авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«Оглавление АРХЕОЛОГИЯ И ОБЩЕСТВО - ПРОБЛЕМНЫЕ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ. ВВЕДЕНИЕ К ДИСКУССИИ, В. А. ...»

-- [ Страница 8 ] --

2. Вовлечение в процесс урбанизации многих народов, даже тех которые еще в начале XX в. этим процессом почти не были затронуты. Именно городская культура советского времени отличалась тем, что она отнюдь не трансформировала и не прививала городской жизни черты традиционного сельского уклада. Скорее можно говорить о том, что в городскую бытовую культуру проникал именно этот уже прочно утвердившийся на Западе (как бы парадоксально это ни звучало) урбанистический универсализм.

Изначальным источником проникновения европейского городского универсализма была сама Западная Европа, а позже вместе с ней и просто внешний, "несоветский мир". После Второй мировой войны этот мир уже включал в себя и страны т.н. народной демократии.

Вторичными источниками привнесения "несоветского" (формально - идеологически чуждого, но весьма привлекательного для обычного человека) были столичные города Москва и Ленинград, а также крупные портовые города, имевшие связь с этим внешним миром (Таллин, Рига, Одесса, Владивосток). Моряки и летчики, иностранные дипломаты и видные деятели науки, киноактеры и туристы - были в той или иной степени носителями и распространителями общего образа "западного человека", не говоря уже о стереотипах, сопровождавших этот сводный образ по мере его трансляции (распространения) среди населения, не имевшего прямого контакта с несоветским миром.

Для Дагестана таким "модным" центром был, в том числе, Баку из которого во второй половине XX в. привозили уже не только шелковые платки, изготовленные местными кустарями, но и "дефицитные", модные товары (отечественного и импортного производства), приобретенные у перекупщиков.

3. Огромное значение имело становление советской легкой промышленности, появление именно в городах производства и продажи готовой (а не сшитой дома) одежды, а также заимствование образцов европейской моды, пусть даже это происходило со значительным отставанием и довольно спорадически. Тем не менее, появление самого названия - "Дом моды", выставок-показов предметов одежды, провозглашавшейся именно модной, - это все признаки проникновения универсализма, привнесенного извне и поддержанного идеологически внутри страны, а отнюдь не плодотворного вписывания традиционных этнокультурных традиций различных народов в жизнь и быт советских людей. Более того, массовое производство готовой одежды - не очень высокого качества, но вполне доступной для многих - имело характерные особенности и последствия.

Учитывая скудость ассортимента товаров быта и обихода, предметов одежды и украшений по сути дела складывался инвариантный условный образец урбанистического универсализма, который продвигался по всей территории СССР, вытесняя традиционный костюм. Однако взаимодействие универсализма и традиционной одежды стр. имело свои особенности в различных регионах Союза, соответственно и результаты этого процесса оказывались отнюдь не одинаковыми, а порой весьма противоречивыми.

Дело в том, что на пути проникновения городского универсализма стояли глубокие, вековые народные традиции, порождавшие определенное мировоззрение, особенности повседневной, бытовой культуры. Во многом, они подкреплялись религиозными устоями, сломать которые в одночасье было не под силу ни советской власти первых лет, ни сталинскому тоталитарному государству. Можно даже сказать, что существовала своеобразная шкала, на крайних позициях которой написано: "допускается" и "не допускается". Сегодня эта шкала изменилась фундаментально: она не исчезла совсем, но перечень запретов (по большей части негласных) изменился.

Часто в работах отечественных кавказоведов середины и второй половины XX в. особое внимание уделялось иллюстрации тех изменений в жизни и быте населения региона, которые произошли за годы советской власти. Этнологи и частично искусствоведы были, конечно, "заложниками" своего времени и канонических идейных установок, содержание которых сводилось к тому, что все перемены, произошедшие за годы советской власти на Кавказе, были однозначно позитивными по сути и правильными по форме. Поэтому те исследования, что допускались к печати, неизбежно должны были страдать некоторыми неточностями и в еще большей степени (не всегда по воле самих ученых) стремлением выдать желаемое за действительное.

Например, многие авторы постоянно старались подчеркнуть, что традиционная одежда почти повсеместно вытеснена городской модой и национальное платье носят только представительницы старшего возраста в отдаленных горных селениях. Один из наиболее распространенных и прочно укоренившихся мифов - это заявления о том, что уже в 1970-е гг. "унизительный обычай ношения чадры женщинами-азербайджанками ушел из быта" (Этнические процессы... 1975: 230). Между тем Э. Г. Торчинская, блестящий знаток материальной культуры Азербайджана, отмечала, что даже в 1984 г. чадру носили, в частности, в Нахичевани и Ордубаде. Она объясняла сохранение этого обычая возможностью рационального использования чадры в качестве защитного покрывала от лучей солнца и проявлением устоявшейся традиции (Торчинская 1984: 65).

Здесь невольно вспоминаются слова "товарища Саахова", героя популярного кинофильма "Кавказская пленница", о том, что "все эти дедушкины обычаи и бабушкины обряды можно встретить высоко в горах, но не в нашем районе". Подобные утверждения, конечно, лишь отчасти соответствовали действительности.

Так, Л. И. Лавров в 1978 г. писал: "К настоящему времени население Кавказа в основном уже переоделось из национального костюма в городской, ставший в Советском Союзе интернациональным. Локальные особенности проявляются, но лишь в деталях" (Лавров 1978: 6). Отдавая дань уважения этому классику отечественного кавказоведения, отметим, что он никогда специально не занимался изучением костюма, и это его замечание было, скорее всего, просто общим внешним впечатлением стороннего наблюдателя (и при этом мужчины!). А ведь в том-то и дело, что локальные (этнические) особенности и раньше проявлялись главным образом в деталях в разнообразии женских головных уборов, в особенностях цветовой гаммы и украшений костюма и пр.

В основе своей женские костюмные комплексы, у различных народов Северного Кавказа имели значительное сходство. Оно выражалось, по мнению Е. Н. Студенецкой, в основных формах и покрое, но существовали значительные расхождения в частностях, отделке, а также функциях отдельных предметов одежды (рубаха, верхнее платье) (Студенецкая 1989: 259).

Е. М. Шиллинг в 1949 г. писал:

У населения нагорного Дагестана еще в 1940-х гг. сохранялась женская одежда весьма архаического типа. С этой точки зрения, дагестанская горная зона может быть выделена (в рамках Кавказа) в совершенно особый район. В Дагестане у разных народов упомянутый тип одежды имеет местные отличия и главным образом добавления стр. (выделено мной. - З. М.), усложняющие первичное, простое и несложное женское одеяние - широкую длинную рубаху, туникообразного покроя без воротника, с неглубоким вырезом в середине, прямыми, широкими, нормальной длины, рукавами, имеющими ластовицы, и боковыми полотнищами, придающими одежде расширяющуюся книзу форму. Несложные вышивки располагаются сверху вниз вдоль рубахи, а также по подолу и вдоль рукавов (на рубахах даргинок). Кубачинки носят рубахи без этих вышивок, что компенсируется дороговизной и качеством материала и жемчужными нарукавными украшениями. Такая рубаха, сшитая из современной фабричной ткани, является основной верхней одеждой даргинок и кубачинок, сохранивших национальный костюм до наших дней. Она является видом одежды стадиально более ранним, чем, скажем классический костюм кабардинок, сродный аналогичной женской одежде большинства народов Северного Кавказа (расположенных западнее Дагестана), или женские костюмы многих народов Закавказья. Женское платье - рубаха с. Кубачи в большей мере, чем та же одежда у даргинок, обросло последующими элементами, благодаря чему пышный кубачинский наряд на первый взгляд кажется непохожим на одежду женщин из соседних селений (Шиллинг 1949: 47).

Очевидно, что и в условиях установившегося в советское время господства урбанистического универсализма, некоторые атрибуты традиционного костюма ("локальные особенности", по выражению Л. И. Лаврова) продолжали вполне мирно сосуществовать с новыми силуэтами, а следовательно, и выполнять (хотя бы частично) те функции, которыми их наделила народная культура.

Вообще, "традиционный костюм" в значительной степени - термин условный, который (применительно к регионам нашей страны) чаще всего употребляют в отношении костюма XIX в. Конечно, в XIX в. он был не столь подвержен внешним влияниям, как в последующее время. Поэтому изменения в крое, системе украшений и пр. происходили медленно, но это не означает, что их не было вовсе. В XX в. эти изменения стали происходить сравнительно быстрее во многом потому, что значительная часть населения страны была в той или иной степени включена, как говорят современные социологи, в "модный процесс".

Содержание самого термина "мода", конечно, в разные периоды XX в. понималось по разному. Меня в этом плане более всего интересует ее социальный срез и все аспекты, связанные с процессом внешних влияний и их взаимодействия с этнокультурными традициями.

По справедливому замечанию А. Б. Гофмана, "в социально значимом масштабе мода возникает в европейском обществе в XIX в. Если ранее существовали элементы моды в отдельных элементах социальной системы, то, начиная с этого времени, существует система моды в социальной системе. А в XX столетии мода становится одним из социальных регуляторов поведения широких слоев населения индустриально развитых и, в определенной степени, развивающихся стран. В известном смысле она становится явлением планетарного масштаба" (Гофман 2004: 53).

Для постановки и решения некоторых концептуальных проблем (определения характера социокультурных сдвигов в сферах материальной культуры) необходимо кратко указать на общие векторы и основные этапы изменений традиционного женского костюма в Дагестане.

1. Специалисты говорят, что изменения в традиционном костюме практически всегда начинались со смены материала и лишь затем касались конструкции и декора платья (Калашникова 2002: 186). Применительно к Дагестану этот тезис можно проиллюстрировать следующим примером. Известно, что у аварцев и других народов горного Дагестана вплоть до конца XVIII в. бытовала женская одежда из овечьих шкур, которые сшивались мехом внутрь. Позже эта одежда заменяется одеждой из грубого домашнего сукна или, реже, войлока (буртины). И только со второй половины XIX в.

женские платья стали шить из легких, дешевых, а потому доступных широким массам аварцев русских фабричных материй (Никольская, Шиллинг 1953: 15 - 16).

стр. Е. М. Шиллинг также писал о "текстильном голоде" в горах Дагестана в XVIII-XIX вв.:

"Шерстяными материями Дагестан в целом обслуживал себя и даже экспортировал их, так как в старину домашнее ткачество в Дагестане было в основном шерстяное. Иная картина получалась в отношении легких растительных тканей, которые очень ценились в горах и в которых всегда ощущался недостаток. На обследованной нами территории кубачино даргинского нагорья встречались из весьма мало распространенных здесь самодеятельных растительных материй лишь грубые ткани из конопли или хлопка (идущие реже на одежду, чем на вьючные мешки, обмотки, подстилки для нар и т.п.)... Хлопок, старая культура Азербайджана, попадал в Дагестан с юга, но не в очень большом количестве.

Конопля - местная. Лен как текстильная культура не использовался. Необходимо вспомнить, что путешественники не раз свидетельствуют о мелких купюрах тканей и лоскутности одежды дагестанцев. Еще в начале XX в., когда существовал натуральный обмен, ходовой монетой была бязь" (Шиллинг 1949: 48 - 50). Шерстью и хлопком потребности населения, конечно, не ограничивались. Известно, что шелковые ткани производили в основном в районе Дербента, однако важного товарного значения это производство не имело (Махмудова 2006: 79). Конечно, дорогие восточные ткани (парча, шелк и пр.) также проникали в Дагестан, но они были дороги и далеко не всем доступны.

Поэтому, в известном смысле, тот костюм, который был описан исследователями в начале XX в. и который мы считаем "традиционным" для Дагестана уже претерпел некоторые изменения вследствие расширения рынка фабричных тканей, элементов отделки и пр.

2. Хорошо известно, что изменения отдельных элементов традиционного костюма шли по линии упрощения и приведения основы (покроя) к более удобной форме. Такое произошло, например, с аварской чухтой. "У ботлихцев исчезли неудобные набитые шерстью лобные подушки чухты, у арчинцев - тяжелые навески, закрывающие левую сторону лица, у багулалов и тиндалов - тяжелые височные кольца, у гидатлинцев височные бляхи и т.д" (Никольская, Шиллинг 1953: 26). Постепенно происходило замещение чухты платками или косынками, которые использовались в качестве "нижнего головного убора" (Булатова и др. 2001: 51).

Правда, спустя тридцать лет после экспедиций Е. М. Шиллинга (в 1985 г.) внимательные сотрудницы ведущего музея (ГМЭ народов СССР) писали:

...степень сохранности традиционных элементов в одежде различна в разных районах Аварии. Это обуславливается близостью или отдаленностью от центров, наличием постоянных связей, а также и уровнем материальной обеспеченности. Например: мы встретили в Махачкале двух женщин - одну молодую, другую среднего возраста, одетых в полный традиционный костюм селения Гидатль - черного цвета платья-рубахи, черные штаны, чухты с большими височными кольцами и покрывала. А в одежде жительниц селения Унцукуль, насколько мы могли судить во время нашего очень кратковременного пребывания, явно наблюдается преобладание платьев европейского покроя. Вместе с тем чрезвычайно распространено ношение различных головных платков, повязанных традиционным способом - закидывая оба конца за спину (Кочетова 1985: 19).

Еще один подобный пример - это возникновение в середине XX в. так называемого даргинского платья, представляющего собой модификацию традиционного платья-рубахи - на кокетке, с рукавом в три четверти, но уже более короткой длины (Материальная культура... 1967: 260). Это платье сегодня считается вполне традиционным, "национальным" и бытует достаточно широко. В Махачкале есть даже ателье, специализирующиеся исключительно на пошиве "даргинских платьев" (ПМА 2011).

3. Происходит процесс социокультурного замещения основных элементов традиционного костюма новыми, современными. Наиболее ярко этот процесс проявился на Кавказе в повсеместном замещении традиционных серебряных украшений женского стр. Рис. 1. Серебряный браслет (чернь, накладная филигрань). Селение Кахиб, Аварцы.

Рисунок Т. И. Скородумовой, 1945 г. Всероссийский музей декоративно-прикладного и народного искусства (ВМДПНИ).

костюма золотыми изделиями с драгоценными камнями (Подробнее об этом см.:

Махмудова 2011).

Очень важно отметить, что украшения (прежде всего, женские) на Кавказе выполняли множество функций. Они не только служили украшением костюма, символами достатка, оберегами и пр., но играли заметную роль практически на всех этапах традиционного свадебного цикла. Изготавливались украшения преимущественно из серебра, даже позолота, использовалась очень умеренно. Серебро повсеместно на Кавказе считалось более "чистым", благородным металлом, чем золото. Тем не менее, постепенное замещение традиционных серебряных украшений золотыми в свадебном дарообмене воспринималось обществом как вполне естественный процесс, не вызывающий прямого столкновения традиций и новаций. Очевидно, что сохранению "обрядового алгоритма" не мешало изменение внешних свойств и качеств тех атрибутов, которые его сопровождали, потому, что неизменной оставалась их социокультурная функция.

Следует отметить, что свадебным подарком могли быть все же не любые золотые ювелирные украшения, а преимущественно те из них, которые ценились на Кавказе и были частью именно региональной моды. Один из возможных примеров (относящийся ко второй половине XX в.) - это стойкая популярность женских золотых часов в качестве подарка для невесты со стороны родственников жениха. По наблюдениям Г. Х.

Мамбетова, в 1970-е гг. в Кабардино-Балкарии "значительная часть молодых женщин и все девушки имели часы, чаще золотые или позолоченные" (курсив мой. - З. М.;

Мамбетов 1971: 337).

Золотые женские часы в качестве обязательного элемента свадебного дарообмена фиксировали полевые наблюдения 70 - 80-х гг. XX в. в Мтиулети, Раче, Месхети, Аджарии и других районах Грузии (Волкова, Джавахишвили 1982: 136 - 137).

Исследователи иногда прямо говорят о том, что в 1960-е гг. золотые часы (разумеется, с золотым же браслетом) заменили традиционные серебряные браслеты, так любимые дагестанскими женщинами: "Часто вместо браслетов женщины теперь носят наручные часы, в частности золотые, предпочтительно на металлической цепочке, что связано, очевидно, с традицией ношения серебряных браслетов" (Материальная культура... 1967:

261). М. К. Мусаева приводит интересные сведения о том, как происходи стр. ло это замещение в свадебных обрядах аварского селения Ругуджа. Согласно обычаю, утром, после первой брачной ночи, мать жениха (если она была довольна невесткой) обязательно должна была надеть ей на руку браслет (рис. 1). Как дань традиции этот обычай сохранился и в 1980-е гг., с той только разницей, что вместо серебряного браслета "свекровь утром обязательно дарит невестке золотые часы" (Мусаева 1986: 117) (рис. 2, 3).

4. Появляются совершенно новые элементы гардероба, которые, однако, не нарушают общей архитектоники костюма и органично вплетаются во внешний образ кавказской женщины, а иногда становятся его неотъемлемой частью. Более того, их использование может даже восприниматься как необходимость, продиктованная традиционным этикетом. Известно, что и в Дагестане, и в других районах Северного Кавказа и Закавказья вплоть до недавнего времени считалось неприличным для женщин среднего и старшего возраста появляться "на людях" без тонких капроновых чулок даже в жаркую погоду. У кумыков, писала С. Ш. Гаджиева в 1961 г., "без чулок не принято показываться в общественных местах" (Гаджиева 1961: 353). Г. Х. Мамбетов от стр. мечал, что чулки, простые, капроновые носят все, но летом кабардинку или балкарку средних лет редко можно увидеть без чулок, особенно если она куда-нибудь отправляется, а в русских населенных пунктах - это обычное явление" (Мамбетов 1971: 337). Н. Г.

Волкова и Г. Н. Джавахишвили фиксировали существование этой традиции в начале 1980 х гг. в Грузии "вне своего двора женщине не считается возможным ходить без чулок" (Волкова, Джавахишвили 1982: 177).

Любопытно, что сегодня, говоря об этой традиции, информанты приводят в качестве аналогии возникший на Западе так называемый "офисный стиль" одежды, в соответствии с которым чулки являются обязательным элементом женского костюма.

К числу новых элементов гардероба стоит отнести также дамские сумки и наручные часы, получившие широкое распространение только в 1960 - 1970-е гг. С уверенностью можно добавить такие вещи, как элегантное нижнее белье, французские духи, декоративная косметика, красивые туфли на высоких каблуках, которые в Дагестане начали носить главным образом молодые женщины только в 1960-е гг. (Гаджиева 1960: 353).

5. Отдельный вопрос - динамика развития свадебного костюма. К сожалению, солидных специальных работ, посвященных особенностям свадебного костюма народов Дагестана и его эволюции на протяжении XX в., до сих пор нет. Во многом это можно объяснить тем, что в исследованиях костюма в кавказоведении долгое время преобладал, если можно так сказать, утилитарно-бытовой подход.

Основы функционального подхода, предложенные еще в 1937 г. П. Г. Богатыревым, в рамках советской науки ожидала незавидная судьба. Этот подход не нашел сторонников и был, по сути дела, отвергнут. В концепции же утилитарно-бытового подхода элементы костюма выделялись в зависимости от их расположения на теле человека -плечевая, поясная, нательная одежда и пр. Это позволяло, конечно, выявить общее в покрое, силуэте, проанализировать основу костюма, а также показать его этнические особенности.

Вместе с тем, социальным различиям, которые находили отражение в костюме, достаточного внимания не уделяли. Привычным объектом анализа выступал преимущественно повседневный народный костюм. Детали костюма различных социальных групп (например, довольно многочисленного в Дагестане мусульманского духовенства) и виды праздничной, свадебной, ритуальной одежды специальному изучению, по понятным причинам, практически не подвергались. И только сегодня о них стали писать более подробно (Гаджиханова 2010).

Один из немногих подробно описанных (благодаря Е. М. Шиллингу) свадебных комплексов одежды- это костюм ругуджинской невесты (рис.4) (Шиллинг 1950). В его состав обязательно входило украшение "маргал", т.е. жемчуг, (рис. 5, 6). Но уже в середине 1940-х гг. это украшение иногда заменяли более простым, называе стр. Рис. 5. Маргал (жемчуг). Автор не указан. 1945 г. ВМДПНИ.

мым "гIарцул маргъал", т.е. серебряный жемчуг (рис. 7). Г. А. Сергеева отмечала, что "один из осмотренных маргалов, еще сохраняющихся у аварок Ругуджи до сих пор (т.е. в 70-е гг. XX в. - З. М.), не был так богато оснащен, как те, которые описал К. М. Шиллинг в 40-е гг. XX в." (Булатова и др. 2001: ПО).

Я думаю, что общая тенденция развития традиционного костюма во второй половине XX в. - движение в сторону упрощения - затронула, конечно, и свадебный наряд.

В работах кавказоведов можно обнаружить и другую интересную информацию об особенностях дагестанских свадебных нарядов второй половины XX в. Так, Е. Б. Кочетова отмечала, что в середине 1980-х гг. в Кубачах продолжала сохраняться традиционная свадебная обрядность. Свадьбы играли в Кубачах даже те, кто уехал отсюда в другие места. "Невесту наряжают в старинное парчовое платье темно-красного цвета (парча желательно фабрики Вшивкина). На руках невесты - 20 - 25 колец. Украшения дарят родственники, но не традиционные кубачинские, а фабричные современной работы, золотые с камнями. Их невеста носит 40 дней. На свадьбу все женщины-гостьи надевают старинную одежду - ту, которую они надевали на свадьбу. Мужчины - в современной одежде" (Кочетова 1985: 27).

Н. Г. Волкова в 1976 г. описала свадебный костюм хыналыгской невесты: "Невеста в современной свадьбе обычно одета в платье из синтетических тканей (кримплен, силон) разных расцветок, в вязанный шерстяной жакет (обязательно красного цвета), покупаемый в магазине. Как и прежде, шерстяной или шелковый платок красного цвета покрывает фигуру невесты ниже пояса. Лицо прикрывается небольшим платком из капрона или шелка" (Волкова 1980: 56). Подобные "переходные" формы свадебных нарядов, равно как и традиционные комплексы, на мой взгляд, вполне заслуживают более пристального изучения.

Итогом эволюции свадебных обрядов и одежды за последние несколько десятилетий является тот факт, что сегодня в качестве свадебного костюма практически повсеместно в Дагестане используется платье условно "европейского" покроя.

И если, например, в Ингушетии вполне современное свадебное платье просто необходимо украсить традиционным серебряным поясом и нагрудными украшениями (если таковых у невесты не оказалось, их охотно дают на прокат родственники и знакомые), то дагестанские невесты традиционные серебряные украшения не надевают. Однако, по рассказам работников махачкалинских свадебных агентств, в Кубачах и отчасти в Балхаре сложилась следующая традиция: в разгар свадебного веселья невеста и несколько ее родственниц и подруг переодеваются в традиционные наряды, танцуют народные танцы.

Эта сцена фиксируется на видеокамеру и потом служит украшением свадебного видео.

Затем невеста вновь надевает "европейский" свадебный костюм и праздник продолжается (ПМА 2011).

стр. Рис. 6. Маргал (жемчуг). Автор не указан. 1945 г. ВМДПНИ.

6. Те модные новации, которые проникли в Дагестан еще в XIX в. и закрепились в костюме как, прежде всего, статусные вещи, в период советской власти отнюдь не утратили популярности, несмотря на явную принадлежность к "царским временам". Более того, эти предметы популярны и сейчас, да и ценятся с каждым годом все дороже. Так, например, увлечение антиквариатом (коллекционирование и торговля), отмеченное среди некоторых групп даргинцев еще Е. М. Шиллингом, в советское время породило своеобразную моду на антикварные ювелирные украшения и пр. (Шиллинг 1949: 18 - 20).

Эта мода оказалась очень устойчивой и в наши дни. Сегодня она отчасти даже воспринимается как "национальная традиция". Предметы антиквариата (золотые эмалевые браслеты, массивные золотые ожерелья, броши, так называемый кузнецовский фарфор, "николаевские" платки, старинные ковры, скатерти и пр.) сегодня являются обязательной частью свадебного дарообмена в некоторых даргинских селениях. Конечно, среди подарков для невесты могут быть и вполне современные ювелирные изделия, однако, по словам информантов, наличие в их составе приданого или подарков со стороны родственников жениха "золотых изделий с царской 56 пробой" обязательно (ПМА 2011).

Следует подчеркнуть, что такую высокую популярность антиквариата, в современных условиях перенасыщенности российского рынка товарами класса люкс, обывателю непросто объяснить. Очевидно, что подобрать достойные (по стоимости и качеству) аналоги несложно, но этого пока не происходит. Не последнюю роль играет традиция этнической эндогамии, стойко сохраняющаяся в Дагестане до сих пор. Обычай заключать браки только между представителями своего народа приводит, в частности, к тому, что набор предметов свадебного дарообмена не подвергается критической оценке со стороны людей, принадлежащих к другой культуре. Очевидно, что многие атрибуты свадебного дарообмена имеют высокую символическую и реальную стоимость только в определенной этнической среде.

Ясно, что вполне достойны дальнейшего исследования как сама "региональная мода", так и удивительная "историческая стойкость" увлечения дорогостоящими, статусными, объектами материальной культуры (украшениями, предметами обихода, имеющими антикварную ценность и пр.). Поиск и изучение иных проявлений этого не только этнокультурного, но и, очевидно, социально-психологического феномена на Кавказе может привести к углублению представлений об особенностях социокультурной динамики региона на протяжении большого временного отрезка - от первых десятилетий советской эпохи до сегодняшних дней.

7. Есть еще одна научная проблема, которая связана с эволюцией костюма. Ее, вероятно, стоит выделить особо, ибо она содержит не только этнокультурные, но и социально политические, мировоззренческие (преимущественно религиозные) аспекты. Дело в том, что сегодня в Кавказском регионе, особенно в среде мусульманского стр. Рис. 7. Парцул маргъал (серебряный жемчуг) С. Ругуджа. Рисунок Т. Н. Скворцовой и Е.

Щербаковой. 1945 г. ВМДПНИ.

населения, наблюдаются попытки своеобразного "возрождения традиций", в чем-то даже искусственного привнесения элементов традиционности в одежду людей.

Пропаганда именно "традиционности", в одежде, в поведении и в быту отчетливо проявляется, например, в заявлениях нынешнего руководства Чеченской республики. В Дагестане приверженность традициям проявляется несколько иначе. В этой республике "традиционный костюм" или отдельные его существенные элементы до сих пор бытуют среди значительного числа, прежде всего, сельских жителей.

В научном смысле это дает хороший импульс к рассуждениям о роли и значении исламских традиций в процессе развития костюма народов Дагестана в XX - начале XXI в.

Начать рассмотрение данного сюжета стоит с замечания о том, что "традиционный костюм" населения в исследуемый период не только воспринимается, но скорее преподносится как именно "мусульманский", потому что он несет в основе своей черты, имманентно присущие облику людей, в большинстве своем приверженных исламу.

Имеется в виду, прежде всего, костюм женский.

Очень важно здесь подчеркнуть одну особенность - речь не идет, конечно, о костюме XIX - начале XX в. с обязательной чухтой, вязаной обувью, без современного нижнего белья, и пр. Под словосочетанием "традиционный костюм" сегодня в регионе чаще всего понимается уже значительно модифицированный комплекс одежды, сложившийся в советское время. Этнографы-кавказоведы обозначали его как "современный традиционный костюм" или "новый традиционный костюм". То есть такой костюм, который сочетает в себе глубокую традицию и то новое, что принес XX в. в повседневную жизнь Кавказа.

Во-первых, "мусульманский" характер традиционного костюма определен потому, что он формировался под непосредственным влиянием ислама и в своих деталях соответствует основным требованиям, которые предъявляются к женской одежде в этой религии:

длинное, закрывающее фигуру, платье, платок как необходимый аксессуар и пр. Во вторых, потому, что выступает одновременно как своеобразный "антипод" стр. по отношению и к городскому женскому костюму советского времени (т.е. периода прокламированного официального атеизма), и к современному комплексу нарядов и украшений, отражающему прямо или косвенно европейские модные тренды.

Очевидно, что приверженность традиционному костюму сильнее проявляется именно среди верующих. Так, например жительницы одного из крупнейших религиозных центров Дагестана - даргинского селения Губден, о красоте которых в Дагестане ходят легенды, и сегодня носят "национальное платье". Оно представляет собой модификацию традиционного даргинского платья - рубахи, и шьется часто из дорогих тканей (бархата и др.). Девочки начинают носить такие платья с 5 - 6 лет, а с 12 лет обязательным становится ношение платка (ПМА 2011).

Г. Х. Мамбетов пишет о том, что разделение одежды на городскую ("гяурскую") и национальную было преодолено у сельского населения Кабардино-Балкарии только в конце 1930-х гг. Я думаю, что это замечание верно и в отношении других мусульманских районов Кавказа. Кроме того, известно, что не только модные заимствования в одежде, но и другие новации в бытовой культуре поначалу могли считаться "гяурскими".

Практически все этнографы, занимавшиеся изучением одежды народов Дагестана и Северного Кавказа в советское время, так или иначе, рассказывали о ходе и результатах известной кампании "Пальто - горянке" в том или ином районе. Авторы, разумеется, в целом отмечали, что она имела, безусловно, прогрессивное значение и вместе с другими мероприятиями советской власти способствовала раскрепощению женщин и т.п. Однако говорили и о сложностях, просчетах и недостатках привнесения такой новации в быт. И, пожалуй, только Е. Студенецкая в одной фразе передала главную причину неудач. Она писала, что пальто городского типа появились на Северном Кавказе во время кампании "Пальто - горянке" в конце 1920-х гг., но "сшитые из грубого сукна, прямого мужского покроя, они мало отвечали вкусам горянок" (курсив мой. -З. М.;

Студенецкая 1989: 252 253). Действительно, на Кавказе умение девушки красиво, со вкусом одеваться всегда ценилось и ценится сегодня. Уместно подчеркнуть, что этот аспект вполне согласуется с шариатом, согласно которому "поддерживать красоту свою и стараться нравиться мужу" прямая обязанность женщины, как супруги (Торнау 1991: 172 - 173).

Вместе с тем на Северном Кавказе и в Дагестане никогда не было и нет сейчас стремления слепо следовать модным предписаниям, откуда бы они ни исходили. Так, специалисты отмечали, что в 1920-е гг. приобретались готовыми или изготовлялись те предметы одежды, которые в большей степени отвечали сложившимся ранее традициям, т.е.

"действовал некий принцип избирательности". При домашнем производстве одежды в модные новинки вносились известные поправки, опять-таки, согласно сложившимся традициям: по-прежнему предпочитали платье с закрытым воротом, длинными рукавами, сшитыми из однотонных тканей или материй скромной расцветки, хотя в продаже и в моде были красочные ткани с ярким рисунком (Студенецкая 1989: 260;

Булатова 2000:

224). По-прежнему популярен был традиционный головной убор, состоящий из одного или нескольких платков. При этом платок вполне мог быть покупным и даже приобретенным за границей, в странах, которые имели с СССР развитые торгово экономические отношения.

Можно сделать вывод о том, что модные новинки в XX - начале XXI в. заимствовались избирательно, т.е. проходили через своеобразный социокультурный фильтр. В качестве такого композитного фильтра, видимо, выступали, во-первых, религиозные мусульманские предписания, во-вторых, сформировавшаяся, в том числе и на их основе, "региональная мода", и, в-третьих, конкретный уровень достатка, который позволяет женщине одеваться и выглядеть сообразно всем традициям и социокультурным стереотипам.

Иное дело - современный костюм на Кавказе. Он формируется уже явно под воздействием европейских модных трендов. Этот костюм сегодня состоит из произведе стр. ний европейских дизайнеров или (что бывает гораздо чаще) из подделок этих товаров. В целом этот факт отражает одну из главных тенденций моды последних десятилетий -моду на так называемую брендовую одежду. Справедливости ради надо сказать, что то же самое относится и ко многим другим молодым женщинам современной России. Тем не менее, как в советское время, так и сегодня костюм, например, дагестанской женщины имеет ряд особенностей, позволяющих наряду с другими внешними признаками идентифицировать его обладательницу как девушку из кавказского региона. Попытаемся выделить некоторые из этих особенностей на примере костюма жительниц современной Махачкалы.

Первое и самое главное - молодая женщина должна быть одета "красиво" в любое время и в любой ситуации. Я хорошо помню слова моей знакомой, приехавшей из Махачкалы в Москву после долгого перерыва в 2003 г. Она с нескрываемым удивлением спросила меня: "Почему девушки у вас так скромно одеваются?". Выражение "красиво" употребляется в бытовой речи часто и имеет широкий смысл. "Красиво" - это в представлении дагестанцев достаточно дорого, "модно", в соответствии с принятыми нормами этикета, одним словом - достойно. При этом соображения удобства самой одежды в расчет почти не принимаются. Комфортом можно пожертвовать в угоду красоте. Нарядное платье или костюм, узкие туфли на высоком каблуке и пр. в том же духе многие надевают даже для похода в магазин. Можно предположить, что товары некоторых известных европейских марок, пропагандирующих недорогую комфортную одежду и обувь "на каждый день", просто не имели бы в Махачкале заметного успеха.

Сегодня многие дагестанки, которые живут и учатся в Москве, с улыбкой говорят о том, что приезжать на лето в Дагестан означает оставить значительную часть своего гардероба в столице. Например, "балетки" и прочие модели удобной обуви без каблука в Махачкалу просто не берут, поскольку там она не считается модной и уместной для молодой девушки "на выданье" (ПМА 2011).

Равным образом нетрадиционные и модные в молодежной среде мегаполиса вещи, которые носят представители различных молодежных субкультур, конечно не найдут своего потребителя в столице Дагестана. Исламский аспект, лежащий в основе традиции формирования костюма, сегодня выступает в качестве очень плотной "защитной рамки", противодействующей прямому проникновению внешних по отношению к региону субкультурных элементов в жизнь населения города. Популярные сегодня в крупных городах центральной России стили винтаж и ретро для Дагестана опять же не "хорошо забытое старое", а по сути своей новый почти "западный" стиль одежды и макияжа. Для того чтобы примерить его на себя, нужно обладать определенной смелостью.

Современное же понятие о базовом гардеробе молодой женщины, на существование которого указывают авторитетные специалисты в области моды, для Дагестана не очень то актуально (25 базовых вещей... 2012). Практически ни одна из вещей из этого набора (брючный костюм, темные джинсы, бежевый тренч, простой свитер, тельняшка, майка "алкоголичка", маленькое черное платье, а также много бижутерии и пр.) просто не подходит для Махачкалы.

Брючный костюм в этом городе редко кто вообще носит, а девушки из религиозных семей брюки не носят никогда, предпочитают платье или юбку. Ясно, что в силе мусульманское правило, согласно которому люди, носящие одежду, присущую противоположному полу, заслуживают порицания. Бежевый тренч (короткий плащ) и простой (без украшений, стразов и пр.) бежевый свитер с V-образным вырезом информанты единодушно признали "ничего не выражающими", "бесцветными" вещами. Классическое маленькое черное платье - это, пожалуй, единственная (из всех перечисленных) вещь, которую может надеть молодая дагестанка. Причем не только на работу, но и на свадьбу, так как наряд черного цвета не считается однозначно траурным и даже близкие родственницы молодоженов (сестры, матери жениха и невесты) вполне могут прийти на торжество в черном. Однако маленькое черное платье будет дополнено мно стр. жеством различных ярких и блестящих аксессуаров (туфли со стразами, блестящая сумочка, ювелирные украшения и пр.), т.е. именно теми вещами, от покупки которых нас как раз и предостерегают со страниц глянцевых, весьма популярных в мегаполисах, журналов авторы модных комментариев (ПМА 2011).

Итак, что же должно быть в так называемом базовом гардеробе молодой девушки из Махачкалы? (Заметим, что обо всем Дагестане однозначно рассуждать нельзя. Дело в том, что в республике и сегодня, как и ранее, существует множество очень специфических и интересных версий "региональной моды", порой даже "локальных", характерных для различных районов и селений.) Важная особенность, которая сразу обращает на себя внимание, - это наличие в гардеробе женщины нескольких выходных, "вечерних" нарядов. Проблема "мне некуда это надеть" не стоит даже перед неработающими женщинами, имеющими маленьких детей, поскольку как минимум несколько раз в год необходимо посетить свадьбу - одно из главных светских мероприятий в жизни жителей Махачкалы. Появление на свадьбе даже у малознакомых людей молодой девушки в недостаточно нарядном костюме без праздничной прически и макияжа будет, без сомнения, расценено как проявление явного неуважения к пригласившим. Любопытно в этой связи замечание З. И. Хасбулатовой:

"...при выходе "в люди": на свадьбу, в гости к ближайшим родственникам девушка должна была быть нарядной, опрятной "нур догуш" - светиться вся" (Хасбулатова 2007: 269).

Что уж говорить о свадьбе близких родственников. Для такого события наряд выбирается заранее, поскольку должен произвести впечатление на гостей. Вечерние костюмы часто сильно различаются не только по цвету, фактуре ткани, но и по фасону. Непременно надо иметь хотя бы одно платье или костюм "для свадеб в селении". Известно, что традиционные этикетные нормы, регламентирующие, в том числе и то, как должна быть одета и как должна выглядеть девушка "из хорошей семьи", в сельской местности действуют сильнее. Поэтому надеть слишком открытое платье - это дурной тон. Для свадеб в селении надевают длинное или средней длины платье без вставок из прозрачной ткани. Желательно, чтобы его рукава были - "три четверти". В случае, если платье слишком открытое, сверху надевают жакет и пр. Это, правда, не мешает молодым девушкам носить весьма и весьма откровенные платья на работе, которые даже в Москве могут счесть чересчур смелыми (ПМА 2011).

Аксессуары призваны, в первую очередь, подчеркнуть высокий социальный и финансовый статус семьи девушки. Предпочтение отдают золотым ювелирным изделиям с "белыми камнями", т.е. с бриллиантами, причем не только для торжественных случаев.

При этом, собственно, характеристики камня (чистота, цвет) существенного значения не имеют, поскольку в повседневной жизни неспециалисту они не очевидны. Важен размер камней и их количество. Одним словом ювелирные украшения должны быть эффектными и, очевидно, дорогими. Об этом свидетельствуют и мои полевые наблюдения, и знакомство с ассортиментом знаменитого "золотого" рынка Махачкалы (ПМА 2011).

Различные виды платков как традиционные (знаменитые кубачинские казы, азербайджанские келагъаи и пр.), так и современные сегодня по-прежнему популярны в Дагестане. В последние годы в Махачкале появились магазины, специализирующиеся на продаже "мусульманской одежды". Однако, как показывают мои наблюдения и беседы с молодыми женщинами (мусульманками), считающими себя глубоко верующими, отношение к хиджабу неоднозначное. Нередко приходилось слышать высказывания о том, что отнюдь "не хиджаб делает девушку истинной мусульманкой", более того, говорили, что девушки, носящие хиджаб, всего лишь хотят демонстративно подчеркнуть свою якобы "особую" приверженность исламу (ПМА 2011).

Таким образом, очевидно, что механизм привнесения новых модных трендов весьма специфичен. Заимствуется далеко не все, что предлагают модницам современные западные и восточные производители. Через довольно плотный социокультурный стр. фильтр просачиваются только некоторые новшества. Таким образом, дагестанская региональная мода, неизменно обновляясь (пусть и несколько замедленными темпами), все же сохраняет свое своеобразие.

Эта региональная мода всегда имела особенности локализации и распространения.

Некоторые вещи, которые стали модными, распространялись по региону в целом, перетекая через культурные и языковые границы. В то же время, довольно часто следы региональной моды и ее атрибутов (отражающих этнокультурные особенности какого-то одного народа либо общекавказские статусные вещи) слабо прослеживаются или вовсе не видны в повседневной жизни дагестанских диаспор в иноэтничной, особенно городской среде. Один из возможных примеров, ставший почти хрестоматийным -традиция ношения платков (казов) кубачинскими женщинами. Е. Б. Кочетова писала о том, что в середине 1980-х гг. традиционные платки казы носили в Кубачах все женщины и девушки, начиная с 12 лет. Даже женщины из "европеизированных семей", приезжая в Кубачи, за несколько километров до селения обязательно надевали каз. Однако за пределами своего селения молодые кубачинки, как правило, каз не носят (Кочетова 1985: 26). С другой стороны, часто представители довольно многочисленной сегодня дагестанской диаспоры Москвы выступают в качестве "референтной группы" и являются проводниками модных новаций.

Костюм, отражающий особенности региональной моды, нельзя, конечно, считать "традиционным" в полном смысле слова, но он, безусловно, выполнял и отчасти сегодня выполняет многие функции именно традиционного костюма - зачастую служит этнодифференцирующим признаком, благодаря важным деталям и аксессуарам отражает особенности традиционного этикета и религиозных предписаний, сохраняет значение украшений как оберегов и пр. А если люди продолжают следовать этой региональной моде, значит, указанные функции востребованы и необходимы.

Открытость современного российского общества, растущие скорость и интенсивность информационных потоков создают совершенно другие (по сравнению с довольно закрытым советским обществом) условия для развития материальной культуры народов России. Активная (иногда даже агрессивная) реклама европейских брендов, стиля жизни и поведения вызывает ответную реакцию, прежде всего, у консервативно настроенной части населения, к которой относятся представители духовенства различных конфессий, а зачастую и политические деятели, разделяющие их взгляды. Их опасения, разумеется, не являются абсолютно беспочвенными. В этой связи интересны рассуждения о моде одного из признанных мэтров современной модной индустрии Йоджи Ямомото:

Специально для тех, кто только и ищет чего-то нового, я всегда подчеркиваю, что изменение внешнего вида, стиля, одежды влечет за собой перемену образа жизни.

Осторожней, мода не так безобидна. Выбирая определенный облик, нам придется сменить и обувь, а значит и походку. Меняешь прическу и макияж - другой стиль поведения. К иному типу одежды иная манера держаться, меняются и отношения с другими людьми.

Это может привести к смене окружения, обстановки, рода деятельности, кухни, более того - образа жизни. Поэтому нужно быть уверенным в том, что вы действительно хотите такого поворота. Мода - это состояние души. Притязание на новую форму свободы, которую затем еще надо суметь принять (выделено мной. -З. М.). Вкус - это не нечто поверхностное, несерьезное, как часто считают. Моду и все то, что она порождает, можно сравнить с кожурой яблока. Она прикрывает и защищает мякоть плода, но в то же время она и результат, и следствие, визуальное проявление внутренних, часто загадочных сил, которые нами управляют. Одежда - это язык, посыл. Средство выражения для целого поколения, образа мыслей. Какая другая область деятельности человека, кроме музыки, могла бы сегодня - социально, экономически -отобразить все это столь правдиво? И так сильно влиять на человеческие взаимоотношения? (Бодо 1998:86).

стр. Литература Богатырев 1971 - Богатырев И. П. Функции национального костюма в Моравской Словакии // Богатырев И. П. Вопросы теории народного искусства. М., 1971.

Бодо 1998 - Бодо Ф. Йоджи Ямомото: черный пояс от моды // Elle. Апр. 1998.

Булатова 2000 - Булатова А. Г. Лакцы. Историко-этнографическое исследование (XIX начало XX в.). Махачкала, 2000.

Булатова и др. 2001 - Булатова А. Г., Гаджиева С. Ш., Сергеева Г. А. Одежда народов Дагестана. Пущино, 2001.

Вайнштейн 2010 - Вайнштейн О. "В соответствии с фигурой": полное тело в советской моде // Теория моды: одежда, тело, культура. М., 2010. Вып. 15. С. 76 - 94.

Волкова 1980- Волкова Н. Г. Хыналыг // Кавказский этнографический сборник, М., 1980.

Вып. VII.

Волкова, Джавахишвили 1982- Волкова Н. Г., Джавахишвили Н. Г. Бытовая культура Грузии XIX-XX вв.: традиции и новации. М., 1982.

Гаджиева 1961 - Гаджиева С. Ш. Кумыки. Историко-этнографическое исследование. М., 1961.

Гаджиханова 2010 - Гаджиханова Р. Г. Дагестанский костюм. Махачкала, 2010.

Гофман 2004 - Гофман А. Б. Мода и люди. Новая теория моды и модного поведения.

СПб.: Питер, 2004.

Демиденко 2006 - Демиденко Ю. Цвет и белизна. К истории нижнего белья XX века // Теория моды: одежда, тело, культура. Вып. 1. М., 2006. С. 88 - 113.

Калашникова 2002 - Калашникова Н. М. Народный костюм (семиотические функции). М., 2002.

Кочетова 1985 - Кочетова Е. Б. Отчет о поездке в ДАССР в мае-июне 1985 г. // Архив РЭМ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2158. Л. 19.

Лавров 1978 - Лавров Л. И. Революция быта на Кавказе // Л. И. Лавров. Историко этнографические очерки Кавказа. М., 1978.

Мамбетов 1971 - Мамбетов Г. Х. Материальная культура сельского населения Кабардино-Балкарии (вторая половина XIX - 60-е годы XX века). Нальчик, 1971.

Материальная культура... 1967 -Материальная культура даргинцев. Махачкала, 1967.

Махмудова 2006 - Махмудова 3. У. Дербент в XIX - начале XX века: этническая мозаичность города на "вечном перекрестке". М., 2006.

Махмудова 2011 - Махмудова З. У. Серебро и золото в женских ювелирных украшениях на Кавказе во второй половине XX века: проблема социокультурного замещения // Этногр.

обозрение. 2011. N4.

Мусаева 1986 - Мусаева М. К. Украшения свадебной одежды аварцев (на примере с.

Ругуджа) // Брак и свадебные обычаи у народов Дагестана в XIX - начале XX в.

Махачкала, 1986.

Народы Кавказа 1962 - Народы Кавказа / Под. ред. С. П. Толстова. Т. II. М., изд-во АН СССР, 1962.

Никольская, Шиллинг 1953 - Никольская З. А., Шиллинг Е. М. Женская народная одежда аварцев // Краткие сообщения Ин-та этнографии. Т. XVIII. М., 1953.

ПМА 2011 - Полевые материалы автора. Махачкала, Москва, Назрань, 2011 г.

(Информанты -Абидат М., Айшат М., Зарема О., Людмила, Мадина А., Наталья Магомедова, Хадижат К., Яха О., Эльдар, Зулайхат А. и др.).

Студенецкая 1989 - Студенецкая Е. Н. Одежда народов Северного Кавказа в XVIII-XX вв.

М., ' 1989.

Торнау 1991 - Торнау Н. Изложение начал мусульманского законоведения. М., 1991.

Репринтное издание.

Торчинская 1969 - Торчинская Э. Г. Отчет о командировке в Азербайджанскую ССР (сент.

- окт. 1969 г.) // Архив РЭМ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1634.

Торчинская 1984- Торчинская Э. Г. Женская традиционная одежда народов Азербайджана и азербайджанцев Дагестана по собранию Государственного музея этнографии народов СССР // Отражение этнических процессов в памятниках бытовой культуры. Л., 1984.

Хасбулатова 2007 - Хасбулатова З. И. Воспитание детей у чеченцев: обычаи и традиции (XIX -начало XX в.). М., 2007.

Шиллинг 1949 - Шиллинг Е. М. Кубачинцы и их культура. М., 1949.

Шиллинг 1950 - Шиллинг Е. М. Изобразительное искусство народов горного Дагестана // Доклады и сообщения исторического факультета МГУ. Кн. 9. М., 1950.

Этнические процессы... 1975 - Этнические процессы в СССР. М., 1975.

стр. 25 базовых вещей... 2012- 25 базовых вещей от Эвелины Хромченко [Электронный ресурс]. URL: http://new-skin.ru/25-veshhey-bazovogo-garderoba-ot-evelinyi hromchenko/1277920 041_ getresized/. Дата обращения: 05.04.2012.

Z. U. Makhmudova. Urban Universalism and Ethnic Traditions in Woman's Dress of Dagestan Peoples (2nd Half of the 20th - Early 21st Centuries) Keywords: Dagestan, traditional dress, local fashion, material culture, urban universalism, traditions, innovations The author examines specificities of woman's dress among Dagestan peoples and pinpoints its elements which can be interpreted as a result of interaction of ethnic traditions with urban universalism. She argues that certain things, which had become fashionable, were spreading through the entire region, crossing cultural and linguistic boundaries. At the same time, traces of the local fashion and its attributes (reflecting the ethnic-cultural specificity of this or that people or status things common to the Caucasus) are often weakly present or not seen at all in the everyday life of Dagestan diasporas in other, especially urban, surroundings.


стр. Обзор: La inmigracion en Espana: perspectivas innovadoras. Monografico.

Заглавие статьи Revista Internacional de Sociologia (Мадрид) Автор(ы) С. А. Прокопенко Источник Этнографическое обозрение, № 1, 2013, C. 172- ОБЗОРЫ И РЕЦЕНЗИИ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 48.6 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи Обзор: La inmigracion en Espana: perspectivas innovadoras.

Monografico. Revista Internacional de Sociologia (Мадрид), С. А.

Прокопенко 2011. - Vol. 69. - N M1. - 286 p.

Современная фаза глобализации существенно увеличила мобильность населения.

Дополнительно интерес к тематике подогревается кризисом представлений об идеологии миграционной политики, который мы наблюдаем в развитых европейских государствах.

Безоговорочным лидером среди стран-реципиентов по-прежнему остаются США, на второе место, согласно данным Всемирного банка, по числу трудовых иммигрантов вышла Россия. Испанский пример интересен тем, что это последний по времени случай значительного миграционного притока в зарубежную Европу. Массовая иммиграция в Испанию, начавшаяся на рубеже 1980 - 1990 гг., достигла максимальных значений в г. - 794 535 человек. Но экономический кризис следующего года обрушил показатели только 373 572 человек. Как выразился соавтор книги "Испания на чемоданах" Х. Бабиано (Babiano, Ferandez Asperilla 2009) в эфире одной из радиостанций, к настоящему моменту "омлет перевернулся": за январь-сентябрь 2011 г. число испанцев, решивших искать работу за рубежом, выросло на 36% по сравнению с докризисным годом, превысив тысяч человек (Radio-5 2011). Старейший испанский социологический журнал "Revista Internacional de Sociologia" посвятил специальный номер злободневным проблемам иммиграции. В него вошли 9 статей и 3 рецензии на книги, увидевшие свет в 2008 - гг. Все статьи содержат таблицы и снабжены обширной библиографией, в некоторых присутствуют графики и диаграммы. Языки публикаций - испанский и английский.

Своеобразие материалов номера в том, что в фокусе внимания оказались демографические аспекты миграционной проблематики. Костяк исследовательского коллектива из человек составили члены "Группы по исследованию населения и общества" (GEPS) во главе с профессором социологического факультета Университета Комплутенсе (Мадрид) Д. -С. Реером - одним из основателей "Ассоциации исторической демографии Испании" (ADEH) и председателем Комитета по исторической демографии "Международного союза научного исследования населения" (1USSP). Сама Группа была создана в 1997 г. и насчитывает в своих рядах около 50 специалистов. Помимо данных периодического и текущего учета в основу номера легли материалы Национальной анкеты иммигрантов, проведенной с ноября 2006 г. по февраль 2007 г. Национальным институтом статистики (INE) при сотрудничестве специалистов GEPS (Материалы Национальной анкеты иммигрантов 2007). Было опрошено 15 456 иммигрантов старше 16 лет и проживших в Испании не менее года. База данных также включает информацию о 17 домохозяйствах (Методология организации опроса 2007). Замечу, что в 2007 г. в стране насчитывалось 4 526 522 иммигранта. Подавляющее большинство - 3 844 067 или 84,9% трудовые мигранты. А если к ним добавить выделяемых в особую группу т.н.

"профессионалов" - высококвалифицированных иностранных специалистов, то всего их доля составит 90,4%. Считается, что анкетная выборка позволяет нарисовать социодемографический профиль иммигрантов, прояснить их мотивацию, стратегии демографического поведения, а также вопросы перспектив адаптации/ассимиляции иммигрантов. Ранее предварительные результаты обработки Анкеты были представлены в коллективном исследовании института (Материалы Национальной анкеты иммигрантов 2007) и ряде монографических работ.

Статьи номера посвящены следующим темам: характеристике общих показателей современного иммиграционного цикла в исторической перспективе;

анализу проблем источников;

демографическим параметрам иммиграционного цикла (гендерные, возрастные, плодовитость и рождаемость, семейное положение, брачные стратегии);

трудовому рынку иммигрантов: географии, этническим нишам;

миграционной политике.

Общая источниковая база привела к тому, что фактическая основа некоторых статей практически дублируется. При этом удивительно то, что единство критериев группировки данных Анкеты не всегда выдерживается, затрудняя, таким образом, сопоставление материалов.

Сергей Алексеевич Прокопенко - д.и.н., проф. кафедры истории Ульяновского государственного педагогического университета;

e-mail: sergiol957@mail.ru стр. Учитывая международный характер миграции, логичным выглядит компаративистский ракурс ряда статей и отобранных для рецензии исследований. Не имея возможности из-за дефицита площади подробно изложить содержание всех статей, сосредоточусь на важнейших вопросах. Тем более что мою задачу облегчают информативные обзоры и аналитические материалы по иммиграции в Испанию за 1990 - 2000-е годы, ранее сделанные российскими специалистами (Кожановский 2006: 217 - 233;

Он же 2009: 9 - 61;

Кожановский, Любарт 2009: 18 - 20;

Синельщикова 2007: 91 - 99;

Хенкин 2009: 101 - 119).

Статьи номера можно объединить в три большие группы: описание общих контуров внешних миграций в Испании и миграционной политики, детализация особенностей иммиграционного цикла 1990 - 2000-х годов, анализ специализированных источников.

Начну с последней темы, несколько изменив последовательность журнальных материалов.

Проблемам источников посвящена вторая статья номера И. Дукэ "Аномалии и улучшения в международной миграционной статистике последних десятилетий". Как отмечает сотрудник INE, первые попытки разработать методику национального учета иммигрантов принято связывать с усилиями Международного института статистики (1891 г.). В 1922 г.

Международная организация труда Лиги Наций провела масштабную стандартизацию терминологии и методики учета миграционных потоков. Окончательно архитектура современной миграционной статистики сложилась на основе рекомендаций ООН 1953, 1976 и 1998 гг. Можно согласиться с автором в том, что на фоне повышения качества статистической информации, а также ее тематической и территориальной детализации, состояние учета международной миграции оставляет желать лучшего. Анализ данных Европейского союза за период 2002 - 2007 гг. (не говоря уже о странах Африки) показывает, что рекомендации экспертов ООН плохо выполняются, национальные методологии не сопоставимы (до сих пор нет даже стандартной типологии миграций), а порой отсутствуют не только детальные сведения о мигрантах, но и соответствующая статистика периодического учета.

Нельзя сказать, что эксперты не предпринимают усилий для исправления ситуации. В этой связи полезен обзор научных исследований и соответствующих баз данных, сделанный И. Дукэ (с. 61 - 65). В самой Испании с начала 1990-х гг. благодаря INE произошли позитивные изменения в регистрации населения на муниципальном уровне. С 1996 г., в частности, заработал Padron Continuo - разновидность текущей (помесячной) локальной переписи, что позволило существенно улучшить методику организации ценза 2001 г., который отличается исключительно богатой, оперативной и территориально детальной информацией о миграционных движениях.

С 2004 г. INE внедряет методологию текущего учета мигрантов (т.н. "Estimaciones de la Poblacion Actual") - развитие наследия классических процедур с привлечением помесячных данных и особенно данных о внешних мигрантах по Padron de Habitantes (несмотря на название, речь здесь идет о домохозяйствах). Из международных проектов выделю новый Регламент Евростата 2007 г., унифицировавший методологию учета международной миграции. Например, в Испании в соответствии с этим регламентом модифицированы национальные регистрационные системы (Visado, Residencia у Estancia, Padron, Seguridad Social, Tributos, Registros Civil у Nacionalidad), по новым принципам проведена перепись 2011 г.

Однако в целом необходимая информация страдает из-за многочисленных пробелов, а в случаях, когда мы располагаем данными о потоках мигрантов в странах-донорах и в странах-реципиентах, обнаруживаются значительные расхождения в цифрах.

Это во многом связано с техническими сложностями измерения перемещений через сухопутные границы. Дефекты таких качественных показателей как "родина мигранта" / "конечный пункт миграции", "национальность", "мотивация миграций" и даже "поло возрастные характеристики" объясняются несовершенством текущего учета. Отмечу еще одну неожиданную проблему, зачастую ускользающую от взгляда специалистов:

совершенствование статистики в настоящем создает серьезные трудности для сопоставления информации разных эпох.

Общий анализ миграционных проблем в долгосрочной перспективе представлен первой статьей номера "Испания на перепутье? Рассуждения о смене миграционного цикла", подготовленной Д. Реером, М. Рекеной, А. Сансом, а также последней (девятой) статьей Б.

Санчес Алонсо "Миграционная политика в Испании: Долгосрочный анализ". В первой статье рассматриваются проблематика и основные характеристики современного иммиграционного бума в более широком историческом контексте, а также возможные миграционные сценарии для будущего. Два довода приводятся в пользу такого подхода.

Первый: знание прошлого позволит стр. лучше понять специфику современных миграций, их влияние на национальную экономику и общество. Второй: человечество вступает в новую эпоху с неопределенными параметрами. "Но, признавая невозможность предсказать будущее, мы на основе не мнений, а фактов все-таки можем приблизиться к пониманию его ключевых аспектов" (с.


10). Рамки исторического анализа отмерены авторами статьи в 150 лет. Такой временной интервал обусловлен, как они считают, началом перехода к воспроизводству населения индустриального типа, а также, как можно предположить, состоянием статистики периодического учета.

Всего в рамках эпохи удалось выделить три миграционных цикла: два эмиграционных и один иммиграционный. Первая волна набрала силу в 1870 - 1880-е гг. и исчерпала себя примерно к 1930-м годам. Кульминации эмиграция достигла в первое десятилетие XX в.

Хотя индустриализация и ускоренная урбанизация активизировали внутренние миграции, но они по масштабам существенно уступали внешним, в частности, трансатлантической эмиграции. Это было проявлением общеевропейского феномена, но не столь мощным как миграция из Ирландии, Шотландии, Португалии, Италии или, добавим от себя, из Российской империи. Трансатлантическая эмиграция оборвалась довольно резко в 1930-е гг. Период 1930 - 1950-х гг. для Испании не отличался значительной миграцией (ни внутренней, ни внешней). Исключение - гражданская война 1936 - 1939 гг. и первые послевоенные годы, но и тогда эмиграция была не такой масштабной по сравнению с предшествующим периодом. Второй эмиграционный цикл более интенсивен, чем предшествующий, и имел важные социально-экономические последствия. Он был вызван быстрым демографическим ростом в сельских районах на протяжении 15 - 20 лет после окончания гражданской войны, что породило ситуацию относительного перенаселения в деревне. В свою очередь этот рост во многом объяснялся резким сокращением младенческой и детской смертности и небольшим увеличением плодовитости. Вторая миграционная волна достигла пика во вторую половину 1960-х гг. и быстро сошла на нет в результате экономического кризиса 1973 - 1975 гг. Важнейшее отличие второго цикла переориентация эмиграции с Америк на Европу. Фактор расстояния повлиял таким образом, что эта миграция стала, по сути, сезонной. Хотя, противореча себе, авторы тут же заявляют, что в итоге этой эмиграции испанская диаспора становится самой многочисленной в Европе. Тем не менее, из-за кризиса 1973 - 1975 гг., а также с началом демократизации в Испании большая часть эмигрантов вернулась на родину.

Важнейшей особенностью третьего миграционного цикла стала смена вектора движения.

В этом смысле указанный иммиграционный цикл уникален для истории страны. Данные муниципальных переписей за 1992 - 1997 гг. и Ежегодных бюллетеней эмиграции и иммиграции (они ведутся с 1998 г.) показывают растущее и равномерное увеличение иммиграции в Испанию с 1992 г. По темпам прироста наиболее интенсивная иммиграция наблюдалась в 2001 - 2004 гг. В результате Испания вырвалась в лидеры среди европейских стран по темпам прироста иммигрантов и их доли в населении1. По данным официальной статистики, если в 1999 г. иммигранты составляли около 1,9% от всех жителей (тогда один из самых низких показателей для Европы), то в 2009 г. их было уже 14% (6,5 млн. человек, родившихся за рубежом против 40,3 миллионов автохтонного населения). С точки зрения географии явно выделяются три зоны-донора, удельное значение которых постоянно меняется. Так в 2009 г. вновь на первое место вышли мигранты из Европейского Союза (в основном из Восточной Европы) - 36%, латиноамериканцы переместились на второе - 32%, а на долю Африки пришлось 16% (с.

16 - 17).

Каковы причины привлекательности Испании в докризисные годы? Это экономический бум второй половины 1990-х - начала 2000-х гг., который сопровождался быстрым подъемом уровня жизни и социальных стандартов. Опережающими темпами - по сравнению с другими секторами и отраслями экономики - в стране создавались неквалифицированные рабочие места в строительстве, аграрном производстве и в секторе домашних услуг. Одновременно на рынке труда в Испании сложился дефицит рабочей силы из-за резкого падения рождаемости с конца 1970-х гг. Также авторами подчеркивается значимость либеральной иммиграционной политики и законодательства, которые до сих пор оцениваются как самые мягкие в ЕС. Массовая миграция пенсионеров из северных стран Европы объяснялась их желанием жить в комфортных климатических и социальных условиях. Однако стоит упрекнуть авторов большинства статей номера за излишний экономический детерминизм при толковании причин миграции.

Недостаточность такого подхода лишний раз показала недавняя волна революций, прокатившаяся по странам Северной Африки.

В статье Б. Санчес Алонсо анализируется официальная миграционная политика с 1900 г.

по настоящее время. В первой части статьи дан краткий обзор ведущих тенденций миграционной стр. политики, во второй рассмотрены главные провалы в сфере формулирования общих целей и избранных инструментов их реализации. По мнению исследовательницы, официальные источники свидетельствуют о постоянном внимании государства к вопросам миграций.

Санчес Алонсо особо подчеркивает континуитет миграционной политики на протяжении столетия. Поскольку до 1985 г. доминировала тема эмиграции, миграционное законодательство имело ярко выраженный охранительный характер, с целью защитить своих граждан за пределами страны. Наиболее важные вехи совершенствования нормотворчества в этом направлении - это законы 1907, 1924, 1962 и 1971 гг. Развитие государственно-монополистического регулирования привело к тому, что во второй половине XX в. двусторонние миграционные связи становятся важным элементом государственной политики.

С 1980-х годов наблюдается переход к новому миграционному сценарию. Особо отмечается стремление использовать миграционную политику как инструмент влияния на рынок труда. Важным фактором, влиявшим на официальный курс, стало желание Испании вступить в Европейское экономическое сообщество. Поэтому последующие колебания в иммиграционной политике отражали не только национальную специфику, но и зачастую противоречивый общеевропейский контекст. Как указывает Санчес Алонсо, с 1990 г. и до середины 2000-х гг. в 15 странах Европейского Союза национальное иммиграционное законодательство существенно менялось 92 раза (с. 245 - 250).

Первый испанский закон об иммиграции 1985 г., навязанный ЕЭС, имел ярко выраженный ограничительный, если не полицейский характер. С 1993 г. вводится отраслевое и географическое квотирование. Цель - восполнить дефицит рабочей силы, что в принципе должно было урегулировать положение на рынке труда и поставить под контроль трудовую миграцию. Однако параллельно развивался другой процесс. Боязнь других членов ЕС того, что Испания может превратиться в страну-транзитарий, затормозила либерализацию пограничного режима между ними. В результате армия нелегалов, надеявшихся на то, чтобы, используя слабость испанского пограничного контроля, перебраться на север, стала оседать в Испании. Бюрократические противоречия и административные сложности при официальном трудоустройстве также препятствовали легализации иммигрантов. В результате правительства Испании на протяжении двадцати лет были вынуждены шесть раз объявлять амнистию мигрантам и легализовывать их (в 1986, 1991, 1996, 2000, 2001, 2004 гг.) Но такая политика в свою очередь еще больше подстегивала незаконную иммиграцию. По данным полевых исследований, до 30% опрошенных иммигрантов заявили о том, что они приняли решение об эмиграции именно в надежде на частые амнистии (с. 262). Движение в сторону либерализации нашло завершение в законе о правах и свободах иностранцев 2000 г. В соответствии с ним, иммигрантам независимо от их статуса открыли доступ к широким социальным услугам, существенно упростили систему регистрации, трудоустройства и предоставления гражданства. Уступки были столь значительны, что практически сразу же началась ревизия закона. С 2003 г. усиливается контроль на границах, а после подписания двусторонних договоров с рядом африканских государств правительство социалистов переходит к практике репатриации нелегалов. Последняя модификация закона, одобренная в конце 2009 г. Кортесами под влиянием кризиса, усилила прежние ограничительные элементы и ввела новые. Самой важной новеллой представляется ужесточение требований к иммиграции по мотивам воссоединения семьи.

Общий вывод автора о мере эффективности официальной миграционной политики неутешителен. Впрочем, как смело обобщает Санчес Алонсо: "В мире не существует примеров совпадения в миграционной политике заявленных целей и полученных результатов" (с. 250). По её мнению, причин у этого четыре: 1) формулирование невыполнимых целей;

2) использование неадекватных инструментов;

3) конфликт ограничительных мер и либерально-демократических ценностей;

4) резкая перемена миграционной ситуации и соответствующей политики в Испании с конца XX в. В целом, констатирует Санчес Алонсо, трудовая миграционная политика потерпела крах. Это выразилось в неверных прогнозах ситуации на рынке труда и неспособности обеспечить контроль за выполнением решений. Так, в 1999 г. трудовая квота была определена в размере около 40 тыс. человек, а фактически выдали более 170 тыс. разрешений на работу.

Ни социологическая, ни экономическая наука не смогли дать ответ на вопрос об оптимальной численности иммигрантов. Квотирование осталось трудно применимым на практике инструментом не только из-за проблем с детализацией информационной базы и неповоротливости бюрократии, но и из-за короткого горизонта планирования у предпринимателей, а также широко распространенной практики испытательного срока для новых работников. К числу проблемных стр. технических процедур автор относит: 1) жесткую привязанность разрешения на проживание и на работу;

2) краткие сроки разрешения на работу;

3) нехватку чиновников и чрезмерную дисперсию компетенций, что замедляет или даже блокирует процесс принятия решений, а значит, порождает неопределенность статуса иммигрантов;

4) практики амнистий нелегалов (с. 262). Авторы третьей по счету статьи номера "Семьи иммигрантов в Испании" М. Рекена и М. Санчес-Домингес обратились к данной теме из за того, что очень часто миграции подчиняются ритму семейного цикла, а т.н. семейные цепочки являются важнейшим механизмом миграции. Исходя из существующих исследовательских лакун, специалисты сосредоточились на следующих вещах: размерах и композиции семей/домохозяйств;

динамике и факторах перегруппировки семей (прежде всего, на их воссоединении).

В основу статьи также положены материалы Анкеты. Из анализа были исключены бездетные семьи и семьи, в которых дети родились уже в Испании. Рекена и Санчес Домингес исходили из следующей типологии иммигрантов: испанцы по рождению, пенсионеры, высоко квалифицированные иммигранты и трудовые (или "экономические") иммигранты. Примерно 52% мигрантов состоит в зарегистрированном браке (у пенсионеров- 60%) и еще 14,5% - в консенсуальном браке (в отличие от Анкеты официальная статистика учитывает только зарегистрированные браки). Особо велик последний показатель среди высокопрофессиональных и трудовых мигрантов.

Удивительно высока величина консенсуального брака у латиноамериканцев, что явно свидетельствует о стремительной секуляризации Латинской Америки. Во многих странах региона женщин репродуктивных возрастов состоящих в консенсуальном браке, больше, чем тех, кто оформил свои отношения юридически (с. 83 - 84, 91).

Семьи/домохозяйства иммигрантов, кроме пенсионеров, отличаются большим размером и сложной композицией. Среднее число человек в домохозяйстве у трудовых иммигрантов 3,6 человека;

у иммигрантов-испанцев по рождению- 3,12;

у квалифицированных- 2,84;

у пенсионеров- 2,17. По данным Национальной анкеты иммигрантов общий показатель равен 3,4 (3,09 согласно документу текущего учета- поквартальной Анкете занятого населения), тогда как у испанцев он составлял 2,76 человека. Подавляющее большинство семей мигрантов - нуклеарные, вариативность их структуре задавали дети. Число одиноких меньше, чем у испанцев (с. 85 - 86). В целом семьи иммигрантов-пенсионеров и квалифицированных специалистов по своим демографическим характеристикам схожи с испанскими семьями, а семьи трудовых мигрантов своими базовыми чертами напоминают современные иммигрантские сообщества в других развитых странах.

Факторы, влияющие на семейную перегруппировку, проанализированы количественно с помощью коэффициентов логистической регрессии. Динамика воссоединения супругов была схожа с воссоединением родителей и детей, хотя скорость и интенсивность процессов была выше в первой модели. При раздельной эмиграции супругов семьи воссоединялись чаще, если первыми уезжали женщины. Большая частотность воссоединения семьи характерна для 25 - 29-летних когорт обоих полов по сравнению с когортами старших возрастов. Частота воссоединения у иммигрантов неэкономического типа выше, чем у трудовых иммигрантов. Если говорить о географии, то практика воссоединения семей больше свойственна иммигрантам из Восточной Европы, Марокко и Латинской Америки (исключая андскую зону). Эта регрессия объяснялась фактором расстояний, а также материальными причинами (как для африканцев-немарокканцев). Во второй модели матери, как и ожидалось, больше, чем отцы склонны к воссоединению с детьми, а неэкономические иммигранты - чем трудовые. Среди возрастных когорт второй модели большее стремление к воссоединению демонстрируют 25 - 29 и 40 - 44-летние.

Лидеры по показателю воссоединения с детьми - восточные европейцы и марокканцы (с.

96, 99).

Четвертая статья Т. Кастро Мартин и Л. Розеро-Биксби "Материнство и границы.

Плодовитость женщин-иммигранток в Испании" посвящена анализу моделей репродуктивного поведения иммигранток. В фокусную группу вошли женщины возрастом от 16 до 54 лет. 46% из них были латиноамериканки (2/3 пришлось на пять стран: Эквадор, Колумбию, Аргентину, Боливию и Бразилию), 21% из Западной Европы (4/5 из Франции, Португалии, Германии, Великобритании и Италии), 18% из Восточной Европы (каждая вторая- из Румынии) и 13% из Африки (в трех случаях из четырех - из Марокко). В ходе исследования были использованы метод определения окончательной плодовитости (для когорт от 40 до 54 лет) и метод измерения периодической плодовитости для иммигранток детородного возраста в интервале 2000 - 2006 гг. (с. 114 117).

стр. Совокупный вклад иммигранток в суммарный индекс плодовитости Испании (HSFE) за 1998 - 2006 гг. довольно скромен - 16%. Главная причина этого ясна: гендерно-возрастная специализация иммиграции, когда иммигрантки составляли только 10,6% от числа женщин репродуктивного возраста. Хотя их плодовитость была выше, чем у испанок, но все-таки не столь высока, чтобы существенно влиять на ситуацию в целом (1,95 и 1, соответственно). Исключением по показателю окончательной плодовитости среди иммигранток являются африканки - 3,13 ребенка. Тем не менее, общий рост эмиграции в Испанию и изменение тендерного состава в результате воссоединения и создания семей позволили переломить неблагоприятные демографические тенденции. Суммарный индекс плодовитости, достигнув дна в 1998 г. (1,16 на 1 женщину), в 2008 г. вырос в Испании до 1,46. Если в 1996 г. - это первый год записи при регистрации рождения ребенка национальности родителей - только у 3,3% родившихся детей матери были иностранками, то в 2008 г. уже - 20,7% (если учесть смешанные семьи - или отец, или мать иностранцы таковых семей было 23,9%. Правда, у 24,7% матерей-иммигранток муж - испанец). В целом, возраст вступления в первый брак мигранток ниже, чем у испанок, что объясняет их более высокую плодовитость. Логично, что в свою очередь у испанок в возрасте от года до 38 лет индекс плодовитости оказался выше, чем у иммигранток. Сравнение параметров моделей, свойственных иммигранткам и испанкам, обнаружило некоторое отличие в календаре рождений (что, кстати, деформирует индекс плодовитости). В частности, все группы замужних мигранток, кроме африканок, в первый год после эмиграции демонстрировали чрезвычайно низкую рождаемость (с. 105 - 109, 121, 123).

Детальность анкеты позволила авторам, помимо существующих гипотез, объясняющих динамику плодовитости иммигранток ("социализации", "адаптации/ассимиляции", "селекции", "прерывания семейной и продуктивной практик", "стимулирования", "социально-экономического и политического контекста страны пребывания", "легитимности"), сформулировать иную. Авторы, кроме возраста, региона происхождения, момента эмиграции, в соответствии с моделью регрессии Пуассона проанализировали по данным Анкеты дополнительные факторы: образовательный уровень, национальность по рождению, характеристики свойственные периоду до эмиграции (трудовая деятельность, семейное и репродуктивное состояние), возраст на момент миграции, мотив эмиграции, контекст миграции (уезжала одна или в составе семьи). В итоге оказалось, что наибольшая плодовитость зафиксирована у женщин, мигрировавших по мотивам воссоединения семьи. Системные отличия в репродуктивном поведении, имеющие многофакторный характер, выявлены только для африканских женщин. Иммигрантки из Западной и Восточной Европы по своим показателям практически не отличаются от испанок. Наибольшее влияние на плодовитость также имели возраст женщины, ее семейное состояние и время пребывания замужем на момент эмиграции.

Авторы предусмотрительно оговариваются, что необходимо дальше исследовать малоизученные аспекты взаимосвязи плодовитости и миграции. В частности, недавнее исследование об эмиграции латиноамериканцев в Испанию К. Кортина и др. (2010 г.) показывает, что модели продуктивного поведения после эмиграции в серьезной мере определяются семейными и культурными традициями страны-донора. Да и сами Т. Кастро Мартин и Л. Розеро-Биксби пишут о том, что главным универсальным фактором, влияющим на плодовитость иммигранток является образование (обратная зависимость).

Среди африканок - лидирующих по окончательному и специальному индексам плодовитости - 55% не имеют среднего образования (с. 119 - 120).

Пятая статья "Брачные стратегии иммигрантов в Испании" написана М. Санчес-Домингес, Х. де Вальк и Д. Реером. Учитывая, что этнологи рассматривают межэтнический брак как последнюю стадию ассимиляции, брачное поведение иммигрантов - традиционная тема. В этой работе по материалам Анкеты рассматриваются эндогенные брачные модели (т.е.

между соотечественниками), а также связи между миграцией и браком у иммигрантов в Испании. Учтены только зарегистрированные пары эмигрантов первого поколения, проживавшие вместе на текущий момент и прибывшие в Испанию в возрасте старше лет, а также те, кто заключил брак в интервале не раньше, чем за год до момента эмиграции и по 2007 г.

Как отмечалось и в других статьях, испанская иммиграция специализирована. Лидер стран-доноров - Марокко, далее следуют Румыния, Эквадор, Колумбия и Аргентина. На три самых крупных приходится треть всех иммигрантов, а на пять перечисленных стран около половины (с. 144). Анализ миграции из этих стран по восьми параметрам выявил обратную зависимость между уровнем образования, размером этнического сообщества и эндогамностью. Также значимы укорененность сообщества в Испании, культурные и исторические связи этих стран с стр. Испанией. Брак с представителем своего этноса мог восприниматься как предпочтительный по следующим причинам: 1) защита культурной и групповой идентичности перед зачастую враждебным миром;

2) выбор привычного культурного контекста воспитания детей;

3) этнический характер мигрантских трудовых сетей, действовавших на разных уровнях - семейном, локальном, районном, провинциальном, региональном, национальном или даже на международном, которые защищали новоприбывших и помогали их социальному продвижению;

4) с точки зрения перспективы самой миграции, как в случае кросс-браков и в случае молодых пар (146, 162).



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.