авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

Туркестанская Библиотека - – Turkistan Library

С.Г. Кляшторный, Д.Г. Савинов

Степные империи древней Евразии

// СПб: Филологический факультет СПбГУ.

2005. 346 с.

ISBN: 5-8465-0246-6

Д.Г. Савинов

Древнетюркские племена в зеркале

археологии.

Предисловие. — 183

I. Формирование прототюркского культурного субстрата. — 185

II. Историко-культурные процессы на севере Центральной Азии в середине I тыс. н.э. — 195 Тюрки-тугю и археологические памятники Алтая и Тувы середины I тыс. н.э. — 197 Культурные инновации середины I тыс. н.э. — 201 Археологические памятники периода Первого Тюркского каганата. — Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library 203 Каменные изваяния с «повествовательными» сценами. — 209 III. Алтае-телеские тюрки во второй половине I тыс. н.э. — Этапы развития культуры алтае-телеских тюрков. — Погребения с конём в Минусинской котловине. — Ритуальные памятники древнетюркского времени. — Памятники изобразительного искусства. — IV. Культура енисейских кыргызов. — [ Введение. ] — Краткая история кыргызов на Енисее (до середины IX в.). — Этапы развития культуры енисейских кыргызов. — «Кыргызское великодержавие». Локальные варианты культуры енисейских кыргызов в середине IX-X в. — V. Культура племён кимако-кыпчакского объединения. — Этапы сложения кимако-кыпчакского объединения. — Археологические памятники кимаков. — Сросткинская культура и её локальные варианты. — Вместо заключения. Этнополитическая ситуация на севере Центральной Азии в начале II тыс. н.э. — [ Иллюстрации, Рис. 2-26. — 306-330 ] Литература. — Список сокращений. — Д.Г. Савинов Древнетюркские племена в зеркале археологии Предисловие Археологические материалы в эпоху раннего Средневековья имеют первостепенное значение при рассмотрении исторических процессов, наряду со сведениями письменных источников. Естественно, данные, полученные при анализе археологических источников, не обладают той степенью конкретности, как события письменной истории. Однако в силу специфики самого археологического материала они отличаются достаточной степенью объективности и главное — освещают историко-культурные процессы, происходившие на территориях, по тем или иным причинам не попавших в сферу внимания письменной историографии. В случае совпадения выводов, полученных при анализе археологических материалов и сведений письменных источников, обобщённая реконструкция исторических процессов может считаться наиболее приближённой к действительности.

Эта задача — параллельное рассмотрение исторических и археологических данных — применительно к районам севера Центральной Азии и Южной Сибири ставится в настоящей работе. При этом необходимые исторические сведения, составляющие основное содержание Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library первой части книги, сведены до минимума. Археологические материалы, в силу их чрезвычайной многочисленности и разнообразия, также ограничены характеристикой наиболее ярких памятников, свидетельствующих об этнокультурной истории населения севера Центральной Азии и Южной Сибири в эпоху раннего Средневековья.

Выражение «зеркало археологии» имеет весьма условный характер: естественно, полного «отражения» никогда нет и не будет. Археологическое «зеркало» состоит из множества фрагментов, из которых открыта только очень незначительная часть. Некоторые «участники» исторических событий, имена которых сохранились в письменных источниках, подолгу «задерживаются» у этого «зеркала», и тогда отражение их культурного облика будет относительно полным;

другие появляются в разное время и в разных местах, что позволяет проследить их движение во времени и в пространстве;

третьи «проходят» мимо, «отвернувшись» от своего отражения, мы никогда не увидим их истинного «лица»...

Во второй половине I — самом начале II тыс. н.э. на территории Центральной Азии и Южной Сибири появились, достигли расцвета и погибли ряд крупных государственных образований, из которых наибольшее значение имели Древнетюркские и Уйгурский каганаты, государства кыргызов на Енисее и кимако кыпчаков на Иртыше. Постоянные военные походы и миграции, подвижки населения, естественные в условиях скотоводческого хозяйства, и вза (183/184) имодействия с центрами земледельческих цивилизаций на западе и на востоке, привели к формированию в чрезвычайно широких географических пределах этих этнополитических объединений единого культурного пространства, которое (по господству тюркоязычных правящих династий, языковой принадлежности основной массы населения и доминирующим ценностям) может быть названо «древнетюркским»;

а время, когда оно существовало, — древнетюркской эпохой.

С точки зрения исторической хронологии, древнетюркская эпоха располагается между двумя другими великими эпохами — гунно-сарматской и монгольской, но отличается от них уникальной целостностью всех форм проявления материальной, духовной и социальной культуры, образующих единый, во всём многообразии древнетюркский культурный комплекс. Собственно тюркская, наиболее ранняя культурная традиция представлена в нём, если исходить из данных археологических источников, сочетанием трёх основных компонентов, образующих своеобразную «тюркскую триаду»: погребения с конём, ритуальные сооружения (каменные изваяния с оградками и рядами камней — балбалов), наскальные изображения. Вместе с многочисленными вещественными материалами они всесторонне представляют динамику культурогенеза, основные этапы которого отражает археологическая периодизация. Культурные образования енисейских кыргызов и кимако-кыпчаков, появившиеся позднее на исторической арене, имеют в своей основе тот же древнетюркский культурный комплекс.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library В отличие от письменных источников, новые сведения о которых появляются сравнительно редко, археологические материалы пополняются постоянно, с каждым вновь открытым памятником. Соответственно, могут меняться (или уточняться) предложенные варианты их интерпретации. В настоящем издании, при сохранении прежней концептуальной и фактологической основы исследования, учтены материалы наиболее интересных из открытых в последние годы археологических памятников, а также новые аспекты их изучения.

Расширены разделы по начальному и конечному этапам развития древнетюркской культуры;

включена отдельная глава по этнокультурной истории енисейских кыргызов;

увеличено количество иллюстраций и приведена синхронизация важнейших исторических событий и выделенных этапов культурогенеза на протяжении всей древнетюркской эпохи (вторая половина I — начало II тыс. н.э.).

I. Формирование прототюркского культурного субстрата.

Древнетюркский культурный комплекс, как и этногенез, имеет длительную и пока во многом ещё неясную историю. Памятники древнетюркского времени, представленные в основном так называемыми «погребениями с конём», распространены в горно-степных районах Центральной и Средней Азии, Казахстана и Южной Сибири повсеместно, что создает впечатление единовременного появления их в рамках созданного в 552 г. Древнетюркского каганата. Такая оценка, возможно, может считаться верной по отношению к самим погребениям, но не к представленным в них формам предметов сопроводительного инвентаря, многие из которых имели длительный предшествующий генезис. Впрочем, и сама форма погребения с конём, возможно, не является инновацией, так как в настоящее время на Алтае известны отдельные погребения с конём хуннского [1] времени.

По мнению Л. П. Потапова, высказанному ещё в 1966 г., «уже накапливаются данные, позволяющие поставить вопрос о преемственной этногенетической связи культуры кочевников древнетюркского времени Тувы с культурой кочевников гуннского времени» (Потапов, 1966, с. 11). Сейчас таких матери (185/186) алов уже «накоплено» вполне достаточно, чтобы решить вопрос о выделении не только «хуннского», но и «скифского» пластов (или компонентов) в древнетюркском культурогенезе (Савинов, 1998).

Во второй половине I тыс. до н. э. на территории Саяно-Алтае-Хангайского нагорья существовали яркие и своеобразные культуры скифского типа (или культуры «ранних кочевников», по М. П. Грязнову). Несмотря на различия в форме хозяйства, устройстве погребальных сооружений, антропологическом типе Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library и видах керамики, их объединяет то, что принято называть «скифской триадой»

(сходные формы предметов вооружения, снаряжения верхового коня и знаменитый скифо-сибирский «звериный» стиль). К этим культурам, в первую очередь, относятся наиболее исследованные в настоящее время пазырыкская культура Горного Алтая, тагарская культура Минусинской котловины и саглынская (или уюкская) культура Тувы. Время расцвета этих культур относится ко второй половине V-IV в. до н. э., после чего начинается постепенный и, по-видимому, достаточно долгий период их угасания, в каждом из этих культурных образований выразившийся по-разному: на Алтае к III в. до н. э. исчезают большие («царские») курганы пазырыкского типа;

в Минусинской котловине, наоборот, в это время появляются одиночные позднетагарские курганы с большим количеством погребённых;

в Туве, наряду с традиционными захоронениями в срубах, распространяются погребения в каменных ящиках и т. д. Однако причина подобных трансформаций была одна: появление на севере Центральной Азии нового сильного этнополитического образования — государства Хунну.

Распространение элементов хуннской культуры, судя по археологическим материалам, начинает ощущаться с рубежа III-II вв. до н. э. и, возможно, связано с походами на север основателя будущей империи Хунну — Маодуня. Однако широкое их распространение наблюдается, главным образом, с середины I в. до н. э., когда произошло разделение хуннов на северных и южных, и продолжается, по-видимому, до середины II в. н. э., когда хунны были окончательно разгромлены сяньбийцами. Крайние «точки» местонахождений своеобразных и поэтому хорошо «узнаваемых» хуннских художественных бронз (от Прибайкалья до Красноярска и от Красноярска до Западного Алтая) очерчивают северную границу влияния хуннов на местные племена. Таким образом, на протяжении не менее одного — полутора столетий на севере Центральной Азии и в Южной Сибири происходили интенсивные процессы взаимного проникновения и смешения раннекочевнических (местных) и хуннских (пришлых) культурных элементов, что и явилось основой сложения прототюркского культурного субстрата. Эпоха ранних кочевников создала неповторимый и своеобразный мир материальной культуры, основанный, главным образом, на металлургии бронзы и использовании сюжетов скифо-сибирского «звериного» стиля. Вместе с тем, целый ряд предметов материальной культуры и искусства, зародившись в эпоху ранних кочевников, продолжали существовать без значительных изменений и позже, органически «вписавшись» в культуру эпохи раннего Средневековья. То же самое касается и материалов хуннского времени, основанных, главным образом, на металлургии железа и развитии новых, более совершенных форм вооружения и снаряжения верхового коня.

(186/187) Предметы сопроводительного инвентаря, найденные в погребениях конца I тыс.

до н. э. — первой половины I тыс. н. э., можно, вслед за А. А. Гавриловой (Гаврилова, 1965, с. 80-98), разделить на две категории вещей: 1) предметы, относящиеся к человеку;

2) предметы, относящиеся к снаряжению верхового коня.

Предметы, найденные с человеком, в свою очередь, разделяются на: 1) предметы Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library вооружения;

2) предметы бытового назначения. Из предметов вооружения в культурно-генетическом аспекте наиболее показательны лук, наконечники стрел и панцирные пластины;

из бытовых предметов — детали поясных наборов, топоры тесла, приборы для добывания огня, отдельные виды утвари. Не менее важен анализ ритуальных сооружений и произведений изобразительного искусства.

Предметы вооружения. Остатков сложносоставных луков скифского времени в погребениях не найдено, однако о его форме и конструктивных особенностях можно судить по бронзовым вотивным изображениям (Дэвлет, 1966), а также реалиям оленных камней (Кубарев В., 1979, с. 69-71) и петроглифам (Окладников, Худяков, 1981, рис. 1-2). Начиная с хуннского времени, луки с костяными и роговыми накладками традиционной М-образной формы получили широкое распространение. В классическом виде лук хуннского типа имел семь накладок:

две пары концевых и три срединные, из которых две широкие помещались по бокам кибити (деревянной основы лука), а третья, узкая, со слегка расширяющимися концами, — между ними с внутренней стороны. Остатки сложносоставных луков хуннского типа сейчас найдены повсеместно: в Монголии и Забайкалье, на Горном Алтае и в Туве, в Средней Азии и Казахстане. В дальнейшем конструктивные особенности лука хуннского типа сохраняли своё значение на протяжении всего I тыс. н. э., принимая в разных местах определенные модификации, обусловленные конкретной этнической средой. Об общности связанных с луком представлений в хуннское и древнетюркское время свидетельствуют случаи нанесения на костяных накладках гравировок со сценами охоты. Наиболее известный пример из области средневековой археологии — костяные накладки из могильника Кара-Куджур VI-VII вв. на Тянь-Шане (Кибиров, 1957, рис. 4-5).

Ведущей формой наконечников стрел, начиная с хуннского времени, были железные трёхпёрые черешковые наконечники с различной конфигурацией пера, традиция изготовления которых не прерывалась на протяжении всего I тыс. н. э.

Столь же длительно существовала и древняя хуннская традиция использования наконечников стрел с костяными насадами-свистунками.

Наиболее ранние железные панцирные пластины известны в хуннских памятниках Забайкалья. До этого, в эпоху ранних кочевников, в качестве основного защитного вооружения использовались кожаные панцири с костяными пластинами, причём некоторые костяные пластины из монгольских погребений имели такую же прямоугольную форму и характер расположения отверстий для крепления, как и будущие железные. У хуннов Забайкалья одновременно использовались оба вида панцирных пластин — костяные и железные (Давыдова, 1985, рис. IX, X).

Железные панцирные пластины 1-й половины I тыс. н. э. можно условно разделить на два типа: 1) короткие с округлой ниж (187/188) Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library ней частью;

2) длинные подпрямоугольные. Хуннские панцирные пластины относятся к первому типу. В Южной Сибири и на сопредельных территориях получили распространение панцирные пластины второго типа, найденные в погребениях берельской группы памятников на Горном Алтае, одинцовской, кулайской и верхнеобской культур на Оби, куда они проникают, очевидно, из более южных районов. В памятниках таштыкской культуры металлических панцирных пластин не обнаружено. Находки железных панцирных пластин показывают время и пути распространения металлического доспеха хуннского типа: сначала на Горном Алтае и в прилегающих районах Приобья, затем — бассейне Среднего Енисея. В древнетюркское время они уже встречаются повсеместно.

Предметы бытового назначения. Как известно, пояс является одним из главных элементов кочевнической культуры на всем протяжении её существования.

Главная особенность поясных наборов древнетюркского времени заключается в постоянном использовании различного рода накладных блях, обойм и подвесных ремешков с наконечниками, имеющих как функциональное, так и декоративное значение. Алтайские пояса эпохи ранних кочевников также были украшены деревянными орнаментированными накладками с горизонтальной прорезью внизу для подвесных ремешков (Кубарев В., 1979, табл. XVI). Одновременно на Горном Алтае, в Туве и в Монголии использовались квадратные и трапециевидные бронзовые наременные обоймы, имеющие горизонтальную прорезь для подвешивания ремешков. Типологически они, несомненно, предшествуют раннесредневековым: начиная с VII-VIII вв. эту же форму повторяют металлические поясные бляхи-оправы катандинского типа, получившие во второй половине I тыс. н. э. чрезвычайно широкое распространение.

Самые ранние ременные «наконечники» с горизонтальной прорезью для подвешивания найдены в хуннских памятниках Забайкалья (Коновалов, 1976, табл. XIV). Своей удлинённой формой они более всего напоминают сросткинские (кимакские) наконечники IX-X вв. из погребений Восточного и Северного Алтая, хотя по характеру крепления отличны от них. Не исключено, что сам факт появления подобного рода предметов был обусловлен повышением социального (знакового) значения пояса в период появления хуннской государственности. То же самое можно сказать относительно так называемых «лировидных» подвесок.

Широко распространённые в эпоху раннего Средневековья (особенно в культурах алтае-телеских тюрков и енисейских кыргызов), они непосредственно восходят к костяным подвескам хуннского времени, типа найденной в могильнике Кокэль и в погребениях берельского этапа на Алтае.

Первые находки пальштабовидных топоров-тёсел связаны с культурой забайкальских хуннов (Давыдова, 1985, рис. VIII). Несколько ранних экземпляров происходит из Минусинской котловины. В памятниках середины и 2-й половины I тыс. н. э. они уже встречаются повсеместно.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Самый ранний из всех известных приборов для добывания огня — «огневая планка» — найден в кургане Аржан (Грязнов, 1980, рис. 11). Такая же планка со сверлинами и циркульным орнаментом обнаружена А. Д. Грачом в могиль (188/189) нике Саглы-Бажи II (Грач А., 1980;

с. 65-66). Следующие по времени существования приборы для добывания огня происходят из могильников Ноин Ула в Монголии (Руденко, 1962, табл. XXV) и Кокэль в Туве (Дьяконова, 1970, рис.

13;

Вайнштейн, 1970, рис. 36), но, в отличие от саглынского, они не имели циркульного орнамента. Приборы для добывания огня несколько отличной формы («огневые доски») встречаются впоследствии и в средневековых погребениях на Алтае (Гаврилова, 1965, табл. XII) и на Памире (Бернштам, 1952, с. 138).

О непрерывной традиции изготовления некоторых типов сосудов — кубкообразных (глиняных и металлических) и низких блюд-столиков — можно говорить достаточно определенно. Кубкообразная форма сосуда появляется в эпоху поздней бронзы и становится наиболее известной благодаря многочисленным котлам скифо-сарматского времени. Ту же форму котлообразного сосуда сохраняет тесинская, таштыкская и кокэльская керамика. В середине I тыс. н. э. аналогичные сосуды найдены в курганах «с усами»

Восточного Казахстана (Арсланова, 1975, табл. II). Изображения кубков, по видимому, металлических, характерны для многих алтайских, тувинских и особенно монгольских древнетюркских каменных изваяний. Затем под названием «кубков часовенногорского типа» они вновь встречаются в памятниках предмонгольского и монгольского времени.

Деревянные блюда-столики на низких ножках — один из наиболее характерных видов утвари эпохи ранних кочевников. Аналогичные блюда-столики найдены в Кенкольском могильнике на Тянь-Шане (Бернштам, 1940, табл. XVIII) и кокэльских погребениях в Туве (Дьяконова, 1970, табл. VII;

Вайнштейн, 1970, рис. 82, 97 и др.). Изображения их иногда встречаются на алтайских каменных изваяниях (Кубарев, табл. XXXVI). Несомненная преемственность в изготовлении этого вида деревянной утвари является важным свидетельством в пользу сохранения бытовой, традиционной культуры в сходных природно-хозяйственных условиях на протяжении весьма длительного времени.

Предметы снаряжения верхового коня. К предметам снаряжения верхового коня, которые могут быть рассмотрены на имеющемся материале, относятся сёдла, удила, псалии, блоки от чумбура и отдельные сбруйные украшения (подвесные бляхи — решмы и полусферические бляхи — умбоны).

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library В эпоху раннего Средневековья параллельно развивались три типа сёдел, различающиеся по форме передних лук: 1) с низкими округлыми луками;

2) с подтреугольными луками;

3) с широкими арочными луками. Наиболее традиционную форму представляют сёдла с низкими округлыми луками, которые появились в конце I тыс. до н. э. и просуществовали без значительных изменений вплоть до монгольского времени. Судя по всему, они восходят к мягким сёдлам пазырыкского типа, состоявшим из двух кожаных подушек, соединённых между собой ремнями или тонкими деревянными планками.

С лицевой стороны они украшались золотыми или берестяными орнаментированными накладками. Самые ранние роговые накладки подобного рода происходят из Шибинского и Каракольского курганов (Руденко, 1960, рис. 5;

Баркова 1979, рис. 4). Несколько позже деревянные луки седла этого типа были найдены в одном из Ноин-Улинских курганов в Северной Монголии (Руденко, (189/190) 1962, табл. XXIV) и в Кенкольском могильнике на Тянь-Шане (Бернштам, 1940, рис. 26). Они состоят из двух частей, соединённых ремешками через отверстия, видимые с внешней стороны обеих лук. Таким же образом крепились костяные накладки на сёдлах катандинского типа VII-VIII вв. н. э.

Начиная с середины I тыс. н. э., в Южной Сибири повсеместно распространяются бронзовые однокольчатые удила, употреблявшиеся с различными видами псалий.

Железные однокольчатые удила, по-видимому, раньше появились на Горном Алтае и в Восточном Казахстане, где употреблялись ещё вместе с зооморфными псалиями пазырыкского типа (Сорокин, 1974, рис. 7). Начиная с шибинского этапа этот вид удил становится господствующим в культуре ранних кочевников Горного Алтая. На соседних территориях Тувы и Минусинской котловины бронзовые однокольчатые удила применялись дольше и стали сменяться железными только в конце I тыс. до н. э. Другим источником распространения железных однокольчатых удил следует считать культуру северомонгольских хуннов, для которых они были наиболее характерны.

Наиболее ощутимо прослеживается преемственность убранства верхового коня в раннекочевнической и средневековой культуре на материале псалиев. Самые ранние из них — деревянные псалии S-видной формы с зооморфными навершиями — относятся к пазырыкской культуре Горного Алтая. В дальнейшем, несмотря на отличия в материале, способах крепления и т. д., большинство раннесредневековых псалий сохраняли характерную S-образную форму вплоть до конца I тыс. н. э. Роговые и костяные псалии можно разделить на два типа:

изогнутые, повторяющие естественную форму рога;

прямые. В Южной Сибири преобладали псалий первого типа. Псалии второго типа более характерны для культуры забайкальских хуннов (Давыдова, 1985, рис. IX;

Коновалов, 1976, табл.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library VI;

Руденко, 1962, рис. 43). Однако строгого разграничения между этими двумя типами псалий нет: изогнутые псалии иногда встречаются в хуннских памятниках Монголии (Цэвэндорж, 1985, рис. 18), а прямые — на Алтае (Завитухина, 1961, рис. 6;

Могильников, Куйбышев, 1982, рис. 5). Как изогнутые, так и прямые псалии продолжают бытовать во 2-й половине I тыс. н. э.: те и другие в памятниках кудыргинского этапа (VI-VII вв.);

затем прямые — преимущественно в катандинских (VII-VIII вв.), а изогнутые — в сросткинских (IX-X вв.). В хуннских памятниках Монголии и Забайкалья найдены также первые железные двудырчатые псалии;

причем в некоторых случаях место нахождения отверстий для крепления ремней оголовья расковано в виде уплощенных выступающих площадок (Коновалов, 1976, табл. VI), возможно, типологически предшествующих петлям на стержневых псалиях 2-й половины I тыс. н. э.

Плоские костяные пластины с двумя поперечными или округлыми прорезями (так называемые «блоки от чумбура») появляются в эпоху ранних кочевников на Алтае. Позже такие же предметы встречаются в хуннских памятниках Забайкалья и в тесинских погребениях Минусинской котловины. Затем без каких-либо изменений они продолжают существовать в Южной Сибири и на сопредельных территориях вплоть до VII-VIII вв. (Гаврилова, 1965, табл. V;

Грязнов, Худяков, 1979, рис. 89).

Деревянные налобники и сбруйные подвески сердцевидной или каплевидной формы с округлым выступом посередине найдены в Шибинском, Первом (190/191) Пазырыкском и в одном из Башадарских курганов. Начиная с VII-VIII вв.

подвесные бляхи-решмы, украшавшие нагрудный и подфейный [правильно:

потфейный, от «потфа», «потфея», см. Даля. — П.А.] ремни и различным образом оформленные — сердцевидные, гладкие и с вырезным краем, с зооморфными и антропоморфными изображениями, полусферическими колокольчиками и растительным орнаментом, — получают широкое распространение в культуре енисейских кыргызов и позже — сросткинской.

Кроме того, к элементам «скифского» пласта можно отнести круглые бляхи умбоны, 4-лепестковые бляшки, застёжки от пут (цурки) с одним продольным отверстием;

к элементам «хуннского» пласта — круглые железные пряжки с подвижным язычком, железные черешковые ножи. И этот перечень далеко не исчерпывающий. Относительно некоторых категорий предметов (например, лировидных подвесок, наконечников стрел или широких округлых лук сёдел) можно составить и достаточно чёткое представление о характере их типологического развития от эпохи ранних кочевников к Средневековью.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Изобразительное искусство. Искусство раннесредневекового населения Центральной Азии, Южной Сибири и синкретично как по своему происхождению, так и по содержанию. Глубокие художественные традиции эпохи ранних кочевников, соседство двух великих цивилизаций — иранской и китайской определили основные особенности этого искусства, в котором творчески переработаны Танские орнаментальные мотивы и сюжетные композиции Сасанидского Ирана. Традиции скифо-сибирского «звериного» стиля также не могли пройти бесследно для народов, предки которых участвовали в создании этого феномена первобытного искусства. Устойчивая хозяйственно-культурная среда, связь с кочевым и охотничьим бытом стимулировали длительное сохранение отдельных образов, сюжетов и композиций, возникших в эпоху ранних кочевников, и в искусстве I тыс. н. э., а в отдельных случаях — спорадическое их проявление вплоть до монгольского времени.

Сюжетные изображения в «зверином» стиле, характерном для эпохи ранних кочевников, представлены в средневековых материалах единичными экземплярами. К ним можно отнести, например, фигуру лани с вывернутой задней частью туловища в сцене «мифической охоты» на костяной накладке луки седла из Кудыргэ (Гаврилова, 1965, табл. XV, XVI) или изображения лежащих с подогнутыми ногами горных козлов на тройнике и бляхах сбруйного набора из могильника Шанчиг (Кызласов Л., 1969, рис. 36). Однако, несмотря на внешнее проявление канонов скифо-сибирского «звериного» стиля, вряд ли их можно рассматривать как прямое продолжение последнего. Скорее всего, они, как и сами композиции, с которыми они фигурируют, были заимствованы из искусства Сасанидского Ирана, где в это время также встречаются изображения животных с вывернутой задней частью туловища и подогнутыми ногами. В пользу этого предположения свидетельствуют две центральные фигуры стоящих тигров на кудыргинских обкладках, до деталей совпадающие с изображением тигра на одном сасанидском блюде из Прикамья (Смирнов, 1909, № 311).

Значительно более показательны в плане сохранения традиций скифо-сибирского «звериного» стиля различного рода навершия, чётко отражающие связь функциональной и эстетической сторон оформления предметов. Изготовление (191/192) зооморфных наверший с изображениями голов коня, оскалившегося хищника или грифона для украшения бытовых предметов (псалий, ножей, крюков от колчанов и т. д.) является одной из наиболее характерных черт культуры ранних кочевников.

В таком качестве они сохраняются и в более позднее время. Так, навершие в виде головы коня из Березовского могильника бийской группы памятников (Полторацкая, 1961, рис. 5) чрезвычайно близко завершению псалия с рунической надписью из впускного погребения VIII-IX вв. в кургане Аржан (Комарова, Кляшторный, 1975, рис.1), а оформление рукояти плети из известного погребения Ак-Кюна этого же времени на Горном Алтае имеет многочисленные прототипы в искусстве ранних кочевников, в том числе и у савроматов Казахстана. Подобное навершие известно и в материалах Иволгинского городища (Давыдова, 1985, рис.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library X). В известном смысле слова, оно является связующим между раннекочевническими и средневековыми изображениями.

Другой вид наверший — головки хищников и грифонов на концах гривен скифо сарматского времени. В основном они исчезают к началу I тыс. н. э., однако отдельные экземпляры встречаются и позже. Так, из одного погребения енисейских кыргызов на Горном Алтае происходит бронзовая гривна из витой проволоки с изображением головок драконов (Савинов, 1979, рис. 2).

Непосредственные её предшественники — золотые гривны скифо-сарматского времени из Сибирской коллекции Петра I и их деревянные аналоги, найденные в рядовых курганах скифского времени на Алтае.

Слияние функционального и художественного начала, когда характер использования вещи определяет выбор сюжета, а сюжет раскрывает и усиливает назначение предмета, представляют S-видные псалии с зооморфными навершиями. Характерные в основном для скифского времени, они затем встречаются в памятниках енисейских кыргызов — Уйбатский чаа-тас, IX-X вв.

(Евтюхова, 1948, рис. 29);

Малиновка, XI-XII вв. (Кызласов Л., 1969, рис. 46). На всех этих псалиях верхний конец оформлен в виде головки горного козла, а нижний — в виде «сапожка», представляющего, скорее всего, несколько изменённое изображение поставленного на пуанты копыта — мотив, используемый также при оформлении концов псалий скифского времени. Можно думать, что сама форма S-видного псалия олицетворяла собой гибкое, готовое к прыжку и движению тело животного, а фигура горного козла символизировала качества, необходимые для верхового коня — быстроту, выносливость, умение преодолевать горные кручи и т. д. В начале II тыс. н. э., когда появляются пластинчатые псалии, связь между функциональной и семантической сторонами предмета теряется, головки горных козлов упрощаются, становятся схематичными и постепенно, к монгольскому времени, исчезают.

Яркий пример длительного сохранения традиции — изображения «обернувшихся»

животных в искусстве ранних кочевников, возродившиеся затем на костяных накладках колчанов начала II тыс. н. э., найденных в кыпчакских погребениях Казахстана (Кадырбаев, 1975, рис. 1).

Ритуальные сооружения. Различного рода оградки как ограниченное пространство для принесения жертвоприношений и ритуальных действий являются одним из наиболее древних видов археологических памятников степной (192/193) полосы Евразии. В эпоху ранних кочевников преобладали округлые и кольцевые выкладки из 6-8 и более камней, которые сопровождали большинство курганных Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library могильников, а также подквадратные оградки и вымостки с вертикально установленными в них (или около них) камнями (или стелами). В некоторых случаях таким же образом были расположены оленные камни. Археологически подобные памятники исследованы в столь незначительной степени, что определение их возможно пока только в самых общих рамках объектов «ритуального» или «поминального» назначения.

С точки зрения выявления возможной преемственности с раннесредневековыми ритуальными сооружениями, важно, что в некоторых случаях оленные камни Монголии и Забайкалья были расположены внутри квадратных оградок из поставленных на ребро плит;

реже — с восточной стороны оградки (или плиточной могилы);

иногда перед оградкой, в которой помещался оленный камень, вкапывался маленький столбик, типа древнетюркского балбала.

Композиционное решение этих памятников как будто предваряет древнетюркские оградки с каменными изваяниями и рядами камней-балбалов. Уже на современном этапе исследования сопоставление древнетюркских оградок с ритуальными памятниками I тыс. до н. э. позволяет выделить среди них однотипные сооружения, связанные общей длительно существующей традицией.

Это простые оградки без каких-либо дополнительных атрибутов и оградки со стелой (камнем, валуном или каким-либо иным вертикальным знаком) в центре, одинаково представленные как в культуре ранних кочевников, так и в I тыс. н. э.

Спорадически уже в скифское время встречаются случаи вынесения вертикального знака на место с восточной стороны от оградки, получившее наибольшее распространение в древнетюркских сооружениях. Видимо, на протяжении длительного времени существовала традиция сооружения смежных оград, размещения их цепочками в направлении север-юг, ориентировка по странам света и преобладающее значение в ритуале восточной стороны.

Долгое время, главным образом, благодаря неоднократному упоминанию в письменных источниках, установка камней-балбалов считалась одним из наиболее характерных элементов древнетюркского погребально-поминального комплекса. В настоящее время установлено, что камни-балбалы как вид культовых памятников появляются ещё в конце эпохи бронзы. Ю. С. Гришин отмечал, что «уже в этот период начинает распространяться обычай подчёркивания военных заслуг отдельных личностей, выражающийся, например, так же как в VII-IX вв. н. э. у тюрков Южной Сибири и Монголии, в постановке у могильных памятников цепочки камней» (Гришин, 1975, с. 102). Ряды камней балбалов, отходящие на восток, установлены у больших и малых курганов пазырыкской культуры на Алтае. Так, С. И. Руденко писал, что в Пазырыке «у первых четырёх курганов в восточном направлении поставлен ряд вертикально вкопанных в землю камней» (Руденко, 1953, с. 342). Вереницы вертикально вкопанных камней отмечены у курганов скифского времени и в других районах Горного Алтая. Л. Р. Кызласов исследовал ряды камней-балбалов у курганов шурмакской культуры гунно-сарматского времени в Туве. На некоторых из них, как и в более позднее время, были нанесены изображения животных (Кызласов Л., 1979, с. 85;

рис. 64, 65). Показательно, что в последнем случае верти Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library (193/194) кально вкопанные камни впервые были установлены не у погребальных, а у культово-поминальных сооружений, то есть в той же ситуации, что и камни балбалы у оградок с древнетюркскими изваяниями. Такая преемственность специфической детали погребально-поминального обряда, несомненно, свидетельствует о непрерывной традиции представлений, существовавших у местного населения весьма длительное время — от эпохи ранних кочевников до раннего Средневековья включительно.

Несомненный интерес представляют и вертикально установленные камни-стояки»

у поминальных сооружений могильника Даг-Аразы, некоторые из которых «специально подбирались по признаку наибольшего сходства с человеческой фигурой» (Овчинникова, 2001, с. 192). К скифскому времени восходит и сама иконография древнетюркских каменных изваяний, но это уже тема самостоятельного исследования.

Таким образом, на субстратном уровне в древнетюркском культурном комплексе выделяются два основных компонента или пласта — «скифский» и «хуннский».

«Скифский» пласт представляют сёдла с округлыми низкими луками, роговые двудырчатые псалии, подвесные бляхи-решмы, блоки от чумбура, низкие блюда столики, приборы для добывания огня, поясные накладки и обоймы с горизонтальной прорезью в нижней части, различного рода навершия и т. д.

Обращает на себя внимание, что большинство этих предметов выполнено из органических материалов и являются бытовыми атрибутами или предметами убранства верхового коня, то есть отражают традиционную форму существования материальной культуры, в наибольшей степени связанную с хозяйственно культурной средой. «Хуннский» пласт в большей степени представлен предметами вооружения и снаряжения воина: лук хуннского типа, железные трёхпёрые наконечники стрел с насадами-свистунками, железные панцирные пластины, длинные ременные наконечники, железные двудырчатые псалии с расклёпанными петлями, черешковые ножи и т. д. В основном это — железные изделия, центр распространения которых связывается с культурой центральноазиатских хуннов. «Скифский» и «хуннский» пласты, постепенно модернизируясь и взаимно проникая друг в друга, становились общим достоянием культуры многочисленных групп населения, вошедших в состав Древнетюркского каганата. Идеи преемственности древней и раннесредневековой культуры кочевников также нашли своё отражение в произведениях искусства и ритуальных сооружениях.

Сложившийся субстрат был существенно дополнен в середине I тыс. н. э. рядом инноваций восточного происхождения, в числе которых, в первую очередь, следует назвать металлические стремена, сёдла с широкими арочными луками, определённые типы подпружных пряжек и др., благодаря чему произошло окончательное оформление культурного комплекса, который принято называть Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library «древнетюркским».

[1] В археологической литературе о древней и раннесредневековой истории и культуре Центральной Азии и Южной Сибири принято наименование «хунну»

(хуннские памятники, погребения хуннского времени и т. д.), в отличие от европейских «гуннов».

II. Историко-культурные процессы на севере Центральной Азии в середине I тыс. н.э.

Тюрки-тугю и археологические памятники Алтая и Тувы середины I тыс. н.э.

— Культурные инновации середины I тыс. н.э. — Археологические памятники периода Первого Тюркского каганата. — Каменные изваяния с «повествовательными» сценами. — Родина тюрков-тугю, [2] создавших крупнейшее в истории Центральной Азии и Южной Сибири государственное объединение и во многом определивших путь культурного развития населения этих регионов, лежит за пределами Южной Сибири. Основным источником по ранней истории тюрков-тугю до образования ими Первого Тюркского каганата являются древнетюркские генеалогические предания, в наиболее полном виде сохранившиеся в династийной хронике Чжоу шу и неоднократно привлекавшие к себе внимание исследователей. По одной из легенд, предки древних тюрков, «отдельная отрасль Дома Хунну по прозвищу Ашина», были уничтожены воинами соседнего племени, после чего остался мальчик, которому враги отрубили руки и ноги и бросили в болото. Здесь его нашла и выкормила волчица, поселившаяся затем в горах севернее Гаочана (Турфанский оазис. — Д.С.). В числе родившихся от брака волчицы и этого мальчика детей был Ашина — (195/196) «человек с великими способностями». Один из его потомков, Асянь-шад, переселился на Алтай, где оказался под властью кагана жуаньжуаней, для которых тюрки плавили железо. Широкое распространение этой легенды в древнетюркской среде блестяще подтвердилось находкой Бугутской стелы с согдийской надписью времён Первого Тюркского каганата (между 581-587 гг.), где, помимо текстов, находилось барельефное изображение волка (или волчицы), под которым расположена человеческая фигурка (Кляшторный, Лившиц, 1971). По другой легенде, «предки тукюеского Дома происходят из владетельного Дома Со, обитавшего от хуннов на север». Глава племени Апанбу имел 70 (по другой версии 17) братьев. У одного из братьев, Ичжинишиду, названного «сыном волчицы», было несколько сыновей, каждый из которых получил во владение своё наместничество. Старший из них, Нодулу-шад, стал родоначальником древнетюркской правящей династии. Сын Нодулу-шада, Ашина, став вождём Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library племени, принял имя Асянь-шад. Его потомок (внук или внучатый племянник) Тумынь (Бумын) стал основателем Первого Тюркского каганата.

Наиболее полно исследовавший древнетюркские генеалогические предания в сопоставлении с историческими свидетельствами династийной хроники Суйшу, С.Г. Кляшторный отметил «имеющуюся в них реалистическую основу, историографическая ценность которой в настоящее время кажется несомненной»

и предложил разделить раннюю историю племени Турк на два периода:

ганьсуйско-гаочанский, когда предки тюрков Ашина формировались из постхуннских и местных ираноязычных племён на территории Восточного Туркестана — III в. н.э. — 460 г.;

и алтайский, когда сложившийся тюркский этнос переселился на территорию Монгольского Алтая — 460-552 гг. (Кляшторный, 1965). Выделение первого, ганьсуйско-гаочанского, периода в истории ранних тюрков имеет принципиальное значение, так как показывает истоки древнетюркской государственности, возникшей в результате развития традиций хуннского государства, усиленных во время пребывания в провинции Ганьсу и в Восточном Туркестане, одном из древних земледельческих центров Азии.

Обычно сохранившиеся в Чжоу шу древнетюркские предания рассматриваются как два варианта одного генеалогического цикла. Действительно, та и другая легенда рассказывают об одних и тех же событиях, но время их возникновения, по-видимому, различно. Первая легенда сохраняет древнюю мифологическую, в какой-то степени даже тотемическую, основу и доводит рассказ до переселения тюрков на Алтай;

вторая — более конкретна, насыщена именами и завершается созданием Первого Тюркского каганата. Если в первом предании легендарное происхождение от волчицы составляет основную сюжетную линию, то во втором Ичжинишиду только попутно назван «сыном волчицы», что можно рассматривать как намеренное желание подчеркнуть его преемственность от мифологической традиции правящей тюркской династии. Показательно также, что во второй легенде уже ничего не говорится о переселении на Алтай, которое могло иметь место раньше, а сыновья Ичжинишиду получают во владения наместничества на близких с Монгольским Алтаем территориях, в том числе, возможно, и на территории Южной Сибири. Таким образом, скорее всего, они отражают как бы две части одного легендарного цикла, первая из которых соответствует ганьсуйско-гаочанскому периоду в истории древних тюр (196/197) ков, а вторая — алтайскому. Время переселения тюрков-тугю на Алтай подтверждается ретроспективным анализом поколений, указанных во второй легенде о происхождении тюркских правителей. От первого реального лица древнетюркской истории Тумыня (Бумыня), самое раннее посольство к которому отмечено источниками в 545 г. (Бичурин, 1950, с. 228), до легендарного Ичжинишиду прошло четыре поколения, что при принятом подсчёте срока одного поколения в 25 лет составляет один век, то есть в принципе соответствует промежутку времени от переселения тюрков на Алтай до создания ими Первого Тюркского каганата (460-552 гг.).

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Алтайский период в истории тюрков-тугю менее других освещен сведениями письменных источников. Можно предполагать, что, переселившись на территорию Монгольского Алтая в 460 г., они сохраняли некоторое время известную независимость, так как иначе вряд ли могли иметь возможность создать здесь свои наместничества под водительством правящей династии Ашина. На новых местах своего расселения, в том числе и на территории вновь созданных ими владений, тюрки-тугю должны были столкнуться с местными племенами, носителями культурных традиций, сложившихся в период первой половины I тыс.

н.э. Известно также, что во время пребывания в горах Монгольского Алтая тюрки оказались под властью жуаньжуаней, в зависимости от которых находились до середины VI в. Это должно было вызвать отделение созданных ими владений и временное подчинение тюркского этноса. Присутствие на территории Монголии тюрков-тугю, носителей традиций древней хуннской государственности, не могло не вызвать концентрации вокруг них других тюркоязычных племён, противников жуаньжуаней. Однако сами тюрки были слишком малочисленны для решающего переворота. Они воспользовались выступлением против жуаньжуаней местных телеских племён, напали на них, захватили «весь аймак, простиравшийся до 50000 кибиток» (Бичурин, 1950, с. 228) и, уже используя силу теле, разбили жуаньжуаней и в 552 г. создали Первый Тюркский каганат.

Тюрки-тугю и археологические памятники Алтая и Тувы [3] середины I тыс. н.э. ^ Погребальный обряд тюрков-тугю достаточно подробно описан в династийной хронике Тан шу: «В избранный день берут лошадь, на которой покойник ездил, и вещи, которые он употреблял, вместе с покойником сжигают: собирают пепел и зарывают в определенное время года в могилу. Умершего весною и (197/198) летом хоронят, когда лист на деревьях и растениях начнет желтеть и опадать, умершего осенью или зимой хоронят, когда цветы начинают развёртываться... В здании, построенном при могиле, ставят нарисованный облик покойного и описание сражений, в которых он находился в продолжение жизни. Обыкновенно, если он убил одного человека, то ставят один камень. У иных число таких камней простирается до ста и даже до тысячи» (Бичурин, 1950, с. 230). Из этого описания, неоднократно привлекавшего к себе внимание исследователей, можно вывести заключение об основных элементах погребального обряда: трупосожжение вместе с конём и предметами сопроводительного инвентаря, определенный промежуток времени между моментом смерти и захоронения, устройство около могилы (но не над могилой) культового сооружения и установка в нём изображения покойного и какого-то мемориального памятника с описанием событий его жизни, а также вертикально вкопанных камней по количеству убитых Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library им врагов.

Ни одного археологического памятника, полностью соответствующего этому описанию, ни в Южной Сибири, ни в Центральной Азии до сих пор не обнаружено, хотя многие его элементы встречаются на территории Саяно-Алтая уже в первой половине I тыс. н.э. Причин этого может быть несколько: 1) погребения тюрков тугю в Центральной Азии и Южной Сибири ещё не открыты;

2) компилятивный характер самого источника, в котором разновременные сведения собраны в едином описании погребально-поминального цикла;

3) древнетюркская погребальная обрядность в том виде, как она зафиксирована письменными источниками, сложилась на основе различных компонентов, представленных в археологических памятниках предшествующего времени. Последнее объяснение представляется наиболее вероятным, хотя и не исключает возможности остальных.

Можно предполагать, что основные элементы древнетюркской погребальной обрядности формировались не только в собственно тюркской среде, а в значительно более широком ареале, включающем и территорию Южной Сибири.

Обычай установки камней-балбалов (пазырыкская культура, «поминальники»

гунно-сарматского времени в Туве), сопроводительное захоронение коней (пазырыкская культура, отдельные погребения хуннского периода, бийская группа памятников), определённый период времени между моментом смерти и захоронением (тесинский этап, таштыкская культура), обряд трупосожжения (памятники шурмакского типа), устройство специальных культовых сооружений на могиле (шестаковский этап), сохранение облика умершего для различного рода ритуальных действий (тесинский и шестаковский этапы, таштыкская культура) и, наконец, отделение погребальных сооружений от «поминальных» (кокэльская культура) были известны в Южной Сибири уже в конце I тыс. до н.э. — первой половине I тыс. н.э. Поэтому формирование древнетюркской погребальной обрядности (в узком, этническом значении термина) явилось, скорее всего, своеобразной аккумуляцией ранее существовавших норм в рамках нового регламентированного ритуала социально-привилегированной группы населения.

Достоверных тюркских сожжений с соответствующими формами предметов сопроводительного инвентаря до сих пор не обнаружено. На территории Тувы в начале I тыс. н.э. существовала яркая и своеобразная кокэльская куль (198/199) тура, представленная в основном многочисленными погребениями могильника Кокэль, носители которой, судя по всему, были разгромлены сяньбийцами в середине II в. (Савинов, 2003). После этого в Туве остаются отдельные позднекокэльские (по Л.Р. Кызласову, шурмакские) погребения по обряду трупосожжения, очевидно, не имеющие к древнетюркским никакого отношения.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Несколько погребений с остатками сожжений в кольцевых выкладках были исследованы А.Д. Грачом в юго-западной Туве (Хачы-Хову);

рядом с ними находились четырехугольные оградки с вертикально стоящими стелами (Грач А., 1968), что как будто соответствует указанию источника о раздельном расположении погребальных и поминальных сооружений у тюрков-тугю. К сожалению, ни в одной из раскопанных А.Д. Грачом выкладок не было найдено никаких предметов сопроводительного инвентаря, позволяющих достоверно судить о времени их создания. Тем не менее, по изображению горного козла на одной из стел и руноподобным знакам, относящимся, по мнению некоторых исследователей, к проторунической письменности, памятник был определён А.Д.

Грачом как ранние тюркские сожжения и датирован VI-VII вв. Подобного рода погребения с остатками сожжений, правда, без стел, были открыты позже и в Центральной Туве. По мнению П.П. Азбелева, комплекс из Хачы-Хову, планиграфически совпадающий с оградками уландрыкского типа (о классификации древнетюркских оградок см. ниже), «интерпретируется как погребение кыргызских дружинников» (Азбелев, 1991, с. 161), с чем нельзя согласиться. Помимо всего прочего, изображения горных козлов в головной части стелы ни разу не были встречены у енисейских кыргызов.

Не касаясь специального вопроса об оценке знаков на стелах из Хачы-Хову как добуквенной рунической письменности, следует отметить, что изображение горного козла в верхней части одной из стел входит в круг древнетюркских тамгообразных рисунков горных козлов, но по своим стилистическим особенностям несколько отличается от них тем, что содержит ещё элемент объёмного изображения натуры, характерного для предшествующего гунно сарматского времени. Тем не менее, оно не только расположено в головной части стелы, как на мемориальных памятниках тюркских каганов, но так же, как и там, отделено выбитой изогнутой линией, образующей своего рода картуш, что свидетельствует о смысловом единстве этих памятников, несмотря на разность исполнения и социальную значимость людей, которым они посвящены.


Наскальные изображения горных козлов, широко распространённые в пределах Первого Тюркского каганата, отличаются большей степенью стилизации, чем на стеле из Хачы-Хову. Поэтому имеются основания полагать, что погребения с сожжениями в кольцевых выкладках, около которых устанавливались стелы с более архаическими рисунками, действительно могут относиться к предшествующему времени (V-VI вв.). Не исключено, что в это время в Туве обитала группа населения, близкородственная, но не идентичная тюркам Ашина;

возможно, что здесь находилось и одно из указанных выше раннетюркских владений.

Более уверенно датируется захоронение с конем, впущенное в гигантское сооружение Улуг-Хорум в Южной Туве (Грач В., 1982, с. 156-164). Положение погребённого обычно для памятников берельского (алтайского) типа — вытянуто на спине, головой на восток;

конь отделён от основного захоронения вер Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library (199/200) тикально поставленной плитой. Сопроводительный инвентарь составляют наконечники стрел, удила, подпружная пряжка и два железных стремени. По своей форме и характеру орнаментации — овальные, со спрямлённой подножкой, и высокой невыделенной пластиной, покрытой орнаментом в виде вдавленных треугольников — стремена из Улуг-Хорума находят ближайшие прототипы в датированных комплексах на Дальнем Востоке — в Корее и Японии (Амброз, 1973;

Кызласов И., 1973, рис. 3, 4). По этим аналогиям датировка улуг-хорумского захоронения определяется концом V — серединой VI в. Обстоятельства его появления в Туве можно связывать с проникновением сюда отдельных групп алтайского населения, вероятно, вызванным образованием раннетюркских владений на севере Центральной Азии в первой половине VI в.

На Горном Алтае погребения с конем предтюркского времени были выделены А.А.

Гавриловой под наименованием берельского типа могил, к которым относятся могильники Катанда I, Берель, Кокса и Яконур. Для них характерны: широтное расположение погребений (с ориентировкой на восток), обилие костяных изделий, сложносоставной лук с длинными концевыми накладками, втульчатые наконечники копий, отдельные находки ярусных наконечников стрел, продолжающие хуннские традиции. Датировка их была определена IV-V вв. По мнению А.А. Гавриловой, «памятники берельского типа отражают культуру алтайских племён тйелэ до прихода на Алтай тюрок-тугю в конце V в.»

(Гаврилова, 1965, с. 54-57, 105). К числу погребений берельского типа относится разрушенное захоронение с конём на могильнике Узунтал I, кург. 1 (Савинов, 1982). Позднее были полностью опубликованы материалы впускного погребения в Яконуре (Тишкин, Горбунов, 2003 [текст в сети]), дающие наиболее полное представление о предметном комплексе берельского типа могил. По всем этим данным может быть выделен наиболее ранний, берельский этап в развитии культуры алтайских (телеских) племён (IV — середина VI в.), предшествующий включению их в состав Первого Тюркского каганата.

Другая группа памятников Горного Алтая предтюркского времени — погребения кок-пашского типа, названные так по наименованию могильника Кок-Паш на Восточном Алтае, материалы которого полностью опубликованы и детально проанализированы в книге В.В. Боброва, А.С. Васютина и С.А. Васютина (2003).

Это одиночные подкурганные погребения, преимущественно в каменных ящиках, без сопроводительного захоронения коня, с костяными накладками луков хуннского типа, ярусными наконечниками стрел и большим количеством железных изделий, предшествующие кудыргинским. Датировка их определяется авторами III-IV вв. (Бобров, Васютин А., Васютин С., 2003, с. 33). Дальнейшего развития памятники кок-пашского типа на Горном Алтае не имеют. В какой-то части они могут быть синхронны с раннеберельскими. Очевидно, именно «точка соприкосновения» этих двух типов памятников — кок-пашского (или позднехуннского) и берельского (или раннетелеского) — знаменует собой появление и распространение на территории Горного Алтая телеских племён, положивших начало будущей этнокультурной общности алтае-телеских тюрков.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Совершенно иная ситуация складывается на территории Среднего Енисея. По мнению В.Н. Добжанского, описание погребального обряда древних тюр (200/201) ков в письменных источниках в наибольшей степени соответствует памятникам таштыкской культуры Минусинской котловины (Добжанский, 1989), где исторических тюрков в это время заведомо не было. Однако наблюдения В.Н.

Добжанского интересны в том отношении, что именно в таштыкской культуре сочетаются вместе обряд трупосожжения;

изготовление глиняных масок, сохранявших портретные черты умерших;

и обычай использования в ритуале фигурок различных животных (такие же каменные изображения львов устанавливались позже в некрополях тюркских каганов). На заключительном этапе развития таштыкской культуры, синхронном периоду Первого Тюркского каганата, появляются отдельные статуарные памятники, иконографически соответствующие древнетюркским изваяниям. Вероятно, общими были и истоки рунической письменности, по праву названной «орхоно-енисейской».

Приведенные совпадения скорее всего свидетельствуют о существовании единого субстрата древнекыргызской (таштыкской) и раннетюркской культуры, что исторически соответствует возможности локализации одного из раннетюркских владений — Цигу — на Среднем Енисее (Савинов, 1988).

Культурные инновации середины I тыс. н.э. ^ С периодом пребывания тюрков-тугю на Монгольском Алтае совпадает появление и распространение в Южной Сибири некоторых новых форм предметов материальной культуры, в частности, снаряжения верхового коня, к которым относятся сёдла с широкими арочными луками, металлические стремена и подпружные пряжки с язычком на вертлюге.

Сёдла с широкими арочными луками, имеющими иногда спрямлённые очертания сторон, впервые появляются в восточных районах Азии и известны по находкам и изображениям IV-VI вв. из Кореи и Японии (Амброз, 1973;

Кызласов И., 1973;

Вайнштейн, Крюков, 1984). Самая ранняя из известных находок подобного рода в Южной Сибири происходит из Минусинской котловины — берестяная обкладка арочной луки седла из Уйбатского чаа-таса (Киселёв, 1951, табл. XXXVI, 1). В отличие от более поздних кудыргинских накладок, она фиксирует основу луки седла подпрямоугольных очертаний, сближающейся по форме с обкладками древнекитайских сёдел начала IV в. из Аньяна, а также другими восточными образцами этого времени. Можно предполагать, что изображение такого же седла имеется на одной из тепсейских пластин. На нём видны выступающие луки — Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library передняя, более высокая, поставленная вертикально;

задняя — более низкая, поставленная наклонно;

полки с округлыми вырезами по краям и выступающей лопастью посередине;

а также расположенная ниже седла дополнительная лопасть округлых очертаний (Грязнов, 1979, рис. 61 [а, б]). Дополнительная лопасть изображена и на когурёских фресках IV в., а также на сосуде в виде всадника из Силло [опечатка? — д.б.: Силла], V-VI вв. (Вайнштейн, Крюков, 1984, рис. 11, 12). Следует подчеркнуть, что все (201/202) перечисленные находки, свидетельствующие о появлении раннего типа седла с жёсткой основой, происходят из памятников позднего этапа таштыкской культуры, что ещё раз подтверждает возможность существования раннетюркского владения на Енисее.

В середине I тыс. н.э. в Южной Сибири появляются и первые металлические стремена. По мнению всех исследователей, им предшествуют петли из кожи, конского волоса и других органических материалов, используемые в качестве подножки. Типологически от них могут происходить металлические стремена с петельчатой дужкой, наибольшее распространение которых относится к VI-VII вв.

Первая комплексная находка модели такого стремени происходит из Арбанского чаа-таса, одного из самых поздних памятников таштыкской культуры (Савинов, 1996, рис. 1, 1). Поскольку другие железные изделия из таштыкских склепов (ножи, удила, витые цепочки, колчанные крюки, пряжки) имеют вотивный характер, но, несомненно «скопированы» с полномасштабных образцов, нет оснований сомневаться, что такие же «настоящие» стремена существовали в действительности. Будучи таштыкским по своему происхождению, арбанский комплекс и, соответственно, происходящее из него стремя должны быть синхронны распространению древнетюркской культуры в начальный период истории Первого Тюркского каганата (или даже несколько раньше).

Металлические стремена с высокой невыделенной пластиной и Т-образной подножкой так же, как и сёдла с широкими арочными луками, имеют ближайшие параллели в дальневосточных комплексах IV-VI вв. Однако, в отличие от дальневосточных деревянных стремян с металлическими обкладками, все типологически производные южносибирские стремена — цельные металлические, с декорированной поверхностью. Такие стремена найдены в Туве (Улуг-Хорум), в Минусинской котловине (Грач В., 1982, рис. 2), на Горном Алтае (Гричан, Плотников, 1999, рис. 1), в могильнике Крохалёвка-23 в Новосибирской области (Троицкая, Новиков, 1998, рис. 23). Неожиданно точно такое же стремя, украшенное по внешней стороне вдавленными треугольниками, было найдено в Среднем Поволжье, у с. Золотарёвка Пензенской области (Измаилов, 1990, рис.


1). Что касается стремян с высокой пластиной, но без декорированной поверхности — IV тип, по классификации А.А. Гавриловой (Гаврилова, 1965, с.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library 34), то скорее всего они относятся к несколько более позднему времени. Находки таких стремян в территориальных границах Первого Тюркского каганата уже весьма многочисленны. Как бы то ни было, всё это свидетельствует о том, что распространение металлических стремян с самого начала приобрело в Южной Сибири достаточно массовый характер. Возможно, отсутствие местных форм металлических стремян вызвало необходимость использования заимствованных образцов, появившихся раньше в восточных районах Азии. При этом не исключено, что именно их появление привело к модификации волосяной или кожаной петли в форму металлического петельчатого стремени. К такого же рода инновациям относятся и пряжки с вытянуто-фигурной рамкой из могильника Балыктыюль на Горном Алтае, которые С.С. Сорокин справедливо сравнивал с пряжками с язычком на вертлюге V-VI вв. из Японии (Сорокин, 1977, с. 64-65).

(202/203) Таким образом, имеются основания предполагать, что стремена с пластинчатой дужкой, сёдла с широкими арочными луками и подпружные пряжки с язычком на вертлюге появились в Южной Сибири в пределах одного хронологического периода (V-VI вв.) и, по-видимому, из одного восточного центра. Носителем этих инноваций, скорее всего, были тюрки-тугю, которые в ранний период своей истории восприняли наиболее совершенную для того времени систему снаряжения верхового коня. Возможно, что именно благодаря этому обстоятельству — созданию хорошо оснащённой конницы — они сумели в короткий срок сокрушить жуаньжуаней и подчинить себе другие народы Центральной Азии и Южной Сибири.

Археологические памятники середины I тыс. н.э., относящиеся к алтайскому периоду истории тюрков-тугю, помогают раскрыть этнокультурные процессы, происходившие на севере Центральной Азии в недрах зарождающейся тюркской государственности. Можно предполагать, что одно из раннетюркских владений находилось на территории Тувы, где обитала группа населения близкородственная, но не идентичная тюркам Ашина. На Горном Алтае жили подвластные жуаньжуаням телеские племена. Несомненно присутствие целого ряда раннетюркских элементов в материалах позднего этапа таштыкской культуры. Более того, именно здесь, у «последнего моря» степной ойкумены они, пожалуй, сохранились лучше всего. Отражением этих сложных историко культурных процессов явилось смешение различных традиций, каждая из которых сыграла свою роль в формировании древнетюркского культурного комплекса.

Сочетание элементов прототюркского культурного субстрата («скифский» и «хуннский» пласты) и культурных инноваций середины I тыс. н.э., выразившихся, главным образом, в распространении более совершенных предметов снаряжения верхового коня, привели к сложению древнетюркского культурного комплекса, ставшего «государственной» культурой населения Древнетюркских каганатов и всех связанных с ними этнополитических объединений.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Археологические памятники периода Первого Тюркского каганата. ^ После победы над жуаньжуанями — меньше, чем за два десятилетия — тюрки Первого каганата, ведя постоянные победоносные войны, создали державу, границы которой простирались от Хуанхэ до Волги. В её состав, наряду с другими областями, вошли районы Южной Сибири, Средней Азии и Казахстана. Столица Древнетюркского государства располагалась на р. Орхоне (Северная Монголия), где в 1889 г. в урочище Кошо-Цайдам Н.М. Ядринцевым были открыты некрополь тюркских каганов и памятники древнетюркской рунической письменности.

Естественно, что удержать столь огромную территорию, населённую различными племенами и народами, в рамках одной социально-административной системы было невозможно, и в 604 г. Первый Тюркский ка (203/204) ганат разделился на Западный и Восточный. Начался период упадка первого Древнетюркского государства. В 630 г. последний каган Восточного каганата Хьели был взят в плен и каганат прекратил своё существование. В том же году Чеби-хан, один из удельных князей Восточного каганата, вместе со своим народом («30 тысяч строевого войска») «ушёл на северную сторону Золотых гор»

(Бичурин, 1950, с. 263), то есть на Алтай, и объявил себя ханом. В 650 г. Чеби-хан был разбит, взят в плен, а часть его народа переселена в Утукенскую чернь (Хангай), где позднее приняла участие в создании Второго Тюркского каганата.

Выделение археологических памятников периода Первого Тюркского каганата (с точки зрения существующей периодизации — VI-VII вв.) представляет большую сложность как из-за простоты погребального обряда и набора предметов сопроводительного инвентаря, так и, главным образом, почти полного отсутствия необходимых датирующих материалов.

На территории Горного Алтая один из наиболее известных памятников этого времени — могильник Кудыргэ, открытый в 1924 г. Авторы раскопок, С.И. Руденко и А.Н. Глухов, датировали его VII в. С.В. Киселёв относил этот памятник к V-VI вв.

и писал, что следует «кудыргинские могилы считать более ранними, чем время сложения древнего государства алтайских тугю во главе с ханом (каганом) Бумынем» (Киселёв, 1951, с. 497). Позднее материалы Кудыргинского могильника были полностью опубликованы А.А. Гавриловой, выделившей среди них несколько поздних могил XIII-XIV вв. (часовенногорский тип) и датировавшей все остальные (более 20 погребений) VI-VII вв. (кудыргинский тип). Главным основанием для этого послужила находка в одной из могил монеты выпуска 575 Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library 577 гг. (Гаврилова, 1965, с. 26). Вместе с тем, А.А. Гаврилова отметила своеобразие кудыргинских могил по сравнению с предшествующими (берельскими), выразившееся в меридиональной ориентировке погребённых и наличии некоторых форм предметов, в частности, сильно изогнутых концевых накладок лука, имеющих аналогии среди аварских вещей в Подунавье.

В последние годы датировка могильника Кудыргэ и, соответственно, выделение кудыргинского этапа стали предметом оживлённой дискуссии. Главной причиной этого явилось нахождение в составе кудыргинских материалов серии изделий, выполненных в так называемом геральдическом стиле, широко распространённом в раннесредневековых памятниках Восточной Европы и Прикамья, и относящихся там к более позднему времени. Вслед за А.К. Амброзом, датировавшим кудыргинские поясные наборы первой половиной VIII в. (Амброз, 1971, с. 126), аналогичную позднюю дату стали предлагать и для всего могильника Кудыргэ.

Однако, как показывает типологический анализ, «кудыргинский комплекс фиксирует состояние геральдического стиля накануне его восприятия восточноевропейскими народами — не позднее начала (первых десятилетий) VII в.» (Азбелев, 1993, с. 92). Позднее П.П. Азбелев уточнил эту дату, связав появление могильника Кудыргэ с пребыванием на Алтае войска Чеби-хана, — вторая четверть VII в. (Азбелев, 2000, с. 5). Подобная интерпретация, высказанная и в одной из наших работ (Савинов, 2002, с. 232-234), интересна в том отношении, что позволяет, хотя бы предположительно, связать кудыргинский культурный комплекс с археологической культурой тюрков-тугю, из которых, по всей видимости, состояло войско Чеби-хана.

(204/205) По мнению В.Б. Ковалевской, «привлечение западных аналогий не мешает датировать распространение деталей поясных наборов VII в. с возможным заходом в начало VIII в., но никак не в VI в. Памятники катандинского типа (периода Второго Тюркского каганата. — Д.С.) являются верхней датой существования памятников кудыргинского типа — это доказано А.А. Гавриловой, подтверждается всеми накопленными материалами и не требует ревизии»

(Ковалевская, 1990, с. 45). С последним утверждением можно согласиться, но с некоторыми поправками. Поясные наборы катандинского типа начинают распространяться не в VIII в., а в середине VII в. Датирующая монета из могилы 15 могильника Кудыргэ (575-577 гг.) всё же относится не к VII, а к VI в. В.Н.

Добжанским выделен ещё один тип поясных наборов — с накладными круглыми бляхами, отдельные экземпляры которых представлены и в материалах из Кудыргэ. По мнению этого автора, «пояса кудыргинского типа также украшавшиеся круглыми бляхами, окантованными зернью... бытовали, видимо, не очень продолжительное время — в пределах второй половины VI — начала VII в.»

(Добжанский 1990, с. 35). Думается, что такое хронологическое определение наиболее близко к действительности. Ещё одним аргументом относительно ранней даты кудыргинского комплекса, во всяком случае не выходящей за пределы первой половины VII в., является то обстоятельство, что некоторые из кудыргинских вещей, в частности серьги с У-образной дужкой и напаянной Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library подвеской-шариком, встречаются в памятниках таштыкской культуры на Енисее (Грязнов, 1979, рис. 67). В то же время типично таштыкские пряжки найдены в погребениях могильника Кудыргэ (Васютин, 1997, рис. 13). В свете предложенной сейчас даты поздних таштыкских склепов (скорее всего, даже завышенной. — Д.С.) — до начала VII в. (Вадецкая, 1999, с. 129) такое сосуществование некоторых общих типов вещей в кудыргинских и таштыкских погребениях представляется вполне объяснимым. Всё это вместе позволяет ещё раз вернуться к оценке материалов могильника Кудыргэ.

В первую очередь следует отметить, что по погребальному обряду могильник Кудыргэ не однороден. Из 20 погребений, поддающихся интерпретации, совершены без сопроводительного захоронения коня, но в двух из них найдены, очевидно, заменяющие их предметы конской упряжи. Сравнение материалов могильника Кудыргэ с погребениями предшествующего времени (бийскими и берельскими) показывает, несмотря на главный интегрирующий признак — сопроводительное захоронение коня, и определённые различия между ними. В комплексе предметов сопроводительного инвентаря из кудыргинских могил сочетаются как вещи, бытовавшие ранее на Алтае, так и предметы, ранее не встречавшиеся — стремена с петельчатой и пластинчатой дужками, в том числе — с высокой невыделенной пластиной, но типологически несколько более поздние, чем найденные в Улуг-Хоруме;

сёдла с высокими арочными луками, в том числе знаменитые костяные накладки с изображением сцен «мифической охоты»;

фигурные или «геральдические» поясные бляшки;

ажурные наконечники с зооморфными изображениями;

щитовидные подвески с шарнирным креплением;

сильно изогнутые концевые накладки лука и др. Как уже отмечалось, некоторые из них, в частности, сильно изогнутые концевые накладки луков и ажурные наконечники действительно об (205/206) наруживают сходство с находками из аварских погребении Подунавья, хотя какое это может иметь значение для историко-культурной интерпретации материалов могильника Кудыргэ — пока сказать трудно. Датирующая монета была найдена в погребении человека с конём и определяет время кудыргинских могил, совершённых по этому обряду (не ранее последней четверти VI в.). Обращает на себя внимание, что подавляющее большинство из них расположено компактной группой в северной части могильника. Именно из этих погребений, в основном, происходят вещи, сопоставимые с аварскими. Что касается погребений, расположенных в других частях могильника («на берегу за северным холмом» и «центральной»), то они, при общем сходстве материального комплекса и ориентировки, обладают значительной вариабельностью погребального обряда, характерной для памятников предшествующего берельского этапа. Показательно, что в одном из них был найден лук со штриховкой накладок, характерной для луков берельского типа, что А.А. Гаврилова рассматривает как «прямое указание на столкновение кудыргинцев именно с берельскими племенами» (Гаврилова, 1965, с. 60).

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Центральную часть могильника Кудыргэ занимают оградки: одиночные и коллективные (смежные);

в центре оградок находятся каменные ящички или заменяющие их ямки с каменными плитками;

в нескольких случаях посередине зафиксированы вертикально стоящие камни. Видимо, у одной из таких оградок первоначально был установлен известный «кудыргинский валун», о котором будет сказано ниже. Материалы из кудыргинских оградок частично утрачены, а сохранившиеся вещи (удила, панцирные пластины, пряжки, ножи, серп) недостаточно выразительны для определения их точной датировки. Некоторые из них имеют аналогии в шурмакских погребениях с сожжениями в Туве. А.А.

Гаврилова датирует кудыргинские оградки временем «ранее VI в. н.э. и до начала VII в. н.э.» (Гаврилова, 1965, с. 13) и считает, что, если «оградки сооружались не кудыргинцами, а каким-то другим племенем, то, судя по близости оградок к памятникам орхонским, этим племенем были тюрки-тугю» (Гаврилова, 1965, с. 18).

Очевидно, композитный характер этого памятника объясняется его принадлежностью к тому переломному моменту истории, когда на Алтае в период господства (или упадка?) Первого Тюркского каганата столкнулись разные этнические и культурные традиции, хотя более точно определить его историческое место пока не представляется возможным. За прошедшие 80 лет больше подобных памятников на Алтае открыто не было.

Могильник Кудыргэ является опорным комплексом при выделении памятников кудыргинского этапа в истории культуры древних тюрков, синхронного периоду Первого Тюркского каганата (середина VI — середина VII в.). Основанием для выделения погребений этого этапа могут служить: монета 575-577 гг. из Кудыргэ;

наличие в сопроводительном инвентаре предметов, непосредственно продолжающих предшествующие традиции;

а также отсутствие вещей, характерных для датированных комплексов последующего времени. По этим признакам выделяется группа погребений, которые, за исключением могильника Кудыргэ на Алтае, не образуют крупных могильников, что можно рассматривать как свидетельство дисперсного расселения оставивших их (206/207) племён. Вместе с тем, погребения с конём VI-VII вв. известны на достаточно большой территории в Южной Сибири (на Алтае и в Туве), в Средней Азии и Казахстане.

На Горном Алтае, помимо могильника Кудыргэ, к этому этапу относятся захоронения в других могильниках (Катанда II, Курота, Туэкта и др.), «отличающиеся от кудыргинских широтным расположением могил и некоторыми вещами» (Гаврилова, 1965, с. 58). С этого времени восточная (с отклонениями) ориентировка погребённых становится определяющей в культуре древних тюрков Первого каганата.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Из открытий последних лет на Горном Алтае можно отметить захоронение коня на могильнике Нижнее Сору с набором вещей кудыргинского типа (Илюшин, 1995, с.

122, рис. 1);

накладки лука из могильника Усть-Бике III (Тишкин, Горбунов, 1999, рис. 2);

набор бронзовых украшений, аналогичных кудыргинским, из погребения Жене-Аул в Южном Алтае (Кочеев, Худяков, 2000, рис. I-V). Отдельную группу погребений образуют захоронения коней, также известные в Кудыргэ. Из них наиболее представительна серия конских захоронений в кольцевых оградках и под курганными насыпями на могильнике Кара-Коба 1 с предметами конского снаряжения кудыргинского облика (Могильников, 1994, рис. 8-27). Поясные наборы кудыргинского типа найдены на Северном Алтае (Савинов, 2000, рис. II), но, скорее всего, они относятся уже ко времени распадения Первого Тюркского каганата, а отдельные экземпляры, найденные на Средней Оби (Троицкая, Новиков, 1998, рис. 26) — к ещё более позднему времени.

Группа курганов с восточной ориентировкой VI-VII вв. была исследована В.А.

Могильниковым на Западном Алтае (Гилёво VIII). «Такое постоянство, — отмечает автор, — особенно чётко фиксируемое в ориентировке костяков головой на восток, указывает на сохранение древних традиций в ритуале погребений, связанное, очевидно, с проживанием в степных предгорьях Северо-Западного Алтая ядра древнего аборигенного населения, по крайней мере, от раннего железного века до раннего средневековья» (Могильников, 1972, с. 300). К этому же времени относятся отдельные погребения с восточной ориентировкой в Западной и Центральной Туве, скорее всего генетически связанные с алтайскими и продолжающие традицию впускного захоронения в Улуг-Хоруме (Трифонов, 1971).

В Монголии, по мнению Ю.С. Худякова, VI-VII вв. может датироваться раскопанное Г.И. Боровкой погребение в Наинтэ-Сумэ, принадлежавшее «кочевнику одного из местных племён, включённых в состав Первого Тюркского каганата и испытавших нивелирующее влияние древнетюркской культуры на начальном этапе её распространения» (Худяков, 2002, с. 152-153).

В Средней Азии, на Тянь-Шане, погребения с конём VI-VII вв. открыты на могильниках Аламышик, Кара-Булун, Кара-Куджур и др. В Аламышик, курган под кольцевой выкладкой находилось катакомбное захоронение с восточной ориентировкой;

из предметов сопроводительного инвентаря найдены петельчатые стремена, концевые накладки лука и другие вещи кудыргинского типа (Бернштам, 1952, с. 81-82). В Кара-Булуне раскопаны захоронения в каменных ящиках и овальных выкладках;

в одном из погребений найден полно (207/208) стью сохранившийся деревянный остов седла с широкими арочными луками.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Комплекс сооружений, включающий оградки с рядами камней-балбалов и каменные курганы, исследован в Кара-Куджуре. В кургане 1 этого могильника найдены седло кара-булунского типа, пояс с фигурными бляшками, срединная накладка лука с гравированным изображением сцены охоты пешего лучника на оленей (Кибиров, 1957, с. 86-87, рис. 3-5).

Из других погребений, открытых в последнее время на Тянь-Шане, периодом Первого Тюркского каганата, возможно, датируются отдельные захоронения на могильнике Беш-Таш-Короо I, II (Табалдиев, 1996, рис. 17, 33). Все остальные тянь-шаньские погребения с конём относятся ко времени Западного (тюргешского) каганата, т.е. не ранее первой трети VII в.

В Узбекистане VI-VII вв. датируется погребение с конем около обсерватории Улугбека в г. Самарканде, где были найдены ажурный наконечник ремня кудыргинского типа, однокольчатые удила и стремя с высокой невыделенной пластиной (Спришевский, 1951, с. 33-42). На территории Казахстана наиболее показательны погребения из могильника Егиз-Койтас и в г. Алма-Ата. В Егиз Койтас, курган 3, захоронения человека (с восточной ориентировкой) и коня (с обратной ориентировкой) находились на одном уровне и были разделены вертикально поставленным камнем. Из находок следует отметить остатки колчана, петельчатые стремена, однокольчатые удила и др. (Кадырбаев, 1959, с.

184-186). В Алма-атинском погребении найдены полный набор костяных накладок лука, включающий длинные концевые и срединные накладки;

петельчатое стремя;

детали поясного набора, в том числе своеобразная пряжка на щитке с изображением человеческого лица, по стилистическим особенностям напоминающая древнетюркское каменное изваяние (Курманкулов, 1980, с. 191 198, рис. 1-4).

Перечисленные погребения с конём, как и некоторые другие аналогичные захоронения, разбросаны по разным районам Южной Сибири, Средней Азии и Казахстана, не образуя единой культурной общности;



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.