авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |

«В. И. МЕНЬКОВСКИЙ ИСТОРИЯ И ИСТОРИОГРАФИЯ: Советский Союз 1930-х гг. в трудах англо-американских историков и политологов УДК ББК ...»

-- [ Страница 2 ] --

Русские эмигрантские круги при остром дефиците достоверной ин формации, необходимой для понимания происходящих событий в Совет ском Союзе, стали основным источником знаний еще в межвоенный пе риод. Однако следует отметить, что поток иммиграции из Восточной Ев ропы в США практически отсутствовал до конца XIX столетия, а когда он начал возрастать, то состоял преимущественно из малообразованных неквалифицированных рабочих. Перед Второй мировой войной 90 % иммигрантов из России принадлежали к этой категории людей 2. Лишь в 1920-е гг. в Соединенные Штатах сложилась небольшая группа высоко образованных русских, в которую входили несколько историков.

В 1920—1930-е гг. русские историки-эмигранты получили места на кафедрах ведущих американских университетов: М. Ростовцев — в Вис консинском и Йельском университетах, А. Васильев также в Висконсин ском университете, Г. Вернадский — в Йельском университете, М. Кар пович — в Гарварде, М. Флоринский — в Колумбийском университете, А. Лобанов-Ростовский — в Калифорнийском университете Лос-Андже леса и затем в Мичигане, Л. Страховский — в Джорджтаунском и Мэри лендском университетах и Д. Федотов — в Пенсильванском университе те. Жизнь многих была неустроена, а работа, которую они получали в начале своего пребывания в Соединенных Штатах, невыгодная или вре менная.

Несмотря на трудности, историки, эмигрировавшие из России, пре успели в поддержании живого интереса к истории своей страны и в под готовке ряда специалистов, которые после войны вышли на авансцену как лидеры в этой области науки. Историки-эмигранты также поддержа ли интеллектуальное наследие, что помогло определить направления в изучении истории России в первое послевоенное десятилетие. А. Рибер отмечал, что русские историки-эмигранты не принимали новых подхо дов к изучению истории. Они отвернулись от социальной и экономиче ской истории и вообще от социальных наук, которые казались им в той или иной мере порождением марксизма. В основе их наследия для сле дующего поколения американских историков России было заложено че Цит. по: Петров Е. В. Американское россиеведение. Словарь-справочник.

http://petrov5.tripod.com/wellcome.htm.

Рибер А. Изучение истории России в США. http://chss.irex.ru/db/ zarub/ view_bib.asp?id=861.

тыре важных принципа: строгий эмпирико-позитивистский метод без ка ких бы то ни было релятивистских отклонений;

особое внимание к поли тической и дипломатической истории, тесная взаимосвязь истории Рос сии с европейской историей и убеждение в радикальном переломе в ис тории России, произошедшем в 1917 г. 1.

Однако взаимоотношения эмигрантов с представителями англо американского академического мира были достаточно сложными и за частую оцениваются различными авторами с диаметрально противопо ложных позиций. Сложность отношений не была связана с этнической принадлежностью того или иного исследователя. Национальная, куль турная и религиозная толерантность англо-американского сообщества является общепризнанным фактом и органически связана с историей и особенностями этого региона. Речь идет о научных и методологических различиях в советских исследованиях. Эмигранты владели особым опы том и значительно лучшим знанием культуры и языка региона. Вместе с тем они зачастую были предрасположены к определенным концептуаль ным схемам и слишком резким оценкам. В свою очередь эмигранты ви дели непонимание англо-американскими исследователями некоторых реалий советской жизни, стремление оценивать советскую историю че рез призму собственных ценностных категорий.

Поэтому в западной историографии можно встретить как востор женные, так и негативные оценки этих взаимоотношений. Например, с точки зрения А. Авторханова, «в Америке советологию монополизиро вала узкая группа профессоров нескольких университетов, плотно за крывая туда дверь для посторонних, особенно эмигрантских исследова телей. Если из этой среды кто-нибудь прочел две книги о Советском Союзе, то третью писал он сам, вознося до небес своих коллег, намерен но замалчивая труды врагов советской системы» 2. Крайне резкую оцен ку роли эмигрантов давал Ф. Флерон, описывая ситуацию, связанную с изучением советских национальностей. Считая, что в этой сфере доми нировал идеологический подход, он частично возлагал вину на «профес сиональный антикоммунизм эмигрантов из Восточной Европы и СССР».

Их «злобный антикоммунизм был столь яростным, что вызывал у нас, студентов, отвращение к их грубой идеологии и вызывал желание под Рибер А. Изучение истории России в США. http://chss.irex.ru/db/ zarub/ view_bib.asp?id=861.

Авторханов А. Мемуары. Frankfurt/Main, 1983. С. 724.

нять интеллектуальную планку в изучении СССР» 1. А для Р. Бирнса «открытость и легкость, с которой американские колледжи и универси теты приняли новых эмигрантов и дали возможность реализовать их зна ния и умения, являются одной из славных страниц американского обще ства» 2. При всей неоднозначности оценок надо признать, что англо американский академический мир сумел использовать те преимущества, которые давал приток новых интеллектуальных сил, и интегрировать их потенциал для развития советологии.

Поток беженцев из Советского Союза и Восточной Европы, вклю чающий высококвалифицированных ученых и преподавателей во всех сферах знаний, обеспечил американскую систему образования специали стами, подготовленными в области истории, географии, литературы, по литики, культуры Советского Союза. Значимость вхождения этой плея ды в англо-американскую академическую среду заключалась не только в их знаниях, но и в способности давать оценки, отличающиеся от амери канских. Например, труды Г. Вернадского, работавшего в Йельском уни верситете, стали научной базой для тысяч американцев, изучавших Со ветский Союз. М. Карпович помог более 30 молодым исследователям получить ученые степени в Гарварде после 1945 г. По словам редактора журнала «Российское обозрение» А. Вилдмана, большинство американ ских специалистов в области русской истории являются учениками М. Карповича и Г. Вернадского или учениками их учеников 3. Н. Болхо витинов отмечал, что М. Карпович давал многостраничные отзывы на работы своих коллег, тщательно редактировал поступавшие в «Новый журнал» и «Российское обозрение» рукописи, проверял гранки, но не написал ни одной серьезной монографии или даже исследовательской статьи, которая оставила бы глубокий след в науке. «Что же делать? Все люди разные, и их таланты проявляются по-разному. М. Карпович был прекрасным лектором и учителем, воспитавшим целое поколение гар вардских русистов, которые затем сыграли огромную, можно сказать, Fleron F. The Logic of Inquiry in Post-Communist Studies: Art or Science? // Communist and Post-Communist Studies. 1996. Vol. 29. № 3. P. 257.

Byrnes R. American Research and Instruction on the Soviet Union: Some Reflec tions // The Soviet Union and the Challenge of the Future. New York, 1988. P. 522.

Wildman A. More Controversy // The Russian Review. 1987. Vol. 46. P. 375.

даже решающую роль в формировании школы славянских исследований в США» 1.

Д. Даллин, М. Флоринский, Г. Флоровский, Р. и С. Якобсоны, Н. Ясный, Н. Тимашефф, А. Ярмолинский и многие другие, родившиеся в России, в значительной степени способствовали развитию американ ской системы образования. Даже те из них, кто не занимался гуманитар ными науками, способствовали углублению знаний своих коллег и сту дентов о российском и советского прошлом и настоящем.

В послевоенные годы круг используемых западной советологией источников был чрезвычайно ограничен. Кроме архива Троцкого и смо ленского архива, это были опубликованные работы, в первую очередь выступления советских руководителей, резолюции и решения высших органов КПСС, нереалистичная официальная статистика, идеологизиро ванные научные публикации, советские и эмигрантские мемуары и мос ковская пресса. Подчеркнем, что даже официальная провинциальная пресса была практически недоступна на Западе. Н. Барон определял за падную методологию работы с такими источниками как «идеографиче скую», т. е. основанную на догадках, предположениях, расшифровке символов 2. А. Улам указывал, что изучение сталинизма представляет сложность для исследователя как в моральном, так и в техническом от ношении. Он сравнивал работу ученых, стремящихся разгадать «интри гующие исторические головоломки этого периода», с действиями Пуаро, героя детективных романов А. Кристи 3.

Англо-американские исследователи должны были применять мето ды, которые принципиально отличались от используемых при изучении открытых западных политических систем. Подобная ситуация была ха рактерна для советологии в течение длительного периода времени.

Ш. Фицпатрик вспоминала историю, связанную с написанием статьи «Влияние террора на советскую элиту (на примере изучения московских и ленинградских телефонных справочников 1930-х гг.)». Первый вариант статьи, представленный в виде доклада Русскому исследовательскому Болховитинов Н. «Отечественная история» и российское зарубежье // Отече ственная история. 2000. № 5. С. 124.

Baron N. History, Politics and Political Culture: Thoughts on the Role of Historiog raphy in Contemporary Russia // Cromohs. 2000. № 5. http://www. cromohs.

unifi.it/5_2000/baron.html.

Цит. по: Kotkin S. Kremlinologist as Hero // New Republic Online. http://www.

thenewrepublic.com/110600/kotkin110600.html (2000, 11 June).

центру Гарвардского университета в 1978 г., был встречен критически.

Возможно, главным образом по политическим причинам, поскольку Гар вард в то время был недружественен по отношению к советологам ревизионистам. (С. Коткин называл Русский исследовательский центр Гарварда «академическим эпицентром “холодной войны”» 1). Но частич но неприятие было связано и с методологическими замечаниями, кото рые Ш. Фицпатрик восприняла серьезно и решила изменить некоторые аспекты исследования. В ходе нескольких визитов в Советский Союз она обращалась в московскую библиотеку им. Ленина с запросом выдать те лефонные справочники Москвы и Ленинграда за 1937 и 1939 гг., кото рыми она пользовалась ранее. Ей было отказано. В течение нескольких лет она повторяла запросы, но до 1985 г. неизменно получала отказы 2.

Р. Конквест писал в пересмотренном издании «Большого террора», что он по-прежнему использует большое количество материалов эмиг рантов, перебежчиков и других неофициальных документов. Даже в 1990 г. он считал, что изучение советской истории остается более похо жим на написание истории античности, чем на исследование современ ной западной истории. Хотя некоторая информация стала доступна из официальных советских источников, многие материалы оставались неиз вестны исследователям, а известные материалы зачастую были фальси фицированы 3. Подобной точки зрения придерживался и А. Браун, кото рый считал, что в советские годы зачастую из художественной литерату ры можно было узнать больше правды о советском обществе, чем со страниц «Правды» 4.

В Джефферсоновской лекции 1993 г., которая является высшей на градой федерального правительства США для ученых-гуманитариев, Р. Конквест отмечал, что советские люди были вынуждены жить в обще стве, построенном на основе фальшивой исторической теории. Более то го, они были лишены возможности знать реальные факты собственной истории. С 1930-х гг. тотальная фальсификация стала нормой. Как же могли западные ученые изучать советскую историю? Источники были Kotkin S. Kremlinologist as Hero // New Republic Online. http://www. thenewre public.com/110600/kotkin110600.html (2000, 11 June).

Fitzpatrick S. The Impact of the Great Purges on Soviet Elites: A Case Study from Moscow and Leningrad Telephone Directories of the 1930s // Stalinist Terror: New Per spectives. Cambridge;

New York, 1993. P. 248.

Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. New York, 1990. P. VIII.

Brown A., Cairncross A. Alec Nove, 1915—1994: An Appreciation // Europe — Asia Studies. 1997. Vol. 49. Is. 3. P. 487.

крайне ограничены, и советологам приходилось тщательно собирать и анализировать все возможные данные. Они работали как исследователи древних цивилизаций, пытаясь по обрывкам манускриптов воссоздать картину жизни общества 1. Конечно, в таких условиях историки не могли полностью описать советскую систему, но, анализируя отдельные аспек ты, они приблизились к пониманию целого.

Для иностранцев было нелегко осуществить научную поездку в СССР в 1950-е гг., и некоторые слабости научной школы, поддержи вающей тоталитарную модель, должны объясняться эмоциональной и реальной разделенностью исследователя и объекта его исследования 2.

Р. Бирнс оценивал ситуацию еще резче, заявляя, что основные причины недостатков англо-американских исследований связаны с ситуацией внутри СССР, т. к. официальные советские органы ограничивали доступ к архивам и другим основным ресурсам 3. Положительно рассматривая заключение в 1957 г. первого советско-американского культурного со глашения, он отмечает, что оно оказалось ограничено целым рядом усло вий. Соглашение давало возможность сначала 20, а затем 50 молодым американским ученым работать в Москве и Ленинграде, в то время когда столько же советских исследователей работало в США.

Американские исследователи были ограничены как в неформальном общении за пределами университетов, так и в возможности обсудить свою работу и повседневную жизнь с советскими специалистами, их не допускали к обещанным архивам, не давали возможности взять интер вью у официальных лиц. Эти ограничения, так же как и необходимость постоянно добиваться того, что гарантировалось условиями соглашения, формировали отрицательное отношение к советской системе (но не к со ветским людям) и лимитировали знания, создавая искаженный взгляд на СССР 4. Интересно замечание по этому поводу С. Коэна, который обра тил внимание на вторую (американскую) сторону медали: «Я поражаюсь тому, что очень немногие советологи испытывают настоящее интеллек туальное наслаждение от посещения Советского Союза. Большинством Conquest R. History, Humanity, and Truth // National Review. 1993. Vol. 45. Is. 11.

P. 28—35.

Fitzpatrick S. Constructing Stalinism: Reflection on Changing Western and Soviet Perspectives on the Stalin Era // Stalin Phenomenon. London, 1993. P. 80.

Byrnes R. Soviet History // Soviet Studies Guide. London;

New Jersey, 1992. P. 29.

Byrnes R. American Research and Instruction on the Soviet Union: Some Reflec tions// The Soviet Union and the Challenge of the Future. New York, 1989. P. 525.

такие поездки воспринимаются как неприятная профессиональная обя занность» 1.

А. Рибер, отмечая, что в конце 1950-х гг. произошел большой ска чок в развитии изучения русской истории, связывает его в первую оче редь с политическими событиями: запуском советского спутника, подпи санием первого советско-американского соглашения о культурном обме не в 1958 г. и принятием Конгрессом в 1958 г. «Национального акта в защиту образования» (National Defense Education Act). Он обеспечил зна чительный приток правительственных средств для изучения иностран ных языков, которые были отнесены к числу важных со стратегической точки зрения. Русский язык был одним из них. В результате уровень вла дения им у студентов-историков чрезвычайно возрос на протяжении сле дующего десятилетия. После четырех лет культурного обмена в нем приняли участие 200 человек, а к 1975 г. — 1000 человек 2.

Американские государственные органы были не слишком удовле творены ходом научного обмена. Государственный департамент Соеди ненных Штатов и представители в Конгрессе считали, что обмен разви вался неблагоприятно для Соединенных Штатов, поскольку 80 % совет ских студентов были молодыми учеными, работавшими в высокоспециа лизированных технических областях наук, в то время как 90 % амери канских студентов работали в области социальных и гуманитарных наук.

Критики из Конгресса утверждали, что Соединенные Штаты обменяли технологию на историю.

Р. Пайпс настаивал на том, что отбор и влияние советских научных руководителей повлекли за собой явное идеологическое воздействие на американских студентов, подталкивая их к историографии «классовой борьбы» и революции. Он писал, что его опыт свидетельствует о том, что работа американских студентов-историков в советских архивах не дала очень хороших результатов. «Их работа могла бы быть с таким же успе хом выполнена в библиотеке Уйденера в Гарварде» 3.

Однако даже при всех названных ограничениях возможность науч ного обмена означала серьезное продвижение в советских и российских исследованиях, что признается почти всеми авторами. Впечатления от Cohen S. Rethinking the Soviet Experience: Politics and History since 1917. New York, 1985. P. 12.

Рибер А. Изучение истории России в США // http://chss.irex.ru/db/zarub/ view_bib.asp?id=861.

Там же.

поездок в СССР обычно производили эффект холодного душа на просо ветски настроенных «левых» интеллектуалов, но разрушали и примитив ные представления сторонников тоталитарных взглядов.

Трудность получения данных о Советском Союзе вела также к про блеме, связанной с использованием данных или анализов из американских правительственных источников. Сведения, предоставленные правительст венными органами, были очень важны для исследователей, хотя зачастую они не имели возможности проверить их. Возникал порочный круг: уче ные создавали свои исследования на базе правительственных данных, а затем эти концепции и модели формировали позицию правительства.

Недостаток данных неизбежно вел к упрощенным и обтекаемым мо делям, сводящим сложные и многообразные явления к стереотипным од нозначным понятиям, порождающим искушение давать простые и ради кальные ответы на сложные вопросы. Можно вспомнить знаменитого итальянского писателя У. Эко, отмечавшего, что «для каждой сложной проблемы имеется простое решение, и это решение неправильное» 1. Ис торические процессы настолько сложны и взаимосвязаны, что выделить в них отдельное, не влияющее на другие стороны исторического процесса событие невозможно. Любой простой вопрос имеет не один, а несколько ответов, предполагающих к тому же различную степень вероятности.

Возникновение и сохранение многих стереотипов и клише, относя щихся к советскому периоду истории, было характерно не только для за падного общества в целом, но также и для академического мира, в том числе англо-американского.

Многие проблемы, присущие изучению Советского Союза, были свя заны с ограниченностью информации. Как мы отмечали выше, советское понимание того, что является государственным секретом, делало многие материалы недоступными для исследователей. Но не менее серьезной бы ла и проблема дезинформации как в официальных государственных доку ментах, так и в трудах советских историков. Даже лучшие работы совет ских авторов из-за действия цензуры строились на избирательной подаче фактов, рассчитанной на поддержку разрешенных властью выводов. В оп ределенной степени зарубежные исследователи были обмануты советской пропагандой и намеренными искажениями реальности.

Признавая наличие серьезных трудностей, связанных с ограниченно стью доступа к советским материалам для западных исследователей, не обходимо отметить, что далеко не все недостатки советологических работ Эко У. Маятник Фуко. СПб., 1999. С. 377.

могут быть объяснены этим фактором. Речь в данном случае не идет об отдельных фактических ошибках, например, оценке советского урожая или составе секретариата ЦК. Эти ошибки естественны и при существо вавших обстоятельствах неизбежны. Более важным представляется обра тить внимание на причины повторяющихся аналитических промахов, ха рактерных для англо-американских исследований советской истории.

Широко распространенным было принятие советских утверждений о планомерности развития, отсутствии в СССР случайных и непредпола гаемых изменений. Создавалась иллюзия, что изучение социально политических конфликтов, ценностей и желаний обычных советских граждан не является предметом серьезного научного анализа. В. Коннор в статье «Почему мы удивляемся?», посвященной проблемам советоло гии, пишет, что в анализе Советского Союза превалировало рассмотре ние вопросов, которые казались главными и могли быть выражены коли чественно, — экономика, вооруженные силы и т. п. Социальные, этниче ские проблемы представлялись второстепенными, и ими пренебрегали.

Слишком мало внимания уделялось традициям и ценностям, формиро вавшим поведение людей 1.

Следует особо отметить и такой фактор, как влияние политики на академические исследования. Хотя тоталитарная модель разрабатыва лась в условиях отсутствия политической цензуры на Западе, обстановка холодной войны тем не менее оказала свое политизирующее влияние, особенно на американскую советологию. Н. Конди справедливо отмети ла, что многие «советские исследования» более точно называть «антисо ветскими исследованиями» 2.

Речь не идет о подозрении каких-либо целенаправленных или кон спиративных попыток ученых превратить академический мир в при служника правящих кругов или «политической мафии». Но нельзя не отметить очевидное согласование между политическими настроениями определенного времени и общим направлением доминирующих интер претаций специалистов в советских вопросах. Очень немногие исследо ватели были полностью независимы от доминирующего общественного мнения и политической линии. Можно предположить, что факты и собы тия, оказывающие влияние на общественное мнение и меняющие его, влияли также и на позицию исследователей. Но вполне правомерно и предположение о том, что даже при отсутствии государственной цензу Connor W. Why We Surprised? // American Scholar. 1991. Spring. P. 2.

Beyond Soviet Studies. Washington;

Baltimore, 1995. P. 294.

ры в действие вступал «внутренний цензор», заставлявший многих ис следователей вольно или невольно подстраиваться под определенную политическую конъюнктуру и давление общественного мнения. Его ко лебания, в частности зависевшие от состояния советско-американских отношений, опосредованно влияли на оценку специалистами не только настоящего, но и прошлого. Однако трудно согласиться с точкой зрения Е. Петрова о том, что «развитие американской россиеведческой тради ции можно уподобить маятниковому ходу, колебания которого больше очерчиваются вектором внешнеполитического курса и в меньшей степе ни внутренней логикой развития самой науки» 1.

А. Брумберг, первый редактор американского журнала «Проблемы коммунизма» (Problems of Communism), вспоминал, что со времени осно вания журнала в 1952 г. и вплоть до его ухода из редакции в 1971 г. он не испытывал никакого давления «сверху». Как это ни покажется странным, но в годы, когда подозрения в нелояльности, антиамериканизме могли принести серьезные неприятности, издаваемый правительственным агентством США влиятельный печатный орган не подвергался предвари тельной цензуре, ему не навязывалась обязательная тематика публика ций. А. Брумберг связывал это, прежде всего, со слабой компетентно стью правительственных чиновников, которые скорее формировали го сударственную линию поведения на основании журнальных публикаций, чем подстраивали журнал под имеющуюся внешнеполитическую страте гию. Поддержку «Проблемам коммунизма» оказали и советские органы печати, постоянно критиковавшие журнал, называемый ими «направ ляющим центром антисоветской деятельности в США». Американские правительственные чиновники, естественно, воспринимали эту критику как подтверждение правильности работы редакции и не вмешивались в ее деятельность 2.

Относительная политизация — вполне естественное явление для ис торической науки, особенно для специалистов, изучающих новейшую историю. Историки не могут работать в «башне из слоновой кости», они анализируют исторические события с определенных нравственных, идейных, а следовательно, и политических позиций. Это не отрицает их научной объективности, стремления искать реальное объяснение процес сов и явлений. А. Ноув, вспоминая ситуацию в экономической советоло Петров Е. В. История американского россиеведения: курс лекций. СПб.:

http://chss.irex.ru/db/zarub/view_bib.asp?id=36.

Brumberg A. Sovietology and the First Years of Problems of Communism.

A Memoir // abe brumberg ABrumberg@compuserve.com. (2000. 21 May).

гии, отмечал, что ученые держались на строго научном уровне, несмотря на холодную войну и источники финансирования своих исследований.

Это относится и к исследованиям, проведенным под эгидой ЦРУ, они впоследствии даже оценивались как недостаточно критические 1. Конеч но, в данном случае речь не идет об исследованиях и публикациях, вы полняющих прямой заказ властных структур или определенных полити ческих групп и грубо фальсифицирующих рассматриваемую проблему.

Политизация англо-американской советологии лишь отражает существо вавшие реалии, присущие истории и политологии в целом. Она не была уникальным, чисто американским явлением. Например, Г. Арбатов, опи сывая историю создания Института США и Канады Академии наук СССР, подчеркивал, что замысел состоял в том, чтобы создать центр, за нимающийся фундаментальными исследованиями, который бы не огра ничивался публикациями академических книг и статей, а доводил ре зультаты этих исследований до практических выводов и рекомендаций 2.

Английский советолог А. Браун также считал, что большинство акаде мических специалистов с готовностью воспринимают возможность дать рекомендации правительственным органам и оказать влияние на прини маемые ими решения 3.

А. Мейер, вспоминая свой собственный опыт, писал о том, что в 1940—1950-е гг. и даже в начале 1960-х гг. изучение коммунистических стран и особенно СССР вызывало в американском обществе подозрения.

В результате ученые, занимающиеся советологией, проявляли осторож ность в высказывании своего мнения. Исследователи, проводившие сравнения СССР с западными государствами, вызывали критику своих консервативных коллег. «Некоторые очень уважаемые коллеги… гово рили, что политически наивно и даже обидно для нашего общества рас сматривать Советский Союз как сравнимый с нашим обществом… В те чение многих лет советологи вели себя так, как если бы они заключили соглашение о том, что категории, модели и методы, применяемые в за падной политологии, не применимы к СССР» 4.

Ноув А. Экономическая советология в Великобритании и Америке // http://www.ise.spb.ru/science/Nove/sovetology.html.

Арбатов Г. Затянувшееся выздоровление (1953—1985 гг.). Свидетельство со временника. М., 1991. С. 382.

Brown A., Cairncross A. Alec Nove, 1915—1994: An Appreciation // Europe — Asia Studies. 1997. Vol. 49. Is. 3. P. 498.

Meyer A. Politics and Methodology in Soviet Studies // Studies in Comparative Communism. 1991. Vol. 24. Is. 2. P. 133.

Интересно отметить оценку ситуации в советологии со стороны по литиков, у которых была возможность на практике оценить советы и ре комендации ученых. Британский премьер-министр М. Тэтчер неоднократ но обращалась к специалистам, изучавшим Советский Союз. В книге ме муаров «Годы на Даунинг-стрит» она писала, что «учитывая важность оп ределения политической линии по отношению к Советскому Союзу, я ре шила организовать 8 сентября 1983 г. семинар в Чекерсе, на который при гласила экспертов-советологов… Конечно, цель семинара не была чисто академической. Я рассчитывала, что участники предоставят информацию, которая поможет мне сформировать политику по отношению к Советско му Союзу и восточному блоку на месяцы и годы вперед» 1. Повторялись такие встречи и в последующие годы. М. Тэтчер отмечала, что «среди со ветологов в течение длительного времени существовало два различных подхода к СССР. Значительно упрощая, их можно определить следующим образом. Часть специалистов считала, что различия между западной и со ветской системами не являются значительными и при изучении СССР можно использовать западный политический и системный анализ. Эти оп тимисты ежедневно появлялись на экранах наших телевизоров, анализи руя Советский Союз в терминах, используемых по отношению к либе ральным демократиям… Другая часть — главным образом историки — рассматривала тоталитарную систему как принципиально отличающуюся от либеральных демократий и считала, что методы, применимые при ис следовании одной системы, невозможны при изучении другой» 2.

На взгляды специалистов-советологов влияли и стойкие политиче ские стереотипы, связанные с их личным опытом. Не случайно М. Тэтчер считала, что, возможно, западные лидеры слишком много слушали ди пломатов и западных экспертов и слишком мало внимания уделяли со ветским эмигрантам. Сложность адекватного восприятия реальных основ советской политической системы и повседневной жизни лежала в основе целого ряда методологических проблем англо-американской советоло гии. Прежде всего необходимо отметить широко распространенное не понимание советских терминов, их происхождения и реального значения в документах КПСС и повседневной жизни СССР. Также следует обра тить внимание на стремление к аналогиям из американской и других за падных общественных систем, переносимых на советскую ситуацию.

Желание использования аналогий при отсутствии достаточного количе Thatcher M. The Downing Street Years. London, 1993. P. 451—452.

Ibid. P. 452.

ства эмпирических данных может быть понято, но следует учитывать, что это зачастую создавало опасность искажений.

С нашей точки зрения, основные источники ошибок были связаны с тремя факторами: объектом исследования, самим исследователем и про цессом или методом исследования. Можно согласиться с А. Даллиным в том, что в англо-американской советологии, несмотря на ее общий высо кий уровень, недостатки обнаруживаются на всех названных уровнях 1.

Но, рассматривая факторы, связанные с оценкой англо-американских ученых как исследователей советских проблем, необходимо отметить, что специалисты-советологи по своим профессиональным качествам и интеллектуальному уровню не уступали специалистам в любой другой гуманитарной или обществоведческой дисциплине англо-американского академического сообщества. Конечно, ошибок и недостатков в россий ских и советских исследованиях было достаточно, но нет оснований ду мать, что промахи в советологии были большими, чем в изучении других регионов. Обратившись к работам ведущих специалистов — общество ведов и гуманитариев, мы обнаружим значительное количество опро вергнутых гипотез и предположений.

2.2. «КЛАССИЧЕСКАЯ» ТОТАЛИТАРНАЯ МОДЕЛЬ И ЕЕ МОДИФИКАЦИИ В 1950-х — начале 1960-х гг. главной целью западных специали стов-советологов было стремление к обобщенному описанию советской политической системы. Именно политическая система определяет отно шения управляемых и правителей, устанавливает способ взаимодействия людей в управлении государственными делами, направляет государст венную деятельность, создает условия для замены одних правителей другими. Представляя собой сложный комплекс взаимосвязанных, взаи модействующих друг с другом или же противодействующих друг другу политических институтов, политическая система является многоуровне вым динамическим образованием. В ней выделяют три составные части:

1) подсистема политических идей, теорий, взглядов, эмоций, чувств, оп ределяющих политическое сознание;

2) подсистема политических отно шений между обществом и государством, различными классами и соци Dallin A. Bias and Blunders in American Studies on the USSR // Slavic Review.

1973. Vol. 32. Is. 3. P. 563.

альными группами;

3) подсистема политических институтов, образую щих политическую организацию общества. Все элементы политической системы взаимосвязаны и обусловливают друг друга 1.

Таким образом, именно анализ политической системы дает возмож ность обнаружить своеобразие каждого режима. Однако уточним, что некоторые исследователи указывали на неправомерность общего упот ребления терминов «советская система», «политическая система СССР», считая их статичными и не отражающими историческую динамику. По мнению А. Мейера, изменения политического режима в истории Совет ского Союза были настолько глубокими, что точнее было бы применять концепцию взаимосвязанных, но меняющихся политических систем 2.

Часть работ англо-американских авторов была посвящена изучению того, как советская политическая система функционирует, часть — опи санию существенных характеристик советского режима как «идеального типа» в веберовском понимании этого термина. К первой категории можно отнести труды Р. Бауэра, А. Инкелеса и К. Клукхона «Как совет ская система работает», М. Фейнсода «Как Россия управляется» и «Смо ленск под властью Советов», Б. Мура «Советская политика: Дилемма власти» и «Террор и прогресс. СССР» 3. В процессе создания модели со ветской системы важнейшее значение имели работы Х. Арендт «Истоки тоталитаризма» и К. Фридриха и З. Бжезинского «Тоталитарная диктату ра и автократия», в которых политическая система СССР описывалась как уникальный тоталитарный тип диктатуры 4. Так, Х. Арендт в «Исто ках тоталитаризма», характеризуя всю историю советского государства как диктатуру, подчеркивала различия между «революционной диктату рой» в ленинские годы и «тоталитарной диктатурой» в годы Сталина, Палiтычная сiстэма грамадства // Беларуская энцыклапедыя: У 18 т. Т. 12. Мн., 2001. С.10.

The U.S.S.R. after 50 Years;

Promise and Reality. New York: Knopf, 1967. P. 39—60.

Bauer R., Inkeles A., Kluckhohn C. How the Soviet System Works: Cultural, Psy chological, and Social Themes. Cambridge, 1956;

Fainsod M. How Russia is Ruled. Cam bridge, 1953;

Fainsod M. Smolensk under Soviet Rule. Cambridge, Mass., 1958;

Moore B.

Soviet Politics: The Dilemma of Power;

The Role of Ideas in Social Change. Cambridge, 1950;

Moore B. Terror and Progress USSR: Some Sources of Change and Stability in the Soviet Dictatorship. Cambridge, 1954.

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New York, 1951;

Friedrich C., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge, 1956.

определяя в качестве водораздела 1929 г. — время установления едино личной власти Сталина и начала процесса массовой коллективизации 1.

Термин «тоталитаризм» впервые стал использоваться во время по лемики, последовавшей за захватом власти фашистами в Италии. Опре деленная ирония заключается в том, что первоначально в 1920-е гг. он употреблялся в позитивном смысле двумя видными теоретиками Дж. Джентиле и А. Рокко. Дж. Джентиле писал о фашистской доктрине, которая связана не только с политическими организациями и политиче ским действием, но и с желанием, мыслями и чувствами нации. А. Рокко использовал термин в более узком смысле как абсолютную монополию государства на власть. Муссолини сначала был более близок к позиции Дж. Джентиле, говоря о «неистовой тоталитарной воле фашизма», одна ко затем стал использовать термин «тоталитарное государство», которым определял итальянскую фашистскую систему — uno stato totalitario, подразумевая национальное единство, отсутствие оппозиции, общность интересов различных социальных групп. В конце 1920-х гг. его оппонен ты, например Ф. Турати, также определяли фашистское государство как «тоталитарное», но включали в эту характеристику негативный смысл.

Термин «тоталитаризм» изначально не нес положительный или от рицательный смысл, он являлся такой же характеристикой, как, напри мер, коммунизм, фашизм или либерализм. Каждый из этих вариантов общественного устройства кем-то поддерживается, кем-то отрицается.

Как и всякий «изм», он приобретает реальное содержание только после того, как теоретическая доктрина становится политической практикой.

К концу 1930-х гг. термин начал использоваться в разных странах, различные его характеристики слились в понятие радикально нового ти па государства и общества и соотносились с деятельностью итальянско го, немецкого и советского режимов. Определение стало распростра няться и в англоязычном мире, приобретя значение, связанное с тоталь ным государственным контролем над личностью, не встречавшимся ра нее в силу отсутствия технологических возможностей. Хотя сторонники этой концепции осознавали трудности точного определения и описания феномена, они считали, что коммунистический Советский Союз, фа шистская Италия и нацистская Германия являются новым, специфиче ским явлением политической жизни. Принято считать, что первым упот ребил термин «тоталитаризм» для определения новой формы государст ва историк К. Хайес в 1939 г. в работе «Новизна тоталитаризма в исто Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New York, 1951. P. 391.

рии западной цивилизации». К. Хайес выделял в качестве важнейших черт тоталитарной политической системы присвоение государством всех властных полномочий;

использование популизма для общественной под держки;

эффективное применение пропаганды;

опору на национализм и использование силовых методов.

Определенные различия в интерпретации тоталитарной концепции сохранялись постоянно. Однако мы можем выделить базовые идеи и ха рактеристики, являющиеся общими для всех авторов. Во-первых, тота литарная диктатура отличается от всех традиционных форм авторитар ной власти массовой социальной базой и имеет народный или псевдона родный характер. Во-вторых, тоталитаризм, в отличие от более традици онных диктатур, является крайне бюрократизированной системой вла сти. В-третьих, для тоталитарного режима характерно систематическое использование террора не только в отношении реальных противников, но и против ни в чем неповинных людей. В-четвертых, тоталитарное госу дарство является чрезвычайно динамичным феноменом, существующим в состоянии «перманентной революции» или «перманентной войны».

В-пятых, в тоталитарной системе диктатор обладает большей реальной властью, чем политический лидер в других общественных системах.

Концепция тоталитаризма как нового, присущего ХХ в. явления в теории и практике деспотизма для англо-американских исследователей стала базой для сравнительного анализа Советского Союза 1930-х гг. и фашистских и нацистских государств. Они выделяли «левый» и «пра вый» тоталитаризм — два различных проявления одного общего явле ния, считая, что, несмотря на отдельные отличия, в основном два типа систем совпадают. Внимание обращалось на такие общие черты, как во ждизм (фюрерство);

наличие единственной массовой партии, контроли рующей все общественные организации;

агрессивную идеологию;

кон троль над масс-медиа;

«атомизацию» общества;

государственный террор;

внешнюю экспансию и некоторые другие.

Х. Арендт находила происхождение тоталитарной системы в нацио нализме и империализме, подчеркивая, что максимальная концентрация власти в «центре» обеспечивалась деятельностью нескольких организа ций (массовой партии, тайной полиции, военных органов), ни одна из ко торых не обладала всей полнотой власти и делегировала ее вождю.

К. Фридрих и З. Бжезинский представили общую модель тоталитарной диктатуры, основанную на следующих критериях: официальная моно польная идеология;

единственная массовая партия;

террористический полицейский контроль;

монополия на средства массовой информации;

монополия на оружие;

централизованно управляемая экономика. Эти шесть характеристик в совокупности формировали феномен, названный ими «тоталитарный синдром».

Раскрывая содержание отдельных составляющих, авторы отмечали, что идеология основывалась на официальной доктрине, охватывающей все аспекты жизни и требовавшей, чтобы каждый член общества их при держивался и поддерживал, хотя бы пассивно. Идеология проектирова лась на «светлое будущее человечества» и полностью отвергала сущест вующее общество. Единственная партия возглавлялась диктатором и со стояла из относительно небольшого количества людей (до 10 % населе ния). Члены партии «страстно и безоговорочно» поддерживали идеологию режима и любыми путями способствовали ее распространению. Партия была иерархично организована, стояла над правительственной бюрокра тией или даже поглощала ее. Система физического и психологического террора осуществлялась партией и секретной полицией не только против реальных врагов режима, но и против более или менее произвольно вы бранных слоев населения. Партия и правительство обладали технологиче ски обеспеченным, практически полным контролем над всеми эффектив ными средствами массовой информации. Такое же технологическое обес печение давало властным структурам возможность обладать монополией на использование боевого оружия. Власть централизованно контролиро вала и управляла всей экономикой, включая как бывшие независимые корпорации, так и большинство других ассоциаций и групп 1.

«В тоталитарном обществе те, кто владеет политической властью, стремятся для достижения своих целей взять под контроль и использо вать все материальные и человеческие ресурсы общества, вторгаясь даже в частную жизнь людей» 2 К. Деуч, сравнивая различные политические системы, писал: «При демократии все, что не запрещено, разрешено;

при авторитаризме все, что не разрешено, запрещено;

при тоталитаризме все, что не запрещено, является обязательным» 3.

Friedrich C., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. 2d ed., rev. by Carl J. Friedrich. Cambridge, 1965. P. 22.

Bauer R., Inkeles A., Kluckhohn C. How the Soviet System Works: Cultural, Psy chological, and Social Themes. Cambridge, 1956. P. 20.

Totalitarianism;

Proceedings of a Conference held at the American Academy of Arts and Sciences, March 1953. Edited with an introd. by Carl J. Friedrich. Cambridge, 1954. P. 309.

К. Фридрих и З. Бжезинский утверждали, что тоталитарные режимы являются автократиями, адаптированными к индустриальному обществу ХХ в. Однако фашистские и коммунистические диктатуры, которые в основном одинаковы, являются исторически новым явлением. Они более близки друг другу, чем любые другие системы власти, включая ранние формы автократии. При всем этом К. Фридрих признавал, что не может дать адекватного объяснения их генезиса. «Почему они такие, какие они есть, мы не знаем» 1.

Система управления, подобная тоталитарной диктатуре, никогда ра нее не существовала. «Никогда восточный деспотизм далекого прошлого или абсолютные монархии, недавно существовавшие в Европе, тирании античных греческих городов-государств или Римской империи, тирании городов-государств эпохи итальянского Возрождения или бонапартист ская военная диктатура, другие диктатуры этого или прошлых столетий не обладали этим сочетанием характерных черт, хотя могли обладать од ной или другой из них» 2.

Историки стали использовать термин в начале 1950-х гг., когда не определенное понимание тоталитаризма приобрело более точный смысл в рамках аналитических категорий сначала как «синдром», а затем — «модель». Тоталитарная концепция не была особенностью англо американской советологии, она признавалась исследователями Совет ского Союза практически во всех западных странах. В том числе и теми, кто был критически настроен по отношению к США. Например, англий ский историк И. Дойчер писал, что и Сталин, и Гитлер «построили ма шину тоталитарного государства и подвергли людей его постоянному безжалостному давлению» 3. В течение 1950-х гг. тоталитарная модель доминировала в советологии. Ведущие авторы интерпретировали совет ский опыт и политические процессы прежде всего, если не исключитель но в терминах этой концепции 4. Основное внимание фокусировалось на центральной роли коммунистической партии в политической системе СССР, персональной роли лидера и репрессивной политике режима.

Totalitarianism;

Proceedings of a Conference held at the American Academy of Arts and Sciences, March 1953. Edited with an introd. by Carl J. Friedrich. Cambridge, 1954. P. 60.

Friedrich C., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. 2d ed., rev. by Carl J. Friedrich. Cambridge, 1965. P. 23.

Deutscher I. Stalin, a Political Biography. London, New York, 1949. P. 566.

Schapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. New York, 1960.

Дискуссии, которые возникали при интерпретации советской истории, касались лишь отдельных аспектов, формулировок и не выходили за пределы теории тоталитаризма. В эти годы история и политология были почти едины в англо-американской советологии.

Тоталитарная модель, обеспечивая схему исследований для боль шинства работ западных советологов в течение десятилетий после Вто рой мировой войны, отдавала предпочтение политике и рассматривала экономические и социальные структуры как производные. Тоталитаризм определялся как политическая система, которая доводит до максимума государственный и партийный контроль над обществом и его отдельны ми членами, поддерживается политическими репрессиями и террором, направленными на мобилизацию населения для достижения целей режи ма. Харизматический лидер вдохновлял население, единственная разре шенная массовая партия действовала как приводной ремень от руководи телей режима к населению. Степень участия населения в этой политиче ской системе была минимальной, а пропаганда, направленная на промы вание мозгов, вездесущей. Общественные и даже семейные связи были ослаблены, т. к. режим воспринимал все взаимоотношения, находящиеся вне сферы государственного и партийного контроля, как потенциальный вызов.

В середине 1960-х гг. представление об основных характеристиках советской политической системы как тоталитарной прослеживалось в ра ботах англо-американских исследователей. Примерами такого рода могут служить переработанные издания Х. Арендт, К. Фридриха и З. Бжезинско го, а также оригинальные работы З. Бжезинского и А. Мейера 1.

В новое издание книги Х. Арендт было добавлено введение, объяс няющее позицию автора по отношению к советскому тоталитаризму. Она писала, что после смерти Сталина «Советский Союз начал подлинный, хотя и неровный процесс детоталитаризации» 2. Х. Арендт не предприни мала попыток объяснить динамику этого процесса, но из контекста можно сделать вывод, что она придавала первостепенное значение самому факту смерти Сталина, т. е. соглашалась с точкой зрения Р. Такера, который счи тал построение тоталитарного режима в СССР прямым результатом лич Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New ed. New York, 1966;

Friedrich C., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. 2d ed./ Rev. by Carl J. Friedrich.

Cambridge, 1965;

Brzezinski Z. Ideology and Power in Soviet Politics. New York, 1962;

Meyer A. The Soviet Political System;

An Interpretation. New York, 1965.

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New ed. New York, 1966. P. IX.

ного сталинского мышления, его специфической психики 1. Возможно, поэтому она была уверена, что при сохранении партии, армии, секретной полиции, контроля над идеологией и духовной сферой «Советский Союз может выйти из тоталитаризма без серьезных потрясений» 2.

В «Истоках тоталитаризма» Х. Арендт писала о «кризисе нашего времени», связанном с разрушением в ХХ в. национального государства и классового общества с доминирующей буржуазией. Тоталитаризм пред ставлялся ей лишь одним из проявлений этого кризиса наряду с антисеми тизмом и империализмом. Х. Арендт определяла тоталитаризм как форму правления, основой которой является террор, а принципы действия логи чески вытекали из идеологической доктрины 3. Это политическая система, «основанная на постоянной тотальной власти над каждой личностью во всех сферах жизни» 4. Сутью этой формы власти является не идеология, а террор;

секретная полиция, а не партия или армия — стражем системы;

концентрационные лагеря — лабораторией этого эксперимента тотальной власти 5. Концентрационные лагеря, писала Х. Арендт, «представляли со бой не что иное, как средневековые картины ада» 6.

Х. Арендт считала тоталитаризм абсолютно новой и уникальной формой власти, институты которой и способы их деятельности настолько радикально отличаются от других политических систем, что «наши тра диционные категории закона, морали, здравого смысла не могут помочь понять их» 7.

Соответствующими этим характеристикам она считала только два режима — национал-социалистический и большевистский. Другие ре жимы, даже выросшие из тоталитарных движений, например фашист скую Италию, она не относила к тоталитарным. Х. Арендт придержива лась концепции «единого тоталитарного подхода», утверждая, что на цизм и советский коммунизм настолько похожи, что могут оцениваться как практически идентичные. Единственное различие, на которое она указывала, — их идеологическая база (расовая в Германии, классовая в Советском Союзе). Также она отмечала специфику становления режи Tucker R. The Soviet Political Mind: Stalinism and Post-Stalin Change / rev. ed.

New York, 1971. P. 20 — 48.

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New ed. New York, 1966. P. IX.

Ibid. P. 474.

Ibid. P. 326.

Ibid. P. 344, 392.

Ibid. P. 447.

Ibid. P. 460.

мов, заключающуюся в том, что Сталин должен был сам создавать ато мизированное общество, которое для Гитлера было подготовлено исто рическими условиями.

Однако изменения в Советском Союзе, последовавшие после смерти Сталина, поставили под сомнение некоторые положения тоталитарной теории Х. Арендт, прежде всего акцент на значимости террора и иденти фикацию гитлеровского и сталинского режимов.

Например Р. Бурровес, выражая крайние взгляды противников тота литарной школы, называл ее теорию «великолепной ошибкой» 1. Он счи тал, что неадекватность взглядов Х. Арендт в значительной степени была связана с тем, что теория строилась прежде всего на изучении нацистского опыта, а затем по аналогии была перенесена на Советский Союз. Процесс аналогизации всегда опасен, тем более в том случае, когда данные о сис теме, на которую переносятся аналогии, недостаточны или недостоверны.

В конце 1940-х — начале 1959-х гг. достоверных данных о нацизме было достаточно, в то время как Советский Союз 1930—1940-х гг. оставался a terra incognita. В этой ситуации Х. Арендт, которая воспринимала тота литаризм как попытку преобразовать реальность в страшную фантазию, «сама произвела фантастическую теорию. Что действительно волнует — это то, что истерия холодной войны, вовлекшая и академические круги, может превратить фантазии Арендт в реальность» 2.


Еще одна классическая работа о тоталитаризме — книга К. Фридриха и З. Бжезинского «Тоталитарная диктатура и автокра тия» — была переработана К. Фридрихом в 1965 г. В предисловии он пи сал, что изменено около трети книги, в том числе раздел о терроре, одна ко в целом «теория и практика тоталитарной диктатуры подтвердили правильность нашего анализа» 3.

К. Фридрих и З. Бжезинский считали, что фашистская и коммуни стическая диктатуры в основном похожи, но в отличие от Х. Арендт не утверждали, что они абсолютно одинаковы. В число тоталитарных ре жимов они включали не только сталинский Советский Союз и нацист скую Германию, но и фашистскую Италию. Однако в книге не было точ ного определения тоталитаризма. Употребляя знаменитый термин «тота Burrowes R. Totalitarianism. The Revised Standard Version // Between Totalitari anism and Pluralism. New York;

London, 1992. P. 280.

Ibid.

Friedrich C., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. 2d ed., rev. by Carl J. Friedrich. Cambridge, 1965. P. VIII.

литарный синдром», авторы не дали цельного описания системы. Кон цепция стала слишком эластичной и позволяла включать в перечень «то талитарных государств» практически все современные диктатуры.

В переработанном издании К. Фридрих ввел понятие «стадий тота литаризма» — «ранняя», «зрелая», писал о циклах — «жесткой» и «мяг кой» фазах. В результате «синдром» размывался и исчезали стандарты, по которым можно было отнести то или иное государство к тоталитар ным. Он даже заявил о том, что «тоталитаризм скорее относительная, чем абсолютная категория» 1.

Постепенный отход от позиций «холодной войны» привел к критике тоталитарной модели со стороны тех, кто должен был использовать ее не в контексте идеологической борьбы, а в научных целях. Дж. Армстронг, Ф. Флерон, Р. Такер, Р. Шарлет отмечали в 1960-е гг., что модель, кото рая включает персональную диктатуру и массовый террор в качестве важнейших черт, стала далекой от реальности многих коммунистических систем 2. «Конечно, очень немногие заходили так далеко, что могли в конце какого-либо предложения, относящегося к советской политике, написать “…точно также, как на Западе”, но все в большей степени уче ные прибегали к аналитическим приемам, которые уже использовались для изучения других индустриальных и развивающихся обществ» 3.

Р. Шарлет предложил шесть характеристик «коммунистической сис темы», которые отличались от шести признаков «тоталитарного синдрома»

К. Фридриха и З. Бжезинского. Он определял коммунистические системы как: 1) «закрытые общества»;

2) не имеющие автономных подсистем;

3) концентрирующие политические ресурсы в руках узкой правящей стра ты;

4) имеющие относительно неопределенные политические структуры, функции и роли;

5) не имеющие границ между политической и социальной системами или имеющие чрезвычайно относительные границы;

6) трудно поддающиеся изучению методами западного обществоведения 4.

Friedrich C., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. 2d ed., rev. by Carl J. Friedrich. Cambridge, 1965. P. 375.

Tucker R. Towards a Comparative Politics of Movement Regimes // American Po litical Science Review. 1961. Vol. 55. June. P. 281—289;

Sharlet R. Systematic Political Science and Communist Systems // Slavic Review. 1967. Vol. 26. Is. 1 P. 21—32.

Gleason A. «Totalitarianism» in 1984 // Between Totalitarianism and Pluralism.

New York;

London, 1992. P. 9.

Sharlet R. Systematic Political Science and Communist Systems // Slavic Review.

1967. March. P. 22—23.

Мы уже подчеркивали, что причины долгожительства концепции тоталитаризма следует объяснять не только научными, но и политиче скими факторами. По мнению В. Лакера, главный недостаток концепции с точки зрения научной методологии заключался в том, что никому не дано превратить все общество в toto, и поэтому власть, стремясь к своей тотальности, никогда ее не достигает in toto 1. Можно говорить лишь о разной степени тотальности власти в недемократических обществах, но практически невозможно обозначить ту грань, за которой то или иное го сударство из просто недемократического превращается в тоталитарное.

Однако в отличие от некоторых других современных споров, дискуссия по поводу тоталитаризма не могла быть чисто академическим делом.

Лишь частично она шла вокруг слов, категорий и дефиниций, однако прежде всего была связана с политической реальностью и поэтому имела существенное практическое значение.

Поскольку критическое отношение к тоталитарной модели усилива лось в академическом мире, а необходимость концепции, позволявшей западным исследователям дифференцировать Советский Союз и другие политические системы советского типа от традиционного авторитаризма, сохранялась, ряд англо-американских ученых предприняли попытки мо дернизации тоталитарной модели. Многие специалисты стали относиться к тоталитаризму как к «идеальному типу», никогда не реализованному на практике, но к которому сталинский Советский Союз подошел ближе, чем любой из существовавших режимов.

Например, Р. Такер считал концепцию тоталитаризма важной ча стью теоретического инструментария и написал несколько работ, анали зирующих возможность включения концепции в типологию современ ных форм диктатуры. В 1960 г., выступая на конференции американской ассоциации политологов, Р. Такер призвал к более эффективному ис пользованию теории в советологии. Он первым официально выразил точку зрения, разделявшуюся многими исследователями, — изучение Советского Союза изолировано от новейших методов социальных дис циплин. Необходим широкий сравнительный подход, а тоталитарная па радигма предлагала сравнение СССР лишь с нацистской Германией, при этом ставя знак равенства между коммунизмом и сталинизмом.

Р. Такер считал, что тоталитарные системы могут быть отнесены к «режимам-движениям», определявшимся тремя важнейшими характери Цит. по: Петров Е. В. Американское россиеведение. Словарь-справочник.

http://petrov5.tripod.com/wellcome.htm.

стиками: революционными целями и динамизмом, активным организо ванным участием масс и наличием централизованной авангардной партии.

К разновидностям «режимов-движений» Р. Такер относил однопартийные коммунистические, фашистские и националистические системы. Тотали таризм, по его мнению, не занимал отдельного места, а являлся крайней формой каждой из разновидностей. В фашистском и коммунистическом варианте он принял форму «фюрерства» — гитлеризма и сталинизма 1.

А. Кассоф в статье «Управляемое общество: тоталитаризм без тер рора» предложил термин «управляемое общество» как вариант тоталита ризма, который имеет существенные отличия в механизме действия, от казе от иррациональных элементов, характерных для тоталитарной сис темы предшествующих десятилетий 2. Важнейшей характеристикой «управляемого общества» было наличие чрезвычайно сильной правящей группы, претендующей на эксклюзивное знание исторических и общест венных законов, и моральное право определения и координации сверху развития общества по пути прогресса 3. Отметим, что в русскоязычной и белорусскоязычной литературе с конца 1980-х гг. широко используются определения «административная система» «административно-командная система», которые являются прямым переводом с английского языка «управляемого общества» (administered system, command society). Первым термин «административная система» в русскоязычной литературе упот ребил Г. Попов 4. В «Беларускай энцыклапедыi» «административно командная система» определяется как «антидемократичная иерархически организованная система управления, основанная на принципах бюрокра тического централизма и администрирования» 5.

Однако научный мир продолжал высказывать сомнения по поводу тоталитарной концепции. Слишком много возникало нерешенных вопро сов, недостаточно точных определений, слишком размытой была грань, отделяющая тоталитаризм от других типов автократии. Таким образом, в советологии создалась ситуация, характерная для многих интеллектуаль Tucker R. Towards a Comparative Politics of Movement Regimes // American Po litical Science Review. 1961. Vol. 55. June. P. 283—284.

Kassof A. The Administered Society: Totalitarianism Without Terror // World Poli tics. 1964. Vol. 16. Is. 4. P. 559.

Ibid. P. 558.

Попов Г. С точки зрения экономиста // В кн.: Бек А. А. Новое назначение. М., 1987. С. 187—213.

Адмiнiстрацыйна-камандная сiстэма // Беларуская энцыклапедыя: У 18 т. Т. 1.

Мн., 1996. С. 114.

ных моделей. Сначала — попытка вместить сложную политическую ре альность в «прокрустово ложе» модели, создать некий «идеальный тип», а затем — разочарование в несовершенстве модели, не дающей ответы на все поставленные вопросы. Более того, у части исследователей воз никло недоверие к самой идее применения какой-либо модели к совет ским реалиям, разочарование в теории. Например, Р. Конквест говорил как об очевидном факте, что большинство историков, изучающих ста линский период, обращают мало внимания на моделирование исследова ний 1. «Для современных исследований ключевым понятием является “модель”. Но любая политическая система уникальна, и хотя для опреде ленных целей обобщающие категории полезны, при изучении конкрет ной страны модели приносят больше вреда, чем пользы, поскольку для них более важны общие черты нескольких систем, а не их особенно сти» 2. Такая позиция была характерна для специалистов-историков, многие из которых отказывались от использования научных моделей во обще и от тоталитарной модели в частности.


Такая крайняя точка зрения также встретила возражения в академи ческой среде. Д. Бреслауэр отмечал, что неудовлетворенность тотали тарной моделью не должна вести к отказу от использования моделей во обще, это — неадекватный ответ на возникающие сложности. Развитие теории, поиск закономерностей необходимы для оценки советской исто рии и действительности. Б. Мур в работе «Террор и прогресс. СССР»

подчеркивал необходимость поиска рациональных сторон различных теорий, их комбинаций для объяснения происходящего в СССР, в том числе использования рациональных аспектов тоталитарной теории. Дис куссии, связанные с выяснением значимости и преемственности различ ных теорий познания советского опыта, позволили точнее определить сферу применения тоталитарной модели.

М. Левин считал, что термин «тоталитаризм» хорошо выполнял идеологическую функцию, но был значительно менее полезен как научная категория. Тоталитарная теория не объясняла происхождение советской системы, ее изменения и не предлагала методику исследования. В опреде ленном смысле концепция тоталитаризма сама страдала «тоталитарными пороками», будучи статичной и не учитывая исторических изменений 3.

Л. Шапиро, анализируя историю использования тоталитарной концепции, Conquest R. Revisionizing Stalin’s Russia // The Russian Review. 1987. Vol. 46. P. 389.

Conquest R. History, Humanity, and Truth // National Review. 1993. Vol. 45. Is. 11. P. 30.

Lewin M. The Gorbachev Phenomenon. Berkeley, 1991. P. 3.

применил формулировку «сохраняющая ограниченную полезность».

Р. Сани подчеркнул, что несмотря на все недостатки тоталитарной моде ли — стремление уравнять сталинизм с фашизмом, превалирующее вни мание к лидеру и высшим эшелонам власти, неспособностьь учитывать исторические изменения, невнимание к национальному вопросу, фунда ментальные черты сталинского режима были освещены исследователями.

Значимость тоталитарного подхода заключалась также в поддержке вни мания советологов к теоретическим моделям и концепциям 1. Можно со гласиться, что модель тоталитарного общества позволила на определен ном этапе развития англо-американской историографии глубже понять сталинскую систему и внести системность в изучение Советского Союза.

2.3. ТОТАЛИТАРИЗМ И НЕОМАРКСИЗМ Господство тоталитарной модели в советологии отражало влияние политической ситуации периода «холодной войны». Политический кон серватизм в значительной степени ответственен за изоляцию советоло гии от англо-американской социальной науки. Однако свести все причи ны только к влиянию правых означало бы упростить ситуацию — «ле вые» также несут свою долю ответственности. Для них также было удобнее рассматривать Советский Союз и его историю как изолирован ную ситуацию, поскольку советская практика порождала тревожные во просы о социализме, которые «левые» хотели бы относить только к СССР. Таким образом, проблема советологии как дисциплины в целом заключалась в неспособности использовать советский опыт в критиче ском смысле. A. Чандлер дал справедливую оценку этой ситуации, под черкнув, что «советский опыт не использовался для возможной иллюст рации того, что плохо в нашем собственном обществе или в современном мире, но только для иллюстрации советских недостатков» 2.

Т. Али также обращал внимание на то, что некоторые группы левых, даже несмотря на их враждебность к своей собственной стране, тем не менее разделяли такое отношение к Советскому государству. Они при меняли термин «тоталитаризм» и рассматривали Советский Союз как образец тоталитарного государства. Использование теории тоталитариз ма для формирования американского общественного мнения имело впе Beyond Soviet Studies. Washington;

Baltimore, 1995. P. 105—106.

Chandler A. The Interaction of Post-Sovietology and Comparative Politics: Seizing the Moment // Communist and Post-Communist Studies. 1994. Vol. 27(1). P. 9.

чатляющее интеллектуальное обоснование. Создателями «либерализма холодной войны» (либерализма, поддерживающего холодную войну), с его точки зрения, были бывшие сторонники того или иного направления марксизма М. Истман, Б. Вольф, С. Хук, Д. Макдональд — талантливые писатели и пропагандисты. Их журнал «Обозрение сторонников»

(Partisan Review) стал голосом интеллигенции, стоящей на стороне Пен тагона. В 1955 г. М. Истман писал: «Сталинское полицейское государст во не приблизительно, не в какой-то степени, не в чем-то сравнимо с гитлеровским. Оно является тем же самым, только более безжалостным, более хладнокровным, более хитрым, более крайним в экономической политике, более откровенно совершающим мировой захват и более опас ным для демократии и цивилизованной морали». Такую же оценку давал Б. Вольф, заявивший в 1962 г., что «Советский Союз существовал доль ше, являлся более тоталитарным, власть Сталина и его наследников была более абсолютной, чистки более кровавыми, всеохватывающими и про должительными, концентрационные лагеря большими, чем то, о чем Муссолини мог мечтать или Гитлер представлять. Только в крематориях гитлеровское воображение превзошло сталинские действия» 1.

Необходимо отметить, что идея рассмотрения сталинизма как исто рического феномена также принадлежала левой — марксистской — шко ле. В первую очередь следует отметить работы Троцкого, определяющее влияние которых на западных исследователей-марксистов сохраняется по сей день, хотя в англо-американской историографии марксистское на правление не получило широкого распространения. Это связано как с осо бенностями становления советологии в качестве научной дисциплины, так и со спецификой марксистского и неомарксистского анализа. Однако пол ностью отрицать влияние марксизма на англо-американских исследовате лей было бы ошибкой. Например, британские историки-марксисты Э.

Томпсон, Э. Хобсбоум, группировавшиеся вокруг журнала «Прошлое и настоящее» (Past and Present), сыграли заметную роль в переориентации интересов исследователей с анализа социально-экономических структур на изучение массового сознания и поведения.

Одним из немногих сторонников марксистской методологии в со временной англо-американской советологии является Х. Тиктин — вы ходец из ЮАР, преподававший в университете Глазго, возглавивший там Центр изучения социалистических теорий и основавший научный жур Цит. по: Ali T. The Soviet Union is Far Too Important to be Left to the Sovietolo gist // Revolution from Above. London, 1988. P. 159.

нал «Критика» (Critique). Он выделял пять направлений советологиче ских исследований с позиций «критического марксизма». К первой «школе» Х. Тиктин относил ученых, которые стремились «защитить СССР от критики». Фундамент этого направления был заложен в первые послевоенные годы главой Центра славянских и восточно-европейских исследований Лондонского университета Э. Ротштейном, М. Доббом из Кембриджа, основателем журнала «Советские исследования» (Soviet Studies) Дж. Миллером. Хотя следует отметить, что в первом номере журнала за июнь 1949 г. декларировалось стремление редакции «не ата ковать и не защищать СССР». Вторую группу, по мнению автора, со ставляли те, кто относился к Советскому Союзу как к «противоестест венному образованию», считая любую некапиталистическую систему деспотичной и нестабильной. Наиболее влиятельной фигурой он считал Р. Пайпса, с именем которого связывал возрождение неоконсервативной идеологии в США 1.

Доминирующие позиции в западной советологии в течение десяти летий, писал Х. Тиктин, занимали представители третьего течения, отно сившего СССР к деспотичным, но стабильным системам. Становлению позиций этого направления способствовали в первую очередь работы К. Фридриха и З. Бжезинского. К четвертой группе относились либералы и социал-демократы, например А. Ноув, С. Коэн, многие сотрудники Бирмингемского центра российских и восточно-европейских исследова ний. Они заявляли о «нейтралитете» в конкуренции Запада и Востока, капитализма и социализма. Несмотря на критику, которой они подверга лись в англо-американском академическом мире, это направление значи тельно укрепило свои позиции на рубеже 1960—1970-х гг. И наконец, в последнюю группу входили сторонники «критического марксизма», большинство которых сотрудничало с журналом «Критика». Кроме ав тора, можно назвать, например, Д. Филтцера, М. Кокса. Поскольку, бу дучи марксистами, они критически относились к советскому опыту, эти исследователи не находили поддержки ни в Советском Союзе, ни на За паде и являлись «диссидентами» в англо-американской советологии 2.

Безусловно, критерии градации, предлагаемой Х. Тиктином, откро венно политизированы и не учитывают главное — научное качество тру Rethinking the Soviet Collapse: Sovietology, the Death of Communism and the New Russia. London;

New York, 1998. P. 74.

Rethinking the Soviet Collapse: Sovietology, the Death of Communism and the New Russia. London;

New York, 1998. P. 75.

дов представителей различных направлений. Сильные и слабые работы создавались и консерваторами, и либералами, и марксистами. Но по скольку советология действительно испытывала политическое давление как со стороны правительственных органов Запада, так и из Советского Союза (допуск в архивы и библиотеки, получение виз), нам представля ется, что интересно познакомиться и с такой точкой зрения.

Используемая терминология, приоритетность рассматриваемых проблем, отдельные элементы марксистского анализа стали реальной со ставной частью исследований западных ученых. Так, по мнению Т. Ригби, высказанному в 1992 г., концепции «нового класса» и бюрокра тизации с учетом необходимого обновления, могут быть интегрированы в современную структуру советских и постсоветских исследований 1.

Среди тех, кто в наибольшей степени был близок к марксистскому, но не ортодоксальному советскому анализу сталинизма, следует выде лить, прежде всего, И. Дойчера. В его работах, ставших классикой за падной историографии, троцкистское влияние наиболее заметно. Р. Арон считал, что его книги не только могут служить примером неомарксист ской позиции, но и называл Троцкого героем И. Дойчера. При этом Р. Арон указывал на существование оптимистической и пессимистиче ской версий неомарксизма. И. Дойчером была выдвинута оптимистиче ская версия. Он связывал наличие негативных сторон советского режима со спецификой экономического развития Советского Союза, окруженно го врагами и находившегося под угрозой нападения. Идеологическую ортодоксальность, террор, эксцессы однопартийности И. Дойчер объяс нял необходимостью индустриализации. «Когда этот этап пройдет, все, что нам, на Западе, не нравится в советском режиме, будет постепенно отмирать, коль скоро его патологические черты объяснялись либо осо бенностями личности Сталина, либо требованиями индустриализации» 2.

Подобной точки зрения придерживался и Б. Мур, видевший в советском режиме сочетание трех начал — традиционного, рационального и терро ристического. Со временем, по его мнению, режим должен был стано виться все более традиционным и рациональным, а советские лидеры бу дут уделять все меньше внимания идеологии, а значит, все реже скло няться к использованию крайних средств 3.

Developments in Soviet and Post-Soviet Politics. London, 1992. P. 300—319.

Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993. С. 254.

Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993. С. 265.

Пессимистический неомарксизм, с точки зрения Р. Арона, руковод ствовался концепцией азиатского способа производства, объясняя совет ский режим полным обюрокрачиванием жизни и утверждая, что явления, расцениваемые оптимистами как патологические, изначально присущи режиму бюрократического абсолютизма, однопартийности и идеологи ческой ортодоксальности 1.

Рассматривая сталинизм в ряду других революционных деспотий и отмечая его взаимосвязь с большевистским якобизмом, И. Дойчер оцени вал сталинизм как варварский, но необходимый метод вывода страны из состояния отсталости. Он был убежден, что в своих основных чертах ста линизм был продолжением ленинизма. Но если для буржуазных критиков подобная убежденность служила подтверждением опасности социализма, а для правых социалистов — опасности революционного социализма, то для И. Дойчера, признававшего законность российской революции, это являлось историческим оправданием сталинизма. Он считал, что особые обстоятельства, сложившиеся после революции: культурная и экономиче ская отсталость, унаследованная от царизма;

разруха, оставленная миро вой и гражданской войнами;

поражение революции на Западе — делали необходимым ограничение пролетарской демократии для сохранения ос новных завоеваний революции. В этом И. Дойчер видел позитивную функцию сталинизма, хотя и выполненную с излишней жестокостью. Бо лее того, он считал, что установление диктатуры элиты над массами явля ется неизбежным законом всякой революции. Оно завершает ее героиче ский период и дает возможность довести до конца разрушение старого строя и реализовать долговременные революционные цели.

Сталинизм был для И. Дойчера болезненной формой социализма в отсталой стране. Как и большинство марксистов, он признавал, что толь ко определенные материальные и культурные предпосылки могут сохра нить социалистические идеалы. Но он не отвергал большевистскую ре волюцию как преждевременный и случайный феномен. То, что последо вало после 1917 г., в соответствии с историческим анализом И. Дойчера, было не разрывом между высокими революционными идеалами и низ ким культурным и материальным уровнем, но их взаимосвязью — про цессом, который дал рост сталинизму.

Важнейшие элементы причин генезиса сталинизма у И. Дойчера совпадают с анализом Троцкого в «Преданной революции». Во-первых, это слабость российского рабочего класса, который не смог стать ни ши Там же. С. 258.

рокой и стабильной социальной базой советской власти, ни источником руководящих кадров для большевистской партии. Во-вторых, влияние материальной отсталости на социалистические институты и социалисти ческое сознание. Сочетание слабости рабочего класса и материального дефицита, по мнению Троцкого, стало основой бюрократизации совет ского государства и вырождения революции.

Троцкий видел в Сталине представителя консервативной бюрокра тии, которая оказалась способна установить контроль над революцион ным процессом и исказить его реальные цели. Бюрократия смогла сде лать это главным образом из-за международной изоляции революции и низкого уровня социально-экономического развития России. Анализ взаимосвязи Сталина и бюрократии вызывал возражения ряда англо американских исследователей. Например, Г. Гилл считал, что, пытаясь принизить роль личности в истории и подчеркнуть значимость социаль ных сил, Троцкий характеризовал Сталина просто как представителя или инструмент бюрократии. Учитывая ту независимую роль, которую играл Сталин, и значительную поддержку, которую он имел вне бюрократиче ских кругов, с этим было сложно согласиться. Оставался необъясненным и вопрос о «чистках»: если бюрократия реально управляла, а Сталин был лишь ее инструментом, почему «чистки» 1930-х гг. нанесли такой удар по бюрократической структуре? И. Дойчер, в основном соглашаясь с выводами Троцкого, расширил их. Троцкий отвергал любое объяснение вырождения революции, кото рое подчеркивало национальные характеристики и культурную отста лость России, признавая лишь материальные и классовые факторы. В ин терпретации И. Дойчера сталинизм становился не столько социальной, сколько культурной системой, использовавшей традиции старой России.

«Нужно иметь в виду противоречие между сталинским конструктивным и деструктивным влиянием. В то время как он беспощадно раздавил ду ховную жизнь интеллигенции, он сохранил… основные элементы в ши роких массах нецивилизованного населения. Под его властью русская культура была в упадке, но сохранила дыхание… Возможно, в будущем будет сказано, что сталинский стиль был адаптирован к задачам прави теля, который, будучи сам не слишком образованным, выдавливал из “мужика” и бюрократии, происходившей от “мужика”, их анархическую бедность и темноту» 2.

Gill G. Stalinism. N. J., 1990. P. 58.

Deutscher I. Stalin, a Political Biography. London, New York, 1949. P. 367—368.

Сталин и Иван Грозный, Сталин и Петр I, «ориентализация» мар ксизма, сплав русского варварства и марксизма, мужицкий социализм — такими образами пользовался И. Дойчер для подчеркивания взаимосвязи русской и советской истории, которая для него не была прервана в 1917 г., несмотря на всю значимость разрыва. «Новый советский чело век» сталинского периода не был ни официально описываемым социали стическим человеком, ни термидорианским узурпатором, ни старым рус ским крестьянином-индивидуалистом. Скорее он включал в себя элемен ты каждого. Его социализм был определен и ограничен его прошлым и тем, что его окружало в настоящем. Для И. Дойчера «социализм в одной стране» был грубой подменой настоящего, демократического социализ ма, но он не был полным вырождением, это был социальный миф по форме, но по содержанию это был прагматичный, полный террора этап на пути к коммунистической России.

Сталинизм, писал И. Дойчер, был, прежде всего, «продуктом изоля ции русского большевизма в капиталистическом мире и взаимной асси миляции изолированной революции и российских традиций». Позже он оценивал сталинский режим с его культом, автократией, дисциплиной и ритуалом как политическую надстройку, воздвигнутую на базе прими тивного первоначального социалистического накопления 1.

Теоретические труды Троцкого стали отправной точкой исследова ний и Р. Дэниелса, который в своих работах опирался также на сравни тельный анализ американской, французской и российской революций, данный К. Бринтоном в «Анатомии революции», но развивал и уточнял его. Р. Дэниелс отвергал распространенное в англо-американских акаде мических кругах отношение к Сталину как к продолжателю ленинского видения тоталитарного социализма. Он писал, что Сталин убил социа лизм в марксистском понимании в ходе проведения революции сверху в 1930-е гг.

Если К. Бринтон считал, что «революционная лихорадка» продол жается от умеренного начала до экстремистского кризиса и затем через Термидор возвращается к отправной точке 2, то с точки зрения Р. Дэни елса, революционный процесс не завершался термидорианской реакцией, а перерастал в новую фазу, синтезирующую элементы революции и ста Deutscher I. Russia in Transition and Other Essays. New York, 1957. P. 155—156;

Deutscher I. The Prophet Unarmed: Trotsky, 1921—1929. London;

New York, 1959.

P. 466.

Brinton C. The Anatomy of Revolution. New York, 1952.

рого режима. Эта фаза характеризовалась многими авторами, в том числе Троцким, как бонапартизм. Р. Дэниелс предпочитал использовать тер мин, менее связанный с отдельными странами или личностями. Он на звал ее «постреволюционной диктатурой» и считал сталинизм ее очевид ным проявлением в советской истории.

Сущность постреволюционной диктатуры заключалась в восстанов лении после хаоса первых революционных фаз власти и порядка, более упорядоченных, деспотичных и модернизированных, чем старый режим.

Процесс «рутинизации харизмы» (в веберианских терминах) отвечал ре альной экономической необходимости и неизбежно вел к бюрократиза ции 1. В англо-американской историографии эта фаза традиционно опре делялась как тоталитарная, но Р. Дэниелс считал ее постреволюционной диктатурой, использующей современные средства контроля и насилия.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.