железа формулирует в 1952 г. С. И. Руденко. Он допускает вероятность, что изучаемые им памятники могли оставить племена, упомянутые Геродотом как "стерегущие золото грифы", но для простоты изложения использует термин "древние горноалтайцы" (Руденко 1952: 19). В заключение, с целью показать значение результатов работы экспедиции для изучения народностей СССР, Руденко делает замечание относительно преемственности современного населения Горного Алтая - киргизов и казахов - скифской культуре, которая проявляется главным образом в орнаментах и погребениях с конём (Руденко 1952: 258).

Характерно, что в этом нераскрытом и, в общем, формальном замечании Л. П. Потапов разглядел признаки пантюркизма и оценил выводы Руденко как проявление "буржуазно националистических извращений" (Потапов 1953: 50). Следует заметить, что алтайская родина волновала и национально настроенных ученых Турции, которые пытались проследить миграцию своих предков из Алтая в Турцию через Северный Кавказ (Крупное 1961: 12).

Параллельно и в тесной связи с этнической интерпретацией археологических материалов усиливаются еще два принципиальных, с точки зрения формирования алтайского национализма, процесса - собирание и изучение алтайского эпоса и собственно этнографическое изучение алтайцев.

Во второй половине 1930-х годов поэтом П. В. Кучияком с помощью сказителя Н. У.

Улагашева было опубликовано несколько полных алтайских эпических сказаний. В г. открылся научно-исследовательский институт языка, литературы и истории. Его возглавил С. С. Суразаков, который также сосредоточился на собирании, анализе и исторической интерпретации национального эпоса. В выделенных им этапах развития алтайского эпоса древнейший "охотничий" связан с появлением коневодства, а следующий - с орхонскими памятниками (Суразаков 1982: 29 - 31). Не прошли мимо этих материалов и археологи. М. П. Грязнов, сравнивая сюжеты изображений скифского времени с сюжетами эпических сказаний, приходит к выводу, что "у ранних кочевников Южной Сибири и Монголии героический эпос слагался в тех формах, которые впоследствии стали характерны для эпоса современных тюрко-монгольских народов" (Грязнов 1961: 31).

Со второй половины 1930-х годов выявление исторических корней алтайцев становится приоритетным направлением исследований и для этнографов. Этнография к тому времени превратилась во вспомогательную историческую дисциплину, которая методологически тесно смыкалась с археологией (Тишков 2003: 22, 59).

Основные перипетии государственной политики в национальном вопросе нашли отражение в имевших большое значение для утверждения алтайского национального самосознания работах этнографа Л. П. Потапова. В отличие от "Очерка истории Ойротии" 1933 г., где изложение начинается с перехода алтайцев в русское подданство, в работе Потапова 1948 г. "Очерки истории алтайцев" история Алтая начинается уже с каменного века. При этом подробно анализируются археологические материалы. Фактически в книге излагается история Алтая с древнейших времен. Наконец, в издании 1953 г., в связи с публикацией работы Сталина "Марксизм и вопросы языкознания", появляется большой раздел, посвященный проблеме происхождения алтайцев. Потапов разделяет алтайцев на две группы - северных и южных, каждая из которых имеет очень сложный этногенез, в котором участвовали многочисленные племена. В то же время употребление понятия "алтайцы" в названии работы указывает на понимание его как уникального, вневременного явления, которое воспринимается как нечто неизменное. "...Кочевые племена, - писал он позднее, - особенно крупные, вовсе не стр. исчезают бесследно, даже в самые драматические времена их жизни, в период войн и поражений, а рассеиваются и вновь появляются, вновь консолидируются под старым или новым названием" (Потапов 1967: 9). Наконец, Потаповым были сделаны решительные шаги в направлении выявления этногенетической преемственности культур кочевников тюркского и гуннского времени (Он же 1966: 11), тем самым история алтайцев отодвигалась еще на пятьсот лет.

С точки зрения формирования культурного капитала алтайского национализма в 1920 1960-е гг., археологические и палеоэтнографические исследования позволили, во-первых, сформировать локальную историю Алтая, уходящую в глубокую древность;


во-вторых, сделать приоритетной научной областью исследование этнических корней алтайцев;

в третьих, обозначить корпус источников и основные направления аргументации в обосновании связи алтайцев с древними культурами Алтая;

в-четвертых, утвердить в литературе концепт "алтайцы", в содержании которого начинают прослеживаться национальные характеристики. Дело в том, что стилистика жанра древних историй, который преобладал в этот период, требовала определения носителей древней культуры;

если в XIX в. существовали условные обозначения "азиатские скифы", "древние енисейцы" или "чудь", то термин "алтайцы" в период активного национального строительства неизбежно содержал этнические коннотации. Этому в значительной степени способствовала и перепись населения 1926 г., по которой к алтайцам были отнесены теленгиты, телеуты, тубалары, кумандинцы и челканцы, и переименование в начале 1948 г. Ойротской автономной области в Горно-Алтайскую.

В послевоенные годы начинается формирование местной научной и литературной интеллигенции. В 1949 г. в Горно-Алтайске был создан учительский институт, в 1953 г.

преобразованный в педагогический. Становление местных школ историков, археологов и этнографов привело к политизации и мифологизации этногенеза многих народов СССР (Шнирельман 1998). Местные гуманитарии становятся основной средой для развития идей национализма. На Алтае научного или публицистического противостояния с центром в этот период не прослеживается. Во-первых, национальная интеллигенция не имела глубоких традиций и была крайне немногочисленной, а историческая школа отсутствовала вовсе. Во-вторых, в связи с тем, что этнические реконструкции формировались централизованно, в алтайской археологии не было остро конкурирующих этнических историй. В-третьих, институционализирующаяся с начала 1950-х гг.

национальная наука была интеллектуально и организационно встроена в общеакадемическую систему. Эти особенности, очевидно, следует связывать с поздним зарождением национального движения и со статусом республики, которая в 1937 г. была включена в Алтайский край в качестве автономии.

Принятые на вооружение в 1950-е гг. этногенетические парадигмы в значительной степени определяли облик отечественной археологии и в последующий период (Клейн 1993: 25 - 28, 39 - 46). Этнические интерпретации по-прежнему остаются в центре внимания как "наиболее высокая форма исторической интерпретации археологического источника" (Савинов 1990: 5). Постоянно увеличивающийся материал вновь и вновь организуется в новые археологические культуры, этапы, локальные варианты, которые непременно требуют этнокультурной идентификации. В итоге нагромождение схем и терминов окончательно запутало ситуацию в археологии Алтая (Кирюшин, Тишкин 1999:

73).

В середине 1980-х годов в научный оборот вошел термин "пазырыкская культура", однако единства в понимании его содержания нет и по сей день (Гаркуша 2001;

Степанова 2004).

Тем не менее "пазырыкцы" воспринимаются как некий этнос, что вызывает желание выяснить его судьбу. К примеру, "предварительная" картина этногенеза "пазырыкцев", предложенная Л. С. Марсадоловым, включает Синташту, срубную культуру и киммерийцев (Марсадолов 1997: 77 - 80). Комплексные исследования материалов пазырыкской культуры В. И. Молодиным (Молодин 2000: 134) привели его к вы стр. воду о существовании на Алтае "смешанного ирано-самодийского этноса" (Молодин 2005:

42).

В то же время Н. П. Полосьмак замечает, что новые данные не позволили получить непротиворечивое объяснение происхождения носителей пазырыкской культуры (Полосьмак 2001: 31 - 32). И действительно, обнаруживались самые разные направления связей памятников, относимых к пазырыкской культуре (Ковалев 1999;

Полосьмак 1998;

Чикшиева 1997). В качестве вероятных современных потомков пазырыкцев назывались селькупы, кеты, тувинцы, уйгуры, казахи, северные алтайцы, телеуты (Молодин и др.

1999;

Тур 2003;

Куликов и др. 2006).

Схожие тенденции проявляются в изучении средневековых культур Южной Сибири.

Существующие культурно-исторические схемы постоянно уточняются, дополняются, наполняются новым этническим содержанием. При этом в качестве важнейших критериев этнической идентификации рассматриваются каменные оградки, захоронения с конем, "сожжения на стороне" и направление ориентации погребенного. Все чаще авторы констатируют значительное этническое многообразие, усиливающиеся при этом трудности характеризует использование терминов вроде "этнокультурный винегрет" (Савинов, Росляков, Новиков 2008: 339).

Важной, с точки зрения формирования национального дискурса, приметой времени стала разработка археологами понятия "цивилизация". Если в случае со скифским временем это вызвало неоднозначную реакцию, то для средневековья его употребление стало нормой (Васютин, Дашковский 2009: 114 - 121).

В то же время с укреплением национальной интеллигенции результаты археологических исследований стали активнее осмысляться в контексте национального самосознания алтайцев. В 1970 - 1980-е гг. благодаря просветительской и культурной работе представление о древности алтайской культуры постепенно утверждается в общественном сознании жителей республики. Способствовали этому распространение научно популярной исторической литературы, развитие туризма и появление путеводителей, публикации большого числа фольклорных источников.

Большая заслуга в популяризации алтайских древностей принадлежит первому профессиональному археологу-алтайцу А. С. Суразакову. В научно-популярных произведениях он иллюстрирует образ жизни и мифологию "древних горноалтайцев" с помощью алтайских эпических сказаний, при этом непременно делаются выводы о глубокой древности алтайского народа (Суразаков 1980: 66, 48;

1985: 76). Идея сопричастности к древним культурам прослеживается и в словах известного писателя, автора гимна республики А. Адарова: "...при раскопках Пазырыкских курганов среди уникальных произведений декоративного искусства были найдены золотые грифы.

Разглядывая их, я всегда думаю: а может быть, к ним прикасались руки моих любимых героев-богатырей? Может, это забылось? Ведь столь непрочна память человека, племени..." (Адаров 1983: 7).

Ситуация резко изменилась в конце 1980-х гг., когда в республике Алтай стало набирать силу национальное движение. Появились общественные организации, которые в своей деятельности активно использовали мобилизующий потенциал истории (Кудряшов 2009:

69 - 82;

Самушкина 2009: 42 - 47;

Казанцев, Жуков 2010: 156). Благодаря этому археология постепенно становится важным фактором общественно-политического процесса. Как следствие, отношение к древнему прошлому начинает приобретать конфликтный характер.

Катализатором национального противостояния стала находка мумии скифского времени на плато Укок. В 1993 г. археологом Н. Полосьмак в кургане пазырыкской культуры была найдена прекрасно сохранившаяся в условиях мерзлоты мумия. Событие имело огромный общественный резонанс (Михайлов 1996). Полемика была переведена в публичную сферу, научная проблема стала достоянием широкой общественности. Благодаря этому образ пазырыкской мумии прочно вошел в сознание обывателей и стр. является предметом обсуждения даже на бытовом уровне. Популярность мумии, совпав с активным ростом суверенизации в условиях общественно-политического хаоса, в конечном счете, спровоцировала формирование нового топоса культурной памяти алтайцев, который чаще всего называют "принцесса Алтая".

"Принцесса Алтая" гармонично вписалась в процесс осмысления алтайцами своей идентичности и смогла удовлетворить принципиальные идеологические потребности национального самосознания. Ее престиж обеспечивается глубокой древностью, принадлежностью к скифской (иранской, арийской) культуре, широкой известностью во всем мире. В то же время в трактовках образа "принцессы" прослеживаются мотивы демиурга, жертвы, матери-прародительницы и защитницы Алтая (Михайлов 2008: 214 217;

Самушкина 2009: 115 - 118). Наконец, дискуссия вокруг мумии способствовала формированию образа национального врага, в качестве которого выступили "нарушившие покой Алтая" новосибирские археологи. Их обвинили в разграблении культурного наследия, в некорректных методах ведения археологических работ, и, в конечном счете, в 1996 г. на раскопки на плато Укок, где была найдена мумия, был введен мораторий.

В постсоветский период на этноисторическое мифотворчество помимо политических факторов стали оказывать влияние коммерциализация культурно-исторического наследия и свобода СМИ, что сделало процесс формирования национального самосознания особенно интенсивным и непредсказуемым.

Политическая составляющая алтайского этноисторического мифотворчества обусловлена стремлением местной элиты к национальной консолидации и усилению суверенитета республики. Во многом эти устремления провоцируются неутихающими дискуссиями относительно присоединения республики к Алтайскому краю. Квинтэссенцией алтайского национального мифотворчества можно считать высказывание бывшего министра культуры республики, а ныне председателя Эль Курултая И. И. Белекова: "Горный Алтай является колыбелью всех тюркских народов, и этот факт признан всеми, а корни древнеалтайского (тюркского) языка связаны с древней Шумерской цивилизацией... На этом языке, несомненно, говорили прототюрки - скифы, сарматы, юэчжи, хунны, поскольку уже в VI в. н.э. существовал сложившийся литературный язык, о чем свидетельствуют орхоно-енисейские надписи, высеченные на каменных стелах в честь древнетюркских каганов и полководцев" (Белеков 2005: 3).

Другая этнополитическая проблема республики - противостояние сторонников единой алтайской нации с активистами коренных малочисленных народов (Блюм, Филиппова 2003), также наложила отпечаток на древнее прошлое Алтая.

Глубокое возмущение в научном сообществе вызвало изданное в Бийске учебное пособие, автор которого доказывал, что кумандинцы оказались на Алтае вследствие потопа (История кумандинцев в ошибках и опечатках 2005: 5). Острую критику вызывает и творчество автора книги "Теленгеты" И. С. Тенгерекова (Тенгереков 2001). Депутат республиканского парламента Д. И. Табаев обратил внимание на некорректность отождествления Тенгерековым исторических наименований различных этнических общностей Алтая друг с другом. По мнению Табаева, подменяя алтайцев теленгетами, Тенгереков ставит под вопрос национальное содержание федеративного субъекта, тем самым подрывая основы алтайской государственности. "Не забудем, - заключает Табаев, - что алтайский народ имеет свою древнюю и самостоятельную историю. На Алтае мы не гости, а хозяева, здесь мы живём издревле, имеем свой язык, свои традиции и обычаи, и отрицать все это было бы кощунством" (Табаев 2010).

Вторая группа факторов, актуализирующих древнее прошлое в национальном сознании, связана с экономическими вопросами. Как отмечает Я. Хамилакис, с одной стороны, национализм пытается придать артефактам значение религиозных святынь, с другой артефакты все больше превращаются в товар (Hamilakis 2007: 16 - 18). Не случайно алтайская национальная общественность не раз обвиняла археологов в ком стр. мерческом использовании культурного наследия Алтая. Особое негодование вызывало международное сотрудничество археологов, которое связывалось с серьезными финансовыми выгодами. В связи с новым запретом на работы археологов в 2009 г.

редактор одной из районных газет А. Сабин пишет: "Желание покопаться в древних алтайских курганах в связи с огромным интересом к алтайским древностям приносит хорошую прибыль. Желание утешить амбиции и хорошо заработать и толкнуло их на очередную вылазку" (Прокуратура запретила 2009).

Каждое крупное финансовое вливание в экономику республики сопровождалось обращением к теме "принцессы". Особенно остро вопрос встал в период восстановительных работ после землетрясения в Кош-Агачском районе в 2003 г. В администрацию республики пришло много коллективных писем от жителей наиболее пострадавших районов с требованием вернуть и закопать мумию, хранящуюся в новосибирском музее ИАЭТ СО РАН, поскольку "душа Алтайской принцессы бунтует и требует упокоить наконец ее прах" (Вяткина 2004: 159). Новая волна публикаций поднялась в 2007 г. в связи с планами строительства через природный парк "Зона покоя Укок" ветки газопровода. "Мы не знаем, сколько стоят Укок, горные долины, в которые придет "Газпром", - отмечает корреспондент "Новой газеты". - Сколько в цене потеряет Алтай, если судить о его привлекательности для туристов" (Тарасов 2011). В 2009 г.

алтайские власти заключили договор с ОАО "Газпром", по которому проводится реконструкция республиканского музея с последующей передачей ему на хранение укокской мумии.

Наконец, важным фактором в распространении образа древнего прошлого Алтая является туристический бизнес. Для привлечения клиентов туристические фирмы создают произвольные версии археологических объектов, тиражируя их в рекламных материалах.

Третья группа факторов, определяющих актуальность археологии в жизни современного Алтая, связана с новой обстановкой в сфере СМИ. "Телевидение - это не просвещение и не информация, - замечает по этому поводу американский историк Фэган (Garrett G.

Fagan), - телевидение - это умение максимальное время удерживать внимание максимальной аудитории. Составители программ сделают ради этого все возможное. А псевдоархеологические передачи смотреть куда интереснее, чем передачи археологические" (Arnold 2009: 157). Это замечание можно отнести ко всем средствам массовой информации. Медиабизнесмены прибегают к мифотворчеству, которое благодаря силе воздействия и охвату аудитории становится важным фактором формирования национального сознания.

Ярким примером служит документальный фильм "Месть алтайской мумии". Пафос неоднократно показанного по Первому каналу фильма сводится к тому, что археологи в ходе исследований потревожили святыню Алтая, отчего страдают невинные местные жители. Авторы фильма допускают откровенные искажения фактов и демонстрируют полную некомпетентность в вопросах археологии, более того, в фильме присутствуют фальшивые свидетели раскопок и сомнительные эксперты (Лучанский 2006).

Способствуют формированию этноисторических мифов и вылазки в СМИ археологов.

Любопытно, что на Алтае, по словам общественного деятеля республики С. Кыдыевой, до сих пор жива память об общении С. И. Руденко с духами раскапываемых им людей.

Известный археолог сам рассказывал эти легенды местным жителям, чтобы убедить их в том, что "то, что он делает, нужно для науки, нужно для народа, который здесь живет" (Кобзева 2003). Однако в новой общественно-политической ситуации стремление популяризировать свои достижения оборачивается для археологов непредсказуемыми последствиями. Рассказы о необъяснимой интуиции исследователей, особом социальном статусе "принцессы" или о поломке вертолета, доставлявшего мумию, оказавшись доступными широкой общественности, стали отличной основой для появления новых национальных мифологических сюжетов. При этом в туристических путеводителях, газетных публикациях, на интернет-форумах многие связан стр. ные с археологией события приобрели откровенно мистический оттенок. В частности, обычным делом стали спиритические сеансы с "алтайской принцессой".

Новые общественно-политические условия на рубеже XX-XXI вв. привели алтайское этноисторическое мифотворчество к расцвету. При этом с содержательной точки зрения ключевыми остаются два сюжета: первый выражается в стремлении обосновывать связь алтайцев с пазырыкской культурой, второй подчеркивает исключительную роль Алтая в тюркской истории. Не удивительно, что в 1993 г. при обсуждении герба республики решающее соперничество обозначилось между двумя мифологическими персонажами грифоном, "птицей, стерегущей Алтай", и синей волчицей, легендарной прародительницей тюрков (Сапрыков 1994: 17). Победа первого также свидетельствует в пользу стремлений элиты удревнять национальное прошлое.

Обоснования связи алтайцев с "пазырыкцами" чаще всего высказываются в виде контраргументов против отдельных положений, высказанных новосибирскими археологами. Одним из ключевых вопросов при этом является расовый тип мумии (Тенгереков 2007). Наиболее последовательные критики приводят антропологические, топонимические, языковые и археологические данные (Соенов, Эбель 1994;

Верхотуров 2007). Творчески подходят к этой проблеме известные общественные деятели. И. И.

Белеков ссылается на географический детерминизм теории Л. Н. Гумилева (Михайлов 2004: 146), вторит ему Б. Я. Бедюров: "Я - сын Алтая, и тем самым, я потомок и наследник всех древних народов и государств, которые существовали на Алтае и в его окрестностях" (Бедюров 2005: 488).

Второй консолидирующий мотив алтайского национализма: Алтай - родина тюрков, колыбель тюркского мира - имеет куда более основательную историографию. Алтай в качестве места начала этногенеза тюрков рассматривался С. Г. Кляшторным, Л. Н.

Гумилевым, СП. Нестеровым, В. А. Могильниковым (Тишкин 2007: 192). Обоснованием связи алтайцев с древними тюрками и даже гуннами служит утвердившаяся в этнографии упомянутая выше теория Л. П. Потапова. "Если иметь в виду культурную и генетическую связь теленгитов с археологическими памятниками, которые мы исследуем, - замечает археолог Г. В. Кубарев, - то ее в той или иной степени можно проследить лишь с теми объектами, которые датируются не ранее VI в. н. э., и то с очень большими оговорками" (Кубарев 2009). Присвоение тюркской истории вплетает в алтайский национальный дискурс идеи пантюркизма. Это позволяет увеличить масштаб влияния и значение алтайцев в истории человечества (Шодоев, Курчаков 2003;

Бедюров 2005;

Тенгереков 2007). Важным подспорьем для такого рода сочинений являются работы Л. Н. Гумилева, О. Сулейменова, М. Аджи.

Впрочем, чаще всего "пазырыкский" и "тюркский" сценарии не противоречат, а гармонично дополняют друг друга. По мнению местных археологов В. И. Соенова и А. В.

Эбеля, с царских времен тюркское прошлое региона вплоть до эпохи энеолита подменялась иранским из политических соображений (Соенов, Эбель 1994: 52). Стоит отметить, что тенденция полностью пересматривать основные положения индоевропейской теории как "политизированной" и служащей интересам "колониализма" характерна для многих национально настроенных тюркских ученых (Шнирельман 2000:

20).

Тематика алтайских этногенетических мифов делает популярной идеи евразийства (Иванов, Модоров 2002;

Шодоев, Курчаков 2003;

Бедюров 2005;

Тенгереков 2007).

Евразийство, призванное примирить растущие восточные национализмы с российской государственностью (Шнирельман 1996), в наше время является определенной страховкой для национальных идеологов, позволяющей избегать конфликтных выводов. Благодаря евразийству местный национализм не вступает в противоречие с общероссийской идентичностью. Для Сибири эта проблема предопределена геополитически, не случайно в последние годы ряд исследователей отметили тесную связь идей евразийства с культурно историческими взглядами областников (Селиверстов 2007: 107).

стр. Для трансляции в общественное сознание этноисторических мифов алтайские власти и национальные общественные организации используют различные методы: от оформления государственной символики до организации праздников, среди которых в этом плане выделяется Эл Ойын (Самушкина 2009: 144 - 148). Большую роль в этом процессе играет художественная литература. Творчество писателей А. Адарова, И. Тенгерекова, Б.

Бедюрова наполнено трактовками исторического прошлого. Характерной чертой является широкое распространение в алтайской литературе еще со времен П. В. Кучаяка жанра стилизованных под фольклор сказаний (Шодоев, Курчатов 2003;

Чеконов 2004;



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.