авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 19 |
-- [ Страница 1 ] --

Серия «Письмена времени» основана в 2004г,

v',··", ",.,

Время-движущееся подобие

вечности

~~

,,~:..- ~ fI!,';

. ".0._',

~""':,.'.~

.... I!~ 1'/' -

'_~'.'!

ПЛатон

'\

Арон

Гуревич, ••••••• • • " •• " " -,, ••••,, ' " ',• • • • • • • _ • • _ •••• "".

Избранные труды Норвежское общество Москва ТРАДИЦИЯ ББК 63.3(4нор)4. Серия основана в г.

Г В подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты ИНИОН РАН Главный редактор и автор проекта "Письмена времени" с.я. Левит Составители серии: с.я. Левит, И.А Осиновская Редакционная коллегия серии:

Л.В. Скворцов (председатель), В.В. Бычков, гэ. Великовская, ИЛ. Галинская, В.К. Кантор, Ю.с. Пивоваров, гс. Померанц, Ак. Сорокин, П.В. Соснов Составитель тома: Е.А Гуревич Ответственный редактор: П.М. Аркадьев Гуревич АЯ.

Избранные труды. Норвежское общество. М.: Изд-во "Тра­ диция", с. (Серия "Письмена времени") 2009. 470 Г Своеобразие средневековой Норвегии - центральная тема данного To~a. Книга "Эдда и сага" вводит читателя в мир древнескандинавс­ кого мифа и эпоса. В центре внимания - трактовка героев в песнях "Эдды" и в сагах. Верно ли, что герои "Эдды" воплощали образцы идеального поведения, верности и долга? Как объяснить комическое изображение богов в ряде песен "Эдды"? Какова связь между "Эд­ дой" и сага~и об исландцах - самым соверщенным прозаически~ жанром средневековой европейской литературы? Эти и другие про­ блемы расса~атриваются в книге на основе исследования общирного круга памятников древнеисландской письменности.

В монографии "Норвежское общество в раннее средневековье" на материале памятников права и литературы средневековой Норвегии и Исландии исследуется проблема социальных отношений в эпоху, от­ деляющую доклассовое общество от общества раннефеодального.

"Большая семья" и ее трансформация, специфические формы земель­ ной собственности, своеобразие скандинавской общины, ШИРОКИЙ слой свободных и возвышающаяся над ним знать - все эти вопросы изучены в двух планах: каков объективный характер норвежскOl'О об­ шества эпохи викингов и каково восприятие социальной действитель­ ности самими членами этого общества, их социальное са~осознание, пронизанное мифологическими представления~и.

Также в том вошли статьи, посвяшенные разным аспекта.\! соци­ альной истории Скандинавии в раннее Средневековье.

lSBN 978-5-902590-06- с.я. Левит, И.А. Осиновская, © составление сеРИI:I, © Е.А, ГуреВИll, IIравообладатель, © Е.А, Гуревич, составление тома, © Изд-во "Традиция, 2009" А.Я. Гуревич Почему я скандинавист?

Опыт субъективного осмысления некоторых тенденций развития современного исторического знания* И сторик не представляет собой некоего увеличительного стек­ ла, через которое без помех и искажений можно разглядеть тот или иной фрагмент прошлого. Его субъективность, вклю­ чающая в себя как его знания и исследовательские приемы, так и личные наклонности и вкусы, неизбежно и подчас не­ заметно для него саt.юго активным обраЗQ:l.1 участвует в отборе, ос­ Cal\!bJM :-.!ыслении и организаuии изучаемого им материала. Абстрагироваться от своего Я невозможно, да и незачем. Но вовсе не излишне инебесполезно осознать ту роль, которую играет в исследовании историка его личность.

Сравнительно неЩlВние экспеРИ:-'lенты в этом СМЫС.lе. предпринятые рядом историков, преимущественно франuyзских, служат доказательством плодотворности таких «ego-историЙ»I. В сочинениях историка, ищуще­ го собственные пути познания прошлого, так или иначе проявляются оп­ ределенные тенденuии современной исторической :-'IЫСЛИ. формирующие его построение, и вместе с тем изменяющиеся в результате его собствен­ ных усилий. Нет историографии самой по себе, в абстраКТНО~1 виде она существует как проuесс, как результат индивидуальных творческих усилий.

Но В\!есте с Te:V1 рукою историка водит совре:-.!енность, и на его искани­ ях и открытиях неизбежно лежит печать научной школы.

В недавнем прошло:'.! я уже отдал должное жанру "еgо-истории». В частности мною была опубликована статья,.Почему я не византолог»? Если учесть, что она помещена в сборнике работ визаНТО.l0ГОВ, такое ее название звучит вызывающе. Но подобное са:vюопределение негативно.

Ныне же я чувствую потребность поведать о том, кем я стал. Этот вы­ бор специальности не был случайным, он был обусловлен РЯДО:-'1 причин.

В 40-е годы я занимался в Московском Университете под руковод­ ством профессоров Александра Неусыхина, крупного знатока геР:-'1аНСКИХ и франкских древностей, и Евгения Косминского, ВИD:нейшего авторите­ та в области изучения аграрной истории средневековой Англии. Мои ин­ тересы. в духе времени и в соответствии с принuипами марксистской историографии в ее русской версии, сосредоточива.1ИСЬ на таких про­ блемах, как история крестьянства, проuесс его втягивания в зависи­ :-,юсть от крупных зем.lевладе.lьuев, его эксплуатаuии и Т.П. МОЯ канди Впервые опубликовано в кн.: Celebгatillg Cгeativity. 110110llГ • Essays il1 of Josteil Boгl11es. К.А. Gгill1stad, Beгgell, Статья печатается с сокраше­ Ed. 1. LUllde. 1997.

НИЯ~IИ.

датская диссертация была посвящена социальной истории Англии пе­ риода между и веками.

YII XI В ходе работы я столкнулся с трудностями, связанными с понима­ нием природы земельной собственности. В англосаксонских правовых документах речь идет о таких формах землевладения, как и folcland Последняя представляла собой земли, власть над населением bookland.

которых посредством жалованной грамоты передавалась ко­ (b6k, book) ролем церкви или светским магнатам. Между тем, термин folcland упоминается в источниках всего лишь дважды или трижды, и остается не вполне ясным, что представляла собой эта форма собственности на землю.

Толкования этого термина, предложенные историками, казались мне не во всем убедительными, но скудость данных не дает возможности выс­ казать более определенные суждения. В поэтических и других литера­ - eoel;

словарь дает та­ турных памятниках встречается еще один термин кие его значения как one:S own residence or property, inheritance, country, realm, Поскольку этот термин не упоминается в документах land, dwelling, home1.

юридического характера, историки обычно не принимали его в расчет.

Для того, чтобы прояснить этот вопрос, мне казалось нужным обра­ титься к изучению таких источников, в которых архаические отноше­ ния земельной собственности выступили бы с большей рельефностью и полнотой. Соответственно, необходимо было расширить круг наблю­ дений и посмотреть, как обстояло дело там, где социальное развитие германских народов протекало в раннее Средневековье медленнее, не­ жели в Англии. Это и послужило толчком к тому, чтобы задать мои воп­ росы древнескандинавским текстам.

Изучение норвежских записей права веков меня не разо­ XII-XIII чаровало. В «Законах Фростатинга» и в «Законах Гулатинга», равно как и в последующем законодательстве, содержится масса сведений о формах зе­ мельной собственности, восходящих к более ранней стадии. В этих право­ вых записях с большой четкостью обрисован институт одаля, семейного земельного владения, обладание которым было строго наследственным и по сути дела неотчуждаемым. Проникновение в сущность этого институ­ та вскоре убедило меня в том, что передо мной не просто форма земель­ ной собственности, характеризующаяся определенными юридическими признакам и передо мною, как я постепенно убедился, был своеобраз­ ной комплекс самых различных отношений, который предполагал, наря­ ду с вещными правами, структуру.семеЙно-родственных связей, равно как и специфические формы мировосприятия и эмоциональные связи, соци­ альный статус обладателей одаля и их самооценку. Понять это было нелег­ ко, ведь я был подготовлен школой социально-экономической истории, все внимание представителей которой концентрировалось исключительно на материальной, вещной природе земельной собственности. Между тем, изучение института одаля не могло ограничиваться анализом одних толь­ ко записей права, оно должно было быть расширено и на нарративные ис­ точники, прежде всего на саги. И здесь пред моим умственным взором стал вырисовываться человек во многих его измерениях, включая его виденье мира и психологию, формы его поведения и верования. Воп­ рос о природе землевладения оказался составной частью более общего вопроса об отношении людей к природе, к социуму И К самим себе.

Если при изучении социального развития раннесредневековой Ан­ глии казалось возможным ограничиваться записями права и актами, оформлявшими королевские пожалования то при изучении bookland ll, скандинавских источников я очень скоро убедился в том, что их анализ невозможно оторвать от анализа богатейших нарративных памятников.

Нужно было в полной мере принять во внимание исландские саги, пес­ ни «Старшей Эдды» И поэзию скальдов.

Исследование всего этого комплекса текстов обнаружило: те вопро­ сы, которые традиционно задавали социальные историки своим источ­ никам, здесь оказывались недостаточными или иррелевантными. На них древнескандинавские повествовательные и поэтические тексты по большей части не давали ответа. И вместе с тем их содержание побуж­ дало историка сформулировать новые вопросы. Исландские и норвеж­ ские памятники содержат массу сведений, которые имеют отношение не столько к социально-экономическим институтам в том их выраже­ нии, как они понимались в традиционной историографии, сколько к связям между людьми, связям, распространявшимся далеко за пределы того узкого круга вопросов, которые мы привыкли задавать своим ис­ точникам. Невозможно было абстрагироваться от миросозерцания и религиозных верований тех людей, которые фигурируют в сагах, по­ эзии, да и в самых памятниках права.

Понять институт одаля в качестве компонента несравненно более широкого комплекса связей и представлений средневековых скандина­ вов означало для меня отказаться от унаследованной от марксистской исторической традиции схемы. Для этого было необходимо радикаль­ но обновить свой эпистемологический аппарат, и в той мере, в какой это мне удалось, я обязан прежде всего социальной антропологии, за изучение которой я усердно принялся в 50-е и в начале 6О-х годов. Эти труды дали мне новую «точку отчета,) и совершенно иной угол зрения.

Разумеется, вопросник, какой предлагали антропологические исследо­ вания, не мог быть механически при мене н к европейским памятникам начала Средневековья, его нужно было существенно модифицировать.

Но на этом пути я отнюдь не был первым, ибо, как я убедился, на него уже вступили французские историки Школы «Анналов,).

Включение новых вопросов в анкету, которой оперирует историк при исследовании источников, не могло не повлечь за собой коренной ломки моих представлений о содержании социальной истории и, в кон­ це концов, с необходимостью привело меня к размышлениям о соотно­ шении социального и культурного. Становилось все более ясным, что разграничение между культурой и социальной структурой не работает.

Нужно было выработать новую систему взглядов, которая открыла бы путь к синтезу этих понятиЙ. Но при этом неизбежно изменялся и са­ мый смысл понятия «культура,): оно насыщалось антропологическим содержанием. Я пришел к выводу, что существенно важна разработка понятия «картина мира,), которое могло бы приблизить историка к бо­ лее емкому и обоснованному синтезу.

Поэтому вполне естественно то, что составной частью моих размыш­ лений стала ревизия представлений о предмете истории. В 6О-е годы бок о бок с исследованиями по истории и культуре Норвегии и Исландии XII ХН! веков появился ряд моих статей методологического характера: о со­ циально-исторической психологии, о понятии «исторический факт,, о конкретной исторической закономерности, о необходимости пересмотра понятия «общественно-экономическая формация, и др. Попытки по-но­ вому поставить ::пи вопросы мыслились мне в качестве органической ча­ сти моих скандинаведческих изысканий, ибо, не расчистив понятийное поле, загроможд.енное идеологизированными и, как все более выяснялось, непродуктивными концептами, было совершенно невозможно адекватно осмыслить источники и те наблюдения, которые из них наIIращивались-!.

Нужно подчеркнуть, что богатство и специфика текстов, сохранив­ шихся в Исландии и Норвегии, в высщей степени располаГL1И к тако­ го рода пересмотрам устоявшихся точек зрения. Особенно сушествен­ ным было то, что тексты эти, в отличие от па;

\1ЯТНИКОВ средневековой континентальной Европы, были записаны не на латыни, во многом ка­ муфлирующей реальные жизненные отношения, но на родном для скандинавов древнеисландском языке. Исследователь располагает здесь уникальной возможностью глубже проникнуть в строй мысли людей, которые оставили эти тексты и для которых они записывались. Все это открывает большие возможности приблизиться к человеку и понять особенности его мировоспринтин и поведения.

Социальное развитие Скандинавии в начале Средневековья во мно­ гом отличалось от того, что мы наблюдаем на континенте. Вместе с тем на Севере, в силу известной замедленности его соuиального развития с большей ясностью обнажаются те основы, которые так или иначе суще­ ствовали и в других регионах Европы. Норвежский оба! как и англосак­ сонский ебе! илиfо!с!аn{l. судн по всему, родственны франкскому алло­ ду. Но скандинавский материал дал возможность сделать и рнд других, на мой взглнд, не менее важных наблюдений.

Как известно, согласно римским авторам, в общественной жизни древ­ них германиев больщую роль играли пиры. Они представляли собой суще­ ственные моменты социальности, на них обсужд.ались важнейщие общие дела, на них князь, ножд.ь племени или союза племен, вступал в непосред­ ственное общение со своим народом и прежд.е всего с дружиной, на пирах обменивались подарками, а народные певцы ИСПОШULIIИ героические пес­ ни, в которых прославлялись подвиги древних. Эту свою роль пиры в пол­ ной мере сохраняли и в последующую эпоху. В сагах постоянно упомина­ ются пиры, на которые собирались свободные люди и которые нередко устраивались местными предводителями. представляла собой важ­ Veizla нейший узел социальных свнзеЙ. Этот институт имел прямое отношение и к власти, и к религии, и к праздничным формам жизни. По норвежским памятникам можно восстановить этапы трансформации этого института.

ПервонаЧШIЬНО конунги, разъезжая по подконтрольной им территории вместе со своей дружиной, посещали пиры, которые устраивало в их честь местное население. Регулярные разъезды по подвластной им территории были не в последнюю очередь вызваны потребностью прокормить свою дружину. Однако со временем, по мере укрепления их власти, конунги могли передавать право на угощение своим приближенным, таким обра­ зом материально обеспечиван их содержание. Но тем самым начина­ лись изменения в распределении власти между конунгом и привилеги рованными служилыми людьми. Veizlumao/· делался своего рода ленни­ ком конунга, а бонды, обязанные его кормить, оказывались под его вла­ стью. Здесь напрашиваются определенные параллели. Нечто подобное мы видим и в Древней Руси, где в тот же период и, возможно, опять­ таки под прямым скандинавским влиянием, распространилась система «кормлений», свнзанная с 'полюдьем. Но допустима гипотеза о близо­ сти вейцлы и «кормления» пожалованиям которые дарова­ bookland'a, ли англосаксонские короли монастырям и служилым людям.

Во всех этих случанх, при всех различиях между ними, позволитель­ но видеть один и тот же процесс превращенин свободных инезависимых крестьян в людей, подвластных светским и церковным магнатам. Подчер­ кну еще раз, интенсивность и эффективность этого развитин в разных частях Европы были различны. Но существенно то, что решающую роль в этом процессе играла складывавшаяся государственнан власть.

Изучение институтов вейцлы и на мой взгляд, открыва­ bookland'a, ет новую перспективу для понимания социальных процессов, протекав­ ших в раннее Средневековье соответственно в Англии и на скандинав­ ском Севере. Между тем, согласно господствовавшей в марксистской историографии теории, в основе процесса подчинения свободного кре­ стьянства власти крупных землевладельцев, как светских, так и церков­ ных, лежало внутреннее расслоение сельской общины: наиболее бога­ тые ее члены при поддержке возникавшей государственности закабаля­ ли обедневших общинников и, возвышаясь над ними и экономически, и политически, превращались в низший слой господствующего класса.

Функция раннефеодального государства, с этой точки зрения, состоя­ ла главным образом в оформлении и упрочении новых порядков.

Я припоминаю то недоверие и даже сопротивление, с какими встре­ тили старшие коллеги и учителя мою гипотезу о решающей роли коро­ левских пожалований в процессе трансформации английского и нор­ вежского социального строя. Но данные древнеанглийских и древне­ норвежских источников подрывают господствовавшую доктрину. Ныне я могу с удовлетворением отметить, что, как свидетельствует новейшая историография, и в других регионах Европы общественно-политичес­ кое развитие в значительной мере шло именно теми путями, которые были мною намечены в 50-е и БО-е годы.

Что касается сельской общины, то указаний на ее существование у древних германцев и в начале Средневековья невозможно обнаружить в источниках этой эпохи. Этот вывод подтверждается как памятниками письменности, так и свидетельствами археологии, истории древних посе­ лений и топонимики. Преобладающей формой аграр­ (Siedlllngsgeschichte) ного поселения был в тот период хутор. Население было редким, и, соб­ ственно, лишь к концу 1 тыснчелетия н.э., в результате все шире развер­ тывавшейся внутренней колонизации, и под воздействием крупных землевладельцев стал шире распространяться деревенский тип по­ селения, а жители деревни оказались связанными между собой различ­ ными общинными распорядками.

В свете этих наблюдений, теория о выдвинутая в Markgenossenschaft, XIX веке немецкими учеными и взятая на вооружение марксизмом, давно уже обнаружила свою несостоятельность. Но в контексте совет ской медиевистики середины нашего столетия пришлось выдержать на­ стоящую борьбу для того, чтобы продемонстрировать, что указанная теория есть не более, чем научный миф. И здесь изучение скандинав­ ских памятников оказалось в высшей степени полезным.

Анализ древнескандинавских текстов продемонстрировал огромную роль, которую в жизни народов Севера играл обмен дарами. Существен­ ность функции обмена дарами в их общественной практике и в эмоцио­ нальных отношениях была показана уже в трудах великого датского уче­ ного В. Грёнбека. Новый импульс к изучению института дара дало знаме­ нитое исследование французского этнолога М. Мосса. И тем не менее изу­ чение этого феномена на древнескандинавском материале в качестве про­ блемы исторической антропологии относится лишь к последним десяти­ летиям. Многочисленные свидетельства нарративных и поэтических тек­ стов, полностью подтвердив тезис Мосса о том, что обмен дарами в тради­ ционных обществах представляет собой «универсальный социальный факт», показали: принцип give and take был одним из наиболее рельефных проявлений более общего принципа взаимности, которым бьUJИ прониза­ ны по сути дела все стороны общественной, хозяйственной, религиозной и правовой действительности. В самом деле, господствовавшая у сканди­ навов-язычников традиция кровной мести, наряду с иррациональными моментами, которые диктовались эмоциями, предполагала скрупулезный и придирчивый подсчет жертв, понесенных той или иной стороной в ходе распри, а при установлении размеров возмещений за убийство и раны принимались во внимание честь и достоинство участников вражды, их родственные и дружеские связи, родословные и обшественный вес. Но на принципе и! des строились и отношения древних скандинавов с богами:

do они почитали того или иного бога, выбранного себе в качестве покрови­ теля, и приносили ему жертвы в ожидании помощи и содействия с его сто­ роны. Если последнее условие, как им казалось, не выполнялось, они счи­ тали себя свободными от обязательств по отношению к сверхъестествен­ ному патрону. В этот обший контекст взаимности входил и обмен дарами.

С их помощью крепили дружбу и заручались поддержкой. Исполняя хва­ лебную песнь в присутствии конунга, скальд рассчитывал на немедленную шедрую награду, причем этот дар со стороны вождя (драгоценное запяс­ тье, плащ, украшение и т.д.) имел не только, а, может быть, и не столько материальную стоимость, сколько должен был продемонстрировать связь скальда с вождем;

вознаграждая скальда или дружинника, вождь, соглас­ но тогдашним верованиям, приобщал их к своей магической «удаче».

Обмен дарами и пиршественные сборища в свете данных, собранных к настояшему времени медиевистами, приобретают особое значение. Ис­ торики-марксисты, ориентированные на изучение отношений эксплуата­ ции и зависимости, не принимали в расчет таких институтов традицион­ ного общества, которые не соответствовали используемым этими истори­ ками моделям. Между тем выясняется, что дары и пиры сохраняли значе­ ние существенных узлов социальных связей не только на относительно архаических стадиях развития, но и на протяжении всего Средневековья.

Изучение проблем власти и собственности, принципа взаимности (recipmcity), обнаруживаемого, как уже упомянуто, в самых различных формах социального общения древних скандинавов, все вновь и вновь ] проводило меня к человеческому измерению истории. Влияние историков ментальностей Школы «Анналов» во многом облегчило для меня переход на позиции исторической антропологии. Однако наиболее мощные им­ пульсы в этом направлении я, несомненно, получил из древнескандинав­ ских текстов. В конце концов, саги об исландцах и норвежских конунгах, песни «Старшей Эдды» И поэзия скальдов все на свой лад говорят о че­ ловеке, об его идеалах и фантазиях, об его верованиях и нормах поведения, проявляющихся в поступках и деяниях. Эти памятники оставались немы­ ми и невыразительными для меня до тех пор, пока я пытался задавать им вопросы, продиктованные узким и традиционным пониманием того, что такое социальная история. Лишь тогда, когда стало выясняться, что соци­ альное и культурное представляют собой смысловое единство, я сумел раз­ работать новые вопросы, более адекватные для проникновения в эти па­ мятники. Древняя Скандинавия и прежде всего Исландия с ее уникаль­ ным для средневековой Европы богатством текстов (к тому же записанных не на омертвевшей латыни, а на живом родном языке) явил ась своего рода исследовательской лабораторией, в которой можно было разработать но­ вые методы и новые подходы к изучению Средневековья в целом. Нигде на континенте Европы той эпохи не удается в такой же мере приблизить­ ся к человеку и его самосознанию, как на скандинавском Севере. Я имею в виду не столько выдающихся индивидов, сколько человека вообще, «про­ стого» человека во всем многоразличии его жизненных проявлений.

Поэтому наряду с такими проблемами, как понятие героического в «Старшей Эдде», как комика богов, как стиль саги, историческая кон­ цепция «Круга Земного», непосредственно связанная с идеей судьбы, как роль права в качестве всеобщего регулятора социальной жизни, пе­ редо мной стали вырисовываться более общие вопросы о картине мира средневекового человека и особенностях народной культуры и религи­ озности. Странным образом, мои французские коллеги, которые рабо­ тают над этими же проблемами, сосредоточиваются преимущественно на памятниках романизованных регионов Европы, тем самым ограни­ чивая поле своих наблюдений. Знакомство со скандинавской специфи­ кой дало мне иную отправную точку для поиска и открыло несколько иную перспективу. Ни в коей мере не упуская из виду локальные особен­ ности исторического развития, медиевист, по моему убеждению, не может не стремиться к более всеохватному синтезу, в свете которого и все это многообразие могло бы при обрести новый смысл.

Среди проблем исторической антропологии за последние годы по­ степенно все яснее вырисовывается проблема человеческой личности.

Все более обветшавшей представляется точка зрения о том, что о чело­ веческой личности и индивидуальности можно говорить лишь приме­ нительно ко времени, когда были созданы автобиографии или испове­ ди выдающихся авторов и мыслителей типа Абеляра или Гвибера Но­ жанского, Сюжера из Сен-Дени или Хильдегарды БингенскоЙ. Тезис Буркхардта об «открытии мира и человека» в эпоху Ренессанса проти­ воречит выводам, к которым приходят историки. Размышления над на­ копленными наукой данными подвели меня к идее о том, что процесс осознания человеческим индивидом самого себя не шел линейно на протяжении Средневековья, он имел свои подъемы и спады.

И здесь материал исландских памятников открывает новые большие возможности для реконструкции истории личности в Средние века.

Персонажи семейных саг отнюдь не представляли собой безликих но­ сителей социальных ролей, якобы лишенных индивидуальности. В эд­ дических «Речах Высокого» в центре внимания одиночка, проходя­ щий свой жизненный путь среди опасностей и сложностей социальной жизни, и столь же одиноки и самодостаточны протагонисты германс­ кой и скандинавской поэзии. Скальды дохристианского времени заяв­ ляли о своем Я несравненно более решительно, нежели на то осмели­ вались их современники поэты и писатели континента. Лишь с тор­ жеством христианства с его учением о гордыне как самом тяжком из смертных грехов, индивиду поневоле пришлось налагать узду на свою способность к самораскрытию. Сословно-корпоративный строй, утвер­ дившийся в Европе, вел к подчинению индивида группе. Таким обра­ зом, история человеческой личности в средневековой Европе представ­ ляла собой в высшей степени противоречивый процесс. Было бы не­ правильно приравнивать индивидуальность человека, жившего на заре этой эпохи, к индивидуальности человека Возрождения, ибо перед нами во многом существенно различные типы личности. Но столь же неверно было бы и игнорировать личность человека дофеодального об­ щества, сколь ни своеобразна ее структура.

Исследователи этой проблемы, ограничивавшиеся анализом текстов XIl церковных деятелей, говорят о «рождении индивидуальности» в веках. Те же историки, которые руководствуются моделью лично­ XIII сти, сложившейся в Новое время, вообще не допускают мысли о ее су­ ществовании в Средние века. На мой взгляд, в истории Европы сменя­ лись разные типы личности, и анализ древнескандинавских источников дает достаточные основания для такого заключения.

Вот почему я скандинавист. И вот почему я не только скандинавист.

По моему убеждению, исследование древнесеверных памятников не может быть оторвано от анализа континентальных средневековых тек­ стов. В поле напряжения, образуемом сопоставлением тех и других, от­ крываются новые возможности познания средневековой культуры и со­ циальной структуры.

Примечания 1 См., В частности: а также диа­ Pierre Nora, ed. 1987, Essais d'ego-Ilistoire, Paris, логи и беседы с их КОоlлега.\Ш Жоржа Дюби и Жака Ле Гоффа.

АагоnGurevich, 1992, «WllY аш 1 not а Byzantinist,)? Ношо Byzantinus: Papers in Нопor of Alexander Kazhdan, eds. А. CLltler & S. Frank1in, (DLlшЬаrtоп Oaks Papers, 46), Washington, рр. 89-96.

3 Joseph Bosworth & TN. Tolla, 1976, An Anglo-Saxon Dictionary, Oxford.

Конец 50-х и начаоlО 60-х годов, когда я вел свои поиски в указанном выше направлении, как известно, был в России периодом напряженных раЗМЫШоlе­ ний и дискуссий. СМЫСЛ которых заключался в том, чтобы преодолеть догма­ тизм и изыскать новые возможности для развития мысли. Вне этого интеллек­ туального климата мои собственные искания были бы едва ли возможны.

«Здда)) И сага ~ Предисловие В работах по истории культуры встречаются два взаимно исклю­ чающих подхода. Для одного характерно стремление макси­ мально приблизить культуру прошлого К современности;

при этом исходят из предпосылки, что люди всегда, на всех этапах своей истории, были в общем одинаковы, воспринимали и мир, и самих себя приблизительно так же, как мы теперь, и потому нич­ то не мешает нам понять образ мыслей и поведение людей далеких эпох.

Человек историческое существо, говорят сторонники второго под­ хода. Мировосприятие и самосознание людей изменчивы, каждая куль­ турная традиция в высшей степени своеобразна, и о ней можно судить только при условии, что мы постараемся выявить ее специфику и осте­ режемся переносить в другую культуру систему взглядов, которые при­ су щи культуре, более нам близкой. Понятность поступков людей, при­ надлежащих далекой культуре, может быть обманчива, ибо в действи­ тельности ими нередко двигали совсем иные побуждения, чем те, какие движут нами.

Нетрудно видеть, что первый подход к изучению культуры не по­ рождает тех трудностей, которые неотъемлемо присущи второму: судить по аналогии куда проще, нежели искать различия, которые таятся даже там, где, на первый взгляд, налицо сходство. Но опасность этого мето­ да состоит в том, что мы можем навязать людям другой эпохи собствен­ ные мысли и эмоции, нашу картину мира. Такой метод антиисторичен.

При противоположном подходе исследователь должен разрешать посто­ янно возникающие перед ним загадки: что означали те или иные по­ ступки или высказывания людей прошлого, если пытаться их оценить не с сегодняшней точки зрения, но в контексте их собственной культу­ ры? Естественно, применение этого метода, исходящего из презумпции инаковости, своеобразия, неповторимости изучаемой культуры, к кон­ кретному материалу требует колоссальных усилий, но, я убежден, толь­ ко такой метод отвечает требованиям современной исторической науки.

Упомянутые противоборствующие установки стали предметом дис­ куссии и в скандинавистике. В самом деле, в научной литературе саги нередко трактуют как своего рода романы, авторы которых ничем, по существу, не отличаются от современных романистов. Среди интерпре­ таторов героической поэзии распространено понимание древнегерман­ ских и древнескандинавских героев как личностей, совершенно свобод но принимающих свои героические решения, они являют собой образ­ цы поведения и воплощают идеалы чести, верности и долга. Толкова­ тели песней о богах иногда видят в асах и ванах, двух семьях скандинав­ ских языческих богов, «тех же людей», а в мире «Старшей Эдды» «ре­ альный человеческий мир», В котором нет ничего потустороннего, ибо эддический миф якобы лишен религиозного содержания. Осмеяние богов в этих песнях сводят к «проявлению радости и веселья».

Так ли это') Выдерживают ли подобные оценки проверку текстами?

В распоряжении скандинавистов имеется обширнейший свод па­ мятников древнеисландской письменности. Среди них выделяются «Эдда» И саги произведения, которые представляют собой наиболее крупный вклад исландцев в мировую культуру. Вместе с тем эддические песни о богах и героях и саги, прозаические повествования о самих ис­ ландцах, полнее всего выражают неповторимые особенности исландс­ кой культуры Средних веков. Выявить, по возможности, некоторые из этих особенностей такова цель предлагаемой читателю книги.

Специфика жанров диктует исследователю метод раздельного изуче­ ния саг и песней «Эдды». Но эти произведения входили в состав более обширного и противоречивого целого духовного универсума народов Северной Европы. Для того чтобы уяснить природу этого целого, того миропонимания, которое лежало в его основе, нужно вскрыть связи между отдельными группами памятников. Только в этом случае мы мо­ жем надеяться на то, что в какой-то мере постигнем внутренний мир людей, создавших грандиозный миф, поэтический эпос и великолеп­ ную прозу. Только при этом условии нам удастся хотя бы отчасти про­ никнуть в их систему ценностей.

Поэзия и проза Исландии, острова на далекой периферии Европы, при всей их специфичности не были полностью оторваны от большо­ го мира европейской культуры. Мало этого, исландскую культуру вряд ли можно правильно понять при изолированном изучении. Вопрос зак­ лючается в том, имеем ли мы дело только с «заимствованиями» И «вли­ яниями», О которых так много пишут сейчас скандинависты на Западе, или же с более глубоким явлением: не обнаруживаются ли в литерату­ ре Ирландии в своеобычном преломлении существенные признаки средневековой культуры вообще?

Мою задачу в немалой степени облегчает наличие в советской скан­ динавистике ряда серьезных работ, в которых изучаются саги, «Эдда» И другие произведения древнеисландской словесности. Прежде всего это книги М.И. Стеблин-Каменского и Е.М. Мелетинского. Читателю те­ перь доступны в русском переводе многие памятники древнесеверной литературы. Поэтому я мог сосредоточить свое внимание на менее яс­ ных или слабо изученных аспектах исследования саг и «Эдды».

Написать книгу об «Эдде» и саге меня побудило еще одно обстоя­ тельство. В «культурный фонд» современного образованного человека включаются такие произведения высокой словесности древности, как «Илиада» или диалоги Платона, такие памятники литературы западно­ европейского Средневековья, как «Песнь О Роланде» или «Божествен­ ная комедия»;

нынешнему широкому читателю известно, что Эсхил трагик, Гораций поэт, а Плиний или Абеляр писали прозой. Между тем не знать «Эдды», не уметь отличить «Старшую Эдду» от «Младшей», не прочитать «Сагу О Ньяле», спутать сагу с песнью, видимо не счита­ ется зазорным. Памятники древнескандинавской литературы в упомя­ нутый «культурный фонд» входят отнюдь не часто. Чем это вызвано?

Думаю, прежде всего тем, что до недавнего времени из-за отсутствия перевоДов читатель был л.ишен возможности познакомиться с лучшими творениями исландцев и оценить ни с чем не сравнимый культурный подвиг этого небольшого народа на северной окраине Европы. Но есть и иные причины.

В отличие от литературы античного мира памятники древнесевер­ ной литературы попали в круг интересов европейцев сравнительно по­ здно, только в конце ХУНl и начале в., и даже в Германии эти про­ XIX изведения довольно долго встречали непонимание. Фридрих Н Прус­ ский заявил, что «Песнь О нибелунгах» «не стоит ломаного гроша», и сам Гёте относился к эддическим мифам с предубеждением. Класси­ цизму, усматривавшему корни европейской культуры в греко-римской древности, нелегко было принять Тора и Зигфрида. Романтики во мно­ гом расшатали эту одностороннюю традицию, но плоды ее мы пожина­ ем и по сей день.

Было бы, однако, не всей правдой, если б мы ограничились только констатацией так неудачно для (Эдды» и саги сложившейся историко­ литературной ситуации. Дело и в самом характере памятников северной литературы. Ее персонажи совершают поступки и обмениваются репли­ ками, но эти деяния и речи не всегда нам понятны: мотивы, двигавшие людьми, и смысл слов, ИМИ произносимых, подчас скрыты от нас. Эта культура архаична по своему строю и внутреннему содержанию, по сво­ им ценностям. Поэзия и мифология «Старшей Эдды», песни скальдов и даже саги требуют расшифровки. Для того побы их понять и оце­ нить, нужен обстоятельный комментарий. Мы возврашаемся к вопро­ су, с которого начали разговор, - к вопросу о настоятельной необходи­ мости проникновения во внутренний мир людей, создавших эти худо­ жественные творения. Собственно, то, что предлагается далее читателю, это своего рода комментарий к некоторым произведениям.

Книга выросла из лекций, читанных мною на филологическом фа­ культете МГУ начиная с г., и я посвящаю ее моим слушателям.

1. «Эдца»

Героический эпос, миф и ритуал Н аиболее ранние упоминания героических песней и сказаний германских народов встречаются у римских и раннесредневе­ ковых латинских авторов Тацита, Иордана, Павла Диакона, в житии св. Лиудгера, у Алкуина, Эйнхарда, Видукинда Кор­ вейского, Саксона Грамматика. Одни, как Тацит или Эйн­ хард, лишь указывают на существование героической поэзии, не рас­ крывая ее содержания;

другие, особенно подробно - датский историк начала в. Саксон Грамматик, используют эти сказания. Наиболее XIH ранние из сохранившихся произведений героического эпоса англо­ саксонские поэмы «Беовульф» (возникла в УН! в., запись около 1000 г.), «Битва в Финнсбурге» в.), «Видсид» и «Жалобы Деора» (Х в.);

не­ (lX мецкая «Песнь О Хильдебранде» (на древневерхненемецком языке, на­ чало в.), «Вальтарий» (на латинском языке, в.). Главный же мас­ IX IX сив записей героического эпоса датируется ХН! в.: немецкая «Песнь О нибелунгах», исландская поэтическая «Старшая Эдда» и прозаическая «Младшая Эдда», норвежские «Сага О Вёльсунгах» и «Сага о Тидреке»

(записанная в Бергене со слов немецких купцов). Мотивы героической поэзии использованы в ряде скальдических поэм (Песнь О Харальде», «Перечень Инглингов», «Речи Эйрика», «Речи Хакона» и др.). Герои­ ческие сказания излагались в «сагах О древних временах», сохранив­ шихся (Сага О Хрольве Жердинке») либо утраченных, но I(Iспользован­ ных средневековыми авторами (Сага О Скьёльдунгах»), в народных балладах позднего Средневековья. Важный материал исследователям германоскандинавского эпоса дают изображения на памятных камнях (обычно с руническими надписями), резьба по дереву (на порталах нор­ вежских церквей и на некоторых предметах) и кости (особую ценность имеет «Клермонский ларец»), вышивка на гобеленах.

Трудность изучения литературных памятников состоит в том, что все их записи произведены в христианское время, намного позднее пери­ ода их возникновения и полноценного бытования, которое приходится на эпоху от Великих переселений народов оу- УI вв.) и ДО эпохи викин­ гов ОХ-ХI вв.). Героические песни и сказания подверглись впослед­ ствии сознательному или невольному редактированию. Исследователям постоянно приходится реконструировать их «исходное» содержание.

Крупнейший германист первой половины нашего века А. Хойслер обо­ сновал теорию развития эпоса от сравнительно краткой героической песни к развернутой эпопее;

классическим примером «разбухания,) песни в эпос является переход от исландских песней о Сигурде и Атли к обширной рыцарской эпопее «Песни О нибелунгах». Явление, с ко­ торым особенно часто сталкиваются скандинависты, циклизация:

мотивы, сушествовавшие независимо один от другого, и песни, воспе­ вавшие разных героев, предстают объединенными в цикл, поначалу обособленные персонажи выстраиваются в генеалогической последова­ тельности. Так, Хельги, Убийца Хундинга, представитель датского рода Скьёльдунгов, включается в род 8ёльсунгов;

Сигурд становится сыном Сигмунда и тоже 8ёльсунгом, т.е. в конечном счете потомком Оди­ на;

Хёгни из дружинника бургундских королей делается их братом и обретает сына-мстителя;

безродная богатырша Брюнхильд преврашает­ ся в сестру гуннского короля Атли;

Гудрун, первоначально, по-видимо­ му, погибавшая в том же пожаре, который она разожгла для Атли, ока­ зывается (через свою дочь от Сигурда Сванхильд) втянутой в события при готском дворе Ёрмунрекка.

«Старшей Эдде,), наиболее полном и художественно ценном со­ брании германской поэтической мифологии и эпоса l песни о героях довольно четко отделяются от песней о богах. Асы, как правило, непос­ редственно не вмешиваются в жизнь героев, и если место действия в мифологических песнях Асгард либо страна великанов, но не мир людей, то подвиги и злодеяния, служашие сюжетами героического эпо­ са, свершаются на Рейне, в державе гуннов, в готском королевстве, хотя топографические и этнические координаты в этих поэмах крайне рас­ плывчаты и противоречивы. Еше более неопределенно время действия героических песней. Это славное далекое прошлое, внутри которого отсутствует хронологическая последовательность и все герои сушеству­ ют в одновременности, хотя бы их исторические прототипы и жили в разное время. Особенно очевиден принцип эпического совмешения во времени в англосаксонской поэме «8идсид», где поэт посещает дворы государей, в действительности не являвшихся современниками. Нет и ясного разграничения между мифологическими изначальными време­ нами и героической эпохой. отдельных случаях героические сказания приурочиваются, правда, к определенной эпохе. Так, датский конунг Фроди, сын Фридлейва, сына Скьёльда, который в свою очередь был сыном самого Одина, наследовал отцу «в те времена, когда Август ке­ сарь водворил на всей Земле мир. Тогда родился Христос,) (Младшая Эдда,». Но это явно позднейшее добавление.

Тем не менее. ряде существенных моментов граница между мифом и эпосом германщ:в оказывается расплывчатой или вовсе исчезает.

Прежде всего обращает на себя внимание тенденция возводить роды германских и скандинавских королей и знати к асам;

таковы генеало­ гии Инглингов, Скьёльдунгов, 8ёльсунгов, англосаксонских королевс­ ких династий. Героев, павших на поле боя, по убеждению древних скандинавов, принимает в своем чертоге 8альхалле Один: он собирает воинство, во главе которого сразится с чудовищами в грядущей роковой битве. Попытки представителей старой натурмифологической школы сблизить героические персонажи с мифом путем истолкования их как символов или аллегорий природных явлений (например, трактовка эпо са о Сигурде как солярного мифа) давно оставлены наукой. Реакция исследователей на произвольные интерпретации натурмифологов выра­ зилась, в частности, в том, что германский эпос последовательно деми­ фологизировался. Присутствие в нем Одина и других мифологических персонажей (особенно часто в «Саге О Вёльсунгах») сочли позднейши­ ми «романтическими» добавлениями, а изображение Фрейра, Ньёрда и асов в качестве основателей, королевских династий ученым евгеме­ ризмом Средних веков.

Демифологизация германского эпоса была вызвана, однако, не только потребностью покончить с обветшавшим натурмифологизмом, но и тенденцией видеть в героической поэзии в противоположность романтическому взгляду на миф и эпос как на продукты бессознатель­ ного коллективного творчества народа (по я. Гримму, «эпос сам себя творит») исключительно продукцию индивидуального письменного творчества, «книжный эпос», оставляя в стороне его народно-Фольк­ лорные истоки (А. Хойслер и его школа). Между тем архаика ряда мо­ тивов героического эпоса вне сомнения. Вопрос заключается в том, восходят ли они к сказке или к мифу, либо нуждаются в каком-то ином объяснении. К подобным архаическим мотивам можно отнести рожде­ - ние и детство героя (он плод кровосмешения: Сигурд сын Синфь­ ётли И Сигню, брата и сестры;

у него нет родителей, как в одной из ран­ них версий сказания о Сигурде;

он живет в лесу и воспитывается куз­ нецом-колдуном;

он необычайно быстро развивается, как, например, Сигурд, или, наоборот, медленно, как Хельги, Старкад, Греттир и дру­ гие персонажи саг);

борьбу героя с драконом или иным чудовишем (Бе­ овульф, Сигмунд, затем Сигурд);

добывание чудесных предметов (меча, плаща-невидимки и Т.П.);

сватовство к деве-богатырше (Брюнхильд), сопровождающееся испытаниями ловкости, силы и отваги;

обмен геро­ ев (Гуннара и Сигурда) обличьями и оборотничество (превращение Фафнира в дракона, Отра в выдру, Сигмунда и Синфьётли в волков);

пробуждение героем спящей девы (валькирии);

его неуязвимость (ро­ говая оболочка Сигурда);

тема золотого клада (золото Нифлунгов);

роль живых существ (конь, птицы) и неодушевленных предметов (меч, КО'­ пье) в судьбе героя и Т.П.

Первое напрашивающееся объяснение заимствование этих моти­ вов из сказки. Однако сходство между героическим эпосом и сказкой заканчивается, как только переходят от сопоставления обособленных тем и мотивов к сравнению целого, здесь разительная противополож­ ность бросается в глаза. Во-первых, сказка никогда не воспринималась как повествование о подлинных событиях, героическая же песнь пре­ тендует на истинность. Во-вторых, в сказке действие происходит в ус­ ловном времени и в «некотором царстве», а героический эпос, опира­ ясь на память о Великих переселениях (сколь бы она ни трансформи­ ровалась), локализует подвиги героев в определенных странах и коро­ левствах и относит их к далекому прошлому: иными словами, абсолют­ ной неисторичности сказки противостоит историчность героического сказания, и уже Тацит писал, что песни о героях единственный из­ вестный германцам вид исторического повествования 2 • В-третьих, в противоположность сказке, ориентированной на счастливый конец (ге рой добывает сокровище, царство, невесту), героический эпос герман­ цев пронизан пафосом смерти, постигающей его героев. Страшные ис­ пытания, которым нередко подвергаются персонажи сказки, не пугают, ибо заведомо известен благополучный исход их приключений, тогда как героические песни или сказания должны были потрясать ужасом аудиторию. Распространунные их темы: муже-, брато- и детоуБИЙСТRО, кровавые расправы, месть, нарушение клятв верности и побратимства и Т.п. В центре внимания фигура героя, один на один встречающего свою судьбу, и все сосредоточено на том, как он ее Rстретит, от это­ го зависела его посмертная слава.

Таким образом, можно говорить о сходстве ряда тем и мотивов герои­ ческого эпоса и сказки, но эти элементы в том и другом случае ВКЛЮ'lа­ лись в совершенно противоположные жанровые и идейные целостно­ сти. Для преодоления этого разрыва В.М. Жирмунский предложил ком­ промиссную концепцию древнейшей «богатырской сказки», которая, по его мнению, включала в себя не разрозненные мотивы сказочного характера, а целую их систему. Современные неомифологи (О. Хёфлер, Ф.Р. Шрёдер, Я. де Фрис, К. Хаук, Ж. Дюмезиль) склонны искать ис­ токи эпических сюжетов в сфере мифа, но не природного, как ученые на­ чала в., а в ритуально-мифологических архетипах, в обряде и культе.

XIX Опорой для построений неомифологов послужили идеи современ­ ного религиоведения. Разделяя теорию М. Элиаде об архаическом восприятии хода времени и жизни в категориях «вечного возвращения') (в формах ритуала и периодического воспроизведения мифа) к «изна­ чальному» сакральному времени, к мифологическому архетипу в мо­ менты сезонного празднества, указанные исследователи отрицают пло­ дотворность чисто литературоведческого анализа германского героичес­ кого эпоса (на чем настаивали А. Хойслер, Г. Шнайдер и др.) и видят в нем центральное звено коллективного сознания в эпоху начинавше­ гося высвобождения человека из «первобытной сакральной связаннос­ ТЮ), когда миф сохранял еще жизненную эффективность, но уже «при­ обретало свои права земное и человеческое» (Ф.Р. Шрёдер). В этой «по­ граничной зоне» мифологические сюжеты и сцены культовых действий и игр сливались воедино с историческими преданиями;

миф давал об­ щезначимый символ критерий для оценки событий. Естественно по­ этому, что круг коллективных культовых представлений, лежавших в основе мифа, оплодотворил также и героический эпос.

Психологизированные мотивации поступков героев эпоса (любовь, ревность, алчность, ненависть) эти исследователи считают вторичными.

Поединок героя с драконом возводят к деяниям бога, который преодо­ левает олицетворяемый чудовищем хаос. Исток мотива борьбы между отцом и сыном (Песнь оХильдебранде») Я. де Фрис усматривает в мифе о боге, убивающем собственного сына (Один Бальдра), и пред­ полагает, что Хильдебранд посвятивший себя Одину воин и даже его ипостась. О. Хёфлер настаивает на том, что Дитрих Бернский (его ис­ торический прототип остготский король Теодорих) уже при жизни был обожествлен и считался воплощением Водана, а после своей смер­ ти выступал в роли предводителя «дикой охоты» (войска мертвых) иными словами, в данном случае историческое лицо сделал ось персо нажем героического эпоса посредством перехода в сферу мифического и культового. Построения неомифологов в ряде пунктов не выдержива­ ют критической источниковедческой проверки З • В них немало произ­ вольных заключений и натяжек. Вместе с тем вряд ли возможно вооб­ ще отрицать связь между героическим эпосом и мифом (и ритуалом, трудно отличимым от мифа). Достаточно обратиться хотя бы к некото­ рым персонажам таким, как Хельги, Сигурд, Хаддинг, Старкад.

Начнем с Хельги. Собственно, в эддических песнях и в сагах фигу­ рируют несколько Хельги, которые в «Старшей Эдде, частично сближе­ ны. В отличие от других персонажей героического эпоса южногерман­ ского происхождения, вроде нибелунгов или Атли, Хельги герой чи­ сто скандинавский. Согласно датским преданиям, король из династии Скьёльдунгов Хрольв Жердинка был плодом кровосмесительного бра­ ка Хельги с собственной дочерью (ср. рождение Синфьётли в «Саге О Вёльсунгах»). Хельги пользуется покровительством валькирий бога­ тырских дев-воительниц, дочерей Одина, из их числа и его возлюблен­ ная. Ряд черт Хельги указывает, по мнению Е.М. Мелетинского, на происхождение сюжета из «богатырской песни-сказки» (детство героя:

- по одной версии раннее возмужание, по другой наоборот, запозда­ лое;

ритуальное посвящение героя и наделение его именем духом-хра­ нителем;

героическое добывание невесты). О. Хёфлер предполагает, что (Helgi - Хельги «священный», «посвященный») культовое имя жер­ твы в древнем германском религиозном центре, описанном Тацитом.

Как рассказано в 39-й главе «Германии», в священную рощу семнонов, где приносились человеческие жертвы, нужно было входить в оковах;

между тем место гибели Хельги, согласно «Второй Песни о Хельги Убийце Хундинга», - Fj6turlundr, «Роща Оков». Возлюбленная Хельги - валь­ кирия, по Хёфлеру, - жрица, руководящая жертвоприношениями;

убийство Хельги совершается копьем Одина, что символизирует обнов­ ление королевской власти посредством ритуальной жертвы. Мотив смерти и вторичного рождения Хельги и его возлюбленной, возможно, отражает представления об эйнхериях павших в бою героях, пирую­ щих вместе с Одином в Вальхалле, и о хьяднингах, которых валькирии возрождают для новых битв. По Хёфлеру, эти представления связаны с древнегерманскими тайными воинскими мужскими союзами 4.

Образ легендарного героя Сигурда-Зигфрида, объединяющий мифо­ логические и сказочные мотивы, вызывал интерес как континенталь­ ных, так и северных германских народов на протяжении обширной ис­ VI торической эпохи, начиная с У или в. и вплоть до конца Средневе­ ковья. Что касается исторической основы, то попытки некоторых уче­ ных ее нащупать (путем идентификации Сигурда с древнегерманским героем Арминием либо с одним из франкских или бургундских королей в. по имени Сигерик, Сигиберт) малоубедительны. Подвиги Сигур­ VI да явно сказочно-мифические, и сам он скорее герой мифа или - сказки, а не исторический персонаж.


Для мифологического героя характерна уже неясность его проис­ хождения. В большинстве версий он назван сыном Сигмунда, сына Вёльсунга (по «Беовульфу», именно Сигмунд убийца дракона;

в бо­ лее поздних вариантах легенды этот подвиг приписывается уже Сигур ду). Имя Вёльсунг одно из имен Одина. Но в «Речах Фафнира» Си­ гурд да вопрос поверженного им чудовища, чей он сын, отвечает: «Я зверь благородный, // был я всю жизнь // сыном без матери;

// нет и отца, / / как у людей, / / всегда одинок я». Правда, вслед за тем он при­ знается, что его отец - Сигмунд, однако, как показал Е.М. Мелетинс­ кий, исследовавший обширный сравнительный материал, в словах Си­ гурда о своем одиночестве и безродности можно видеть реликт пред­ ставлений о богатыре-родоначальнике, «первом человеке», зародив­ шемся на заре мироздания (о Сигурде-найденыше, приплывшем по волнам в стеклянном сосуде, повествует и «Сага О Тидреке»)5. С этим согласуется и подвиг Сигурда умерщвление дракона: его можно тол­ ковать как акт культурного героя, одолевающего силы хаоса. о. Хёфлер, который связывает сказание о Сигурде с культовыми новогодними иг­ рами, известными из истории разных народов мира, видит в борьбе Сигурда с драконом героико-мифический символ исторического собы­ тия битвы германцев во главе с Арминием против римлян в Тевтобур­ гском лесу г. н. э.).

( Прежде чем убить Фафнира, Сигурд воспитьrвался у сказочного кол­ дуна-кузнеца Регина, брата дракона (тема, типичная для архаического эпоса), и Регин выковал ему меч Грам, которым Сигурд рассек его на­ ковальню. Регин подстрекал Сигурда убить Фафнира, позарившись на клад, которым тот обладал. Этот клад достался Фафниру, после того как он убил собственного отца, а последний получил его от асов в качестве выкупа за убитого ими его сына Отра;

асы же эти сокровища добыли у карлика Андвари, причем тот наложил на золото проклятье: оно погу­ бит всякого, кто будет им владеть. Таким образом, магическое средство изобилия, сокровища карликов и богов превращаются в роковое богат­ ство, приносящее несчастье его обладателям. Когда кровь Фафнира попала ему на язык, Сигурду стали понятны речи птиц, и от них он узнал о замысле Регина умертвить его, после чего Сигурд убил и Регина, добыл сокровища Фафнира из его логова и отправился на вершину Хиндарфь­ ялль, где лежала окруженная огненными щитами и усыпленная Одином валькирия Сигрдрива, наказанная отцом за то, что даровала победу в битве не тому, кому ее предназначил Один. Пробудив ее, Сигурд полу­ чил от нее мудрые советы и обручился с нею. При помощи Одина Си­ гурд отомстил сыновьям Хундинга убийцы своего отца Сигмунда.

Вследствиt. лакуны в тексте «Старшей Эдды» следующий подвиг Сигурда его сватовство к Брюнхильд по поручению Гуннара изве­ - стен лишь из бо!. е поздних версий «Сага О Вёльсунгах», «Песнь о ни­ белунгах»), в которых этот сюжет в той или иной мере переработан. В,Саге о Вёльсунгах» Сигрдрива уже отождествлена с Брюнхильд. Хотя Сигурд И обменялся с Брюнхильд клнтвами верности, он забывает о ней, после того как Гримхильд, мать Гьюкунгов (Гуннара, Хёгни и Гот­ торма), к которым приехал Сигурд (неизвестно, когда легенда о Сигурде была объединена с легендой о бургундах и тем самым мифический ге­ рой был введен в круг исторических или квазиисторических персона­ жей), дала испить ему напиток забвения;

Сигурд женитсн на Гудрун и становится побратимом Гуннара и Хёгни. Гуннар сватаетсн к Брюн­ хильд, но поскольку она дала обет выйти замуж только за того, кто одо леет окружающий ее чертог огненный вал, а на подобный подвиг ока­ зывается способным один Сигурд, то Сигурд на время испытания ме­ няется обличием с Гуннаром и проезжает через огненный вал. Он про­ водит у Брюнхильд три ночи, положив между нею и собой обнаженный отравленный меч.

После свадьбы Гуннара с Брюнхильд Сигурд вспоминает о клятвах, которыми они обменялись. Во время спора между Гудрун и Брюнхильд О том, чей муж более могуч, обман, связанный со сватовством, откры­ вается, и разгневанная Брюнхильд требует от Гуннара убить Сигурда, как нарушителя обетов 6 • Подстрекаемый женой, честь которой оскор­ блена, Гуннар решается на убийство Сигурда, и этот замысел исполняет Готторм, не связанный с Сигурдом клятвой побратимства. Сигурд убит, по одной скандинавской версии, в лесу, по другой в постели, по тре­ тьей на тинге. Согласно «Песни О нибелунгах», его убивают в лесу, во время охоты.

Изначальным мотивом сказания о гибели Сигурда Ф.Р. Шрёдер счи­ тает миф об убийстве сына бога демоном, принявшим образ вепря (по некоторым версиям этого эпоса, Сигурд был убит во время охоты на веп­ ря, и убийцы по возвращении домой утверждали, будто его умертвил вепрь);

при этом Шрёдер напоминает о мифе об Адонисе, также убитом вепрем. В «Песни О нибелунгах» мотивировка убийства Зигфрида услож­ няется: требование Брюнхильды не рещающая его причина;

Зигфрид, продемонстрировавший своими подвигами превосходство над Гунтером (к тому же он и сам - нидерландский принц), представляет угрозу для вла­ сти бур гундо В, и Хаген вассал Гунтера устраняет его. Феодальный - эпос иначе оценивает события традиционного сюжета, нежели архаизи­ рующий эпос скандинавов. В этой связи показательно, что юношеские подвиги Зигфрида (борьба с драконом, добывание клада и плаща-неви­ димки) не изображены в «Песни о нибелунгах», но лишь упоминаются в рассказе Хагена при появлении героя при бургундском дворе сказоч­ ное и мифологическое содержание, видимо, представлялось немецко­ XIII му поэту начала в. не вполне уместным в рыцарской эпопее.

Мифологические мотивы можно обнаружить отчасти и в связанном с эпосом о Сигурде предании о нuбелунгах. Так в германо-скандинавс­ ком героическом эпосе обозначаются бургундские короли, сыновья Гибиха (Гьюки) Гибихунги и, вслед за ними, их воины, подданные.

Однако в немецкой «Песни О нибелунгах» в первой части нибелунги это первоначальные обладатели клада, Нибелунг, король Страны нибе­ лунгов, его сыновья Шильбунк и Нибелунг, а также их дружинники, сказочные существа (великаны или люди огромного роста и необычай­ ной силы);

с переходом клада в руки бургундских королей и после убийства ими Зигфрида к ним (во второй части (,Песни») переходит и имя «нибелунги». Таким образом, это имя связано с обладанием золо­ тым кладом, над которым тяготеет проклятье. Тема клада, приносяще­ го несчастье его обладателю, занимает видное место в германском эпо­ се: наряду с циклом о нибелунгах она встречается и в (,Беовульфе», где герой погибает, отобрав сокровища у сторожившего их дракона. Одна­ ко в легенде о нибелунгах сокровища трактуются как воплощение вла­ сти: могущество принадлежит тому, кто владеет золотом. Представле ние о том, что богатства lыастителя суть не что иное, как его магичес­ ки материализованное «счастье.. «удача., «везенье·, было распростра­ нено у германцев и скандинавов.

Этимология имени несмотря на мно­ Nibelul1ge, Nif1L1l1gal" (Hl1ifllll1gaJ"), гочисленные попытки расшифровки, остается спорной. Выводили имя из (ср.

Neblel1s, Noblel1s, Nivelles 130 Франции и Бе,lЬГИИ) - обо­ l1ebulol1es значения франков «туманные., нем. Nebel - «туман.». Предполага­ лось, что нибелунги - бургундское родовое и~\я, заИI\\ствованное у них франками, или что Fral1ci l1ebulol1es - «нижние франки», что ОЗНI'lало первоначально «подземные. а впоследствии «жители Нижней Франко­ нии». Нибелунгов связывали с древнеисландским «мир l1ifl (Nif1l1eil11 мрака, загробный мир»), Т.е. истолковывали в смысле: «подземные хра­ нители клада,. Другие исследователи придавали значение тому, что в «Младшей Эдде» и других источниках о нибелунгах говорится. что они были «черны, как вороны»: Гуннар, Хёгни, как и CbIНOBЫI Гудрун Сёр­ ли, Хамдир и Эри, все были черноволосыми. Отсюда гипотеза, '\ТО нибелунги убийцы Сигурда (Зигфрида) были демонаl\1И мрака. В - этой связи проводили параллель между СигурJ.ОМ и Бальдром: подобно тому как Бальдр был убит слепым Хёдом, причем поразить его можно было только веткой омелы, так и Сигурд был унзвим лишь В одной точ­ ке тела, не омытой кровью дракона;

в обоих случаях женшина (жена или мать) неумышленно выдает секрет унзвимости бога или герон. ко­ торый погибает от руки брата (или побратима).

Как указывал уже А. Хойслер, Зигфрид добыл не один, а два клада:

он завладел сокровищами дракона Фафнира и отнял у Шильбунка и Нибелунга клад, хранимый альбом Альберихом. На кладе лежало про­ клятье, и в конце концов альбы должны были отомстить. Сокровища бургундов были идентифицированы легендой с кладо~\ Зигфрида, и убийство его Гибихунгами порождало мысль, что убийцы черные аль­ бы. Следовательно, нибелунги были идентифицированы с альбами.

Особое место среди нибелунгов занимает Хёгни (Хаген). В скандинавской версии сказания о нибелунгах Хёгни не виновен в смерти Сигурда и даже отговаривает братьев от его убийства, но в немецкой версии Хаген не родной брат бургундских королей, а сводный, рожденный их матерью от альба, и именно Хаген предательски убивает Зигфрида. Сына Хёгни, мстящего за смерть отца, согласно «Речам Атли, И «Саге о Вёльсунгах», также зовут Нифлунгом. Толкование нибелунгов как сверхъестествен­ ных существ, черных альбов, тем не менее остается гипотетичным 7 • По мнению Ф.Р. Шрёдера, демоническая природа Хёгни (Хагена) находит подтверждение в сказании о Хедине (Хетеле) и Хильд (Хильде), распространенном как н средневековой Германии, так и на скандинав­ ском Севере. Содержание сказания таково. МраlIНЫЙ конунг Хёгни и юный конунг Хедин побратались, после того как испытали силы друг друга и сочли себя в равной мере могучими. В отсутствие Хёгни Хедин похищает его дочь Хильд с ее согласия. Отец отправляется в погоню и настигает беглецов на острове. Хильд предпринимает попытку при­ мирить мужчин (больше для видимости), но не достигает успеха. В схватке гибнут и Хедин, и Хёгни, а вместе с ними все их дружинники.


Однако на следующую ночь Хильд с помошью колдовства возвращает погибших к жизни, и они возобновляют бой, длящийся до утра. И эта борьба будет происходить еженощно, вплоть до гибели богов.

По толкованию Ф.Р. Шрёдера, сказание связано с широко распро­ страненным обычаем похищения невесты. Шрёдер таким образом ре­ конструирует миф, на основе которого, по его убеждению, возник этот героический эпос. Хёгни, один из древнейших персонажей германских героических сказаний, в мифе фигурировал в качестве демона смерти.

Он похитил Хильд, богиню плодородия, а юный бог Хедин ее освобо­ дил. Хедин был воспитан Одином. Хьяднинги, отряд Хедина, боевой мужской союз, находившийся под властью и покровительством Одина.

Но Один выступает и на стороне демона Хёгни, даруя сражающимся одновременно и непобедимость, и гибель. Героический эпос о Хедине и Хильд возник, по Шрёдеру, путем перетолкования мифа: в то время как миф и культ оптимистичны (бог Хедин побеждает демона-похити­ теля Хильд и освобождает деву), в пронизанной мрачным трагизмом героической песни погибают оба и Хедин, и Хёгни, а демонизирован­ ная Хильд возрождает павших бойцов к новой битве~.

Гораздо яснее мифологические истоки героического предания про­ слеживаются в повествованиях о Хаддинге и Старкаде. Эти герои не фигурируют в «Старшей Эдде» (Хаддинг лишь упоминается в песнях о Хельги) и известны из других источников.

Хаддинг датский легендарный герой, сын датского короля Грама.

Его жизнь и подвиги описывает Саксон Грамматик, который использовал у- YHl) древние сказания, не всегда правильно им в «Деяниях датчан,) (1, понятые. Хаддинг воспитьrвался в Швеции у великанов, причем его воспитательница Хардгрепа, обучившая его магии, в частности искус­ ству заставлять мертвецов говорить, принудила его вступить с нею в свнзь, мотивируя любовные притязания, как это ни кажется парадок­ сальным на первый взгляд, именно тем, что вскормила его своей гру­ дью. Хаддинг пользовался покровительством Одина, являвшегося ему в облике одноглазого старика (Саксон не называет имени Одина). От­ мстив за убийство отца, Хаддинг совершил затем ряд других подвигов.

В наказание за умерщвление некоего существа, которое оказалось бо­ жеством изобилия, Хаддинг испытал многие невзгоды, но умилостивил богов, принеся жертвы, посвященные Фрейру;

с тех пор эти жертвоп­ риношения сделались ежегодными и шведы называли их (Жер­ Froblot твоприношения Фрейру') ). Избавив дочь норвежского короля от домо­ гательств великана, которого он убил, Хаддинг взял ее в жены.

Саксон Грамматик рассказывает далее о посещении Хаддингом цар­ ства мертвых, расположенного под землей. Его привела туда некая жен­ щина. Миновав места, покрытые мрачными туманами, он очутился на плодородных полях, где видел роскошно одетых людей благородного вида. Приблизившись к стремительному потоку, в котором плавало раз­ нообразное оружие, Хаддинг пересек его по мосту. На другом берегу сражались два войска;

то были, как объяснила ему его проводница, во­ ины, павшие на поле боя и постоянно повторявшие подвиги своей пре­ жней жизни. Далее им преградила путь высокая стена, но спутница Хаддинга оторвала голову у петуха, которого несла с собой, и бросила его за стену, причем петух немедленно ожил и закукарекал.

Описание посещения Хаддингом загробного мира во многих чертах повторяет топику странствий по тому свету средневековой европейской литературы (поля мрака и поля блаженства, мост через страшный по­ ток, стена, которую невозможно одолеть), но содержит моменты, харак­ терные для скандинавских представлений об ином мире. Воины, погиб­ шие в бою и возобновляющие сражение после смерти, это эйнхерии, взятые Одином в Вальхаллу. Стена, которая ограждает мир смерти, упо­ минается и в «Младшей Эдде». Обезглавленный петух, оживающий после того, как его бросили за стену, напоминает петухов, кукареканье которых возвестит наступление сумерек богов ( П рорицание вёльвы», 42-43);

пение одного из них, «Золотого гребешка», будит эЙнхериев.

Арабский путешественник Ибн Фадлан, оставивший описание похорон норманнского вождя на Волге в Х в., рассказывает, как женщина, гото­ вая сопровождать мужа в мир иной, оторвала голову у курицы и бросила ее на погребальный корабль.

Возвратившись в мир живых, Хаддинг возобновил воинские подви­ ги, причем Один, которого он принял на свой корабль, научил его бо­ евому строю (свинья») И предсказал, что он умрет от собственной руки. Так и произошло. Друг Хаддинга, король Швеции Хундинг, по­ лучив ложную весть о его смерти, устроил пир в его память и утонул в бочке с пивом;

услыхав о гибели друга, Хаддинг повесился в присут­ ствии всего народа.

Смерть Хаддинга, очевидно, повторяет жертвоприношение самого Одина, под покровительством которого находился этот герой. Но Хад­ динг вместе с тем связан и с ванами. Помимо того что он установил ежегодные приношения Фрейру, его брак напоминает браки Фрейра и Ньёрда, так как эти боги взяли себе в жены великанш, причем невеста Хаддинга узнала его по ногам, подобно тому как великанша Скади выб­ рала себе в мужья Ньёрда, увидев одни лишь его ноги. Саксон Грамма­ тик приписывает Хаддингу стихи, в которых он выражает свою нелю­ бовь к горам и волчьему вою, тогда как его невеста жалуется на крики чаек, которые ее будят, но в «Младшей Эдде» эти стихи вложены в уста Ньёрда и Скади. Налицо сближение или даже идентификация Хад­ динга с Ньёрдом.

По мнению Ж. Дюмезиля, Хаддинг «репрезентует» Ньёрда. В этой связи Дюмезиль подчеркивает, что Ньёрд и Фрейр представляют собой параллель «бо. :ественным близнецам» римской и ведической религий.

Исходя из того, что в скандинавских источниках упоминаются Наddiпgjаг во множественн, \1 или в двойственном числе и что это имя связано с «женская ПР,lческа», Дюмезиль и другие исследователи высказы­ haddr, вают предположение: под именем Хаддингов следует разуметь жрецов, выполнявших определенные обряды, требовавшие от них уподобления женщинам в прическе или в одежде 9 ;

при этом следует помнить, что женственные черты присущи были именно ванам. То, что Саксон Грамматик пишет о Хаддинге только в единственном числе, объясняют тем, что к его времени понятие двойственности этого мифо-эпическо­ го персонажа было уже утрачено.

Дюмезиль полагает, что мифы о войне между асами и ванами и о Ньёрде, известные нам в изложении Снорри Стурлусона (в «Саге об и нглингах,)..1егли 13 основу рассказа Саксона Грамматика, который превратил миф в своего рода «роман», сведя миф к биографии, а риту­ ал и социальные институты, с ним связанные, к личным и психоло­ гическим побуждениям трех персонажей Хаддинга, Хардгрепы и Одина. Отражение в этом повествовании соперничества (сменяющего­ ся затем союзом) асов с ванами выразилось, по Дюмезилю, в том, что поначалу Хаддинг находился под покровительством великанши, заме­ стившей у Саксона ванов (отсюда мотив инцеста в отношениях между ХаДДИНГО~1 и ХардгрепоЙ). тогда как во второй половине жизни он ока­ зывается «одиническим" героем. Как бы то ни было, остается фактом, что Хаддинг на страницах произведения Саксона Грамматика связан сильнее с :\1ИРОМ богов и великанов, чем с миром людей. В этом смыс­,1е можно согласиться с идеей Дюмезиля о том, что Хаддинг представ­.lяет собой фигуру, переходную от мифа к эпосу.

В легенде оСтаркаде (Starkaor, StorkllOr, лат. Starcatl1eГlls, Starcardlls, от «сильный" И Ноог - имя бога;

1100 - «битва», «убий­ stel'kl', starkl' ство,;

его жизнеописание мы также находим на страницах «Деяний дат­ чан", но он эпизодически встречается и в некоторых сагах) VI-VIII.

~lИф занимает не меньшее, если не большее место, чем в легенде о Хад­ динге. С Иllенем Старкада, :\!Огучего воина, связано множество подви­ гов, совершенных в Дании и Швеции. Саксон называет его сыном Сто­ рверка (St6гverk, St6гvirkr «человек ве,lИКОГО деяния»;

Б. И. Ярхо пе­ редает имя Старкад сын Сторверка, как «Сила Подвигович,) И пове­ ствует о его службе датскому королю Фродо. Старкад обладал необы­ чайной силой. Народное предание. по сообшению Саксона, который его не разделяет, приписыва.lО Старкаду происхождение от великана;

у Старка.::щ БЫ,10 шесть рук, но Тор отрубил e:\IY лишние, сделав его дву­ РУКИI\I. В «Саге О Гаутреке» фигурируют, однако, два Старкада: дед-ве­ ~lикан с восемью руками и его внук (герой «Деяний датчан,,), и, по мне­ нию некоторых ученых, легенда слила воедино двух Старкадов вели­ кана и героя. Юность Старкад провел. подобно некоторым ДРУГИ:\I ге­ роям эпоса, в бездействии, увальнем, валяясь в золе близ домашнего очага. а затем сделался непобедимым викингом.

«Древние рассказывают». пишет Саксон (УI, У), что по повелению Одина Старкм. дабы завоевать его расположение, умертвил своего вож­ дя, норвежского КОРО,lЯ Викара. Произошло это во время военной эк­ спеШ1ЦИII, когда ф~10Т Викара не мог сдвинуться с места из-за плохой погоды;

в конце концов было решено принести человеческую жертву, и жребий выпал конунгу. О. Хёфлер толкует ЮIЯ как «че~lовек с Vikarr волосами посвяшенного (БОГЮI). По «Саге о Гаутреке" Старкад при­ нес своего побраТЮ'1a Викара в жертву Одину: надев ему на шею петлю и прикоснувшись к его телу стеблем ка:\lыша, он на:\1еревался совер­ шить СИ~lволическую жертву, но при словах Старкада: «Теперь Я дарю тебя Одину» петля впилась в горло Викара, а ка:\IЫШ превратился в ко­ пье и У~lертвил KOHYHra IfJ • Несмотря на частичное расхождение обеих версий этого сказания, :\IОЖНО предположить, что Старкад был «одиническим, героем и закпание им Викара предстаВ~lЯЛО собой воспроизведение жертвы, принесенной са:\IИ~1 ОДИНО"I, когда он повесился и проткнул себя копье:\!. А. Ольрик усматривает в этом акте отражение ритуального убийства короля, О. Хёф­ лер и Я. де Фрис ритуал инициации.

О покровительстве, оказываемом Одином Старкаду, свидетельствует описываемая в «Саге О Гаутреке» сцена, имевшая место в ночь накануне жертвоприношения. Разбуженный своим воспитателем по имени Гра­ ни-С-Лошадиной-Гривой Старкад вместе с ним при­.(Hrossharsgrani), был на остров, где на поляне посреди леса увидел одиннадцать человек, восседающих на престолах;

двенадцатый престол пустовал, на него вос­ сел воспитатель Старкада, и присутствовавшие (видимо, боги) привет­ ствовали его как Одина. Один объявил, что настало время определить судьбу Старкада. Враг великанов Тор, любовь которого была отвергну­ та невестой деда Старкада, был его противником, и он присудил Стар­ када к тому, что у него не будет ни сына, ни дочери и род его с ним кон­ чится. Зато Один пожаловал ему жизнь тройной протяженности. На это Тор ответил, что в каждую из трех жизней Старкад совершит злодеяние (по Саксону, на такую участь обрек его сам Один). Один пожаловал Старкаду великолепное оружие и сокровиша, но Тор предопределил, что Старкад никогда не при обретет земли и не будет удовлетворен тем, чем владеет. Один даровал Старкаду победы и славу, которые он стяжа­ ет в каждом бою, но Тор осудил его на то, что в каждой битве он полу­ чит тяжелую рану. Один пожаловал Старкаду дар поэзии (Саксон цити­ рует песни Старкада в латинском переложении, а в «Саге О Гаутреке»

приведена песнь Старкада Тор же предрек, что Старкад не Vikarsbalkr).

запомнит ничего из сочиненного им. В ответ на обешание Одина, что Старкад будет в чести у знати, Тор осудил его на ненависть простона­ родья. После этой сцены Один потребовал от Старкада благодарности за обещанные ему доблести и качества и сказал: «Ты должен послать ко мне Викара,. Тогда-то и произошло культовое жертвоприношение Ви­ 7).

кара (Сага О Гаутреке», Когда Старкад состарился и почти ослеп, он был озабочен тем, что­ бы не умереть в постели, но погибнуть от меча (ибо только павшие в бою получали доступ в Вальхаллу и «смерть на соломе» считалась по­ зорной). Он повесил на шею кошель с золотом, дабы соблазнить убий­ цу, и наконец спровоцировал на убийство Хатера (Хёда?), отца которого он умертвил. Но согласно «Второй Песни о Хельги Убийце Хундинга», Старкад пал в битве против Хельги.

В своей песни Старкад описывает себя как уродливого клыкастого человека гигантского роста, с волчьими волосами и грубой кожей. По­ зднейшие версии сказания о нем приобретают гротескно-сатирические черты. В «Пряди О Норнагесте» (XIV в.) повествуется о встрече Старка­ да с Сигурдом в битве. Завидев воина, более похожего на великана, чем на человека, Сигурд спрашивает об его имени и, узнав его, говорит, что слышал о Старкаде «чаще всего дурное и что такого человека незачем щадить». Услышав в свой черед, что перед ним Сигурд Фафниробойца, Старкад обрашается в бегство, а догоняюший его Сигурд рукоятью меча выбивает ему клыки и велит этому «собаке-человеку. убираться прочь.

Один из выбитых у Старкада колоссальных зубов, заключает сага, ныне висит на колокольном канате в Лунде. Эти же два героя еше раз встре­ тятся на сей раз в аду (об этой встрече будет речь ниже). Если Сигурд, светлый герой, убийца дракона, сумел сохранить свое обаяние и в хри­ стианскую эпоху, то Старкад, фигура куда более загадочная и мрачная, не лишенная демонизма, вызывал в то время уже иные эмоции.

О том, что Старкад выступает в саге и поэзии в качестве «одиничес­ кого» героя, свидетельствует, таким образом, и совершенное им по по­ велению Одина сакральное жертвоприношение Викара, и то, что Стар­ кад воспитывался Одином (ибо именно Один скрывался под именем Грани-С-Лошадиной-Гривой), и наделение его Одином не только ору­ жием, но и ПОЭТИLjеским даром.

Не совсем ясно, о каких трех злодеяниях Старкада пророчествовал Тор, на совершение которых он обрек героя в каждой из его трех жиз­ ней. Согласно Ж. Дюмезилю, они представляют собой «три прегреше­ ния воина» в индоевропейской трехфункциональной идеологии". Каж­ дое из прегрешений нарушает один из ее принципов, а именно: умер­ щвление Викара Старкадом Дюмезиль толкует как святотатственную пародию на жертвоприношение Одина и, следовательно, вызов сувере­ ну, обеспечиваюшему космический порядок и справедливость;

тру­ сость, проявленная Старкадом (будучи на службе у шведского конунга, он бежал с поля боя), представляет собой отказ от исполнения воинс­ кой функции;

убийство им из корыстных побуждений датского короля Оло (или Али) в то время, когда тот не был способен защищаться, сидя в ванне, означает, по Дюмезилю, нарушение физического благополу­ чия, предполагаемого третьей социальной функцией. После каждого из прегрешений герой теряет одну из своих жизней и в конце концов со­ вершает самоубийство. Дюмезиль проводит параллель между Старка­ дом, индийским божеством Индрой и греческим героем Гераклом. Од­ нако интерпретацию Дюмезилем злодеяний Старкада не разделяют не­ которые специалисты l1. Остаются неясными отношения Старкада с Одином и Тором, как, впрочем, и то, какая из сохранившихся версий сказания у Саксона Грамматика или в «Саге О Гаутреке» ближе к - «исходному» мифу.

*** Итак, германский героический эпос (известный нам лучше всего в его исландской версии), действительно, тесно переплетен с мифом и риту­ алом. Изучая его, едва ли можно довольствоваться описаниями подви­ гов героев, их мужества и стойкости в столкновениях с судьбой. Эти мо­ тивы и темы лежат на поверхности, они очевидны. Но в героических пес­ нях имеется иной, далеко не всегда явно выраженный и поддающийся бесспорной расшифровке слой, восходящий к седой старине, которая была таковой уже для скандинавов ХН и ХН! столетий (ибо тому же Саксону Грамматику многое в содержании пересказанных им легенд не было вполне ясно). Между тем ритуально-мифологические истоки ряда мотивов героической поэзии представляют бесспорный интерес.

С моей точки зрения, наибольшее значение имеют как раз такие си­ туации, когда первоначальная тема, очевидная для людей на определен­ ной стадии социального и культурного развития, затем становится не­ понятной, нуждается в объяснении и поэтому перетолковывается, ин­ терпретируется по-новому на следующей стадии. Такого рода новые интерпретации, с которыми мы сталкиваемся и в отдельных песнях «Эдды», И В «Младшей Эдде», и в «Саге О Вёльсунгах», и у Саксона Грам­ матика, и в «Песни о нибелунгах», ценные свидетельства сдвигов в сознании людей, в их картине мира. Но любопытны, по-видимому, и многие интерпретации древнейших эддических песней учеными нового времени, ибо подобные толкования подчас проливают свет не столько на эти песни, сколько на понятийный аппарат современной науки или, во всяком случае, отдельных ее направлений.

о природе героического в поэзии германских народов Воспеваемые в героических песнях герои и подвиги неизменно локали­ зуются в седой старине. «Мало что было еще раньше, то было вдвое раньше», - говорится в «Речах Хамдира» (Нт, 2). Время героической песни абсолютное эпическое время. Оно невозвратно, величествен­ - но;

это «доброе старое время», когда только и существовали столь грандиозные фигуры, о каких повествует героическая песнь. Все слу­ чившееся в те прежние времена полностью завершено. Между герои­ ческим временем и временем исполнения песни пролегает, по словам М.М. Бахтина, «абсолютная эпическая дистанция». Это надо иметь в виду, чтобы понять смысл и содержание героической песни.

В ней воспеваются подвиги героев, боевые стычки, в которых герой добывает себе славу и получает раны;

месть за ущерб, причиненный роду и чести;

гибель героя, оставляющего на земле бессмертным свое имя. «Каждого смертного // ждет кончина! - // пусть же, кто может, // вживе заслужит / / вечную славу! / / Ибо для воина / / лучшая плата - / / память достойная!» «(Беовульф», 1386 и след.);

«Так врукопашную // должно воителю / / идти, дабы славу / / стяжать всевечную, / / не забо­ тясь о жизни!» (Беовульф», и след.);

«Гибнут стада, родня уми­ ]534 // рает, / / и смертен ты сам;

// но смерти не ведает // громкая слава // дея­ ний достойных. // Гибнут стада, // родня умирает, // и смертен ты сам;

// но знаю одно, / / что вечно бессмертно: умершего слава» «(Речи Вы­ // сокого», 76-77).

Подобные цитаты можно множить без конца. Бросается в глаза ус­ тойчивое сочt:гание двух понятий: «слава» И «смерть». Смерть фигури­ рует в героической поэзии германцев не как некое меланхолическое memento mori, II'тюминание о бренности мира, о преходящем характе­ ре всего земного, ;

::'мерть момент, когда герой переходит в мир сла­ вы, ибо только со смертью он достигает завершенности и только слава останется после него, Но в этом «только» - все: слава - главная цен­ ность в героической этике.

В скальдической поэзии также не раз разрабатывается мотив смер­ ти героя, Великий воин, король, вождь погибает в бою, и валькирии приносят его тело в Вальхаллу чертог, в который Один собирает эй­ нхериев, бойцов, со славой павших на поле брани. Герой обращается к валькириям с упреком, почему они лишили его жизни в то время, ког­ да он мог одержать очередную победу, и слышит в ответ: близится схват ка богов с чудовищами, и Один нуждается в бойцах, которые вместе с ним пойдут на бой против мирового Волка (Hakonarmal, Eiriksmal).

Смерть, таким образом, не только условие упрочения славы героя в по­ колениях, но и превращение его из воина на земле в воина на службе у главы асов, в участника мирового конфликта.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.