авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«ВЕСТНИК НГТУ им. Р.Е. АЛЕКСЕЕВА УПРАВЛЕНИЕ В СОЦИАЛЬНЫХ СИСТЕМАХ. КОММУНИКАТИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ №4 (2012) Нижний ...»

-- [ Страница 2 ] --

Разумеется, существуют комиксы, предназначенные только для старшей подростко вой аудитории и такие комиксы, как «Смертельная шутка» или «Ходячие мертвецы», детям до 16 лет читать не следует. Родители, покупая детям комиксы, могут заметить возрастные ограничения для читателей по обложкам, названиям и первым двум-трем страницам произ ведений. Однако взрослые, занятые работой, не осуществляют должного контроля за детьми, забывая, что комиксары не предназначают свое творчество исключительно для детей и ко микс-реальность зачастую содержит отнюдь не детские образы, которые не достигшим со вершеннолетия гражданам и людям с неустойчивой психикой лучше не видеть.

Государство не должно вводить цензуру на комиксы, подобно Кодексу. Это лишь усложнит ситуацию, так как, подобно американской истории, начнет действовать подполь ный самиздат. Необходимо тесное сотрудничество государства и общественных организаций с одной стороны и комиксаров – с другой. В современных условиях комиксы могут стать мощным орудием пропаганды здорового образа жизни и нравственного поведения, сред ством воспитания уважения к государству и праву, культуре и обществу.

Библиографический список 1. Ерофеев, В.В. В лабиринте проклятых вопросов. Эссе [Текст] / В. В. Ерофеев. – М.: Советский писатель, 1996. С. 430-447.

2. Кондратьев, М. Ю. Азбука социального психолога-практика [Текст] / М. Ю. Кондратьев, В.

А. Ильин. – М.: ПЕР СЭ, 2007. – 464 с.

О.А. Худякова. Технический артефакт в зеркале онтологии коммуникаций. С. 25-33. УДК 1/ О.А. Худякова ТЕХНИЧЕСКИЙ АРТЕФАКТ В ЗЕРКАЛЕ СОВРЕМЕННОЙ ОНТОЛОГИИ КОММУНИКАЦИЙ НИЖЕГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. Р.Е. АЛЕКСЕЕВА К настоящему времени техника исчерпала ресурс своего рационального развития, связанный с ограниченной постановкой конкретных практических целей. Пространство артефактов задаёт ритм человеческой жизни, и техника выступает как экзистенциально-онтологическое основание «самопре одоления». «Человекоразмерность» техники в информационном обществе позволяет рассматривать её в контексте современной онтологии коммуникаций, отражающей, с одной стороны, диссонансы глобализационных процессов, с другой стороны, воссоздание нового порядка в отношении человека с миром. Современная коммуникация есть, по сути своей, воссоздание межчеловеческой связи «общ ности», разрушенной в результате технологической «травмы социальных изменений». Артефакт вы ступает здесь как связующее основание вторичного воспроизведения отношений, разрушенных его же вторжением в сферу социального. В качестве теоретико-методологических основ исследований привлекаются концептуальные модели немецких социологов Ф. Тённиса, К. Маркса, Т. Адорно, ко торые, по мнению автора, наиболее полно раскрывают тематизацию технического артефакта в слож ном взаимодействии человека с социальной реальностью.

Ключевые слова: артефакт, технический артефакт, искусственное, естественное, соци альная стратификация, социальная онтология, социальная граница, коммуникация.

«Онтологическое соучастие» материи и общества – один из тех аспектов социальной жизни, которые оказываются в наибольшей степени осложненными перед лицом становле ния информационной реальности. Технологическое наследие промышленной эпохи, ставшее своего рода «социальной судьбой» постиндустриального человека, пронизано той же исто рией, что и породившая его проблемность человеческого бытия-в-мире [1, с.128]. Длитель ная последовательность действий социального выбора, сознательных и внесознательных, привела нас к некоей завершающей определённости, которая для человека оборачивается, по всей видимости, перспективой окончательного отделения от естественной среды [2]. Сфера социального, принадлежность к которой детерминирует самоё человеческую сущность, в наступившем «пост-мире» также окончательно определилась как сфера искусственного. В нём не осталось ничего такого, что не было бы преобразовано целенаправленной деятельно стью человека. В цивилизационных процессах – становлении государства, экономическом росте, культурных преобразованиях – вообще никогда не было ничего естественного, инду стриализация, трансформировавшая общность в общество, явилась, по сути своей, законо мерным результатом развития социального, его подлинным воплощением.

Мир артефактов в своём становлении достиг той стадии, когда о нём вослед шеллин гианской концепции природы можно говорить как о «застывшем разуме» [3, с. 40]. Это со стояние, когда искусственное вообще, и техника в частности, стало неотъемлемой частью жизни человека и сутью всего того, что в настоящее время вобрало в себя понятие «комму никации». В социальном плане оно отражает всё многообразие способов реакции современ ного человека на пустоту, ранее заполненную интенсивностью взаимодействия человека с природой, её познанием, преобразованием, которые давали возможность совершенствования взаимодействия между самими людьми. В современном обществе – «зыбком пространстве», утратившем гармонию сословной иерархии и преодолевшем индустриальные «травмы соци альных изменений» [4], человек окончательно утратил возможность провести чёткую грани цу природного и внеприродного в самом себе, ещё большие затруднения испытываются в отношении проведения подобной демаркации в окружающей действительности. Проблема тика соотношения естественного и искусственного подвергается существенному переосмыс Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

лению, что особенно ярко проявляется в современных социотехнических исследованиях.

Если раньше их различие обозначалось как природное и созданное человеком, то сейчас ана логичная демаркационная линия проводится между системами, саморазвивающимися со гласно собственным законам, и системами, функционирующими в соответствии с человече скими замыслами. Разрабатывается понятие «естественно-искусственного», сочетающее ис кусственное происхождение и подчинение естественным законам [5]. Их несопоставимость, несоразмерность возможно, на наш взгляд, интерпретировать как один из аспектов луманов ской «невероятности коммуникации», составляющей суть современного социального дей ствия и современной общественной жизни [6]. Соответственно, обозначается новое про блемное поле концептуально-методологического анализа, где технический артефакт может быть исследован как особый онтологический уровень социальных отношений, как важней шая составляющая коммуникативного пространства.

Технический артефакт и его сложное взаимодействие с социальной реальностью предполагает интерференцию множества факторов различной природы, не сводимых одно значно к какой-либо определённой схеме. Дилемма технологического детерминизма, ложная с точки зрения М. Кастельса [7], в наши дни значительным образом трансформировалась в условиях перехода к постиндустриальности, когда техника сама по себе постепенно утрачи вает свою прежнюю социальную значимость, уступая место информационным реалиям.

«Технофобская риторика», исходящая из объективной необходимости поиска выхода из по литических и экологических кризисов, стремится уйти от проведения прямых параллелей между социальной и технической реальностью, стремясь найти человеку новое место вне индустриального прошлого [8-10]. Кроме того, нельзя не принимать во внимание, что техни ческое и социальное – чрезвычайно многомерные понятия, находящиеся при этом на различ ных уровнях абстракции. Немногочисленные адепты технологического детерминизма в ка честве концептуальной опоры ссылаются часто на известную работу Л. Уайта «Наука о куль туре», трактующую социальную систему как функцию технологической [11]. Аргументация американского культуролога, чрезвычайно близкая марксистской, исходит из зависимости человека от материальных механических средств приспособления человека к окружающей среде. «Человек зависит от материальных, механических средств приспособления к природ ной среде… это достижимо лишь технологическими средствами. По сути, социальную си стему можно реалистически определить как организованное усилие человеческих существ по использованию инструментов для поддержания существования, нападения, обороны и защи ты… технологическая система и первична, и фундаментальна по своей значимости: всякая человеческая жизнь и культура на ней покоится и от неё зависит» [11, с. 390]. Подобные до воды в рамках современных реалий вызывают множество справедливых возражений как ло гического, так и экономического свойства: очевидно, что отношение энергетических затрат к производственному результату не выражается прямой зависимостью, кроме того, уровень культурного развития не может быть однозначно определён уровнем потребления энергии [5]. Применительно, например, системной социологии или феноменологии техники можно было бы поставить под сомнение и исходную посылку: чтобы выжить, человеку не обяза тельно производить, техника является скорее «производством избыточного» [12], что пред полагает совершенно иную ценностно-целевую связь с социальным. Вослед М. Кастельсу, А. Турен подчёркивает ложность идеи управления технологии обществом: «природа элек тричества не определяет социального способа её использования, и так же дело обстоит с ин формационной техникой. Зато достоверно, что создание аппаратов производства… ведёт к новой концентрации власти» [13, с.133]. При этом становление так называемой «социотех нической системы» трактуется, как правило, с негативных позиций, как потеря людьми са мих себя, усиление тенденции к виртуальному существованию. С точки зрения П. Бурдье, «отношение к социальному миру является не отношением механической причинности, часто устанавливаемым между «средой» и сознанием, а своего рода онтологическим соучастием:

когда одна и та же история преисполняет и габитус, и среду обитания, диспозиции и пози О.А. Худякова. Технический артефакт в зеркале онтологии коммуникаций. С. 25-33. цию, … история неким образом сообщается с самой собой, отражается в себе самой. Докси ческое отношение к родному миру, эта своего рода онтологическая ангажированность, уста навливаемая практическим смыслом, есть отношение принадлежности и владения, в рамках которого тело, освоенное историей, присваивает себе самым абсолютным и непосредствен ным образом вещи, пронизанные той же историей» [1, с. 128]. Также чрезвычайный интерес в данном контексте представляет точка зрения М. Маклюэна, утверждавшего, что техноло гические изменения «не имеют ничего общего с идеологиями или социальными программа ми. Если бы они имели с ними что-то общее, их можно было бы отложить или поставить под контроль» [14, с. 405]. Но пространственное расширение человека вовне, с точки зрения ко торого Маклюэн рассматривает технику, будучи в основе своей иррациональным «производ ством избыточного», действительно происходит без всякого сознательного плана. Таким об разом, можно видеть, что точка зрения технологического детерминизма опирается в основ ном на представление о технике как о приспособлении к окружающей среде, цель которого однозначно известна и не подлежит сомнению. Между тем, именно этот аспект в рамках постиндустриального общества представляется в крайне неопределённом свете.

Все вышеприведённые концептуально-методологические позиции объединяет, на наш взгляд, явная или скрытая полемика с марксизмом, остающимся для социологической и фи лософской мысли нашей страны наиболее значимым ориентиром исследований. В отсут ствие привычного для советской социальной науки идеологического давления размышления о технике за последние два десятилетия стремительно сместились в сферу культурно антропологического осмысления [5,15,16]. Марксистская интерпретация социотехнической проблематики на этом фоне всё более обостряет акцент отчуждения, продолжая при этом быть главным лейтмотивом стратификационных исследований [16,17,18]. Явившись в своё время первой социологической концепцией, где в наиболее полной и развёрнутой форме от ражены все аспекты взаимовлияния производственной деятельности и социальной диффе ренциации, марксизм в настоящее время, на наш взгляд, наиболее адекватен для анализа со временной российской действительности. Главной причиной этого является резкая поляри зация постсоветского общества, детерминированная, как и в марксизме, определённым мате риальным порядком. Техника выступает в данном контексте как сублимация господствую щих идей, которые есть не что иное как «идеальное выражение господствующих материаль ных отношений» [19, с. 39]. Исходя из позиций экономического и технологического детер минизма, марксистская концепция рассматривает техническую, т.е. производственную сферу как основание социального неравенства. Трактовка последнего через дуальные оппозиции классовой борьбы позволяет перенести на технику нравственное наполнение данной пробле мы: орудию производства приписывается свойство прочерчивать социальную и этическую границу, устанавливать представления о добре и зле, моральных нормах, оттеснять одни слои общества и создавать новые.

Технический артефакт, становясь соизмеримым с человеком, инициирует новый вид социальной иерархии, выражающийся в резкой поляризации социальной пирамиды: «созда ются два новых класса, которые постепенно поглощают все прочие… 1) класс крупных ка питалистов, которые… являются владельцами всех жизненных средств, а также сырья и ору дий, необходимых для их производства;

2) класс совершенно неимущих, которые вследствие этого вынуждены продавать свой труд, чтобы взамен получать необходимые для их суще ствования средства к жизни» [20, с.79]. При этом положение последнего резко ухудшается по сравнению с предшествующими эпохами, где также существовали обездоленные: «раб про дан раз и навсегда, рабочий вынужден продавать себя ежедневно и ежечасно» [20, с.80], «существование крепостного обеспечено, существование пролетария не обеспечено» [20, с.80], переход к индустриальному обществу означает отказ от преимуществ патриархальных отношений и владения орудиями производства, которые были у ремесленников и мануфак турных рабочих. Господствующий класс является прямым порождением индустриального переворота, воцарением машины: «в той же мере, в какой росли … железные дороги, разви валась буржуазия, … со времени установления крупной промышленности и всемирного Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

рынка, она завоевала себе исключительное политическое господство в современном предста вительном государстве» [21, с.109]. Аналогично определяется Ф. Энгельсом и пролетариат как класс, возникший в результате промышленной революции, которая, в свою очередь, «была вызвана изобретением паровой машины, различных прядильных машин, механическо го ткацкого станка и целого ряда других механических приспособлений» [20, c. 77].

Взаимодействие техники с социальной реальностью определяется соотнесением с взаимосвязью мобильности и власти. Побуждая человека к выходу за собственные пределы, промышленное производство стирает географические и этнические границы, подчиняет де ревню господству города, централизует и унифицирует на общегосударственном и полити ческом уровнях. Внедряясь в социальную сферу, техника в первую очередь имеет следстви ем ряд негативных воздействий по отношению к среднему классу. Этот механизм, описан ный, в частности, в «Восемнадцатом брюмере Луи Бонапарта», представляет собой в выс шей степени противоречивый сложный комплекс социальных взаимодействий, конечным результатом которого является поляризацию расслоения общества, усиливающуюся при каждой новой попытке отстоять и упрочить права этой средней прослойки. Обретение власти в создавшихся условиях даётся лишь ценой сокрушения политического могущества среднего класса, вынуждая «оберегать причину и стирать с лица земли следствие всюду, где оно обна руживается. Но без некоторого смешения причины со следствием дело обойтись не может, так как причина и следствие во взаимодействии утрачивают свои отличительные признаки»

[22, с. 514]. Данная детерминистическая неопределённость позволяет анализировать пробле му социальной стратификации как вопрос социальной онтологии, что требует, на наш взгляд, отдельного рассмотрения. Для марксистской трактовки вообще характерен этот резкий онто логический уклон, выражающийся в ярком реализме интерпретаций: «новая машина, которая сегодня изобретается в Англии, за один год лишает хлеба миллионы рабочих в Китае» [20, с.81]. И буржуазия, и пролетариат рассматриваются как непосредственное порождение реа лий промышленного производства – классы, в сущности, порождённые техническими инно вациями. В процессе рассуждений дело доходит подчас до полного отождествления техниче ского артефакта и социальной страты: «буржуазия не может существовать, не вызывая по стоянных переворотов в орудиях производства… создаёт мир по своему образу и подобию… все более уничтожает раздробленность собственности и населения. Она сгустила население, централизовала средства производства, концентрировала собственность в руках немногих»

[21, с.111]. Данный аспект находит отражение в проблеме отчуждения, затрагивающей как эксплуатируемых, так и эксплуататоров. Подобно тому, как рабочий рассматривается в каче стве придатка машины [21], одержимый жаждой наживы буржуа оказывается так же отторг нутым от человеческой сущности. Коммунизм в данном контексте рассматривается не столь ко как цель человеческого развития, сколько как средство освобождения человека от власти им же порождённых, но чуждых ему структур мышления и бытия. Производство вещи – все гда её утрата, она изначально рассматривается как чужая. Индустриальное общество возво дит это отчуждение на качественно новый уровень, когда впервые деятельность, непосред ственным образом и, казалось бы, нерасторжимо связанная с человеческой жизнью, высту пает для её носителя как гнетущая, чуждая ему сила. В плане обоснования приоритета, отда ваемого марксистской концепции, к рассмотренному ранее можно добавить и то, что здесь соотнесение техники с социальным расслоением представлено наиболее ярко, в его предель но абсолютизированном понимании. Эта абсолютизация способствует максимальному рас крытию аспектов, недостижимых на иных ступенях анализа. Речь не идёт о технологическом детерминизме марксизма, который в целом зачастую ставится под сомнение, принимая во внимание неоднозначность и противоречивость многих положений. Теория классовой борь бы отражает, на наш взгляд, предельный случай воздействия техники на социальную диффе ренциацию. Здесь в максимально яркой форме представлены реалистическая интерпретация социальной страты, при этом акцент в трактовке техники сильно смещён с процессуального аспекта на сам артефакт. Этот артефакт и выступает подчас как сама социальная реальность, О.А. Худякова. Технический артефакт в зеркале онтологии коммуникаций. С. 25-33. созданная человеком и отчуждённая от него же. Именно на этом онтологическом уровне (ра бочий как придаток машины) можно однозначно говорить о приоритете техники. Владение средством производства означает принадлежность к эксплуататорам, но вместе с тем это об ладание носит призрачный, фантомный характер: Марксом постоянно подчёркивается, что речь идёт о непонимании владельцем сути своей собственности. «Современное буржуазное общество, … создавшее как бы по волшебству столь могущественные средства производства и обмена, походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями» [22, с. 112]. В то же время отсутствие владения средством производства есть приравнивание к «ничто», приговор к эксплуатации, несравни мой с социальным гнётом предыдущих эпох. Утверждение, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, есть, в сущности, признание того, что «не-владение» техникой есть «не владение» чем бы то ни было вообще: обладание техническим артефактом есть нечто высшее по сравнению с обладанием любым другим предметом. И в том, и в другом случае – и для эксплуататора, и для эксплуатируемого – речь идёт о том, что важна не столько степень об ладания предметом, сколько степень собственной принадлежности ему. Необходимо отме тить, что отождествление технического артефакта с социальной стратой предполагает пре дельный случай конфликта между последними, который и переводит проблему социального неравенства в плоскость нравственного анализа. Нельзя не согласиться с американским со циологом Э. Райтом относительно того, что собственно анализ социального расслоения явля ется здесь всего лишь точкой отсчёта: «марксизм является теорией не столько классовой структуры, сколько классовой борьбы» [23, с.75]. Технический артефакт выступает здесь не только как фактор расслоения, но и как предмет конфликта, и как сфера нравственных про блем. С идеей антагонистических интересов оказывается связанным только класс, понимае мый в контексте эксплуатации, когда благосостояние одного субъекта оказывается обеспе ченным за счёт благосостояния другого. Знаменитый тезис о том, что «история всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» [21, с. 107], есть, в сущности, признание того, что техника, становясь самостоятельной социальной силой, заставляет во многом пересмотреть историю человечества. Её воздействие на динамику общественного расслоения чрезвычайно многопланово, она не просто вызывает определённое дифференци рованное по социальным группам отношение к себе, но может оказывать существенное вли яние на самоё потребность деятельности, вызывая либо увеличение активности, либо тоталь ную пассивность. По словам Маркса, связь между материей и обществом есть, прежде всего, материалистическая связь людей между собой, связь, которая обусловлена потребностями и способом производства и так же стара, как сами люди – связь, которая принимает всё новые формы, и, следовательно, представляет собой «историю», вовсе не нуждаясь в существова нии какой-либо политической или религиозной нелепости, которая ещё, сверх того, соединя ла бы людей» [22, с. 22].

Социальное и техническое в целом, являются, по крайней мере, в социологическом плане, соизмеримыми сферами действительности. Любая социальная страта в самом широ ком её понимании, находясь под властью определённого круга потребностей, занимает в предметно-физическом и социальном пространствах определённое место и находится в кон такте с материальной природой. Техника, взаимодействие которой с социальной реально стью опосредовано, как рассмотрено ранее, экономическими механизмами, составляет часть «непрозрачной для взгляда зоны, простирающейся под рынком, которую зачастую трудно наблюдать из-за достаточного объёма исторических данных» [24, с.XXXII]. В рамках теории органопроекций, «легко можно представить, что вся эта материя, преобразованная промыш ленной деятельностью, является неотъемлемой частью субстанции группы, наряду с руками, ногами, телами тех, кто создал эти механизмы и обеспечивал их работу [25, с.47]. Именно данная тенденция характерна для марксистской концепции, где рабочий может рассматри ваться в качестве придатка машины. Вместе с тем «нет ничего более сложного, чем выйти из овеществлённого социального пространства, чтобы осмыслить его именно в отличие от со циального пространства… и это тем более верно, что социальное пространство как таковое Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

предрасположено к тому, чтобы позволять себя видеть в форме пространственных схем, а повсеместно используемый для разговоров о социальном пространстве язык изобилует ме тафорами, заимствованными из физического пространства» [26, с.53]. Являясь, как и боль шинство социологических подходов, исторически преходящим, марксизм сделал основные акценты на характерных моментах промышленной эпохи. Тем не менее, в условиях совре менного глобализующегося постиндустриального общества эта концепция, на наш взгляд, скорее изменила ракурс приложения, нежели утратила актуальность. В условиях «пост мира» методологическая основа марксизма вновь способна выявить те аспекты технической реальности, которые олицетворяют «одухотворённый подход к жизни», выход за рамки ма териальных интересов [27]. Вбирая в себя часть «нагрузки» отношений между людьми, тех нический артефакт конституирует внутренний и внешний мир постиндустриального челове ка [28]. Подобный аспект, чрезвычайно актуальный для современности, представлен в не сколько ином ракурсе в работах Ф. Тённиса, ознаменовавших, как и марксизм, социальную рефлексию индустриального переворота. Техника выступает здесь как одна из составляющих жизненной энергии социальной системы, формирующей «социотоп» человека [29]. Подобно тому, как в марксистской интерпретации артефакт есть одновременно и средство порабоще ния личности, и путь к её грядущему освобождению, в концепции общности и общества тех ника есть не только то, что заставляет человека выходить за пределы, но и то, что удержива ет его в границах жизненного пространства. В процессе перехода от общности к обществу техника разрушает все виды естественного единства: родовые отношения, отношения сосед ства и отношения духовной близости. Сущностная воля, обозначенная Ф. Тённисом как це лостная основа глубинных связей общности, трансформируется в избирательную волю, управляемую мышлением. Техника формирует локальные связи, отражающие кратковре менные объединения людей для достижения определённых целей. «Принцип и основа обще ственных отношений – рациональный обмен, смена находящихся во владении вещей» [30, с.

117]. Технический артефакт, соответственно, сопряжён с новым типом взаимодействия, не знакомым для общности – между разделёнными индивидами как формальными элементами социальной структуры, где главенствует чистая рациональность. «Целеориентированный союз» общественных отношений, хрупкий и эффективный одновременно, оказывается опо средованным взаимосвязью человека и вещи, индивида и артефакта, атома социального и атома технического. В этом процессе достигается определённая завершённость, сопостави мая со шпенглеровским «окостенением» культуры, овеществлением жизни.

Применительно к социальной стратификации, знаменующей переход от общности к обществу, роль технического артефакта заключается в нивелировании естественного нера венства – перед искусственно создаваемым предметом, создаваемым ради конкретной прак тической цели, любой человек становится не более чем обезличенным индивидом. Этот про цесс овеществления человека, который и Марксом, и Тённисом рассматривается в контексте нисхождения, на самом деле гораздо более сложен, что показала дальнейшая история соци ального и технического развития. Он заключает в себе и нормативную фигуру прикладного человека, подчинённого материи, и реализацию фихтеанской свободы, и невозможность реа лизации непосредственных человеческих влечений, и просветительское торжество человече ских замыслов. В любом стратификационном понятии, порождаемом индустриальным пере воротом, можно уловить этот фундаментальный аспект – иллюзия равенства, не находимого в естественной среде, и реальность неравенства, недопустимого в искусственной сфере ра циональности и расчёта [16,17,28]. Технический артефакт выполняет здесь двойственную роль и атомизирующего, и синтезирующего начала.

«Онтологическое соучастие» технического и социального в рамках стратификацион ных процессов выступает как сложный многомерный комплекс взаимодействий. Вопрос о том, насколько одно из них «отражает» или «выражает» другое действительно, во многих аспектах может считаться демагогическим. Вопрос же о том, насколько техника взаимосвя зана с процессами расслоения общества, выводит на первый план проблему технико О.А. Худякова. Технический артефакт в зеркале онтологии коммуникаций. С. 25-33. технологической демаркации. Ж. Делёз, подчеркивая, что машины бывают социальными прежде, чем стать техническими, указывал, прежде всего, на процессуальную сторону тех ники [31]. Владение техническим артефактом как феномен социальной стратификации опо средован влиянием на последнюю технической деятельности как процесса. Оно заслуживает, на наш взгляд, серьёзного анализа, поскольку выходит далеко за узкие рамки профессио нальной дифференциации. В обществе, где «целый класс получает всё более узкую специа лизацию в выполнении промышленных задач, возникает глубокий разрыв между его пред ставителями и прочими членами общества… речь идёт о совокупности людей, которые для выполнения своей работы должны обращаться к материи и покидать общество» [32, с.49].

В концепции «культур-индустрии» Т. Адорно основной акцент сделан на проблемати ке социального «самоинсценирования» личности, происходящего под воздействием техники [33]. Единство общества – механически-функциональное, но не духовно-целостное – обеспе чивается посредством принципа обмена, анонимного регулирующего общественного меха низма, опирающегося на институты массовой коммуникации. Таким образом, формируется понятие «социальной монады», отражающей потенциал напряжения, создаваемый между «реальной родовой независимостью» и «надындивидуальным коллективным началом» [34].

Данный поворот мысли соответствует, на наш взгляд, исходной точке в формировании идеи коммуникативности, которая для современной социальной науки является одним из основ ных теоретических конструктов. Коммуникация – логически закономерное завершение «опыта единства универсально обобществленного общества», где устанавливается некое по добие равновесия между единством и индивидуумом. «Целое и единичное, формируясь бла годаря самодостаточной индивидуации, формируется в качестве отдельного, беззастенчиво нарушая собственные границы, выходя за них через единичное и многое;

целое является частным собственным делом многих и одновременно не является им: всегда индивиды в со стоянии сделать только меньше, чем сделает общность» [34]. Здесь мы видим диалектиче ский синтез сущностной и избирательной воли, где коммуникация выступает как попытка воссоздания разрушенного индустриальным переворотом. Естественная закономерность, со гласно Т. Адорно, составляет жизнь общества, не возвысившегося до сознания, само это «возвышение» есть процесс деформации особенного и индивидуального под воздействием общего, которое «сдавливает его наподобие инструмента пытки». Вследствие этого – «чем интенсивнее общество движется к целостности, тотальности, как она воспроизводит себя в принуждении субъектов, тем глубже тенденция к диссоциации» [34]. «Коммуницируя», мы стремимся в рамках постиндустриальности преодолеть этот диссонанс, и существенную роль, на наш взгляд, здесь играет артефакт техники – как основание внутреннего овеществ ления человека. В аграрном обществе, где техническая деятельность не выходит за рамки профессиональной стратификации, а технический артефакт вписывается в естественную сре ду, разделение в обществе, укладывающееся в антитезу «artes mechanicae» и «artes liberales», не связано с радикальными преобразованиями социальной структуры и ограничивается трак товкой техники как особого вида «несвободы».

При переходе к индустриальному этапу об щество начинает получать от технической деятельности через организацию производства такое количество и качество действия, в котором труд покидает границы своей индивиду альности. Техника, побуждающая человека к выходу за собственные пределы, заставляя пре одолевать предметно-физические и географические границы, накапливает невиданные ранее внутренние социальные дистанции [35]. Как основание социальной стратификации техниче ский артефакт связывает воедино физическое и социальное: «пространство многочисленных мест, разбросанных, фрагментированных и разъединённых, демонстрирует разнообразные темпоральности: от простейшего господства природных ритмов до строжайшей терапии ча сового времени. Избранные функции и индивиды преодолевают время, тогда как малоценная деятельность и жизнь подчинённых людей идут вслед за временем» [10, с.175]. Именно тех ническая деятельность обладает свойством создавать такого рода разделение, когда «часть ментального организма оказывается всецело вне течения, соединяющего одно сознание с другим, и индивид представляется тогда самому себе существом изолированным, ущербным, Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

участвующим в дроблении и разрыве связей в неодушевлённом мире» [25, с.54]. Коммуни кация отражает, соответственно, то состояние «застывшего разума», когда естественное и искусственное в процессе социальной эволюции достигли определённого уровня синкретно сти – в онтологическом смысле, и эклектичности – в плане осмысления их сущности.

Идея коммуникативности в современных условиях выступает тем синтезирующим началом, которое может преодолеть «полионтологичность» современного социального зна ния [36]. И человек, и техника в определённом отношении могут быть рассмотрены как эле менты коммуникации, составляющие создаваемого ею пространства, связующего воедино техносферу и жизнь [15,17,28]. В рамках трёх приведённых в настоящей статье социологиче ских концепций мы можем наглядно проследить эволюцию социального «самопреодоления»

техники человеком. Марксизм отразил ту стадию, когда технический артефакт впервые ста новится соизмеримым с человеком и выступает как чуждая ему сила, овеществляющая меж личностные отношения и стратифицирующая общественную жизнь. В тённисовском перехо де от общности к обществу мы наблюдаем новые типы взаимодействий между техническими и социальными «атомами», где человек достигает предела своей функциональной рациона лизации. Одновременно технический артефакт всё более проявляет свою иррациональную сущность, становясь «человекоразмерным». К настоящему времени техника исчерпала ре сурс своего рационального развития, связанный с ограниченной постановкой конкретных практических целей. «Самоинсценирование» социальной жизни, отражённое «культур индустрией» Адорно, есть завершающая стратегия гармонизации человеческого бытия, где технический артефакт есть редукция уникальной ситуации к однородному смысловому полю [28]. Вместе с тем вовлечение технического в коммуникативную реальность оставляет ему всё меньше и меньше места на всех уровнях жизненного пространства. «Человекоразмер ность» техники в информационном обществе позволяет рассматривать её в контексте совре менной онтологии коммуникаций, отражающей, с одной стороны, диссонансы глобализаци онных процессов, с другой стороны, воссоздание нового порядка в отношении человека с миром.

Библиографический список 1. Бурдье, П. Мертвый хватает живого. Об отношениях между историей овеществлённой и ис торией инкорпорированной [Текст] / П. Бурдье. Социология социального пространства. – СПб.: Алетейя, 2007. С. 121-156.

2. Мамфорд, Л. Миф машины. Техника и развитие человечества [Текст] / Л. Мамфорд. – М.: Ло гос, 2001. – 408 с.

3. Гисматов, Ф.А. Генезис и эволюция мира искусственного [Текст] / Ф.А. Гисматов. – Казань:

изд-во КГУ, 1992. – 144 с.

4. Штомпка, П. Социология. Анализ современного общества [Текст] / П. Штомпка. – М.: Логос, 2005. – 664 с.

5. Попкова, Н.В. Техносферные начала в общественном развитии: анализ современных фило софских идей [Текст] / Н.В. Попкова. – Брянск: изд-во БГТУ, 2002. – 179 с.

6. Луман, Н. Невероятность коммуникации [Электронный ресурс] / Режим доступа: http://www.

soc.pu.ru/publications/pts/luman_c.htlm (Дата обращения 01.09.2011).

7. Кастельс, М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура [Текст] / М.Кастельс. – М., 2000.

8. Нейсбит, Д. Мегатренды [Текст] / Д. Нейсбит. – М.: ООО «Издательство АСТ»: ЗАО НПП «Ермак», 2003. – 380 с.

9. Тоффлер, Э. Война и антивойна. Что такое война и как с ней бороться. Как выжить на пороге XXI века [Текст] / Э. Тоффлер. – М.: изд-во АСТ, Транзиткнига, 2005. – 412 с.

10. Фукуяма, Ф. Конец истории и последний человек [Текст] / Ф. Фукуяма. – М.: Ермак, 2005. – 588 с.

11. Уайт, Л. Наука о культуре [Текст] / Л. Уайт. Избранное: наука о культуре. – М.: РОССПЭН, 2004. - 960 с. С. 5-462.

О.А. Худякова. Технический артефакт в зеркале онтологии коммуникаций. С. 25-33. 12. Ортега-и-Гассет, Х. Размышления о технике [Текст] / Х. Ортега-и-Гассет. Избранные труды. – М.: Наука, 1997. С. 164-232.

13. Турен, А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии [Текст] / А. Турен. – М.:

Научный мир, 1998. – 204 с.

14. Маклюэн, М. Понимание медиа: внешние расширения человека [Текст] / М. Маклюэн. – М.:

Гиперборея, Кучково поле, 2007. – 464 с.

15. Игнатьева, И.Ф. Антропология техники: человек как субъект мира технологии [Текст] / И.Ф. Игнатьева. – Екатеринбург: изд-во Урал. ун-та, 1992. – 130 с.

16. Казакова, В.И. Технический артефакт в системе критериев расслоения современного россий ского общества [Текст] / В.И. Казакова, О.А. Худякова // Социальные преобразования и соци альные проблемы. Сборник научных трудов. Вып.7. – Н.Новгород: ННГУ им. Н.И. Лобачев ского, 2008. С. 46-67.

17. Казакова, В.И. Человек и вещь в горизонте стратификации [Текст] / В.И. Казакова, Т.В. Мар кова // Вестник ВятГГУ. 2009. №1 (4). С. 80-84.

18. Беленький, В.Х. Российский высший класс и проблема идентификации [Текст] // СОЦИС.

2007. №5. С. 13-28.

19. Маркс, К. Немецкая идеология [Текст] / К. Маркс, Ф. Энгельс. Избранные произведения. Т.1.

Гл. I. Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений. – М.: Политиздат, 1983. С. 4-76.

20. Энгельс, Ф. Принципы коммунизма [Текст] / К. Маркс, Ф. Энгельс. Избранные произведения.

Т.1. Гл. I. Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззре ний. – М.: Политиздат, 1983. С. 77-94.

21. Маркс, К. Манифест Коммунистической партии [Текст] // К.Маркс, Ф. Энгельс, В.И. Ленин о науке и технике. Т.1. Общие проблемы и закономерности развития науки и техники. – М.:

Наука, 1985. – 520 с. С. 417.

22. Маркс, К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта [Текст] / К. Маркс, Ф. Энгельс. Избранные произведения. Т.1. – М.: Политиздат, 1983. С. 418-516.

23. Райт, Э.О. Марксистские концепции классовой структуры [Текст] // Рубеж. Альманах соци альных исследований. 2000. №15. С. 36-85.

24. Бродель, Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV-XVIII вв. Т.1. Структу ры повседневности: возможное и невозможное [Текст] / Ф. Бродель. – М.: Весь мир, 2006. – 592 с.

25. Хальбвакс, М. Материя и общество [Текст] / М. Хальбвакс. Социальные классы и морфология – М.: Институт экспериментальной социологии, 2000. – 509 с. С. 47-88.

26. Бурдье, П. Физическое и социальное пространства [Текст] / П. Бурдье. Социология социаль ного пространства. – СПб.: Алетейя, 2007. С. 49-63.

27. Иглеарт, Р. Культурный сдвиг в зрелом индустриальном обществе [Текст] // Новая индустри альная волна на Западе: антология / под ред. В.Л. Иноземцева. – М.: Academia, 1999. – 640 с.

С. 245-260.

28. Казакова, В.И. Технический артефакт в горизонте жизненного пространства [Текст] / В.И. Ка закова – дисс. на соискание учёной степени канд. филос. наук. – Н. Новгород, 2007. – 163 с.

29. Тённис, Ф. Общность и общество. Основные понятия чистой социологии [Текст] / Ф. Тённис – СПб.: Владимир Даль, 2002. – 452 с.

30. Дайксель, А. Фердинанд Тённис [Текст] // Немецкая социология / под ред. Р.П. Шпаковой. – СПб.: Наука, 2003. – 562 с. С. 107-130.

31. Делёз, Ж. Переговоры [Текст] / Ж. Делёз – СПб.: Наука, 2004. – 325 с.

32. Хальбвакс, М. Материя и общество [Текст] / М. Хальбвакс. Социальные классы и морфология – М.: Институт экспериментальной социологии, 2000. – 509 с. С. 47-88.

33. Adorno, T. Kulturkritik und Gesellschaft. Gesammelten Schriften. Bd 10. Fr./M., 1973.

34. Адорно, Т. Негативная диалектика [Текст] / Т. Адорно – М.: Научный мир, 2003. – 374 с.

35. Зиммель, Г. Созерцание жизни [Текст] / Г. Зиммель. Избранное. Т.2. – М.: Юрист, 1996. С. 7 184.

36. Буденкова, Е.В. Коммуникативная онтология как основание современной эпистемологии [Текст] // Вестник ТПГУ. Серия «Гуманитарные науки». 2006. Вып. 7 (58). С. 33-37.

37. Костина, О.В. Онтология коммуникаций [Текст] / О.В. Костина – дисс. на соискание учёной степени доктора филос. наук – Саратов, 2006.

II МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СОВРЕМЕННОЙ СОЦИАЛЬНОЙ НАУКИ Социальная наука берёт человеческую жизнь не в её непо средственно–конкретной форме, как она суммируется из от дельных деяний, волевых и творческих актов отдельных инди видов, она совсем отвлекается от этих индивидов и их индиви дуального бытия и исследует лишь то, что свойственно сово купности индивидов как целому. Всё индивидуальное погашает ся, умирает ещё за порогом социальной науки, и туда не доно сятся отзвуки непосредственной жизни, оттуда, как из–под колпака, наперёд выкачан воздух. Индивидуум существует не как творец жизни и не как микрокосм, но только как социоло гический атом или клетка. Например, для статистика он есть лишь единица, получающая характеристику от той совокупно сти, в состав которой она входит, причём она поочерёдно явля ется потенциальным субъектом то преступности, то брачно сти, то смертности, то рождаемости, и т.д., и т. д.;

далее, для экономиста он есть или «экономический человек», или член данного класса, для социолога он есть член данной обществен ной группы, одним словом, с ним поступается в социальной науке беспощадно и бесцеремонно. Она видит в нём только клетку социального тела, подобно тому, как математик при знаёт в нём же лишь геометрическое тело, математическую величину. Всякая наука по–своему стилизует действительно сти, и все научные понятия суть продукты такой преднаме ренной и сознательной стилизации, причём прообразом науч ности и здесь действительно является математическая сти лизация действительности, с превращением её в мир геомет рических тел и математических величин. Она определённо спрашивает и столь же определённо отвечает.

С.Н. Булгаков Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

УДК 930. П.В. Чеченков ДОКУМЕНТ И ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК:

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНЫХ НАУК НИЖЕГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. Р.Е. АЛЕКСЕЕВА Статья посвящена сопоставлению ключевых для ряда социально-гуманитарных научных дис циплин понятий «документ» и «исторический источник». Приводятся основные научные трактовки того и другого. Формулируются варианты соотношения: 1) документ и исторический источник – лю бой объект, позволяющий извлечь из него требуемую информацию;

2) документ – материальный объект, несущий на себе сознательно закрепленную информацию;

3) документ – письменный истори ческий источник;

4) документ – письменный источник, который создан для удовлетворения текущих потребностей;

5) документ – исторический источник, имеющий определенную правовую форму, со зданный с целью воздействия на общественные отношения;

6) документ – источник делопроизвод ственного характера. Ряд современных тенденций вызывает сомнения автора: максимальное расши рение значения понятия «документ», сужение его до делопроизводственных материалов (историче ских источников), противопоставление документа историческому источнику.

Ключевые слова: документ, исторический источник, архивный документ, документальный памятник, акт, документоведение, источниковедение, дипломатика, архивоведение.

Документ – важнейшее средство коммуникации и ключевое понятие для целого ряда научных дисциплин, таких как документоведение, документалистика, архивоведение. Исто рический источник – эмпирическая основа исторического исследования. Изучение истории документа, как явления социальной действительности, находится на стыке указанных дисци плин и исторической науки. Однако соотношение понятий «документ» и «исторический ис точник» на сегодняшний день во многом остается не отрефлексированным.

Любой документ помимо своего основного назначения получает еще одно – дополни тельное: он несет информацию о прошлом, которая может быть использована историком в своих научных исследованиях, т. е. является историческим источником. Надо отметить, что в современной науке нет единой трактовки понятия «документ».

Основоположник советского документоведения, К.Г. Митяев в конце пятидесятых годов ХХ века придерживался следующего понимания: «понятия «документ», «докумен тальные материалы» обозначают все то, что является документальным, т. е. основанным на отражении объективной действительности запечатлением, фиксацией, регистрацией фактов, событий, явлений при помощи письма, изображения, звукозаписи». При этом отмечалось, что под «документами» в узком смысле слова обычно понимаются письменные, отвечающие установленным требованиям, засвидетельствования, удостоверяющее факты, права, обяза тельства и служащие для их доказательства (напр., удостоверения, дипломы, договоры, оправдательные документы и т. п.) [1, с. 8]. В начале шестидесятых годов определение было уточнено: «документ» – результат сознательного запечатления (документирования) инфор мации о явлениях объективной действительности различными способами в целях надежной передачи этой информации во времени и на расстоянии, при обязательной идентификации запечатленного на языке слов [2, с. 27-37].

В 1970 – 1980-х гг. в архивоведении и документоведении под интересующим нас тер мином стали понимать, по сути, все материальные объекты, несущие сознательно закреплен ную информацию. Так, «Большая советская энциклопедия» гласила: документ – «материаль ный объект, содержащий информацию в зафиксированном виде и специально предназначен ный для ее передачи во времени и пространстве» [3, с. 403]. Сходное определение фиксиро П.В. Чеченков. Документ и исторический источник: на перекрёстке социально–гуманитарных наук. С. 36–45.

вал Госстандарт 1983 г. (ГОСТ 16487-83. Делопроизводство и архивное дело. Термины и определения) и учебная литература [4, с. 10]. Отметим на будущее одно энциклопедическое уточнение: «В узком смысле Д. — деловая бумага, подтверждающая какой-либо факт или право на что-то. Так, в праве под Д. часто понимают письменный акт, составленный в преду смотренной законом форме и удостоверяющий факты юридического значения (рождение ли ца, получение образования, трудовой стаж). В исторической науке Д. обычно называется письменное свидетельство о чем-либо, чаще всего принадлежащие государственному аппа рату или общественным организациям».

Столь широкое толкование вызывало небезосновательную критику. В частности, ис торик и источниковед С.М. Каштанов отмечал, что в состав «документов», таким образом, попадают: 1) письменные и изобразительные источники на любом материале и с любой зна ковой системой;

2) вещественные памятники, созданные человеком и несущие на себе пред намеренную информацию в виде изображений или надписей (в том числе здания и механиз мы, посуда, оружие и т. п.);

3) природные объекты, не специально обработанные для письма, но имеющие нанесенные человеком рисунки или знаки (в том числе скалы, камни, деревья и т. д.). Между тем, объекты двух последних групп сами по себе не порождены информацион ной функцией, которая в документоведческой литературе признается основной и наиболее общей функцией документа: несение преднамеренной информации в них — либо вспомога тельная функция (на предметах, созданных человеком), либо позднее приданная (на предме тах природы). Главное, с точки зрения С.М. Каштанова, что информативность — это не функция, а свойство документа. Последний создается не ради передачи информации как та ковой, а для выполнения определенной функции воздействия посредством передачи опреде ленной информации на материальные отношения (экономические, политические, правовые) [5, с. 11- 15].

В Государственных стандартах, начиная с 1998 г. и до сегодняшнего дня, в качестве основы определения документа, помимо информации и материального носителя, стали вы делять еще и третий компонент – возможность идентификации информации через реквизи ты: «Зафиксированная на материальном носителе информация с реквизитами, позволяющи ми ее идентифицировать». Границы понятия тем самым были значительно сужены. Оно све дено по существу к служебным, деловым документам, поскольку «реквизит» определяется как «обязательный элемент оформления официального документа». Иначе говоря, тем самым была проведена четкая граница между управленческим документом и любой другой зафик сированной на материальном носителе информацией. Это вполне соответствует ориентации Госстандартов на управленческую, делопроизводственную практику и тому, что документо веды предмет своей науки ограничивают изучением документов, функционирующих пре имущественно в сфере управления [6, с. 31]. Результатом такого подхода стало значительное обеднение интересующего нас явления. Практически за его рамками остаются не только но сители с изобразительной и звуковой информацией, но и, например, частные акты.

Обсуждение трактовки понятия «документ» ведется и сейчас. Так, архивовед К.Б. Гельман-Виноградов, учитывая особенности кино-, фото-, фоно-, видео-документов и электронных документов, определяет документ как материальный объект, содержащий за пись семантической информации, что отражает подход к пониманию документа, характер ный для К.Г. Митяева [7]. Теоретик библиотечного дела Ю.Н. Столяров под документом по нимает объект, позволяющий извлечь из него требуемую информацию, причем информация может содержаться в любом виде и в любом элементе объекта. Полемизируя с К.Б. Гельман Виноградовым, он отмечает, что горная порода как объект материального мира несет ин формацию о самой себе, следовательно, горная порода – документ, аутентичный, информи рующий о своей собственной форме, структуре, о своем весе и т. п. [8]. С.М. Каштанов при зывает вернуться к «старому представлению» о том, что документ – источник правового ха рактера [9, с. 134].

Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

Неустойчивость определения чувствуется в современных энциклопедических издани ях. В «Большой российской энциклопедии», пришедшей на смену «Большой советской», термин вообще пропущен. Составители «Большой энциклопедии» издательства «Терра» за имствовали и попытались несколько дополнить определение из «Большой советской». После уточнения о «документе» в исторической науке приведена выдержка о письменных истори ческих источниках из статьи «Источники исторические» той же «Большой советской». В ре зультате этой компиляции документ и письменный исторический источник воспринимаются как синонимы. Между тем, подобное отождествление совершенно чуждо Л.Н. Пушкареву, подготовившему текст об исторических источниках для «Большой советской энциклопедии»


[3, с. 403;

10, с. 579;

11, с. 528].

Теперь обратимся к историческим источникам. Разумеется, вокруг этого понятия то же ведутся споры, но вдаваться в них здесь нет необходимости. Отметим два основных, с нашей точки зрения, варианта определения. Первый из них наиболее распространен и с не которыми текстуальными разночтениями встречается в различных монографических, учеб ных и энциклопедических изданиях, как советских, так и современных: «Все, что создано в процессе деятельности людей, несет информацию о многообразии общественной жизни и служит основой для научного познания, является историческим источником» [12, с. 3]. Во многом эта трактовка восходит еще к труду французских историков, ставших одними из ро доначальников источниковедения на рубеже XIX – XX вв., Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобоса «Введение в изучение истории» [13].

Другое понимание в отечественной науке наиболее ярко выражено С.О. Шмидтом, который признает историческим источником всякое явление, могущее быть использованным для познания прошлого человеческого общества, все, что может «источать историческую информацию» (информацию исторического характера, полезную для работы историка) т. е.

не только отражение непосредственного исторического процесса, но и то, что помогает по знать ход исторического процесса во всем его многообразии – естественно-географическую среду в самом широком понимании (включая и залежи полезных ископаемых, и природные бедствия, и явления на солнце) и физико-психические свойства человека [14, с. 36 – 37;

15, с.

77]. Этот подход характерен для французской научной школы «Анналов» т. н. «первой вол ны». В одной из работ С.О. Шмидт, разъясняя свой подход, прямо ссылается на известную книгу основателя школы «Анналов» Л. Февра «Бои за историю» (1953).

Нетрудно заметить, что столь безграничное понимание исторического источника пе рекликается с максимально широкой трактовкой понятия «документ» у Ю.Н. Столярова. Од нако чаще документы соотносят лишь с частью исторических источников. Что бы понять – с какой, нужно иметь представление обо всем многообразии последних. Его нам поможет продемонстрировать классификация. Подчеркнем: вопрос классификации исторических ис точников один из самых дискуссионных в источниковедении, но в наши задачи не входит анализ всех существующих вариантов, необходимо лишь наполнить общее понятие конкрет ным содержанием.

Наиболее детально вопрос о классификации исторических источников был разработан Л.Н. Пушкаревым в специальной монографии. Весь комплекс источников он разделил на ти пы, типы на роды, роды на виды, отдельные виды в пределах рода объединены им в разряды.

Тип включает источники, отличающиеся друг от друга способом кодирования информации.

В соответствии с этим принципом исследователь установил следующие типы:

1) письменные – рукописные или печатные (а также машинописные и пр.) источники на бумаге, пергамене, папирусе и т. д., к ним примыкают, занимая промежуточное положе ние между ними и вещественными источниками, эпиграфические источники, т. е. надписи сделанные на твердом материале – камне, глине, дереве, металле, кости, роге, бересте;

2) вещественные – изготовленные человеком древние предметы, сооружения, погре бения, сохранившиеся на поверхности земли, под землей или водой, в основном это археоло гические памятники;

П.В. Чеченков. Документ и исторический источник: на перекрёстке социально–гуманитарных наук. С. 36–45.

3) устные (фольклорные) – произведения устного народного творчества;

художе ственные образы реальной действительности, характеризующиеся устной формой передачи и коллективностью создания, исполнения или распространения;

4) этнографические – непосредственно наблюдаемые и изучаемые народные суеве рия, обряды, верования, обычаи, поверия и т. п., т. е. такие явления культурной и обществен ной жизни, которые возникли в предшествующие эпохи развития человечества, но продол жают в новой форме активно жить в настоящем;

5) лингвистические – данные языка;

отображение реальной исторической действи тельности, воплощенное в речи;

6) кинофотодокументы – документальные фотографии и кионофильмы, 7) фонодокументы – фонограммы звуковой стороны события, сделанные в момент его совершения.

Почти каждый из предложенных Л.Н. Пушкаревым типов источников является пред метом изучения отдельной гуманитарной науки. По его мнению, историк использует выяв ленные и истолкованные археологами, фольклористами, этнографами, лингвистами факты, а сам, прежде всего, работает с письменными источниками. Поэтому дальнейшую классифи кацию автор проводит только для письменных источников. Их он подразделяет на два рода в зависимости от соотношения отображения или воплощения исторической действительности.

Повествовательные – в большей степени отображают действительность, т. е. рассказывают о прошлом или повествуют о настоящем в виде связного рассказа. Документальные – в большей степени воплощают действительность, т. е. фиксируют происходящее. В них не ставится целью дать связный рассказ о событиях. Они создаются человеком или обществом в процессе его личной и общественной жизни, для удовлетворения текущих потребностей, в результате его экономической, политической, культурной и т. п. деятельности, т. е. сами по себе являются как бы документом, подтверждающим историческое настоящее (настоящее по отношению ко времени создания документа).

Под видом Л.Н. Пушкарев предложил понимать исторически сложившийся комплекс письменных источников, для которых характерны сходные признаки их структуры и внут ренней формы. Близкие по особенности происхождения, содержания и формы виды можно, по его мнению, объединять в разряды. Отметим указанные исследователем разряды с приме рами видов (в скобках).

Документальные источники:

картографические (карты, планы исторические, политические, экономические);

статистические (статистика экономическая, народонаселения, политическая и куль турная);

актовые (акты политические, социально-экономические, юридические);

канцелярские (грамоты, реестры, указы, деловая переписка);

повествовательные источники:

личные (письма, дневники, мемуары);

художественные (очерки, корреспонденции, лирика, драма, романы, рассказы, пове сти);

исторические (исторические повести, хронографы, летописи);

научные (исторические труды, философско-социологические труды, географические описания).

Необходимо отметить, что разрядно-видовая классификация у Л.Н. Пушкарева обос нована слабо. Его в целом больше интересовали классификационные понятия, принципы классификации, нежели конкретные виды. Поэтому он не дал их определений, не выделил отличительных черт, признавая, что количество видов может быть увеличено [16, с. 188-268].

Большее распространение получила видовая классификация, согласно которой суще ствуют следующие виды письменных исторических источников по истории России:

Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

летописи – исторические произведения, в которых материал излагался в виде погод ных записей;

законодательные акты – правовые нормативные документы, которые исходили от верховной государственной власти и имели высшую юридическую силу в пределах какой-либо территории или всего государства;

актовые материалы – правовые документы, которые в юридической форме фиксиро вали сделки между отдельными лицами;

делопроизводственные материалы – текущая документация, создававшаяся различ ными государственными, судебными, экономическими, политическими и обществен ными организациями (учреждениями) с целью управления собственной и обществен ной деятельностью;

статистические материалы – данные, полученные в результате изучения законо мерностей общественной жизни с ее количественной стороны с целью социального управления;

периодическая печать – повременные издания, имевшие целью публикацию инфор мационных и аналитических материалов по общественной и государственной жизни;

документы личного происхождения – материалы, фиксировавшие личные впечатле ния современников, очевидцев и участников общественно и культурно значимых со бытий (мемуары, дневники, переписка);

литературные памятники – произведения литературы, которые отображали совре менную им действительность в художественной, словесно-образной форме;

публицистика и политические сочинения – сочинения по актуальным вопросам обще ственной и государственной жизни, содержавшие и пропагандировавшие различные политические идеи, оценки, прогнозы и предложения;

научные труды – группа источников, отражающая научные представления прошлого.

Необходимо отметить, что разделение письменных источников на повествовательные (нарративные) и документальные имеет давнюю традицию в отечественной исторической науке. Впервые явственно одни от других были отделены в вышедших в 1893 г. на русском языке лекциях английского источниковеда и историка Э. Фримана [17]. В советской исто риографии этот подход нашел авторитетного сторонника в лице академика М.Н. Тихомирова [18, с. 6 – 12]. После публикации его учебного пособия данная группировка надолго закрепи лась в историографии. Впрочем, она вызывала и критику. Дело в том, что за ней виделась одна из первых классификаций источников мировой науки, предложенная немецким истори ком И.Г. Дройзеном: деление на исторические остатки и исторические предания. Первые – реликты исторической действительности (вещественные источники, документы), вторые – отражение этой действительности в сознании творца источника (летописи, хроники, литера турные произведения и пр.). Как и всякого первопроходца Дройзена не критиковал только ленивый. Действительно, это деление очень условно, ведь всякое повествование о прошлом одновременно является и остатком той эпохи, когда оно было написано, а в документах и на вещественных источниках могут содержаться описания прошлого.


Столь же непросто разделить все письменные источники на документальные и по вествовательные. Можно назвать больше число примеров, демонстрирующих переходное положение того или иного источника. Возражения критикам привел Л.Н. Пушкарев: «доку ментальность (или повествовательность) источника – это его реальное, объективное свой ство, с момента возникновения присущее источнику, а не привносимое в него исследовате лем. Источниковед может найти и выделить в документальном источнике его повествова тельную часть, он может выявить теснейшую зависимость повествовательного источника от делопроизводства того или иного учреждения, но он не может изменить по своему желанию характер источника и превратить деловую бумагу в повествование о прошлом. Следователь П.В. Чеченков. Документ и исторический источник: на перекрёстке социально–гуманитарных наук. С. 36–45.

но, это деление вытекает из самой природы письменного источника, оно органично связано с процессом отображения и воплощения действительности в источнике» [16, c. 215].

Критикуя с указанных позиций точку зрения Л.Н. Пушкарева, известный источнико вед А.П. Пронштейн писал, что нет смысла делить письменные источники на два рода, а бо лее целесообразно сразу делить их на виды [19, с. 45]. Вместе с тем, из всех видов и групп источников исследователь для более подробного анализа в своей монографии выделил не сколько основных. Среди них: 1) акты, грамоты и другие официальные документы;

2) зако нодательство (определенное, как «юридические документы, которые издает верховный ор ган государственной власти и которые обладают высшей юридической силой в пределах данного государственного образования» [курсив наш – П.Ч.]);

3) материалы текущего дело производства учреждений и частная переписка («документы, которые возникали в ходе под готовки законов и других официальных актов, а также в процессе сношения данного учре ждения с другими или частными лицами» [курсив наш – П.Ч.]);

4) повествовательные источ ники («произведения, в которых историческая действительность отражается сквозь призму личных наблюдений автора как участника или живого свидетеля событий, или же на основе привлеченных им материалов») [19, с. 49-76]. Наличие здесь документальных материалов, с одной стороны, и повествовательных, с другой – налицо, вопреки утверждениям самого ав тора.

Поддерживает разделение письменных источников на две группы видный современ ный специалист в области дипломатики С.М. Каштанов. Он более четко обрисовал различия между этими родами: «Источники, создаваемые с целью воздействия непосредственно на социально-экономические, политические или правовые отношения, образуют большую группу памятников, которую в исторической науке принято обозначать общим термином «документы» или «документальные источники». Источники, создаваемые с целью непосред ственного воздействия только на чувства, взгляды, мировоззрение, мироощущение, знания, вкусы людей, объединяются обычно в группы «повествовательных», или «нарративных», и дидактических источников, у которых цель воздействия на материальные отношения высту пает лишь в опосредствованной форме. Документы имеют следующие общие свойства, обу словленные функцией воздействия непосредственно на материальные отношения: 1) совре менность основным событиям, о которых говорится в источнике;

2) наличие определенной правовой формы, в которой документ составляется;

3) способность служить более или менее официальным свидетельством о предоставленном праве или совершившемся событии. В от личие от документальных повествовательные и дидактические источники а) могут быть по священы как современным автору событиям, так и событиям отдаленного прошлого;

б) не имеют правовой формы, хотя форма их и подчинена законам жанра;

в) не являются офици альным (хотя и могут служить неофициальным) свидетельством о предоставленном праве или совершившемся событии» [5, с. 12].

Исходя из вышесказанного, можно выделить несколько вариантов соотношения поня тий «документ» и «исторический источник», встречающихся сегодня.

1. Документ – то же, что и исторический источник в самом широком понимании тер минов, как объект, позволяющий извлечь из него требуемую информацию.

2. К документам могут быть отнесены лишь письменные и изобразительные, фониче ские исторические источники, как материальные объекты, несущие на себе сознательно за крепленную информацию.

3. Документы – все письменные исторические источники.

4. Документы – те письменные источники, которые создаются человеком или обще ством в процессе его личной и общественной жизни, для удовлетворения текущих потребно стей, включая помимо чисто деловых бумаг, также, например, статистические и картографи ческие материалы.

5. Документы (или документы «в узком смысле») – исторические источники, имею щие определенную правовую форму, создаваемые с целью воздействия непосредственно на Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

социально-экономические, политические или правовые отношения, т.е. законодательные, ак товые, делопроизводственные.

6. В еще более узком варианте под документами понимают лишь источники делопро изводственного характера.

Относительно широкой трактовки понятия «документ» кажутся вполне рациональны ми суждения С.М. Каштанова, который отмечает, что она необоснованно сближает его с по нятием «источник» или «исторический источник». В частности, в одной из работ ученый отметил: «В отечественной и зарубежной историографии всякий остаток деятельности чело века, будь то письменный текст или картина, принято теперь называть «документом»

(У. Эко, наши документоведы и др.). Подобное словоупотребление не кажется нам плодо творным. Это некий художественный штамп, стирающий разницу между родами, видами и надвидами источников. Так, определение картины в качестве «документа» нарушает пред ставление о разнице между изобразительным и письменным родами источников. Определе ние романа как «документа» сводит на нет различие между надвидами повествовательных и документальных источников. На наш взгляд следует, придерживаться старого представления о том, что документ – это источник правового характера. Для обозначения же всех вообще остатков человеческой деятельности, независимо от их характера, социальной и юридиче ской функции, должен оставаться термин «источник», не отождествляемый с понятием «до кумент» [9, c. 134].

Один из уровней дискуссий вокруг понятий «документ» и «исторический источник»

связан с представлением о том, что источник информации не всегда обладает интересующи ми нас характеристиками, а получает их лишь на определенной стадии своего существова ния.

Предпосылкой стало стремление архивоведов отграничить понятие «архивный доку мент» от других смежных с ним. В теоретических построениях на этот счет была использо вана мысль, высказанная в ряде трудов видным советским и российским источниковедом С.О. Шмидтом, который писал, что исторический источник существует независимо от исто рика и становится собственно историческим источником тогда, когда делается объектом специального изучения. В связи с этим ученый считал возможным выделение такой катего рии, как потенциальный исторический источник, или «предысточник» [15, c. 77;

20, с. 67].

Так, В.А. Савин и С.Г. Кулешов отметили, что в документе изначально заложены свойства — быть источником оперативной и источником ретроспективной информации. В начальной стадии функционирования документа превалирует реализация первого свойства, а по мере старения документной информации все более возрастает потенциал второго. Завершение ак тивного жизненного цикла документа характеризуется переводом его в состояние архивного документа, т. е. документа, сохраняемого или подлежащего сохранению в силу значимости для общества, а равно имеющим ценность для собственника. Эту стадию С.Г. Кулешов, ис пользуя термин С.О. Шмидта, называет «предысточником». Если грань между документом и архивным документом исследователи проводят четко – это попадание на хранение, то с пе реходом в состояние исторического источника нет ни единодушия, ни ясности. «Не каждый архивный документ выступает в роли исторического источника, – пишет В.А. Савин, – хотя в каждом документе с момента возникновения заложена данная сущностная характеристи ка… трансформация архивного документа в исторический источник – процесс естественный, но при соблюдении определенных условий».

Для С.О. Шмидта таким условием выступает обращение исследователя. По мнению В.А. Савина и С.Г. Кулешова – одного исследователя мало. В.А. Савин считает показателем исторического источника востребованность обществом и введение в сферу научных, куль турных, художественных изысканий. С.Г. Кулешов так сформулировал свою мысль: «Офи циально статус исторического источника архивный документ получает, когда информация о нем включается в каналы научной коммуникации (т. е. в публикацию научной статьи, моно графии, материалов научной конференции, археографическую или же в текст доклада, сооб П.В. Чеченков. Документ и исторический источник: на перекрёстке социально–гуманитарных наук. С. 36–45.

щения на научной конференции). Однако следует отметить, что при изложении результатов исторического исследования автор научной публикации, как правило, лишь раскрывает со держание документной информации и обязательно дает ссылку с указанием поисковых дан ных (архив — фонд — опись — дело — страница). Какие-либо иные данные о документе опускаются по различным причинам… Статус исторического источника архивный документ получает при его публикации (вернее его текста, а при факсимильном издании — и всей ин формации документа), в археографическом предисловии к которой часто дается характери стика документа как исторического источника. Возможно, что такой статус он также получа ет при включении его информации и сведений о нем в иные каналы социальных коммуника ций, в частности, массовые» [21,22].

Отличия, предложенные исследователями, представляются слишком размытыми, трудно уловимыми. Кто будет присваивать этот «официальный статус», руководствуясь ка кими критериями? Сколько, например, человек должно присутствовать на конференции, ко гда произносится доклад об архивном документе, какой тираж должна иметь публикация, чтобы мы могли считать его историческим источником? Если, как это часто случается в наши дни, тираж 100 экземпляров, которые разошлись по авторам и даже не поступили в библиотеки – можно ли считать это включением в каналы научной коммуникации? Напра шивающийся отрицательный ответ порождает следующий вопрос: в каком случае можно?

По мысли С.Г. Кулешова, вплоть до научной публикации текста, архивный документ все еще остается не вполне историческим источником, сколько бы ученых историков с ним ни работало, в скольких бы научных трудах он не использовался как источник.

Данная оценка выглядит не вполне оправданной, если учесть, что историческая (ре троспективная) информация заложена в документе изначально и существует объективно, а в последнем случае уже и извлекается специалистами. Познавательное значение этих терми нологических упражнений невысоко, а сама проблема кажется надуманной. Следует упомя нуть еще один термин, связанный с предыдущими, который используется в отечественной науке – это «документальный памятник». В архивоведческой литературе под ним часто по нимают так называемые «особо ценные документы», которые составляют часть Архивного фонда, имеющую непреходящее значение для государственного управления, обороны стра ны, в международных отношениях, научных исследованиях и невосполнимую при утрате.

Против такого понимания термина последовательно выступает С.О. Шмидт, который указы вает, что к документальным памятникам должны быть отнесены «все письменные и графи ческие документы – рукописи, машинопись, печатные издания, кинофотоматериалы и звуко записи, признанные достойными государственной охраны». Это не значит, что ученый при равнивает данное понятие к архивному документу. Памятник с его точки зрения – это все, что запечатлела память о людях, является следами их деятельности, т. е. это то, что традици онно называют историческим источниками (сам С.О. Шмидт предлагает иную трактовку термина «исторический источник», что было отмечено выше). Соответственно, докумен тальный памятник – это исторический источник, имеющий признаки документа [4, с. 10–11;

20, с. 66;

23 с. 9–10].

Более узкую, даже по сравнению с первой, трактовку предложил В.А. Савин: «Крите рий же опубликованности выглядит удобным для определения документального памятника, т. к. конкретизирует общее представление о памятнике как историко-культурном объекте, качественное отличие которого от документа, архивного документа, исторического источни ка проявляется под влиянием общественных, культурных процессов, имеющих выдающуюся универсальную ценность с точки зрения истории, искусства и науки» [21, c. 184–185]. Таким образом, единый материальный объект, можно сказать, расчленяется на четыре самостоя тельных: документ, архивный документ, исторический источник, памятник.

Наше критическое отношение к подобного рода усложнению действительности вполне совпадает с точкой зрения С.М. Каштанова: «Стремление противопоставить «памят ники» как категорию онтологическую «источникам» как категории гносеологической, эпи Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

стемологической ведет к удвоению понятий. Любой «памятник» или «источник» мно гофункционален, но какой бы функцией он ни был порожден, ему присуща информативная функция, позволяющая считать его «источником» независимо от того, вошел он или не во шел в соприкосновение с приемником информации. Допуская факт массовой гибели или ис чезновения «памятников», не востребованных приемниками информации, мы, тем не менее, не можем отрицать наличия в этих «памятниках» качеств «источника», т.е. мы не можем от рицать сущностного тождества «памятников» и «источников». В историографии до сих пор наблюдаются попытки представить разные ипостаси исторического источника как разные сущности. Один и тот же объект оказывается то документом, то памятником, то архивной единицей, то историческим источником, как бы переходя из одного состояния в дру гое…Главными признаками его сущности являются материальная форма, происхождение и первичная, заданная при рождении функция» [9, с. 130–131]. Находясь в актуальном доку ментообороте, на хранении в архиве, на столе у историка-исследователя документальный ис точник не перестает быть ни документом, ни историческим источником.

Библиографический список 1. Митяев, К.Г. История и организация делопроизводства в СССР [Текст] / К.Г. Митяев. – М., 1959. – 359 с.

2. Митяев, К.Г. Документоведение, его задачи и перспективы развития [Текст] / К.Г. Митяев // Вопросы архивоведения. 1964. № 2. С. 27–37.

3. Большая советская энциклопедия [Текст]. – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1972. Т. 8.

4. Документальные памятники: выявление, учет, использование: учебное пособие для студентов высших учеб. заведений [Текст] / И.А. Альтман, А.А. Курносов, В.Е. Туманов и др.;

под ред.

С.О. Шмидта. – М.: Высш. шк., 1988. – 255 с.

5. Каштанов, С.М. Русская дипломатика [Текст] / С.М. Каштанов. – М.: Высшая школа, 1988. – 229 с.

6. Илюшенко, М.П. К понятию «документ» (эволюция термина и предмет документоведе ния) [Текст] // Советские архивы. 1986. № 1. С. 26–31.

7. Гельман-Виноградов, К.Б. Трудности научной трактовки понятия «документ» и пути их пре одоления [Текст] // Отечественные архивы. 2006. № 6. С. 39 – 50.

8. Столяров, Ю.Н Документ – понятие конвенциональное (в порядке дискуссии) [Текст] // Де лопроизводство. 2005. № 3. С. 11–18.

9. Каштанов, С.М. С.О. Шмидт и проблемы определения исторического источника [Текст] // Источниковедение и историография в мире гуманитарного знания: Доклады и тезисы XIV научной конференции. – М.: РГГУ, 2002. С. 130–134.

10. Большая советская энциклопедия [Текст]. – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1972. Т.

10.

11. Большая энциклопедия [Текст]: в 62 томах. – М.: Терра, 2006. Т. 15.

12. Голиков, А.Г. Источниковедение отечественной истории [Текст] / А.Г. Голиков, Т.А. Кругло ва. – М.: Издательский центр «Академия», 2009. – 464 с.

13. Langlois, Ch.-V. Introduction aux etudes historiques [Text] / Ch.-V. Langlois, Ch. Seignobos. – Par is, 1899;

Ланглуа, Ш. Введение в изучение истории [Текст] / Ш. Ланглуа, Ш. Сеньобос. – СПб, 1899. – 275 с.

14. Шмидт, С.О. Современные проблемы источниковедения [Текст] / С.О. Шмидт. Путь истори ка: Избранные труды по источниковедению и историографии / С.О. Шмидт. – М., 1997. – С.

21–63.

15. Шмидт, С.О. О классификации исторических источников [Текст] / С.О. Шмидт // Шмидт, С.О. Путь историка: Избранные труды по источниковедению и историографии / С.О. Шмидт.

– М., 1997. – С. 73 – 91.

16. Пушкарев, Л.Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории [Текст] / Л.Н. Пушкарев. – М.: Наука, 1975. – 281 с.

17. Фриман, Э. Методы изучения истории;

Главные периоды европейской истории: лекции 1884 85 гг.: с прил. вступ. лекции «Об обязанностях профессора истории» и ст. «О греческих горо П.В. Чеченков. Документ и исторический источник: на перекрёстке социально–гуманитарных наук. С. 36–45.

дах под римским управлением» [Текст] / Э. Фриман. – М.: Изд. К.Т. Солдатенкова, 1893. – IV, 338 с.

Тихомиров, М.Н. Источниковедение истории СССР с древнейших времен до конца XVIII в.

18.

Курс источниковединия истории СССР [Текст] / М.Н. Тихомиров. – М., 1940. Т. 1. – 256 с.

Пронштейн, А.П. Методика исторического источниковедения [Текст] / А.П. Пронштейн.– Ро 19.

стов– на–Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 1976. – 477 с.

Шмидт, С.О. Проблемы взаимодействия общества и природы в источниковедческом аспекте 20.

[Текст] / С.О. Шмидт. Путь историка: Избранные труды по источниковедению и историогра фии / С.О. Шмидт. – М., 1997. – С. 64-73.

Савин, В.А. Документ — архивный документ — исторический источник – памятник истории 21.

и культуры: проблемы проявления сущностных характеристик [Текст] / В.А. Савин // Архиво ведение и источниковедение отечественной истории. Проблемы взаимодействия на современ ном этапе. Доклады и тезисы выступлений. – М., 1997. Вып. 1. – С. 181-186.

Кулешов, С.Г. Документ как исторический источник: свойство, состояние, статус [Текст] // 22.

Архивоведение и источниковедение отечественной истории. Проблемы взаимодействия на современном этапе. Доклады и тезисы выступлений на третьей Всероссийской конференции.

– М., 1999. С. 95-99.

Шмидт, С.О. Документальные памятники в сфере развития культуры [Текст] // С.О. Шмидт.

23.

Памятники письменности в культуре познания истории России. – М., 2009. Т. II. Кн. 1. С. 9 14.

Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.