авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«Оглавление АРХЕОЛОГИЯ И ОБЩЕСТВО - ПРОБЛЕМНЫЕ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ. ВВЕДЕНИЕ К ДИСКУССИИ, В. А. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Lynn Edgar 2002 -Lynn Edgar A. Review. O. Roy, The New Central Asia: The Creation of Nations;

P.G. Geiss, Nationenwerdung in Mittelasien // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. N 1. P. 182 - 190.

Poulot 2007 - Poulot D. (id.) Patrimoine et modernite. P.;

Montreal: L'Harmattan, 2007.

Singaravelou 1999 - Singaravelou P. L'Ecole francaise d'Extreme-Orient ou l'institution des marges: essai d'histoire sociale et politique de la science coloniale. P.: L'Harmattan, 1999.

стр. S.M. Gorshenina. Turkomstaris-Sredazkomstaris-Uzkomstaris: the Forming of Institutions and Ethnocentric Division of the Cultural Heritage of Central Asia Keywords: cultural heritage, national-territorial subdivision, construction of ethnocentric discourse, Central Asia The article discusses the initial stages of elaboration of policies for the preservation of cultural values in Soviet Central Asia in the first post-revolutionary years and especially at the moment of national subdivision of Turkestan. Its goal is to trace, through the prism of interrelations between the "Center" and "Periphery", the correlation between the political situation and the institutional form of the preservation and restoration of cultural heritage, which had attained ethnocentric character by the 1940s. The author argues that, after the national subdivision, republican scholarly research centers could only generate an ethnocentric version of history within the new political framework.

стр. МЕСТА НАСИЛИЯ: ТЕРРОРИЗМ И НАСЛЕДИЕ В Заглавие статьи АРХЕОЛОГИЧЕСКОМ НАСТОЯЩЕМ Автор(ы) Линн Мескелл Источник Этнографическое обозрение, № 1, 2013, C. 69- СПЕЦИАЛЬНАЯ ТЕМА НОМЕРА: АРХЕОЛОГИЯ И НАЦИОНАЛИЗМ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 76.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи МЕСТА НАСИЛИЯ: ТЕРРОРИЗМ И НАСЛЕДИЕ В АРХЕОЛОГИЧЕСКОМ НАСТОЯЩЕМ, Линн Мескелл Ключевые слова: Египет, археология, терроризм, национализм, насилие, туризм, культурное наследие, этика, политика Автор исследует связь между актами террористического насилия в Египте, направленного против туристов из экономически развитых стран (Западной Европы, США, Японии), и политикой египетского правительства, направленной на ограждение иностранных туристов, посещающих в основном места, связанные с глобальным наследием, от контактов с местным населением. Международные западные организации противопоставляют археологическое наследие Древнего Египта как "колыбели цивилизации" современному мусульманскому Египту. Автор показывает, что СМИ, в значительной степени формирующие общественное мнение в странах Запада, создают образ мусульманской египетской культуры как "варварской" и тиражируют представление о том, что древнеегипетское наследие "принадлежит" культуре Запада.

Фиксация и обсуждение этических аспектов в археологии начались сравнительно недавно, отчасти из-за иллюзии, что субъекты исследования давно умерли и уже похоронены, и главным для нас являются наши исследования. Археологи традиционно считали, что они не вовлечены в борьбу народов за признание и что такая политическая вовлеченность несет негативный заряд. Полевая практика и организация памятников культурного наследия и последствия такой деятельности лишь недавно стали рассматриваться в качестве серьезных объектов для исследования (Fotiadis 1993;

Meskell 1998, 2002b;

Politis 2001;

Scham, Yahya 2003). Потребовалось время, прежде чем археологи осознали, что наше занятие имеет субъективную и политическую составляющую, вовсе не свободную от определенной заданности. Господство позитивистской археологии, особенно в Северной Америке, задержало ее участие в этическом дискурсе (Meskell 2002a), однако новое поколение археологов все лучше понимает центральную и неотъемлемую роль этики (Blundell 1998;

Byrne 2003;

Colwell-Chanthaphonh 2003a, 2003b;

Shepherd 2003;

Watkins 2001). Кроме того, мы являемся свидетелями все большего сближения археологических и этнографических практик - полевых исследований, в которых обе дисциплины сочетаются, а также заинтересованности их участников во всех измерениях культурного наследия, прошлого и настоящего.

В данной статье исследуется запутанная археологическая политика в Египте, в особенности что касается деревни Гурна (Западный берег, Луксор), где сохранение древних памятников оказалось важнее нужд тамошних жителей. В ней также представлен очерк политических событий, включая распоряжения правительства о созда Линн Мескелл - профессор антропологии и директор Центра археологии Стэнфордского университета, почетный профессор университета Витватерсранда (Йоханнесбург, ЮАР), редактор-основатель журнала "Jornal of Social Archaeology", автор книг "Archaeologies of Materiality" (2005, Wiley-Blackwell), "Cosmopolitan Archaeologies" (2009, Duke UP), "The Nature of Heritage: The New South Africa" (2012, Wiley-Blackwell) и др.

* Перевод представляет собой главу из книги: Lynn Meskell, Peter Pels (eds.) Embedding Ethics. L.: Berg, 2005.

Редакция благодарит автора статьи и Berg Publishers за предоставление права публикации перевода в бумажной версии журнала "Этнографическое обозрение".

стр. нии археологического музея под открытым небом и сопротивление местной общины ее насильственному переселению. Трения между археологическим сообществом, правительством и местными жителями относительно этических вопросов, связанных с проблемой разграбления и необходимостью охраны памятников, совпали с санкционированным государством насилием в отношении гурнийцев. В результате жители деревни создали собственный музей, прославляющий недавнее прошлое Гурны и ее архитектурные традиции, а не наследие фараонов. Такое альтернативное понимание наследия лишает привилегии знаменитые захоронения Нового царства, на территории которых находится современное поселение, и отражает заботу жителей деревни о своем экономическом благосостоянии и традициях, отменяя тем самым приоритет прошлого над настоящим, доминирующий в воззрениях нации-государства на наследие и современность.

В статье рассматривается также ключевой эпизод в развертывающемся вокруг Луксора насилии - резня около храма Хатшепсут в 1997 г. Поскольку туризм и терроризм оказались в последние годы неразрывно связанными, это обсуждение выносит на первый план конфликты по поводу выделения прошлого фараонов за счет других периодов египетской истории, в особенности Египта исламского периода. Рассматривая туристическую индустрию Египта, можно увидеть, как обращение с прошлым стало необходимой, хотя и полной опасностей практикой в контексте исламского нациестроительства [nationhood].

В более общем плане я хотела бы выявить следствия бездумного отношения к археологическому наследию, в особенности со стороны археологов, работающих за пределами собственной страны, и описать те его последствия для местных сообществ, которые могут оказаться за рамками стереотипов национального воображения. Археологи в последнее десятилетие активно обсуждали проблемы политики и национализма, но значительно менее охотно вступали на скользкую почву разговоров о внутринациональных противоречиях и взаимоотношениях между разнообразными группами в связи с пониманием темы наследия. Между тем то или иное понимание наследия оказывает локальное и глобальное влияние на туристические практики - еще одну критически важную область, которая игнорировалась археологами (см. Blundell 1998;

Logan, Leone 1997;

Meskell 2001;

Odermatt 1996) и оставалась в ведении антропологов и социологов (см., например: Boniface, Fowler 1993;

Castaneda 1996;

Chambers 1997;

Edensor 1998, 2001;

Franklin, Crang 2001;

Herbert 1995;

Kirshenblatt-Gimblett 1998;

MacCannell 1992, 2000, 2001;

Rojek, Urry 1997;

Urry 1990). Растущее число работ по изучению туризма подчеркивает важность археологических памятников как мест, где нарративы наследия и идентичности сливаются. Используя примеры из Египта и в особенности из деревни Гурна, я пытаюсь показать взаимосвязи между наследием, туризмом и насилием как на уровне реальности, так и на символическом уровне, предлагая археологам осознать свою роль в более широком политическом пространстве. Формирующаяся в археологии этика должна охватить археологию, наследие, туризм и национальную современность в их взаимодействии в тех странах, где мы работаем и живем.

Наследие и современность в этическом контексте. В идеале этика должна пронизывать все модусы археологической практики, включая полевую работу, публикации, образование, администрирование, сохранение и, как аксиома, все без исключения взаимоотношения археологов с историческим наследием изучаемых сообществ. Одним из способов повышения ответственности археологов как дома, так и за рубежом является разработка соответствующих принципов, улучшающих наши практики.

Этические кодексы и программные заявления традиционно разрабатывались под эгидой таких национальных организаций, как Общество американской археологии (SAA) в США или Австралийская археологическая ассоциация (AAA) в Австралии, где проблемы [притязаний на] автохтонность остаются важнейшими стр. (Lilley 2000;

Lynott, Wylie 2000). Генеалогия этики обнаруживает, однако, нехватку работ по проведению археологических исследований за рубежом, где на археологов и ситуационные интересы влияет множество обстоятельств. Каким образом разрешаются проблемы репрезентации в случаях, когда [иностранные] археологи отделены от создания национального наследия, но продолжают оказывать влияние на этот процесс? В одной из своих работ я писала, что проблемы порождают международное законодательство и принципы классификации, связанные с понятием "мировое наследие" (Meskell 2002b). При этом постоянно всплывает одна и та же тема: любую деятельность, затрагивающую археологическое наследие, следует рассматривать в контексте.

Археологи начинают интересоваться публичным имиджем дисциплины, в особенности нашей ответственностью перед различными сообществами. Фокусом рассмотрения оказываются дискурсивные технологии представления себя как ученого и полевого исследователя в различных контекстах, в особенности за рубежом. Заботы археологов отличаются от забот этнографов, которые давно использовались государством, особенно во время войны и борьбы с восставшими (Pels 1999:110 - 111). И хотя этнографы были всегда больше на виду, археологи тоже были вовлечены в политику и переговоры с правительствами, консультантами Всемирного Банка, туристическими агентствами, торговцами предметами наследия, местными сообществами и множеством частных лиц.

Сегодня уже невозможно ограничиваться простыми взаимоотношениями исследователя с его данными - "мертвыми субъектами" археологического прошлого. В археологическом настоящем мы сталкиваемся с влиятельной третьей стороной, обладающей авторитетными ценностями и правилами. Из-за нехватки историографической критики трудно сказать, вовлечены ли мы в эти сторонние отношения столь же сильно, как и наши коллеги антропологи. С появлением таких политических реальностей, как индигенизация археологии, принятие Акта о защите захоронений американского коренного населения и репатриации останков (NAGPRA), балканский кризис и война в Персидском заливе, а также под влиянием постпроцессуализма старая версия "чисто" академического исследования ушла в небытие (Meskell 2002a). Пеле указал на возможность появления этики, не привязанной к конкретному сообществу, но вовлеченной в значительно более широкую сеть отношений (Pels 2000:163). Стразерн развивает это утверждение, говоря, что если "антропологические модели общества и культуры обеспечивали некогда ориентиры для поведения при встречах [с представителями иных культур], то теперь такие встречи управляются профессиональными протоколами, которые создают совершенно иные виды взаимодействующих субъектов" (Strathern 2000a: 280).

Этика является прежде всего теорией социальных отношений, а не трансцендентальной данностью или совокупностью фактов. Законодательство о наследии отражает утилитарную этику, используемую в качестве стандарта для оценки публичного действия, нацеленного на удовлетворение интересов большинства (Goodin 1991: 241, 245).

Индивидуальные интересы агрегируются в общей мере социальной полезности, у которой есть очевидные недостатки, в том числе и предполагаемая сопоставимость индивидов. Это предположение порождает проблемы при интерполяции культурных различий в сферу наследия, что имеет серьезные последствия для разработки этических принципов, поскольку такая кодификация может оказаться инертным знанием, а не знанием, чувствительным к контексту его приложения (Pels 1999: 113). Нам необходимо учитывать меняющуюся природу глобального политического контекста, недавно проявившую себя в Афганистане и Ираке при использовании археологических памятников и материалов в политических целях. Обществом американской археологии (SAA), Международным комитетом по управлению археологическим наследием (ICAHM), Обществом профессиональных археологов (SOPA) и других уже предпринимались многочисленные попытки регулирования археологии и [поведения] архео стр.

логов (Scham 1998: 304). Эти принципы и правила не устарели, однако они должны служить материалом для дальнейших размышлений, поскольку остаются текстами, написанными в конкретные периоды времени и для конкретных мест и отражающими соответствующие практики и умонастроения. Этика и политика неразделимы и всегда локальны, в этом и кроется опасность. При разработке международного законодательства или создании мандатов, призванных влиять на сообщества в других культурных контекстах, ключевыми остаются диалог и переговоры (см. отличный пример в: Colwell Chanthaphonh, Ferguson 2004). Особенно бдительными мы должны быть при наблюдении за собственными действиями и самооценке, совершенствуя наше собственное моральное чувство.

В том, что касается наследия, всегда шли дискуссии относительно моральных и политических импликаций таких понятий, как "собственность", "наследие" ("patrimony", "heritage"), "ресурсы" и "материальные ценности", и хотя термин "культурное наследие" может у кого-то вызвать возражения по причине присутствующих в нем моральных притязаний, он может оказаться вполне подходящим при обсуждении этики исследования и сохранения фактов прошлого (Messenger 1999: 254). Некритически разделяя некоторые из доминирующих этических постулатов относительно наследия других культур, мы впадаем в этический абсолютизм, навязывая тем самым единую систему местным моральным ценностям. Альтернативная позиция может быть названа моральным релятивизмом, который признает культурные отличия и контекст и противостоит вмешательству морали иных культур: разные общества закономерно следуют различным правилам (Buckle 1991: 173). Отказ от власти вмешиваться в дела других может иметь неприятные последствия, и нам с неизбежностью придется поступиться также некоторыми эстетическими пристрастиями. Недавним примером такого конфликта является разрушение Талибаном бамьянских будд и взрыв возмущения со стороны западных комментаторов (Colwell-Chanthaphonh 2003a;

Gamboni 2001;

Meskell 2002b).

Международные хартии, регулирующие проблемы наследия, обычно выстраиваются вокруг трех принципов - прав собственности, прав доступа и прав наследования. Понятие прав отстаивалось такими авторами как Гроций и Локк, однако в XVIII веке это понятие было призвано ограничить власть правительств над их субъектами и оставалось защитным и негативным, в то время как современный концепт включает права на различные формы благосостояния, что и оправдывает распространение госуправления на области социального богатства, комфорта или экономической выгоды (Almond 1991: 260).

Юридические и моральные права не обязательно совпадают, и некоторые из чисто юридических норм могут оказаться опасными для индивида. А как же быть с правами других, в особенности тех, с кем мы не согласны? Если право окажется связанным с принципом невмешательства в дела других, то права можно будет прочитать как привилегии, открытые многим, в том числе и сообществам с иными верованиями и взглядами.

Создание наследия - это культуропорождающий акт, который является политическим по своей сути. О консультантах по проблемам наследия и археологах можно сказать, что они изобретают культуры и в ходе этого создают наследие (Hufford 1994: 5). Наследие само обладает историей и отражает разделения мира, сформулированные в академиях и других научных и культурных учреждениях. В законодательных мерах периода 1960 - 1970-х годов были выделены три сферы: 1) природа (биологические виды и экосистемы);

2) архитектурная среда (артефакты, здания, памятники, районы застройки) и 3) народная культура (традиционные сообщества и их искусства и ритуалы). Каждая из сфер располагала своими специалистами, законодательными мандатами, публичной и частной поддержкой, целями и планами (Ibid.: 2). Однако некоторые из форм наследия показались более важными, некоторые типы народной жизни или культуры - нежелательными, а некоторые памятники - более ценными, чем стр. сообщества с их собственными живыми культурами. Наследие также производится и усиливается международными органами, с которыми археологи часто взаимодействуют.

Наиболее влиятельные из них, такие как ЮНЕСКО, Международный Совет по историческим памятникам (ICOMOS), или Всемирный Банк являются многонациональными по своим структурам, однако разработка их процедур находилась в руках западных государств-членов. Наваль Эль Саадави (El Saadawi 1997: 56) настаивает на том, что волна насилия, окружающая туризм в Египте, может быть связана с неоколониальными действиями организаций ООН и агентств по развитию, включая Всеобщее соглашение по тарифам и торговле, Всемирный Банк и МВФ. Принятие решений может происходить на национальном или глобальном уровнях, однако их последствия ощущаются прежде всего на местном уровне.

Можно утверждать, что конструкт "глобальное мировое наследие" частично является пережитком колониализма. Тесно связанные с просвещенческими представлениями о роли исследований и знания, сохранение и музеефикация глобального наследия всегда виделись устроенными для "общего блага", якобы достигающего всеобщих целей.

Археология содержит множество колониальных пережитков. Уже несколько десятилетий назад Бенедикт Андерсон показал, что, хотя колониальные режимы в Южной Азии пытались связать монументальную археологию и туризм, поддерживая образ государства как хранителя местных традиций, фактически археологические памятники использовались как своеобразные регалии колонизаторов (Anderson 1983: 181 - 182). Колонизация монументов прошлого- процесс, который имеет свои корни в прошедших веках послужила отделению таких стран, как Индия и Египет, от их исторической славы и будущих возможностей в интересах правящей империи. Египет и его богатства до сих пор рассматриваются как глобальный ресурс, а, стало быть, и ответственность, распространяющаяся на менеджеров наследия, хранителей, управленцев по планированию, фонды и международные организации. Археологи сегодня чаще всего занимают позиции переговорщиков (facilitator) и менеджеров, на этот раз на службе у египетского государства. Кто-то может сказать, что мы так же преследуем свои академические интересы;

ведь не стоит забывать, что археологией мы также зарабатываем себе на жизнь (Pyburn, Wilk 2000: 79).

В основании колониальных императивов лежало представление, что подчиненные культуры нуждаются в управлении и особых режимах определения, картографирования и контролирования ресурсов, в том числе и такого, как монументальное прошлое. Следуя этим директивам, отдельные люди и организации продолжают настаивать на том, что современные египтяне не в состоянии управлять этими ресурсами и что они должны эффективно управляться и контролироваться Западом. Хотя окончательные решения принимаются в египетском департаменте древностей, сам он в существенной степени зависит от международных археологических миссий, что касается как полевой работы, так и охраны памятников. Примером могут служить усилия ЮНЕСКО и немецких инженеров по переносу храма Абу-Симбел после строительства Асуанской плотины.

Субсидирование со стороны ЮНЕСКО нубийского музея в Асуане является еще одним примером международной инициативы, оказавшейся замешанной в скандал с обсуждением проблем этничности, гражданства и транснациональной культуры (Smith 1999). Организации, подобные ЮНЕСКО и Всемирному Банку, дают рекомендации и реализуют проекты, которые увязывают наследие с определенными группами, ставя сохраняющиеся групповые традиции, будь то традиции нубийцев или гурнийцев, в новые отношения, порождающие новые представления об "общем культурном фундаменте" человечества. Это устраняет локальное и подрывает различия во имя глобального.

Памятники наследия выполняют роль маркеров, показывающих идентичность места и его ранг в общей схеме мирового наследия. Главным мотором таких обозначений является международный туризм, который в конечном итоге универсализирует культуру и общество по неявному западному шаблону (Lanfant, Allcock, стр. Bruner 1995). Как археологи и специалисты по наследию мы вступаем в новую эру ответственности, где мы все больше обязаны держать ответ перед расширяющейся сетью институтов и индивидов (Strathern 2000b) и, не в последнюю очередь, перед зарубежными сообществами, с которыми мы работаем.

Туристические места и пространства сопротивления. В 1991 г. Египет изменил свою экономическую систему в пользу либерализации и приватизации, включая снятие ограничений и финансовое стимулирование частного сектора. Египетский министр по туризму и гражданской авиации утверждал, что ценовая политика правительства отражает тенденции рынка, и с плавающим курсом египетского фунта стране удалось сохранять низкие цены, что сделало Египет привлекательным для иностранных туристов (Jenner, Smith 1993: 134). В начале 1990-х годов произошли значительные изменения в функционировании государственной туристической организации Египта. При финансовой поддержке агентств ООН, Всемирного Банка, частных банков и министерства туризма был создан Департамент по развитию туризма. Всемирный Банк и египетское правительство совместно учредили фонд в 300 млн. долл. для сохранения среды, оказавшейся под давлением из-за развития туризма (Ibid.: 140 - 141). Составляя лишь 1,2% ВВП, туризм остается в Египте крупнейшим источником поступления иностранной валюты (около 23%), принося в 1998 - 2000 гг. ежегодно около 3 млрд. долл. и предоставляя рабочие места для 145 тыс. чел. (Huband 2001:134). Из-за политической нестабильности и насилия в первой половине 1990-х годов туристический рынок сузился до специфических секторов - молодежного низкобюджетного туризма, любителей подводного плавания и внутренних туристов.

Туристическая индустрия сочетает услуги, культуру и этничность и предоставляет продукт, объединяющий в единой упаковке общество, культуру и идентичность. Она эксплуатирует культурное наследие как ресурс, призванный давать максимальный эффект (Lanfant, Allcock, Bruner 1995: 98 - 99). В бесчисленных публикациях по туризму экономисты в своих анализах соотношения затрат и выгод пытаются квантифицировать эти ускользающие социокультурные факторы, но экономические изменения обычно объясняются в позитивных терминах, а социокультурные - в негативных, что лишь увеличивает разрыв между ними (Ibid.: 109). Для египтян экономические выгоды от туризма часто оказываются ниже ожидаемых. Большую часть инвестиций в туризм в странах развивающегося мира осуществляют североамериканские и западноевропейские компании, что отнюдь не является благотворительностью: транснациональные компании получают большую часть расходов туристов, оставляя лишь 22 - 25% принимающей туристов стране (Urry 1990: 64 - 65). В этой связи возникает вопрос, у многих ли развивающихся стран есть альтернативы туризму как стратегии развития. Несмотря на существенную экономическую и социальную цену такого решения, при отсутствии альтернатив этим странам ничего не остается кроме развития своей привлекательности как объектов любования для туристов из Северной Америки, Западной Европы и Японии.

Согласно Арри (Ibid: 132), суверенность потребителя вкупе с изменениями вкусов публики меняют социальную роль музея. Как мы увидим в случае музея под открытым небом в Гурне, подавляющая часть ее населения неизбежно будет не отражена [в его экспозиции], и это исключение связано с трансформирующейся природой гражданства.

Люди, живущие в конкретном месте, обладают в силу этого определенными правами и обязанностями;

гражданство оказывается не просто функцией национальных прав и обязанностей, но имеет и локальное измерение (Он же 1995: 220). Хотя политика наследия прежде всего затрагивает конкретные места со всеми их особенностями, она не отделена от более широких сфер. Официально признанное наследие становится частью национального воображения (Jacobs 1996: 36), и местные памятники глубоко вовлечены в глобальные процессы коммодификации. Политика идентичности несомненно является также политикой места и, таким образом, безграничной географией различий и прений.

стр. Существуют серьезные проблемы в попытках государства полномасштабно организовать западный туризм так, чтобы собрать приносимый им доход и обеспечить такой опыт для иностранцев, который бы демонстрировал славное прошлое, не сталкивая посетителей с грубыми реалиями существующих в Египте социальных и экономических лишений и антизападных выпадов воинствующего меньшинства. Таким образом, при рассмотрении археологии в ее отношении к современному египетскому государству в глобальном контексте возникает несколько тем. Во-первых, концепция туризма в современном Египте отдает предпочтение фараоновскому и в меньшей степени античному периодам. Египет фараонов более овеществлен, нежели более поздние и гибридные составляющие египетской истории. Государство и археологи, работавшие в его границах, склонны описывать Египет не в терминах исторической преемственности, а как ряд разнородных частей, образующих цепь "упадка". Периоды после фараонов привлекают меньше внимания и остаются мало исследованными. Эта редукционистская стратегия влияет как на археологов и их исследовательскую программу, так и на туристов и правительственных чиновников от туризма. Как пишет Фахим, современный Египет до сих пор представляется:

[...] как две контрастирующие культуры, которые существовали бок о бок, - одна древняя и великая, а вторая - современный образ жизни, который остается отсталым и средневековым. Ирония заключается в том, что такой двойственный культурный образ Египта, который преобладал в работах большинства европейских путешественников XIX в., до сих пор используется европейскими и египетскими турагентствами для развития туризма и привлечения людей посетить эту страну сегодня. Я расцениваю эту практику как контрпродуктивную из-за потенциального конфликта интересов между местной и иностранными туриндустриями и стремлением страны представить свой образ в глазах и умах собственного населения и внешнего мира как интегрированную культуру, а не поляризованную, образ которой содержит потенциально серьезные социальные и политические импликации (Fahim 2001:10 - 11).

Как и многие развивающиеся страны, Египет использовал культурный туризм как средство модернизации, превращая наследие в туристический продукт и приносящий прибыль капитал. Это предполагает своего рода культурную инволюцию, в которой страна создает свое будущее за счет обращения к уникальному прошлому. Так, современный Египет возвращается к наследию фараонов для создания комплекса узнаваемых туристами символов идентичности (Lanfant, Allcock, Bruner 1995: 105). Что археологи могут сделать в этой ситуации? Они могут в своей работе обратиться ко всем периодам египетской истории, включив все разнообразные и существовавшие в разные времена группы, они также могут работать в более тесном сотрудничестве с местными сообществами и более активно работать со сферой туризма. Кэролайн Симпсон (Simpson 2000, 2001), когда-то жившая в Гурне, помогла, например, разработать новое видение современной истории гурнийцев, создав центр наследия "Открытие Гурны". Неловко писать о том, что представители дисциплины оставили не-археологу работу над позитивным образом этой прежде ущемленной в правах группы.

Археология может продуктивно использоваться с выгодой для коренных жителей, реконструируя прошлое, которое было утрачено из-за завоеваний и подчинения, или, как говорят Пиберн и Уилк, "археологи могут обеспечить реальную поддержку развитию туризма, созданию рабочих мест, кустарных промыслов, самоуважению, образованию и просвещению... В сфере образования необходимо сделать больше, чем попытки привить школьникам этику сохранения [памятников древности]" (Pyburn, Wilk 2000: 79). Здесь снова мы видим, что наследие, туризм и местная политика неразрывно связаны. В Египте, как и во многих других местах, желание туристов увидеть подлинники создает физическую опасность для памятников наследия и разрушает в итоге их символическую ценность. Туристические власти должны обучиться рассматривать путешествие не только в коммерческих терминах, но и как возможность для начала куль стр. турного диалога между жителями и посетителями;

обучение ответственному туризму должно быть неотъемлемой частью обучения туризму вообще (El-Din 1999: 1). Более того, туриндустрия эксплуатирует археологию, извлекая из нее прибыль, и обязана, следовательно, обеспечивать прямое общение с профессиональными археологами, а археологи должны стремиться к такому диалогу (Herscher, МсМапатоп 2000: 50). Все заинтересованные стороны должны больше общаться друг с другом, независимо от того, представляют ли они правительство, туристов, наследие, археологические круги, или просто живут среди древностей.

Мертвые субъекты исследования и живые сообщества. Среди археологов бытует мнение, что из-за влияния ислама египтяне не имеют особого отношения к древнему прошлому и, по большей части, не интересуются своим прошлым, не говоря уже о его сохранении. Это мнение основывается на единственном нормативном наборе отношений с прошлым и позволяет западным исследователям, ничего не меняя, продолжать свою деятельность в Египте. Гурна - хороший тому пример (Meskell 2001;

van der Spek 1998).

Тимоти Митчелл (Mitchell 2002: гл. 6) изучил сложные взаимодействия между египетским правительством и одной из местных общин, включая насильственное переселение гурнийцев, туристический бизнес и создание музея под открытым небом. Он описывает отчаянные попытки местных жителей вернуть свои дома и единственный источник дохода. В эту борьбу вовлечены как разные местные группы, так и глобальное давление идеологии общего мирового наследия. Занимаясь в течение нескольких полевых сезонов раскопками в Долине царей, я осознавала угрозу разрушения, растущее давление туризма и напряженные отношения между археологами, туристами и гурнийцами. Как археологи мы становимся частью туристического спектакля. Группы посетителей, стекающиеся к знаменитой гробнице Сеннефера, видят нас за работой во внутреннем дворе соседней гробницы и начинают нас фотографировать и задавать вопросы (обычный "Нашли ли вы золото?"), или заходят за заграждение на территорию раскопа. Мы становимся частью тура, за который они заплатили, и многие из них чувствуют, что наблюдать, как проводятся раскопки, - это их право.

Археологи являются и важной частью политического сообщества. Профессиональные египтологи в Луксоре участвовали в оценке влияния человеческого фактора [на сохранение древностей] в Гурне. Не удивительно, что они возражали против "разрушительного влияния деревни на устойчивость и сохранность захоронений по причинам краж, эрозии, строительства и вандализма", утверждая, что наличие общины здесь "несовместимо с сохранением гробниц" (van der Spek 1998). Как египтологи, так и чиновники от туризма продолжают описывать Гурну как древнеегипетский ландшафт, лишенный живого сообщества с его уникальным наследием, воспроизводя фантазию о том, что те, кого мы изучаем, мертвы. Предпочтение древним еще более подчеркнуто в нескольких рекомендациях ICOMOS, опубликованных в июне 2001 г.: план территории должен показывать 1) археологические зоны, которые должны быть исследованы и поставлены на охрану;

2) дома, подлежащие сохранению, и условия (строительные материалы, подача воды), позволяющие некоторым жителям продолжать жить в деревне;

3) тропы посетителей и использование пустующих строений в местах потенциально важных археологических отложений;

4) осторожное размещение функций и видов деятельности, несовместимых с сохранением памятника (торговля и проч.).

Ситуация в Гурне не была разрешена удовлетворительным образом: нас просят дать предпочтение мертвым перед живыми, что влечет печальные последствия. У западного вторжения была длинная, сложная и малоприятная история. "Археология расчистила путь раскопкам и туризму, изгнав сельчан из домов в храмах Луксора и Эдфу... Неравный раздел персональных и региональных доходов и расходов на туризм, трения между равнодушными туристами и консервативными сельчанами, народная стр. вера в плодородные свойства древностей и антифараоновские настроения исламских фундаменталистов являются частями этой малоизвестной головоломки" (Reid 1985: 139 140).

Перемещение людей из Гурны стояло в повестке правительства десятки лет. В течение последних десяти лет власти использовали бульдозеры, вооруженную полицию, инвесторов по туризму и консультантов из США и Всемирного Банка, а индустрия наследия использовала насилие для достижения своих целей. Одна из попыток переселения привела к четырем смертям, и еще более 25 человек были ранены. В 1998 г.

газета "Аль-Ахрам" цитировала главу городского совета Луксора, заявившего, что трущобы Старой Гурны должны быть освобождены от людей, поскольку "нельзя позволить, чтобы такое наследие пропадало из-за незаконной и нецивилизованной застройки" (см. также: Mitchell 2002: 196). Но Гурна отнюдь не единственный случай.

Египетское правительство пыталось переселить людей подальше от пирамиды в Мейдуме, храмов в Эсне и Эдфу, от больших пирамид в Гизе. Несколько лет назад чиновникам удалось удалить из Гурны около 1300 семей, живших в традиционных домах из сырцового кирпича как раз над 400 захоронениями знати - главной достопримечательностью для туристов. Многие из гурнийцев теперь живут в ближайшей деревне в построенных армией зданиях из бетона. Кто-то может назвать это модернизацией, но строения из бетона соответствуют египетскому климату хуже традиционных и могут восприниматься в некоторых контекстах как чуждые. Ясно, что к гурнийцам было применено как символическое, так и реальное насилие, но ирония в том, что оно делалось от имени их собственного национального наследия. Глобальное сохраняет свои привилегии.

Давно сложилось мнение, что для того, чтобы Луксор мог достичь своего полного потенциала в отношении наследия (читай: туризма), Гурна должна опустеть. В 1982 г.

Всемирный банк нанял американских консультантов для разработки плана увеличения доходов от туризма (такая же группа нанималась для тех же целей и в 1953 г.). Этот доход должен был быть получен от развития туризма для богатых - строительства отелей класса люкс и круизных кораблей для Нила. Правительство тогда истратило на некоторые улучшения 60 млн. долл., более половины из которых заняло у Всемирного Банка для оплаты зарубежных экспертов (Mitchell 2002: 196). Схема перемещения посетителей была нацелена на физическое разъединение туристов и местного сообщества за счет создания специального транспорта, ресторанов и магазинов. Один из планов, например, включал огороженный центр для посетителей, в котором были рестораны и магазины и который защищал туристов от нежелательного общения с гурнийцами. По другому плану над деревней сооружался пешеходный мост, позволяющий посетителям проходить от их полных удобства автобусов к археологическим памятникам, минуя деревню. Туристы в буквальном смысле проходили бы над головами жителей, превращая иерархические отличия между иностранцами и местными в осязаемую конкретность. До сих пор ни один из этих планов не реализован.

Удивительной параллелью является насильственное переселение бедуиновбидулов, живших прежде в пещерах в Петре в Иордании. Правительство Иордании рассматривало бедуинов как остатки досовременной эпохи, образ жизни которых не вписывался в представление о современности. По словам Фабиана, любой дискурс, в котором речь идет о "примитивности", создает препятствия для наблюдения и изучения: это темпоральный концепт, создающий дистанцию между наблюдателем и наблюдаемым. Сами бидулы (как и гурнийцы) могли бы служить приманкой для туристов, но они воплощали тревожные расхождения с идеями "прогресса", "эволюции" и "современности" (Massad 2001: 73 - 79).

Образ нации часто воспринимается через взгляд туриста. Культурный туризм опирается на существование отличий, и если современные нации-государства нивелируют культурные отличия внутри своих границ, то они готовы извлекать прибыль от туризма, превращая свои этнические меньший стр. ства в его объекты (Crick 1994: 6). Однако у правительства всегда были планы выселения бидулов: с 1960-х годов стратегии их переселения включали идеи возвращения их к земледелию (здесь опять есть параллели с гурнийцами), чтобы сделать Петру музеем под открытым небом, свободным от присутствия местных жителей. В 1970-е годы правительственные инициативы столкнулись с вооруженным сопротивлением, а в 1980-е годы для бидулов было построено постоянное поселение (Massad 2001: 79). И Луксор, и Петра оказались слишком важными для национальных идентичностей и наследия, чтобы эти символы омрачались присутствием нежелательных групп и их особым образом жизни.

Проблем много, а этически обоснованных их решений не хватает. Одним из тактических ходов, способных смягчить напряженность между разными группами интересов, является упор на сохранение "истории", а не исторических памятников. Существующие подходы к консервации имеют тенденцию натурализовать исторические ресурсы (Hufford 1994: 6 7), что отражает пуристское представление о прошлом, служащее деисторизации памятников и забвению их других исторических контекстов и современных интерполяций. Наследие - это не то же самое, что история: "Наследие -это история, пропущенная через сито мифологии, идеологии, национализма, местной гордости, романтических идей или рыночной стратегии, превращающей его в товар" (Schouten 1995:

21). Смещая внимание с памятников и сооружений на более динамичную концепцию прошлого, включая его множественные проявления и использование в разные времена, мы сможем лучше оценить и учесть существование местных сообществ. Поскольку туризм по историческим местам предполагает встречу с материальностью прошлого, он мог бы включить и современные области взаимодействия, охватывающие местных жителей, археологов и другие заинтересованные группы. С одной стороны, это более соответствует подходу "археология в антропологии". Такой подход должен пользоваться особой поддержкой у североамериканских археологов, так как они уже являются частью департаментов антропологии. С другой стороны, это видение находит соответствие в инновационных направлениях исследований туризма, где гетерогенное туристическое пространство определяется как пространство многоцелевое с размытыми границами, позволяющими сосуществовать значительному числу видов деятельности и групп. Такое пространство создает контексты, где переходные идентичности могут проявляться вместе с повседневными действиями местных жителей, прохожих и работающих (Edensor 2001:

64). В терминах Фуко - это "гетеротопия". Короче говоря, сохранение множественных историй, а не одного памятника, включая множественные линии наследия, а не выделение одной из них, является способом смягчения противоречий в ситуациях, описанных на примерах Египта и Иордании (см. также о Палестине: Scham, Yahya 2003). Принятие более широкого подхода к археологическому прошлому, в котором прошлое и настоящее продуктивно взаимодействуют к удовольствию большего числа заинтересованных групп и аудиторий, позволит включить современные сообщества с их интересами в общую систему культурных и временных различий.

Туризм и терроризм на Западном берегу. Гурна являлась основным туристическим центром вплоть до нападения мусульманских экстремистов на храм Хатшепсут в ноябре 1997 г., унесшего жизни 48 иностранцев и четырех египтян. Рассказывают, что местные жители преследовали вооруженных террористов, сами вооруженные лишь палками, а затем плевали на их тела, принесенные с окружающих холмов. Некоторые требовали сожжения трупов террористов: "Это просто уроды. Они не местные. Они - не египтяне.

Они сумасшедшие, не божьи люди... Какие-то другие, чужие, не похожие на нас" (из интервью, собранных К. Симпсон, 19 ноября 1997 г.). Многие египтяне, которые интервьюировались иностранными корреспондентами, старались дистанцироваться от террористов, заявляя, что те не выражают чувств мусульман и им нет прощения.

Нападение серьезно ударило по прибылям туриндустрии Египта.

стр. Цифры от официальных властей показывают их падение на 12,8%, что соответствует сокращению на 56,8% ночей, проведенных туристами в Египте. С 1997 по 1998 г. доход от туризма сократился с 3,7 до 2,5 млрд. долл. (Travel Industry World Yearbook 1998 1999:131). Несколько египтологов комментировали это событие на своих сайтах, однако дальнейшего обсуждения оно не получило;

оно рассматривалось как экстремальный случай в растущей серии нападений на туристов за последние годы. Это молчание симптом недомогания египтологии как дисциплины. Египтологам удалось убедить себя, что им нет дела до переживаний таких, как гурнийцы. Они остаются вне потока событий, в которые они глубоко вовлечены по самой сути своей работы и сути предмета археологии.

Бойня 1997 г. является узловым моментом в политическом, религиозном, экономическом, социальном и пространственно-географическом отношениях. Это жестокое нападение на один из знаковых памятников прошлого фараонов было направлено главным образом против туристов. Величие визуального образа пространства храма давно признано. Кроме того, оно используется для театральных постановок - здесь часто исполнялась опера Аида, и сам президент Хосни Мубарак посетил спектакль всего за месяц до нападения. История храма стала частью репортажей о резне. Как сообщает Суэйн (Swain 1997), "самая большая жестокость развернулась в святилище Анубиса - древнего бога бальзамирования и мертвых, изображаемого с головой шакала. Кровь и фрагменты человеческих тел оказались на стенах и высоком потолке, когда террористы расстреливали своих жертв и резали их ножами, превращая святилище с его прекрасными барельефами в примитивное помещение для забоя". Древняя роскошь и современная дикость является обычным приемом создания образа Египта в масс-медиа, и упадок цивилизации обычно связывается с влиянием ислама.

Храм Хатшепсут входит в число основных туристических достопримечательностей и является популярной остановкой туристов на пути в Луксор (Рис. 1). В отчетах властей указывалось, что целью нападения были полиция и силы безопасности, но это объяснение сочли уловкой правительства в борьбе со страхами и ради минимизации потерь туриндустрии. Похожее нападение произошло в апреле 1997 г., когда боевики расстреляли 19 туристов из Греции около их отеля рядом с пирамидами в Гизе, приняв их за израильтян. Еще одно нападение террористов произошло в Каире в сентябре того же года.

Боевики штурмовали автобус с туристами перед Каирским музеем, убив девять и ранив чел. Это знаменитое место, где хранятся сокровища из гробницы Тутанхамона и тысячи других археологических шедевров, остается важнейшим объектом для каждого посетителя Египта. Ясно, что туристы являлись первоочередной мишенью, обеспечивавшей мировую прессу и максимальный ущерб для национальной экономики и мирового имиджа. На листовке, найденной в смертельной ране в живот у японского туриста в храме Хатшепсут, было написано: "Нет туристам в Египте - эскадрон опустошения и разрушения Омар Абдель-Рахмана" (Sennott 1997). Лидер al Jamaat al Islamiya Талат Фуад Касим в интервью 1995 г. заявил, что туризм является "мерзостью, средством распространения проституции и СПИДа еврейскими туристками" (Economist 1997). По оценкам, в период с 1992 по 1997 г. было также убито около тысячи египтян полицейских, чиновников, христиан-коптов и левых интеллектуалов.

Пресса Великобритании и США в 1997 г. сфокусировалась на двух темах - туризме и терроризме. Первый описывался в терминах финансового спада в Египте в результате ущерба, нанесенного второму по величине сектору иностранных поступлений. Британские газеты использовали инцидент в Луксоре для изображения Ближнего Востока как локуса политического насилия и терроризма, а некоторые из авторов демонизировали ислам таким образом, который нельзя охарактеризовать иначе, как расизм и ориентализм.

Уолтер Эллис в Санди Таймс заявил, что "ислам с самого своего начала был связан с насилием" (Ellis 1997). Эти чувства вновь всплыли на поверхность после стр. Рис. 1. Карта-схема территории Луксора с местом резни 1997 г.

событий 11 сентября на волне мщения мусульманам в США и также в Европе и в Австралии. У ислама как религии нет особого настроя против путешествий и туризма.

Напротив, в исламе есть многое, что открыто или по умолчанию принимает идею путешествия и поддерживает ее;

очевидным примером является паломничество к святым местам в Мекке и Медине. Почему тогда туристы стали такой привлекательной мишенью?

Хеба Азиз утверждает, что в Верхнем Египте существует огромный разрыв между развитием туризма (круизы по Нилу) и развитием самой территории и что тур-индустрия использует это как приманку и поэтому способствует его сохранению (Aziz 1995: 93). Во многих развивающихся странах социально-экономическое неравенство между хозяевами и гостями остается чрезвычайно большим, и атмосфера роскоши и излишеств соседствует с нищетой и отчаянием, не создавая никаких очевидных выгод для местного развития или занятости. В таких взрывоопасных контекстах туризм демонстрирует поведение общества избытка в среде общества нужды (Ibid.). Туристы в их роскошных гетто оказываются наиболее видимыми символами западного доминирования;

богатство и комфорт имущих существует бок о бок со всеми моральными, религиозными и социальными ценностями общества неимущих. Неудивительно, что высокая доля исламских активистов обнаруживается как раз в Верхнем Египте, где процветает туризм;

83,5% особенно воинственных исламских активистов моложе 25 лет, и большинство их относится к социальным низам (Ibid.: 94). Эта бесправная группа сделала своей мишенью туризм как символ новой глобальной экономики и своего неучастия в его прибылях, одновременно причиняя ущерб международному имиджу правительства Мубарака.

Помимо откровенных антиисламских настроений эпизоды колониального вторжения в Египет также использовались в медийной истерии. Самая консервативная из британских газет - Таймс - сообщала, что "Великобритания связана с Долиной царей стр. особым отношением- почти ровно 75 лет назад, 30 ноября 1922 г. - именно Таймс первая сообщила миру об открытии гробницы Тутанхамона Говардом Картером и графом Карнарвоном" (Murphy 1997: 3). В этом же выпуске газеты в статье, озаглавленной "Кровь на Ниле", объявлялся "позором обычных египтян тот факт, что страна, бывшая колыбелью цивилизации, теперь связана с таким варварством". Использование известного оборота колыбель цивилизации - высвечивает патерналистские и колониалистские импликации, когда младенчество нации рассматривается как ее высшее достижение. В ориенталистской манере он подразумевает, что все эти страны Ближнего Востока не смогли превзойти своих ранних достижений, и что светоч цивилизации достался с тех пор Европе. Наиболее оскорбительное описание резни в "Таймс" принадлежит перу Симона Дженкинса, вовсю использовавшего стереотипы восточного деспотизма и насилия:

"Когда ассирийский завоеватель Ашшурбанипал напал на Фивы в VII в. до н.э., он сровнял их с землей. Этот первый террорист похвалялся, что он взял весь город... Резня в понедельник на месте этого города стала поистине новым ассирийским террором со стороны фанатичных противников исламской реформы. Но в то время, как Ашшурбанипалу пришлось разрушить весь город, эскадронам смерти al-Gamaa am Islamiya пришлось лишь расстрелять автобус западных туристов, и билет в масс-медиа был получен" (Jenkins 1997).

Он сделал Египет даже продолжением Англии: "Мы знаем эти места. Тропа к Сфинксу, набережная Корниш в Луксоре, дорога к Долине царей - уголки далекого поля, навсегда ставшие Англией. Расстреливать нас там, это все равно, что расстреливать нас в нашем собственном дворе в окружении членов семьи и друзей". Эти чувства были перенесены за счет языка глобального наследия и на памятники Египта. Дженкинс утверждает, что храм Хатшепсут ""принадлежит" более не Египту, а миру. Он восстанавливался европейскими археологами на деньги ЮНЕСКО. Для фундаменталистов Луксор является культурной колонией, оккупированной армиями туристов со всего света". Международное вмешательство в форме USAID, Всемирного Банка, ЮНЕСКО и т.д. рассматривается как средство присвоения, контролирования и обладания культурными ресурсами Египта как частью общего глобального наследия (Meskell 2002b, 2003). В итоге эта собственность изымается у Египта и включается в западное наследие. Статья Дженкинса иллюстрировалась карикатурой, изображающей две пирамиды, сложенные из тел убитых туристов, которая была одновременно бестактной и проницательной, соединив в колониальном взгляде национальное наследие, археологию, туризм и насилие.

Играя Древний Египет. Разрыв связей с древностью лежит в основе всех рассказов о современном отсутствии интереса к прошлому и оказывает влияние на практики туризма и наследия в Египте. Он служит скрытым признанием того, что современные и древние египтяне не имеют ничего общего, и что первые остаются хранителями этого наследства поневоле - они "следят за магазином" как в метафорическом, так и в буквальном смыслах открыто зарабатывая на прошлом, имеющем косвенное отношение к преимущественно мусульманскому Египту. Все эти противоречия нашли яркое выражение в одном очень известном месте в Египте - первом тематическом парке в Каире, именуемом Деревней фараонов (Рис. 2). Здесь ясно проявились разногласия по поводу религии, нации, подлинности и изображения прошлого между "колонизаторами" и "колонизуемыми". Как место наследия в рамках longue duree египетской истории Деревня фараонов делает очевидными скрытые проблемы привлечения внимания туристов к более поздним периодам истории, не в последнюю очередь и потому, что туров по местам христианского и мусульманского прошлого просто нет, и у туристов нет знаний и интереса к превращению всей истории в наследие.


Д-р Хасан Рагаб потратил десять лет и более 6 млн. долл. на создание Деревни фараонов, которая была открыта в 1984 г. На официальной Интернет-страни стр. це деревни утверждается, что древний Египет "возрожден к жизни удивительной группой актеров и актрис, точным и правдивым воспроизведением зданий, одежды и образа жизни... точно воссоздавая жизнь золотого периода фараоновского Египта" (http://touregypt.net/village). Деревня занимает около 150 тыс. кв. м на острове Якуба в Гизе, недалеко от центра Каира. Около трехсот людей живут "в атмосфере древнего Египта и занимаются различными видами сельскохозяйственной и ремесленной деятельности, используя древние инструменты и механизмы" (Рис. 3).

Важнейшими здесь являются притязания на подлинность. Официальные сайты заявляют, что "хотя Каир и окружает остров, ничто из города не проникает за толстую стену из деревьев, посаженных вокруг острова", скрывая тем самым остающиеся крупицы современной жизни и заставляя посетителей чувствовать себя так, как будто они перенеслись на пять тысяч лет назад.

Этот музей включен в маршрут организованного тура, и туристы обычно посещают деревню на острове, проплывая на баржах по каналам под соответствующее звуковое сопровождение на особом языке. Поскольку группы находятся на баржах, открывающиеся им сцены и сами передвижения туристов намеренно ограничены. Их взгляд направлен исключительно на костюмированных актеров, играющих свои постоянные роли.

Посетителям не видны обычные объекты современной жизни Каира: кирпичные стены, строительные площадки, рыбаки на Ниле. Под контролем находится и время:

постановочные бытовые сцены, такие как молотьба или строительство лодок, разыгрываются достаточно быстро и в особой последовательности. Многие из работников выглядят подавленными из-за бесцельности многократно повторяемого притворства (Slyomovics 1989). Еще более обескураживают моменты, когда актеры, бросая предписанные им роли, машут туристам в ответ или спрашивают, не хотят ли те еще фотографировать. В этом сопротивлении есть нечто замечательное, поскольку оно дает облегчение от монотонности изображаемой работы. Здесь внезапно рельефно обнажаются некомфортные модальности власти, и иногда даже властные отношения стр. как бы переворачиваются, когда объекты рассматривания разрушают ауру места и дистанцию, которую хотят сохранять туристы. Как пишет Арри:

Взгляд туриста определяется культурно специфическими представлениями о том, что является необычным и достойно внимания. Это означает, что предлагаемые услуги, которые, разумеется, могут носить по отношению к этому взгляду характер случайный, должны принимать форму, которая не противоречит и не подрывает сущность этого взгляда, а в идеале поддерживает ее. Это в свою очередь представляет, как мы увидим, огромные проблемы для управления такими видами бизнеса, поскольку необходимо добиться, чтобы услуги, обеспечиваемые низко оплачиваемым персоналом, оказывались на уровне обретающего почти священное качество взгляда посетителя на давно вожделенную и замечательную туристическую достопримечательность (Urry 1990: 66 67).

Туристов также просят принять участие в постановке в Деревне фараонов, однако им не дают ролей "обыкновенных людей" как местным жителям. Их одевают в костюмы древних фараонов и цариц, удовлетворяя вдобавок их колониальную жажду власти, красоты и отличий. Абсурдность вида пожилых европейских и японских туристов, воплощающих свои фантазии в облике Рамсеса или Клеопатры, вряд ли нуждается в комментариях. Такие формы культурного туризма находятся под сильным влиянием поиска опыта инаковости -желания, возникшего в колониальную эпоху (Edensor 1998: 22).

Фотографирование в роскошных квази-царских декорациях является еще одной формой приобретения и потребления визуальной собственности и особых культурных историй (cultural histories): никто не наряжается простым работником или ткачом. Существуют и иные сложности в отношении подлинности костюмов, в особенности женских.

Изображения жизни фараонов должно соответствовать исламским нормам, в результате чего в одеяниях актеров возникают странные сочетания современных стилей с древними мотивами. Слаженность большинства туристических или местных спектаклей зависит от того, что они разыгрываются именно в таких "театрах".

Несколько лет назад было принято решение о введении исламской истории в сценарий Деревни фараонов. После посещения США Абдель-Салам Рагаб осознал, что стр. люди Запада не вполне понимают ислам. Одни из служащих сказал, что поскольку "исламская культура является частью истории Египта, мы сочли, что она хорошо туда вписывается наряду с культурой фараонов". Другой добавил, что "целью этого музея является знакомство с историей великой цивилизации. За границей ислам представляют фундаментализмом и терроризмом. Люди должны знать, что это не так и что у ислама есть славная история и своя цивилизация, что он дал миру великих философов и ученых" (http://www.ahram.org.eg/weekly/1998/393/trl.htm). Здесь туризм и терроризм снова соседствуют в контексте исламского фундаментализма - связи, которая обострилась после 11 сентября. К сожалению, лишь немногие туристы интересуются мусульманским музеем или даже коптским музеем, и большинство пропускает эту часть тура. Они хотят видеть, как строились пирамиды или как выглядел дом аристократа тех времен;

им неинтересны более поздние (и, странным образом, менее знакомые) периоды египетской истории.

Учитывая и то, что очередь до тех доходит в конце тура, многие чувствуют себя уже слишком уставшими от урока истории, чтобы выслушать еще один, с которым они не чувствуют никаких связей. Многие из туристов видели экспозиции периода фараонов в музее Метрополитен, в Лувре или Британском музее, но мало кто имел возможность познакомиться с более поздней древностью или мусульманской культурой и историей.

Этим периодам определенно не хватает экзотики, которая превращает древний Египет в само воплощение инаковости.

Заключение. Проблематика, охваченная в этой статье, остается по необходимости мало упорядоченной. Археология не может оставаться незапятнанной, поскольку она является частью множества областей - ландшафтов, этно-шафтов, финанс-шафтов, медико-шафтов и идео-шафтов, если воспользоваться известной таксономией Аппадураи (Appadurai 1990:

296). Археологические материалы и археологи играют важную роль в производстве и маркетинге наследия, они работают с разнообразными правительствами и сообществами и поставляют в итоге исходный материал для растущей глобальной экономики туризма.

Прошлое используется инструментально и в политических дебатах - от трений на уровне общин, как это произошло в Гурне, до более изощренных повесток на глобальном уровне, как при обсуждении в масс-медиа событий 1997 г.

Хотя выражения типа "глобальная деревня" в контексте постоянно растущих индустриального капитализма и современных технологий коммуникации, объединивших мир и запустивших разнообразные процессы стирания различий, могут казаться уместными, они скрывают несправедливую реальность локализма - культурного и этнического партикуляризма в современном мире (Crick 1994: 6). Путешествуя по Египту, туристы и археологи разделяют ориенталистские и колониалистские фантазии. И хотя такое утверждение может выглядеть преувеличением, Эль Саадави все-таки полагает, что "египтология является примером культурного геноцида или терроризма, в результате чего целая нация или цивилизация насильственно редуцируются до кучи камней и руин.., чтобы их рассматривали туристы" (El Saadawi l991: 168 - 169). Разумеется, в развивающихся нациях, подобных Египту, опыт специалистов по археологии и консервации весьма востребован, но мы должны задаться вопросом, дает ли нам превосходство западной технологии права (юридические или моральные) на чужое наследие. С адекватной финансовой поддержкой и обучением местная египтология в будущем может получить больший контроль над собственным прошлым и бросить вызов идеологической монополии Запада (Wood 1998: 192). Археологию невозможно отделить от густой сети следствий, которые она порождает. Археологи сами являются порождением политики и одновременно производят ее, и именно здесь лежит необходимость нашего занятия этикой.

Археологи выступают арбитрами прошлого для множества групп интересов и сообществ, и за счет такого дисциплинарного "чревовещания" мы выполняем важную и ответственную роль переводчиков для культур и персонажей прошлого. Однако, как стр. именно исполняется эта роль, подлежит обсуждению. По традиции, археологи выступали по отношению к прошлому как доверительные лица и в юридическом и в практическом смыслах, хотя и не всегда открыто об этом заявляли, однако их роль ближе роли подрядчика. Как предлагает Шэм, из представления об археологе как о доверенном лице можно многое извлечь - кто-то ведь должен защищать собственность от противоречащих ей интересов (Scham 1998: 302 - 303). Так как археологические раскопки требуют разрушения памятников, мы занимаем уникальную позицию информированных интерпретаторов с доступом к прошлому в настоящем. Это делает нашу ношу отличной от ноши историков, которые постоянно пересматривают события прошлого. Наша позиция отличается и от положения этнографов, поскольку их интерпретативные конструкции меняются в зависимости от теоретических предпочтений, и их редко касается популярное использование археологической материальности. За рамками эвристики археологические находки представляют собой нечто большее, нежели просто объекты памяти - они вписаны в настоящее и в текущую политику.


Политика и этика являются сторонами одной медали: они обе конструируются и должны пониматься в своих контекстах. Этика не является ни нейтральной, ни независимой от ценностей, хотя и сохраняет обманчиво позитивную ауру. Этический дискурс совсем недавно пришел в археологию, но, хотя интерес к национальным этическим кодексам в США, Канаде, Австралии, Англии и в других странах постоянно растет, их невозможно просто экстраполировать на другие государства. Пока лишь немногие считают эту проблему заслуживающей внимания, ее игнорируют в особенности те, кто работает "в тени империи", как в случае Египта. Археологам нельзя некритически навязывать западные либеральные, экономико-рационалистические или консервационные ценности другим культурным средам. Более того, этика должна занимать область с постоянно меняющимися границами, находящуюся в фокусе постоянных переговоров между группами интересов. Это затруднит полевую практику, поскольку археологам придется стать более сведущими и учитывать позиции других сторон, в особенности местных правительств и общин (Moser et al. 2002). Нам придется консультироваться, вступать в сотрудничество, включать кого-то в свои коллективы и менять собственную исследовательскую повестку - как раз то, что археологи делают неохотно.

Археологическая практика, без сомнения, окажется под угрозой, станет более сложной и конфликтной, но и настроенной на критическое и постмодернистское видение этики.

Статус наследия при этом может оказаться опирающимся на более широкие сети отношений и развивающимся. Наследие как дисциплинарный локус может потребовать пересмотра и предоставить больше места сегодняшним сообществам и их историям по сравнению с историческими памятниками, которые получали до сих пор приоритет. За счет этого мы сможем принять нашу этическую ответственность в современном мире, помогая археологии вырваться из парадигмы мертвых субъектов к новому видению проживаемой истории.

Литература Almond 1991 - Almond B. Rights // Singer P. (ed.) A Companion to Ethics. Oxford: Blackwell, 1995. P. 259 - 269.

Anderson 1983 -Anderson B. Imagined Communities. L.: Verso, 1983.

Appadurai 1990- Appadurai A. Disjuncture and difference in the global cultural economy//Featherstone M. (ed.) Global Culture: Nationalism, Globalization and Modernity. L.:

Sage. P. 295 - 310.

Aziz 1995 - Aziz H. Understanding attacks on tourists in Egypt // Tourism Management. 1995.

Vol. 16. N. 2. P. 91 - 95.

Blundell 1998 - Blundell G. Some aspects concerning rock art and national identity in South Africa // Bank A. (ed.) The Proceedings of the Khoisan Identities and Cultural Heritage Conference. Cape Town: The Institute for Historical Research (UWC), 1998. P. 153 - 156.

стр. Boniface, Fowler 1993- Boniface P., Fowler P. J. Heritage and Tourism in 'the global village'.

L.: Routledge, 1993.

Buckle 1991- Buckle S. Natural law // Singer P. (ed.) A Companion to Ethics. Oxford:

Blackwell, 1991. P. 161 - 174.

Byrne 2003 - Byrne D. Nervous landscapes: race and space in Australia // Journal of Social Archaeology. 2003. Vol. 3. N3. P. 169 - 193.

Castaheda 1996 - Castaheda Q. In the Museum of Maya Culture: Touring Chichen Itza.

Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996.

Chambers 1997 - Chambers E. (ed.). Tourism and Culture: An Applied Perspective. Albany:

State University of New York, 1997.

Colwell-Chanthaphonh 2003a - Colwell-Chanthaphonh C. Dismembering/disremembering the Buddhas: renderings on the internet during the Afghan purge of the past // Journal of Social Archaeology. 2003. Vol. 3. N 1. P. 75 - 98.

Colwell-Chanthaphonh 2003b - Colwell-Chanthaphonh C. Signs in Place: Native American Perspectives of the Past in the San Pedro Valley of Southeastern Arizona // Kiva. 2003. Vol. 69, N 1. P. 5 - 29.

Colwell-Chanthaphonh, Ferguson 2004 - Colwell-Chanthaphonh C. Ferguson T.J. Virtue ethics and the practice of history: Native Americans and archaeologists along the San Pedro Valley of Arizona // Journal of Social Archaeology. 2004. Vol. 4. N 1. P. 5 - 27.

Crick 1994 - Crick M. Resplendent Sites, Discordant Voices: Sri Lankans and international tourism, Chur, Switzerland: Harwood Academic Publishers, 1994. Economist 1997 - Bloodbath at Luxor // Economist. Nov. 20. 1997.

Edensor 1998 - Edensor T. Tourists at the Taj: Performance and Meaning at a Symbolic Site.

N.Y.: Routledge, 1998.

Edensor 2001- Edensor T. Performing tourism, staging tourism // Tourist Studies. Vol. 1. N 1. P.

59-81.

El Saadawi 1997- El Saadawi N. The Nawal El Saadawi Reader. N.Y.: Zed Books, 1997.

El-Din 1999 - El-Din M. S. Plain talk // Al-Ahram Weekly Online Cairo, 1999.

Ellis 1997 - Ellis W. In the Name of Allah//The Sunday Times. London. November 23.

Fahim 2001 - Fahim H. M. European Travellers in Egypt // Starkey P., Starkey J. (eds.) Travellers in Egypt. L.: Tauris Parke, 2001. P. 7 - 11.

Fotiadis 1993 - Fotiadis M. Regions of the imagination: archaeologists, local people, and the archaeological record in fieldwork, Greece// Journal of European Archaeology. 1993. Vol. 1. N2.

P. 151 - 170.

Franklin, Crang 2001 - Franklin A., Crang M. The trouble with tourism and travel theory? // Tourist Studies. 2001. Vol. 1. N 1. P. 5 - 22.

Gamboni 2001 - Gamboni D. World Heritage: shield or target? // The Getty Conservation Institute Newsletter. 2001. Vol. 16. N 2. P. 5 - 11.

Goodin 1991- Goodin R.E. Utility and the good // Singer P. (ed.) A Companion to Ethics.

Oxford: Blackwell, 1991. P. 241 - 248.

Herbert 1995 - Herbert D. (ed.). Heritage, Tourism, and Society. L.: Mansell, 1995.

Herscher, McManamon 2000 - Herscher E., McManamon F.P. Public education and outreach:

the obligation to educate // Lynott M.J., Wylie A. (eds.) Ethics in American Archaeology.

Washington, D.C.: Society for American Archaeology, 2001.

Huband 2001 - Huband M. Egypt: Regional Leader and Global Player: A Market for the 21 st Century. L.: Euromoney Books, 2001.

Hufford 1994- Hufford M. (ed.). Conserving Culture: A New Discourse on Heritage. Urbana:

University of Illinois Press, 1994.

Jacobs 1996 -Jacobs J. M. Edge of Empire: Postcolonialism and the City. L.: Routledge, 1996.

Jenkins 1997 -Jenkins S. Hysteria calls the shots //The Times. Nov. 19, 1997.

Jenner, Smith 1993 - Jenner P., Smith C. Tourism in the Mediterranean. L.: The Economist Intelligence Unit, 1993.

Kirshenblatt-Gimblett 1998- Kirshenblatt-Gimblett B. Destination Culture: Tourism, Museums, and Heritage. Berkeley: University of California Press, 1998.

Lanfant, Allcock, Bruner\995 -Lanfant M. -F, Allcock J.B., Bruner E.M. (eds.) International Tourism: Identity and Change. L.: Sage, 1995.

стр. Lilley 2000 - Lilley I. (ed). Native Title and the Transformation of Archaeology in the Postcolonial World. Sydney: University of Sydney, 2000.

Logan, Leone 1997 -Logan G., Leone M. P. Tourism with race in mind: Annapolis, Maryland examines its African-American past through collaborative research// Chambers E. (ed.) Tourism and Culture: An Applied Perspective. Albany: State University of New York Press, 1997. P.

129-146.

Lynott, Wylie 2000 - Lynott M. J., Wylie A. (eds.) Ethics in American Archaeology. Washington, D.C.: Society for American Archaeology, 2000.

MacCannell 1992 - MacCannell D. Empty Meeting Grounds: The Tourist Papers, L.: Routledge, 1992. MacCannell 2000 - MacCannell D. Cultural Tourism // Conservation, The GCI Newsletter. 2000. Vol. 15. N 1. P. 24 - 27.

MacCannell 2001 - MacCannell D. Tourist Agency//Tourist Studies. 2001. Vol. 1. N 1. P. 23 37.

Massad 2001 - Massad J. A. Colonial Effects. N.Y.: Columbia University Press, 2001.

Meskell 1998- Meskell L. M. Archaeology matters // Meskell L.M. (ed.) Archaeology Under Fire:

Nationalism, Politics and Heritage in the Eastern Mediterranean and Middle East. L.: Routledge, 1998. P. 1 - 12.

Meskell 2001 - Meskell L. M. The practice and politics of archaeology in Egypt // Cantwell A. M., Friedlander E., Tram M.L. (eds.) Ethics and Anthropology: Facing Future Issues in Human Biology, Globalism, and Cultural Property. N. Y.: Annals of the New York Academy of Sciences, 2001. P. 146 - 169.

Meskell 2002a - Meskell L. M. Negative heritage and past mastering in archaeology // Anthropological Quarterly. Vol. 75. N 3. P. 557 - 574.

Meskell 2002b - Meskell L. M. The intersection of identity and politics in archaeology // Annual Review of Anthropology. Vol. 31. P. 279 - 301.

Meskell 2003 - Meskell L. M. Pharaonic legacies: postcolonialism, heritage and hyperreality // Kane S. (ed.) The Politics of Archaeology and Identity in a Global Context. Boston: AIA Monographs, 2003.

Messenger 1999- Messenger P. M. (ed.). The Ethics of Collecting Cultural Property.

Albuquerque: University of New Mexico Press, 1999.

Mitchell 2002 - Mitchell T. Rule of Experts. Berkeley: University of California Press, 2002.

Moser et al. 2002 - Moser S., Glazier D., Ballard S., Phillips J., el Nemer L. N., Mousa M. S., Richardson S., Conner A., Seymour M. Transforming archaeology through practice: strategies for collaborative archaeology and the Community Archaeology Project at Quseir, Egypt // World Archaeology. Vol. 34. N 2. P. 220 - 248.

Murphy 1997 - Murphy M. Lure of ancient capital of the pharaohs // Times. Oct. 19, 1997.

Odermatt 1996 - Odermatt P. Built heritage and the politics of (re)presentation: local reactions to the appropriation of the monumental past in Sardinia //Archaeological Dialogues. 1996. Vol. 3.

N 2. P. 95 - 136.

Pels 1999 -Pels P. Professions of Duplexity // Current Anthropology. 1999. Vol. 40. N 2. P. 101 117.

Pels 2000- Pels P. The trickster's dilemma // Strathem M. (ed.) Audit Cultures: Anthropological Studies in Accountability, Ethics, and the Academy. L.: Routledge, 2000.

Politis 2001 - Politis G. On archaeological praxis, gender bias and indigenous peoples in South America // Journal of Social Archaeology. 2001. Vol. 1. N 1. P. 90 - 107.

Pyburn, Wilk 2000 - Pyburn K. A., Wilk R. Responsible archaeology is applied anthropology // Lynott M. J., Wylie A. (eds.) Ethics in American Archaeology. Society for American Archaeology, 2000.

Reid 1985 - Reid D. M. Indigenous Egyptology: the decolonization of a profession? // Journal of the American Oriental Society, 1985. Vol. 105. P. 233 - 246.

Rojek, Urry 1997 - Rojek C, Urrv J. (eds.) Touring Cultures: Transformations of travel and theory. L.: Routledge, 1997.

Scham 1998- Scham S. Mediating nationalism and archaeology: a matter of trust?// American Anthropologist. 1998. Vol. 100. N 2. P. 301 - 308.

Scham, Yahya 2003 - Scham S., Yahya A. Heritage and Reconciliation//Journal of Social Archaeology. 2003. Vol. 3. N 3. P. 399 - 416.

Schouten 1995 - Schouten F. Heritage as historical reality // Herbert D. (ed.) Heritage, Tourism and Society. N.Y: Mansell Publishing, 1995. P. 21 - 31.

стр. Sennott 1997- Sennott C. M. Egyptian tourist attack leaves 71 dead: Government puts Blame on Islamic militants // Boston Globe Boston. 1997. Nov. 18. P. Al.

Shepherd 2003 - Shepherd N. "When the hand that holds the trowel is black...": disciplinary practices of self-representation and the issue of "native" labour in archaeology // Journal of Social Archaeology. 2003. Vol. 3. N 3. P. 334 - 352.

Simpson 2000 - Simpson С. Modern Qurna: pieces of an historical jigsaw. L., 2000 (Paper presented at the Theban Necropolis Colloquium, British Museum).

Simpson 2001 - Simpson C. Qurna Discovery on the move // Theban Panoramas' News. 2001. P.

1 - 3.

Slyomovics 1989 - Slyomovics S. Cross-cultural dress and tourist performance in Egypt // Performing Arts Journal. 1989. Vol. 33 - 34 (Special Issue on Interculturalism). P. 139 - 150.

Smith 1999 - Smith E.A. "Primitive Other" or "Our Distant Ancestors"?: Nubian Identity in Tourism in Egypt. M.A. Thesis. Department of Anthropology, New York University. N.Y., 1999.

Strathern 2000a- Strathern M. Accountability... and ethnography// Strathern M. (ed.). Audit Cultures: Anthropological Studies in Accountability, Ethics and the Academy. L.: Routledge, 2000. P. 279 - 301.

Strathern 2000b - Strathern M. New accountabilities, in Audit Cultures: Anthropological Studies // Strathern M. (ed.) Accountability, Ethics and the Academy. L.: Routledge, 2000.

Swain 1997 - Swain J. Terror at the Temple // The Sunday Times. 1997. N 15.

van der Spek 1998 - van der Spek K. Dead mountain versus living community: the Theban Necropolis as cultural landscape // Logan W.S., Long C. Martin J. (eds.) Proceedings of the 3rd International Seminar Forum UNESCO: University and Heritage. Melbourne: Deakin University, 1998. P. 176 - 182.

Urry 1990 - UrryJ. The Tourist Gaze, L.: Sage, 1990. Urry 1995 - Urry J. Consuming Places. L.:

Sage, 1995.

Watkins 2001 - Watkins J. Indigenous Archaeology. Walnut Creek: Altamira, 2001.

Wood 1998 - Wood M. The use of the Pharaonic past in modern Egyptian nationalism // Journal of the American Research Center in Egypt. 1998. Vol. 35. P. 179 - 196.

Перевод С. В. Соколовского, научная редакция В. А. Шнирельмана L. Meskell. Places of Violence: Terrorism, Tourism and Heritage in the Archaeological Past Keywords: Egypt, archaeology, terrorism, nationalism, violence, tourism, cultural heritage, ethics, politics The author examines the connection between terrorist acts in Egypt against tourists from economically developed countries (Western Europe, USA, Japan) and policies of Egypt's government that attempt to prevent contacts between the tourists, who visit mainly global heritage places, and the locals. Western international organizations counterpose the archaeological heritage of the Ancient Egypt as a "cradle of civilization" to the present day Muslim Egypt. The author argues that mass media, which essentially shape the public opinion in Western countries, create the image of the Muslim Egyptian culture as "barbarian" and reproduce the notion of ancient Egyptian heritage as "belonging" to the culture of the West.

стр. Заглавие статьи БИОЭТИКА И АНТРОПОЛОГИЯ Автор(ы) А. С. Курленкова Источник Этнографическое обозрение, № 1, 2013, C. 89- МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 62.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ БИОЭТИКА И АНТРОПОЛОГИЯ, А. С. Курленкова Ключевые слова: биоэтика/биомедицинская этика, антропология, социальные науки, этический релятивизм, этический универсализм (теория "общей морали"), международные права человека, социокультурное конструирование медицинской морали, нормативно дескриптивный разрыв, новые биомедицинские технологии В статье говорится о возможностях антропологических исследований в области биоэтики на примере опыта подобной работы в США. Дается обзор биоэтических проблем, лежащих в поле культурной и медицинской антропологии;

приводятся примеры эмпирических исследований социокультурного контекста оказания/получения медицинской помощи и проведения биомедицинских экспериментов, осуществляемых представителями социальных наук в США. Эти работы могут послужить стартовой моделью для подобных исследований в отечественной антропологии Биоэтика - мультидисциплинарная область знания. Специфика ее развития в разных странах во многом определялась теми людьми, которые на определенных этапах занимались теоретическими и практическими вопросами биоэтики. В США биоэтическая проблематика и подходы формировались специалистами разного профиля: первоначально - философами, врачами, юристами, в последующем биоэтикой стали заниматься антропологи и социологи. Настоящая работа дает обзор существующих направлений антропологических исследований в области биоэтики в США - своебразных "точек пересечения" социальных наук и биоэтики, активно изучаемых на Западе в течение последних двадцати лет.

В США первое поколение специалистов по биоэтике состояло преимущественно из философов, теологов, юристов и врачей (Turner 2003: 101), которые привносили в эту область свои методы и идеи. До середины 1990-х гг. биоэтика развивалась обособленно от социальных наук, а специалисты по биоэтике не уделяли большого внимания моральным нормам в различных культурах. "В действительности задача моральной философии, в обычном понимании, заключалась в том, чтобы очистить и убрать "кривое зеркало" культуры, чтобы можно было более четко оценить ситуацию "с моральной точки зрения".

К этическому "релятивизму" относились как к концептуальной болезни, которой подвержены антропологи и социологи" (Turner 2003: 100).

Самым влиятельным в этой области в то время стал "принциплистский" подход, разработанный философами Томасом Бичампом и Джеймсом Чилдрессом (Beauchamp, Александра Сергеевна Курленкова - аспирантка Института этнологии и антропологии РАН;

e-mail:

askurlenkova@yandex.ru стр. Childress 2009, первое издание книги - 1979 г.). Ими были предложены четыре моральных принципа, характеризующие универсальную этику отношений между пациентами и врачами: уважение к автономии пациента, принцип "твори благо ", принцип "не навреди " и принцип справедливости. Согласно теории "принциплизма", существует общая мораль (common morality) - "набор норм, разделяемых всеми людьми, стремящимися к моральному поведению" (Beauchamp, Childress 2009: 3). "Не убий", "не причиняй боли и страданий", "говори правду", "исполняй обещания", "подчиняйся законам" и пр. - это примеры стандартов поведения, относящихся к общей морали, в то время как честность, преданность, благодарность, доброта и другие являются примерами характеристик морального поведения1.

Можно сказать, что принципы Бичампа и Чилдресса стали одним из вариантов развития идей этического абсолютизма (универсализма) - теории существования общего для всего человечества набора моральных ценностей, которые "не зависят от культуры или человека";

"любые нормы, тесно связанные с этими фундаментальными моральными ценностями, никогда не смогут быть обоснованно поставлены под сомнение" (Coughlin et al. 2009: 40). При этом, несмотря на различия в трактовке этих общих для человечества ценностей и норм, "универсалисты" всегда сходились в одном: это универсальное "моральное ядро" существует. Примером общих моральных установок может являться необходимость получения информированного согласия на медицинскую помощь и участие в биомедицинских исследованиях, которое, согласно мнению многих специалистов по биоэтике, является безусловным этическим стандартом, которым "нельзя поступиться, не поступившись моралью как таковой" (Coughlin et al. 2009: 41).



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.