авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Туркестанская Библиотека - – Turkistan Library С.Г. Кляшторный, Д.Г. Савинов Степные империи древней Евразии // СПб: Филологический факультет СПбГУ. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Раскопки мемориального комплекса Кюль-Тегина, одного из главных героев политической истории Второго Тюркского каганата, имели большое значение в плане интерпретации оградок с каменными изваяниями и рядами камней балбалов, так как, несмотря на различие в масштабах сооружений, они планиграфически совпадали и, следовательно, обычные древнетюркские оградки по всей территории их распространения можно рассматривать как упрощённую проекцию памятников типа храмовых комплексов тюркских каганов, существовавших в среде рядовых кочевников того времени. Дальнейшие исследования аналогичных памятников на территории Монголии (Бугутский комплекс периода Первого Тюркского каганата, памятник Тоньюкука, Гиндин Булак I, Цаган-Обо I, Худуу-Нур и др.), планы которых опубликованы В.Е.

Войтовым (Войтов, 1996), полностью подтвердили это предположение.

(235/236) Из раскопанных памятников наибольший интерес представляет комплекс из Унгету на р. Толе, раскопки которого производились в 1976, 1978-1979 гг., состоящий из двух строительных горизонтов.

Нижний, более ранний, VI-VII вв., представлял собой глинобитную площадку, окружённую валом и рвом, на которой находилось кирпичное здание;

около него найдено 30 каменных изваяний, сохранившихся целиком или в обломках. По мнению В.Е. Войтова, сооружение нижнего горизонта Унгетского комплекса было посвящено создателю каганата Сеяньто кагану Инаню. В период Второго Тюркского каганата, в VII-VIII вв., на этом же месте был установлен каменный ящик-саркофаг с ромбическими узорами на стенках, окруженный лёгкой каркасной Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library постройкой, от которой сохранились основания 14 деревянных столбов. В восточном направлении от неё отходил ряд камней-балбалов длиной 2,2 км, насчитывающий более 550 камней. При постройке часть изваяний более раннего времени была разбита и сброшена в ров, а отдельные фигуры, как потерявшие своё значение, установлены в ряду камней-балбалов, в том числе и на валу прежнего сооружения (Войтов, 1987). Сравнение этих двух сооружений (комплексов Кюль-Тегина и Инаня?) показывает развитие традиции в установке памятников ритуального назначения, которая изначально не была канонизирована и прошла как более простые (ранние), так и более совершенные (поздние) формы. Данное заключение целиком распространяется на все рядовые оградки с рядами камней-балбалов и каменными изваяниями, анализ которых позволяет проследить генезис ритуальных сооружений алтае-телеских тюрков во второй половине I тыс. н.э.

Наиболее полная классификация алтайских оградок разработана В.Д. Кубаревым, выделившим среди них 5 типов: 1) кудыргинский (по А.А. Гавриловой);

2) яконурский — смежные оградки с изваяниями или антропоморфными стелами;

3) аютинский — поминальные сооружения древнетюркской знати, окруженные валом и рвом;

4) юстыдский — малые оградки из четырёх плит с остатками дерева в центре и жертвенными сосудами;

5) уландрыкский — со стелой или валуном в центре оградки (Кубарев В., 1979, с. 148;

1984, с. 50-51). Такие же типы оградок, по данным Ю.С. Худякова (Худяков, 1985а, с. 165-184), представлены на территории Монголии. На тувинском материале классификация оградок не производилась;

однако исследования в Юго-Западной Туве показали их близость к горно-алтайским (Грач А., 1961). [4] Раскопки оградок различных типов на Алтае и найденные при этом предметы позволяют более точно определить время их существования. Как уже говорилось, оградки кудыргинского типа датируются V-VI вв. Судя по всему, они продолжали существовать и в период Первого Тюркского каганата. В период Второго Тюркского каганата наибольшее распространение получили оградки юстыдского типа. В одной из них были найдены стремена с пластинчатой дужкой, удила с эсовидными псалиями и другие предметы, характерные для этого времени (Куба [4] По-видимому, на сегодняшний день возможности классификации и интерпретации древнетюркских ритуальных сооружений исчерпаны, что показала возникшая по инициативе В.Д. Кубарева (Кубарев В., 2001) дискуссия по этому поводу (Худяков, 2002).

(236/237) рев В., 1984, табл. XLVIII). В другой — на р. Юстыд — под оленным камнем, заменявшим здесь изваяние, был найден серебряный сосуд с фигурной ручкой и тамгообразным изображением горного козла на дне (Кубарев В., 1979, рис. 7-9).

По степени стилизации это изображение аналогично тамгам на стелах каганов Второго Тюркского каганата — VII-VIII вв. Возможно, оградки юстыдского типа продолжали существовать и в последующее время, так как подобные сосуды с руническими надписями происходят и из погребений туэктинского этапа культуры алтае-телеских тюрков (VIII-IX вв.). Оградки яконурского типа и уландрыкского иногда встречаются в одном ряду, что говорит об их одновременности. Оградки яконурского типа, вероятно, типологически связаны с кудыргинскими. Для одной Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library из них (поминальный комплекс на Дьёр-Тебе) получена радиоуглеродная дата 945±27 лет, определяющая время их сооружения IX-X вв. (Кубарев В., 1978, с. 93 94). Серия оградок уландрыкского типа с вещами IX-X вв. открыта и в различных районах Горного Алтая (Васютин, Елин, 1983;

Илюшин, Селейменов, 1997). Что касается оградок «аютинского типа», аналогичных по значению культово поминальным сооружениям древнетюркской знати, то они будут рассмотрены ниже в связи с генезисом каменных изваяний.

Приведённые датировки различных типов оградок, исследованных на Алтае, не означают, что хронологически они чётко сменяют друг друга. Скорее можно предполагать преобладание той или иной традиции устройства культовых сооружений на определённых этапах развития культуры алтае-телеских тюрков.

Вполне возможно, что некоторые из них, в частности оградки уландрыкского типа, могли иметь особое смысловое содержание. Однако, следует отметить одно чрезвычайно важное, объединяющее их обстоятельство — ни в одной из древнетюркских оградок по всей территории их распространения не было найдено никаких следов захоронения человека, что полностью подтверждает их ритуальное, как и в памятниках тюркских каганов на р. Орхоне, предназначение.

От большинства оградок на восток отходит ряд вертикально вкопанных камней или камней-балбалов, составляющих неотъемлемую часть древнетюркских ритуальных сооружений. Относительно их семантики и назначения существует три точки зрения. Большинство исследователей, пользуясь классическим описанием погребального обряда тюрков-тугю в письменных источниках, считает камни-балбалы изображениями убитых покойным тюрком при его жизни врагов (Грач А., 1961, с. 73-77;

Кызласов, 1966, с. 206-208;

и др.). С.Г. Кляшторный, отметив слабые стороны аргументации этой теории (несоразмерность количества камней-балбалов физическим возможностям — до 500 камней и более! — древнетюркского воина;

наличие среди них персонифицированных камней, принадлежащих лицам, которые по известным историческим сведениям в данный период не могли быть врагами тюркских каганов), пришёл к выводу о том, что камни-балбалы следует рассматривать как символы погребальных даров со стороны присутствовавших на поминках участников обряда (Кляшторный, 1978, с.

252-255). Такое объяснение не исключает возможности принесения в качестве погребального дара умершему жизненной силы убитого врага, символизируемой камнем-балбалом. Наконец, сторонники третьей (237/238) точки зрения, отходя ещё дальше от традиционного объяснения камней-балбалов как символов убитых врагов и привлекая в основном этнографические параллели, рассматривают эти памятники как изображения священных (или даже реальных) коновязей (Сорокин, 1981, с. 30-37;

Кубарев В., 1984, с. 66-74). Последняя гипотеза представляется наименее вероятной: трудно представить себе кочевника, проводящего всю жизнь в седле и привязавшего коня на расстоянии нескольких сот метров от места проведения ритуальных действий.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Связанные с оградками и рядами камней-балбалов, каменные изваяния, наряду с памятниками рунической письменности, являются одним из наиболее ярких достижений древнетюркского культурного комплекса, воплотившим в себе как социальные, так и художественно-эстетические ценности своего времени. Генезис древнетюркских каменных изваяний, по всей вероятности, был не только сложным, но и, как всяких произведений искусства, достаточно «индивидуальным» в разных районах их распространения. Общая линия их развития, применительно к культуре алтае-телеских тюрков, может быть представлена следующим образом.

В свете бесспорно ранней даты «кудыргинского валуна», к VI-VII вв. могут быть отнесены и другие изваяния со сценами повествовательного характера. Так, на изваянии с р. Хендергэ (Центральная Тува) тюркский воин держит в согнутых руках на уровне пояса отрубленные головы врагов. Показательно, что данное изваяние выполнено в виде нерасчленённого каменного блока и лишено реалий VII-VIII вв. (Кызласов Л., 1969, рис. 2, 1). Л.Р. Кызласов сообщает также об изваянии с изображением поверженного врага из Казахстана (Кызласов Л., 1969, с. 41). На изваянии из Мунгу-Хайрхан-Ула (Юго-Западная Тува), по-видимому, несколько более позднего времени, на лицевой стороне изображены участвующие в сцене поминок дополнительные фигурки двух человек (Грач А., 1961, с. 21-22;

рис. 11). К этому же кругу памятников относится и упомянутое выше изваяние из Хара-Яма, Монгольский Алтай (Кубарев, Цэвэндорж, 2001, рис. 15-16). В целом они очерчивают небольшой круг памятников, которые предположительно можно отнести к периоду Первого Тюркского каганата.

Существенное значение для понимания особенностей ранней группы каменных изваяний имеют сведения династийных хроник Чжоу шу и Суй шу времени Первого Тюркского каганата (в переводах Лю Мау-цая и Р.Ф. Итса). Так, в Чжоу шу сообщается: «По окончании похорон на могиле ставится каменный знак, другие камни много или мало (ставятся) в зависимости от количества убитых людей (покойником) при жизни». Или: «Когда один из них умирает, труп ставится на возвышении в юрте... После похорон они накладывали камни и устанавливали при этом (памятный) столб;

число камней (поставленных прямо) определялось каждый раз по количеству людей, которых умерший убил при жизни». Близкие по содержанию описания имеются в Суй шу: «У могилы из дерева ставят дом. Внутри него рисуют облик покойного, а также военные подвиги, совершённые им при жизни. Обыкновенно, если он убил одного человека, ставят один камень и так до сотни и тысячи». Или: «Затем они погребают пепел и устанавливают на могиле деревянный столб в качестве памятного знака. На могиле они сооружают помещение, в котором рисуют об (238/239) лик покойного и сцены битв, в которых умерший принимал участие до своей смерти. Если он некогда убил одного человека, тогда ставят один камень (перед Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library могилой). Число камней иногда достигает до ста и тысячи». Текст Суй шу послужил основой для приведённого выше классического описания древнетюркского погребального обряда в переводе Н.Я. Бичурина (Бичурин, 1950, с. 230).

Сравнительный анализ приведённых текстов показывает, что общими в них являются две детали, а именно наличие культовой постройки и стоящих около неё вертикальных камней. Что касается самого умершего, то его присутствие обозначалось по-разному: «труп на возвышении в юрте», «каменный знак», «столб», «нарисованный облик покойного» и т.д. Эти различия могли бы объясняться особенностями перевода, если бы не некоторые археологические параллели. Так, труп, который ставился «на возвышении в юрте», удивительным образом напоминает манекены с «глиняными головами» Шестаковского могильника (Мартынов, Мартынова, Кулемзин, 1971, с. 165-173;

Мартынов, 1974) и связанный с ними в последующем ритуал изготовления таштыкских глиняных масок (Киселёв, 1951, с. 226-459;

Кызласов Л., 1960, с. 147-151). Вероятно, место, где выставлялись манекены с глиняными масками, внешне напоминало нижний горизонт Унгетского комплекса. Возможно, к этому имеет отношение и несколько фантастичное, на первый взгляд, описание погребального обряда уйгуров (Вэй шу), которые «мёртвых относят в выкопанную могилу, ставят труп на середине;

с вытянутым луком, как будто живой, но могилу не засыпают» (Бичурин, 1950, с.

216). В дальнейшем «участие» покойного в цикле погребально-поминальных обрядов символизировалось его изображением в виде «каменного знака», «столба», «нарисованного облика», то есть графического рисунка на плоскости, как на «кудыргинском валуне», но не скульптурного изображения. При этом важно подчеркнуть, что речь идёт не о типологической преемственности (тесинские «головы» — таштыкские маски — каменные изваяния), а о сохранении одной и той же идеи, реализованной в различных материалах.

Таким образом, по-видимому, следует ограничить круг изваяний VI-VII вв.

«лицевыми» и гермообразными стелами, имеющими иногда дополнительные изображения повествовательного характера. К близкому выводу пришел С.Г.

Кляшторный, считающий, что «возникновение или широкое распространение древнетюркской скульптуры относится не к начальному периоду древнетюркской эпохи» (Кляшторный, 1984, с. 512). Можно предполагать, что сравнительно небольшое количество известных каменных изваяний периода Первого Тюркского каганата объясняется тем, что в это время ещё продолжала существовать традиция использования в ритуальных целях манекена или самого трупа умершего, а не его скульптурного изображения. Следует подчеркнуть, что подобные манекены не столько «ставились», сколько «усаживались» в специально изготовленных для этого культовых помещениях.

К периоду Второго Тюркского каганата относится значительная часть известных в настоящее время каменных изваяний, находящихся у оградок с рядами камней балбалов и в сложных культово-поминальных сооружениях («аютинский тип», по Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library классификации В.Д. Кубарева) с изображением реалий (239/240) катандинского типа (по периодизации культуры алтае-телеских тюрков). Наиболее яркий пример подобного рода памятников в Туве — исследованный Л.Р.

Кызласовым комплекс в Сарыг-Булуне, представляющий собой насыпь, окруженную валом и рвом, размером 36х29 м. «На восточной стороне насыпи и во рву располагались высеченные из серого гранита фигуры двух людей, сидящих на поджатых вперед коленками ногах, а также два небольших изображения львов». С западной стороны была установлена восьмиугольная юрта (типа аила), покрытая сверху лиственничной корой. «После какого-то периода использования все сооружение было сожжено» (Кызласов Л., 1969, с. 38, рис. 7). Такие же сооружения с сидящими каменными изваяниями сохранились в Кызыл-Мажалыке в Туве (Кызласов Л., 1969, рис. 5) и в с. Знаменка в Минусинской котловине (Евтюхова, 1952, рис. 70). На Горном Алтае изображения сидящих фигур неизвестны;

однако, крупные ограды, окружённые валом и рвом, были открыты С.С. Сорокиным на р. Джумале (иначе — Аюты), по которым B.Д. Кубаревым и было дано название «аютинского типа». По своему социальному значению эти памятники, несомненно принадлежавшие древнетюркской знати, занимают промежуточное положение между комплексами типа памятника Кюль-Тегина и рядовыми тюркскими оградками.

На каком-то этапе, совпадающем с периодом Второго Тюркского каганата, способ изображения покойного изменился — появились ростовые фигуры, как будто представляющие стоящего человека. Однако, как показали дальнейшие исследования, впечатление о всех древнетюркских изваяниях как стоящих фигурах, оказалось преувеличенным. Наиболее определённо об этом писал C.Г.

Кляшторный, пришедший на основании перевода рунических текстов и анализа термина bediz, обозначающего сидящую фигуру, к выводу о том, что «древнетюркские изваяния Монголии, Южной Сибири, Тувы и Семиречья...

показаны как сидящие — немного ниже пояса скульптура завершается и остается лишь необработанная часть камня, погружаемая в землю. На поверхности земли, таким образом, изваяние фиксировалось в позе восседающего, хотя изображение подогнутых ног, не всегда легко исполнимое технически, опускалось»

(Кляшторный, 1978, с. 250). Связь между сидящими фигурами типа Сарыг-Булуна, с одной стороны, и некоторыми «стоящими» изваяниями, с другой, подтверждается и тем, что иногда на них, как дань традиции, встречаются изображения подогнутых «калачиком» ног. Таким образом, очерчивается круг каменных изваяний периода Второго Тюркского каганата: сидящие фигуры типа Сарыг-Булуна;

«ростовые» фигуры с изображенными «калачиком» ногами;

стоящие изваяния с реалиями VII-VIII вв. Многообразие видов каменных изваяний VII-VIII вв. может объясняться как социальными причинами, так и совмещением различных традиций в изображении умершего, существовавших в древнетюркской и телеской среде в период сложения культуры алтае-телеских тюрков.

К VIII-IX вв. могут быть отнесены каменные изваяния с наборными поясами Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library катандинского типа, но с изображениями палашей и сосудов на поддоне с вертикальной ручкой, аналогичных найденным в Курае, Туэкте и других памятниках этого времени. Важное значение для датировки этой группы изваяний имеют находки палашей с прямым перекрестьем в погребениях VIII-IX вв.

(240/241) в Восточном Казахстане (Бобровский могильник) и в Туве (Аймырлыг III). В это же время в Центральной Туве существовала своеобразная «уйгурская» группа каменных изваяний, представляющих изображение человека с сосудом в руках, о которых подробнее будет сказано ниже.

Определение изваяний IX-X вв. усложняется тем, что многие реалии предшествующего времени (поясные наборы, сосуды, серьги и т.д.) продолжают существовать без существенных изменений вплоть до конца I тыс. н.э., а некоторые типологические различия между ними при воспроизведении этих предметов в камне практически не улавливаются. Возможно, что одним из критериев выделения поздней группы каменных изваяний могут служить изображения сабли и изогнутых кинжалов «уйбатского типа», которые появляются вместе в это время в числе других реалий на поздних каменных изваяниях. Такие изваяния известны в основном в районах Юго-Восточного Алтая и Юго-Западной Тувы, то есть именно там, где зафиксированы наиболее поздние памятники культуры алтае-телеских тюрков. Обращает на себя внимание, что они образуют компактную стилистическую группу — это высокие «ростовые» фигуры, выполненные в виде круглой скульптуры, с тщательно проработанными деталями, в головных уборах, установленные у оградок яконурского типа. Многие из поздних изваяний имеют следы намеренных повреждений и сколов, возможно, нанесённых ещё в древности, когда прекратила своё существование культура алтае-телеских тюрков. Таким образом, выделенные группы древнетюркских каменных изваяний в целом соответствуют этапам развития культуры алтае-телеских тюрков, т.е.

устанавливались и в период господства Уйгурского каганата, и в более позднее время, вплоть до рубежа I и II тыс. н.э.

Рассмотренные выше компоненты ритуальных сооружений (оградка — изваяние — балбалы) образуют единый комплекс, назначение и реконструкция которого представляются исследователями по-разному. По В.Д. Кубареву, оградка — это основание жилища (типа алтайского аила), перед которым устанавливается каменное изваяние (изображение умершего) и ряд камней-балбалов (или коновязей — сэргэ). Участники церемонии рассаживаются кругом, вместе с изображением умершего, для совершения обряда проводов покойного (Кубарев В., 1984, с. 79-80;

Кубарев, Цэвэндорж, 2002, с. 85-90). В свете этого объяснения, наиболее близкого к этнографической действительности, остается непонятным назначение деревянных столбов (иногда с обожжённым концом), вкопанных посередине оградки, и то обстоятельство, что внутренняя площадь оградки чаще всего сплошь забутована камнем. По мнению Л.Н. Ермоленко, «структура комплекса оградка — изваяние — балбал в целом идентичны строению традиционных культовых сооружений с элементами ряда, моделирующих Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library мироздание. Центральным компонентом древнетюркского комплекса является оградка, воссоздающая четырёхстороннюю... картину мира. Ряд вертикальных удлинённых объектов с изваянием во главе представляет собой мультиплицированную метафору мирового столпа... Ряд метафоричен «пути» и «жертве». Он путь жертвы-молитвы к божествам... Каменный «заместитель»

умершего, изображенный в «пиршественной» позе, располагался в непосредственной близости от сакрального центра модели мира» (Ермоленко, 2004, с. 67). Такое объяснение смыслового назначения древнетюркских риту (241/242) альных сооружений, основанное на семиотическом подходе, также вполне возможно, но вряд ли при строительстве каждого памятника его создатели руководствовались подобными соображениями. Б.Б. Овчинникова считает, что изготовление ритуальных сооружений «служит завершающим этапом всего погребального цикла древних тюрков, которому предшествовал ряд других этапов, в том числе и непосредственно погребальный обряд. Оградки же в данном случае можно соотнести с поминальными тризнами тюрков-тугю, которые следовали по совершении захоронения умершего» (Овчинникова, 1990, с. 9). В таком случае теоретически каждому древнетюркскому погребению должно соответствовать определённое ритуальное сооружение;

однако установить такую связь ещё никому не удалось.

На наш взгляд, ни одна из приведённых гипотез не объясняет феномена древнетюркских ритуальных сооружений, и в то же время принципиально они не противоречат друг другу, так как имеют под собой различные основания — мировоззренческое, структурно-обрядовое, функциональное. В конечном счёте всё это сходится на том, что древнетюркские ритуальные комплексы — это степные «храмы», точнее даже — «часовни» раннесредневековых кочевников, связанные с обрядами «перехода» (проводами умерших). Структура самого обряда и последовательность ритуальных действий нам остаются неизвестны, но они отразились в тех остатках кострищ, жертвоприношений и находках отдельных вещей, которые встречаются при раскопках древнетюркских ритуальных сооружений. В зависимости от социального положения покойного могли варьировать масштабы этих сооружений — от роскошных наземных построек типа памятника Кюль-тегину, с портретными статуями представителей правящей династии до скромных степных оградок, около которых устанавливались каменные, а во многих случаях, очевидно, просто деревянные изваяния, которые не сохранились.

Памятники изобразительного искусства. ^ Рассмотрение культуры алтае-телеских тюрков было бы неполным без хотя бы краткого анализа памятников искусства, весьма разнообразных по видам изобразительной деятельности и представляющих несомненный интерес с точки Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library зрения их художественной ценности. Это памятники декоративно-прикладного искусства, вообще характерного для кочевников;

статуарные изображения (каменные изваяния);

предметы мелкой пластики;

различного рода гравировки на камне (петроглифы) и кости, представляющие как сюжетные композиции, так и символические рисунки, отражающие идеологию людей того времени.

На первое место среди них следует поставить декоративно-прикладное искусство — предметы торевтики и резьбу по кости (Худяков, 1998, с. 33-43;

Овчинникова, 2002). На всём протяжении культуры алтае-телеских тюрков металлические детали поясных и уздечных наборов, а также обкладки лук сёдел и некоторые бытовые предметы украшались разнообразными мотивами растительного орнамента, а также отдельными зооморфными изображениями. Приёмы (242/243) декоративного оформления предметов на разных этапах были различными.

Растительный орнамент и зооморфные мотивы кудыргинского этапа, представленные, в первую очередь, материалами самого могильника Кудыргэ, имеют, как уже говорилось, наиболее выразительные западные параллели и в этом отношении отличаются от последующих, катандинских. Поясные и уздечные наборы катандинского этапа, отличающиеся от кудыргинских и по формам предметов, чаще всего гладкие, без орнамента. Наиболее характерны для этого времени гравировки по кости, которыми покрывались обкладки лук сёдел и отдельные бытовые вещи. Украшенные растительным орнаментом обкладки лук сёдел найдены в могильниках Узунтал I и Кара-Коба I. Примером декорировки бытовых предметов может служить игольник, происходящий из одного из узунтальских курганов, обе створки которого украшены двухчастными композициями из сложных растительных узоров (Савинов, 1982, рис. 9). Однако, в целом, декоративно-прикладное искусство катандинского этапа выглядит скромнее, по сравнению с предшествующим кудыргинским, отличается самобытностью и лишено заметного стороннего влияния. Начиная с туэктинского этапа наступает расцвет декоративно-прикладного искусства алтае-телеских тюрков. Многочисленные детали поясных и уздечных наборов (бляхи-оправы, наконечники ремней, щитки пряжек, лировидные подвески и т.д.) покрывались растительной орнаментацией, образующей сложные ковровые узоры. В отличие от предшествующих этапов, орнаментальное искусство алтае-телеских тюрков VIII-IX вв. испытало сильное влияние со стороны Танского Китая. Та же система орнаментации, но ещё более усложнённая благодаря влиянию енисейских кыргызов, сохраняется на кара-чогинском этапе. Прекрасным произведением торевтики культуры алтае-телеских тюрков IX-X вв. являются украшения пояса, найденного в одном из узунтальских кенотафов: крупные позолоченные бляхи, украшенные растительным орнаментом;

и наконечник ремня, на котором изображена бегущая среди растительных побегов пятнистая лань (Савинов, 1982, рис. 7). Аналогичным образом украшались щитки на ручках серебряных сосудов, характерных для туэктинского и кара-чогинского этапов. Зооморфные мотивы использовались, главным образом, при оформлении различного рода наверший.

Так, прекрасно выполненная голова тигра с оскаленной пастью украшает рукоять плети из «погребения Ак-Кюна», а на роговом псалии из впускного захоронения в кургане Аржан вырезана реалистически выполненная головка коня.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Не меньшее значение в искусстве алтае-телеских тюрков имели сюжетные композиции. Наиболее известная среди них — гравировки на костяных обкладках луки седла из Кудыргэ, мог. 9 (Гаврилова, 1965, табл. XVI). Предельная скомпонованность композиции, показанные в стремительном беге с широко раскинутыми ногами фигуры мчащихся животных и преследующих их конных лучников великолепно передают напряжение облавной, скорее всего — «мифической», охоты. Аналогичные композиции известны на весьма широкой территории — в Китае, Сасанидском Иране, в Средней Азии (Орлатский могильник), в Восточном Туркестане (могильник Астана) и на Северном Кавказе (Верхнечиртюртовский могильник), но ни одна из них не сделана с таким изяществом и мастерством, как сцены на обкладках луки седла из могильника Кудыргэ. К этим и другим произведениям изобразительного искусства алтае (243/244) телеских тюрков вполне применимы слова С.В. Киселёва о том, что его создатели творчески переработали «в новые оригинальные формы всё накопленное веками, а также всё привнесённое с иранского запада и китайского востока» (Киселёв, 1951, с. 620). Верхние части кудыргинских обкладок занимают две крупные фигуры стоящих тигров, до деталей совпадающих с изображением стоящего тигра на одном из сасанидских блюд, найденном в Прикамье (Смирнов, 1909, № 311). В целом западная ориентация искусства кудыргинского этапа представляется несомненной и соответствует широким границам экспансии тюркских племён периода Первого Тюркского каганата.

В этом отношении показательны великолепные гравировки на упомянутых выше костяных пластинах из Шиловского могильника середины VII в. в Ульяновской области (Багаутдинов, Богачёв, Зубов, 2002, с. 24-31 и сл.), повествующие о каких-то событиях военного похода отряда тяжеловооружённых тюркских воинов.

Среди представленных здесь рисунков животных выделяется фигура убитой «таштыкским Медведем» лани, во всех отношениях наиболее близкая изображению лани под ногами кудыргинского Тигра (Савинов, 2002, рис. 1, 6). К несколько более позднему времени относятся гравированные композиции на костяных пластинах, найденных в одном из погребений могильника Сутуу-Булак на Тянь-Шане (Худяков, Табалдиев, Солтобаев, 1996, с. 243). На одной из них представлена батальная сцена — столкновение двух отрядов лучников;

на другой — изображение сидящего в юрте мужчины с сосудом в руке и женщины в трёхрогом головном уборе, таком же как в изображении сидящей женщины на кудыргинском валуне (Савинов, 2002, рис. 7). В целом создаётся впечатление, что такие гравированные многофигурные композиции на кости представляют собой особый пласт в изобразительном искусстве раннесредневековых кочевников Центральной Азии и Южной Сибири, имеющий скорее всего эпическое содержание.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Другим видом изобразительной деятельности алтае-телеских тюрков было нанесение наскальных изображений (петроглифов). По своему содержанию и назначению они могут быть разделены на две большие группы: реалистические повествовательные композиции и тамгообразные рисунки горных козлов. Первые, о которых уже говорилось в связи с генезисом каменных изваяний, продолжают ту же линию развития искусства, что и на «кудыргинском валуне». В петроглифах представлены сцены с изображениями всадников, облавных охот, перекочевок, военных столкновений и т.д. Образцом этого направления петроглифического искусства может служить замечательная сцена с изображением кавалькады всадников на горе Хар-Хад из Монголии (Новгородова, 1984, рис. 60). Всадники и их кони покрыты сплошными защитными доспехами;

на головах воинов показаны шлемы с плюмажами, в руках — длинные копья. Гривы коней пострижены. Вся сцена наполнена ощущением тяжёлой равномерной поступи закованной в броню конницы, пронесшей славу тюркского оружия от Орхона до Боспора. В последние годы на Алтае обнаружена целая серия подобных изображений, выполненных в технике графити (Черемисин, 2004), но в целом эта своеобразная «летопись»

истории древнетюркского времени ещё ждёт своего исследования.

Тамгообразные рисунки горных козлов стали своего рода символом Древнетюркских каганатов. В своём классическом виде они представлены в Монголии, (244/245) где увенчивают стелы с надписями-эпитафиями тюркских каганов. Почему именно этот образ — предельно схематизированное изображение горного козла — стал тамгой каганов тюркской династии Ашина, остаётся неясным. Кроме того, огромное количество подобных рисунков представлено в петроглифических комплексах древнетюркского времени Центральной Азии и Южной Сибири, Средней Азии и Казахстана. Принадлежность большинства из них эпохе раннего Средневековья, по аналогии с тамгами на стелах периода Второго Тюркского каганата, была впервые обоснована А.Д. Грачом (Грач А., 1957;

1973).

Появившееся позже мнение об отнесении таких рисунков (только на основании сюжета) к скифскому времени представляется неоправданным. Как справедливо отметил Я.А. Шер, «горные козлы выбивались на скалах с незапамятных времен и почти до наших дней. Но ведь речь не о том, что изображено, а о том, как изображено данное животное» (Шер, 1980, с. 254-255). Для изображений этого типа характерны строгая профильность и передача рогов, туловища и ног линиями одинаковой толщины. Фигуры козлов на них предельно стилизованы и уже превращены в схему, в тамгу. В настоящее время круг аналогий им на памятниках бесспорно тюркского времени (на каменных изваяниях, стелах, рельефах, стенках саркофагов, статуарных изображениях животных) значительно увеличился. Неоднократно встречены они и в сочетании с руническими надписями. Такое же тамгообразное изображение горного козла нанесено на дне серебряного сосуда VIII-IX вв. из оградки юстыдского типа на р. Юстыд (Кубарев В., 1979, рис. 8, 9). В свете этих материалов, принадлежность таких рисунков (а следовательно, и их аналогов в наскальных изображениях) ко времени господства Древнетюркских каганатов можно считать установленной. Другое дело, что многие рисунки, отличающиеся большей реалистичностью в трактовке образа (например, Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library упоминавшееся выше изображение на стеле из Хачы-Хову), могут относиться к периоду его формирования. Показательно, что на территории Минусинской котловины, не входившей в состав Тюркских каганатов, среди тысячных серий петроглифов найдено всего несколько таких изображений.

К произведениям искусства должны быть отнесены и каменные изваяния, в большом количестве открытые во всех местах расселения древнетюркских племён: в Туве (Грач А., 1961) и на Алтае (Савинов, 1983;

Кубарев В., 1984), в Монголии (Евтюхова, 1952;

Кубарев, Цэвэндорж, 2002) и в Синьцзяне (Худяков, Комиссаров, 2002), Восточном Казахстане (Чариков, 1976) и в Семиречье (Шер, 1966).

Большинство из них представляют собой скульптурные изображения мужчин воинов, с оружием в одной руке и сосудом в другой. Подобная иконография для воспроизведения героического облика покойного восходит ещё к традиции каменных изваяний скифского времени, но каким образом сохранилась эта преемственность — пока сказать трудно. Особое место в древнетюркской степной скульптуре принадлежит изображению сосуда, имевшему, несомненно, сакральное значение. Можно предполагать, что в этой позе, ставшей канонической, отразилась основная идея каменных изваяний — благополучие воинов, завоёванное мечом, должно продолжаться с его жизненной силой, заключённой в сосуде, и в потустороннем существовании. Наряду с простыми гермообразными стелами часто встречаются произведения круглой скульптуры, выполненные с большой художественной выразительностью. Лица мужчин на этих изваяниях, как (245/246) правило, монголоидные, полны спокойствия и достоинства. Чётко промоделированы раскосые глаза, выступающие скулы, тонкие поджатые губы, усы. Многие из них, несомненно, обладают чертами портретности: из глубины веков на нас смотрят лица реально существовавших людей — гордых, властных, воинственных, задумчивых. С большой тщательностью и этнографической точностью переданы различного рода аксессуары — детали одежды, головные уборы, пояса с наборными украшениями и подвешенным к ним оружием, серьги и т.д. Если учесть, что, по мнению некоторых авторов, многие древнетюркские изваяния первоначально были раскрашены (Ермоленко, 2002), можно предполагать, какое они производили эмоциональное впечатление на фоне жёлтой степи и блистающих снежных вершин окружающих гор. Стилистика каменных изваяний, несмотря на различное качество их исполнения, довольно устойчива и показывает существование определённых «художественных школ».

Из особых стилистических приёмов следует отметить передачу бровей и носа одной рельефной линией;

а также изящную, в некоторых случаях даже манерную, трактовку пальцев, держащих сосуд, воспринятые, скорее всего, из согдийского искусства (Шер, 1966, с. 65-69). Каменные изваяния, изображающие мужчин воинов с оружием в одной руке и сосудом в другой, очевидно, изготовлялись непрерывно на протяжении всей второй половины I тыс. н.э. и представляют Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library наиболее устойчивую традицию древнетюркской степной скульптуры, которая может быть названа собственно «тюркской».

По своим художественно-эстетическим особенностям произведения изобразительного искусства, найденные на территории расселения алтае телеских тюрков, соответствуют основным направлениям культурных связей, существовавших на разных этапах развития их культуры. Так, для кудыргинского этапа (VI-VII вв.) характерно преобладание западных связей, вероятно, осуществлявшихся в широких пределах Первого Тюркского каганата. В VII-VIII вв.

усиливается влияние Танского Китая, свидетельством чего являются многочисленные предметы восточного импорта (в первую очередь, зеркала, монеты и остатки шёлковых тканей), найденные в погребениях алтае-телеских тюрков. Вместе с ними приходили орнаментальные мотивы и художественные образы, по-своему преломленные и как элементы «ранжированной» культуры долго сохранявшиеся в кочевнической среде. Именно взаимодействие различных культурных элементов, как развивающих местные кочевнические традиции, так и воспринятых из районов высоких цивилизаций (Савинов, 1989), обусловило неповторимый облик культуры алтае-телеских тюрков во всех её проявлениях.

* * * В 745 г. власть в Центральной Азии захватили уйгуры. Образование Уйгурского каганата явилось результатом многовековой борьбы телеских племён, в первую очередь — самих уйгуров, за политическую независимость, доминирующую роль в центральноазиатских этносоциальных объединениях и создание собственной государственности. Образование Уйгурского каганата — это переломный момент в этнокультурной истории народов севера Центральной Азии. Начало его связано с падением древнетюркской государственности, вре (246/247) мя существования с расцветом культуры алтае-телеских тюрков, а конец — с выходом на историческую арену енисейских кыргызов и сложением кимако кыпчакской конфедерации.

Уйгурский каганат был сложным этнополитическим объединением, в состав которого, помимо собственно уйгуров, входило большинство телеских племен (пугу, хунь, байырку, тонгра, сыге, киби), а также в определённые периоды истории покорённые уйгурами народы — татары, кидани, басмалы, карлуки, чики.

Подробные сведения о создании Уйгурского каганата, имеющие непосредственное отношение к этнокультурной истории населения Саяно Алтайского нагорья, сохранились в трёх памятниках древнетюркской письменности — Селенгинской (Малов, 1959, с. 30-44), Терхинской (Кляшторный, Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library 1980) и Тэсинской (Кляшторный, 1983) надписях, повествующих об уйгурских завоеваниях в середине VIII в. В них упоминаются походы создателя Уйгурского каганата Элетмиш Бильге-кагана (или Боян-чора) против чиков, живших на р. Кем, то есть в Туве, енисейских кыргызов и карлуков на Иртыше (Малов, 1959, с. 40).

Ставка Уйгурского каганата была учреждена в верховьях р. Тэс в Северо Западной Монголии, в междуречье рек Каргы и Каа-Хем (Кляшторный, 1980, с.

94), где С.И. Вайнштейном на оз. Тере-Холь была открыта дворцовая постройка уйгурского времени, возможно, принадлежавшая Боян-чору (Вайнштейн, 1964, с.

113-114). В Терхинской надписи содержатся указания по защите западных и северных границ Уйгурского каганата, позволяющие определить его пределы в середине VIII в. — «по Алтунской черни (Алтай. — Д.С.) западную границу, по Когмену (Западные Саяны. — Д.С.) северную границу защищай!» (Кляшторный, 1980, с. 92). Судя по этим данным, Алтай не входил в состав созданного уйгурами государства, что, возможно, связано с проживанием здесь дружественных по отношению к уйгурам алтае-телеских тюрков. Более того, археологические материалы показывают, что алтае-телеские тюрки играли весьма существенную роль как в военных предприятиях, так и, судя по количеству импортных изделий в алтайских погребениях, торговых отношениях Уйгурского каганата. Северная граница проходила по Западному Саяну, то есть включала территорию Центральной Тувы. Уйгурский каганат просуществовал до 840 г., когда пал в результате нашествия с севера енисейских кыргызов и целого ряда других причин, связанных с особенностями внутреннего развития Уйгурского государства. Одной из таких причин могло послужить и то обстоятельство, что, завоевав территорию Тувы, уйгуры пришли в непосредственное соприкосновение с енисейскими кыргызами, в отличие, например, от древних тюрков, совершавших только кратковременные военные походы за Саяны, оставляя при этом независимым «буферное» местное население. Время существования археологических памятников, синхронных периоду Уйгурского каганата, определяется серединой VIII — серединой IX в. (745-840 гг.).

Об этнокультурной истории населения Уйгурского каганата известно очень мало, что объясняется, в первую очередь, слабой степенью изученности археологических памятников, которые могут быть сопоставлены с уйгурами.

Наибольшее количество памятников, предположительно считающихся уйгурскими, исследовано в Туве. Это уйгурские городища и катакомбные погребения типа могильников Чааты I, II.

(247/248) Сведения о сооружении уйгурами городов на р. Кем (Енисее) имеются в письменных источниках. В памятнике Боян-чора говорится: «Там я распорядился устроить свой беловатый лагерь и дворец (с престолом), там я заставил построить крепостные стены (заборы), там я провёл лето, и там я устраивал моления высшим божествам (?). Мои знаки (тамги) и мои письмена я там приказал сочинить и врезать в камень» (Малов, 1959, с. 40). В настоящее время в Туве исследовано несколько городищ и крепостей, уйгурская принадлежность которых определена С.И. Вайнштейном (Вайнштейн, 1958, с. 227-229;

1959;

1964) и Л.Р.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Кызласовым (Кызласов Л., 1959;

1960, с. 147-149;

1969, с. 59-63;

1979, с. 145-158).

Однако следует отметить, что материал из уйгурских городищ, представляющих не городища в полном смысле этого слова, а скорее оборонительные сооружения на случай военной опасности, недостаточно выразителен. Это фрагменты керамики, зернотёрки, отдельные металлические орудия и костяные поделки, имеющие достаточно широкий круг аналогий и поэтому малоинформативные. На некоторых городищах (Баажин Алак), наряду с уйгурской, встречается керамика с врезным орнаментом, сопоставимая с хуннской.

Значительно большие возможности для интерпретации представляют материалы катакомбных погребений, расположенных около городищ, в первую очередь, могильников Чааты I и II, исследованных С.А. Теплоуховым и Л.Р. Кызласовым (Кызласов Л., 1969, с. 65-78;

1979, с. 158-188). Для них характерны катакомбная форма погребений;

керамика, по формам и приемам орнаментации, воспроизводящая некоторые образцы керамики хуннского времени;

уплощённые ланцетовидные наконечники стрел;

железные клёпаные котлы с вертикальными и горизонтальными ручками;

лук с концевыми и срединными накладками и др.

Характеризуя данный культурный комплекс, Л.Р. Кызласов отметил глубокую, очевидно, принесённую из Северной Монголии и Забайкалья, хуннскую традицию в материалах тувинских погребений, что, по его мнению, свидетельствует о «корнях уйгурской культуры» (Кызласов Л., 1969, с. 75). Вместе с тем, особенности катакомбных погребений в Туве ставят ряд вопросов, на которые в настоящее время трудно ответить. Найденные здесь предметы не имеют ничего общего ни с изображениями на уйгурских росписях из Турфана, принадлежность которых уйгурам считается бесспорной, ни с реалиями тувинских изваяний так называемой уйгурской группы, представляющих формы предметов, твёрдо датируемые VIII-IX вв. и аналогичных изображенным на турфанских росписях. Сам обряд захоронения (в катакомбах) не соответствует описанию погребального обряда уйгуров, которое сохранилось в письменных источниках. На этих основаниях А.А. Гаврилова (Гаврилова, 1974, с. 180), а за ней и другие исследователи, высказали сомнение в уйгурской принадлежности катакомбных погребений в Туве.

Важное значение для определения археологических памятников уйгуров имели раскопки в Ордубалыке, столице уйгуров в Монголии, которые дали керамику, отличную от тувинской, но имеющую с ней некоторые общие элементы (Худяков, Цэвэндорж, 1982, рис. 5). Фрагменты керамики типа ордубалыкской с вписанными полукружиями были найдены на р. Орхон (Орхон-Дель, кург. 5) в погребении с трупоположением, северо-западной ориентировкой и сопроводительным захоронением шкуры коня, которое Л.А. Евтюхова считала возмож (248/249) ным относить к уйгурам (Евтюхова, 1957, с. 222-223). Если это так, отмечает Ю.С.

Худяков, «не исключена вероятность, что погребения со шкурой коня в Монголии и Южной Сибири, а также инвентарем конца I тыс. н.э. и керамикой, напоминающей ордубалыкскую, оставлены уйгурами», а тувинские катакомбные Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library захоронения «оставило население, находившееся в подчинении у уйгуров, но отличавшееся от них в этническом отношении» (Худяков, Цэвэндорж, 1982, с. 93 94). В других работах Ю.С. Худяков, в основном опираясь на характер орнаментации поясных и уздечных наборов, ещё более определенно высказался за уйгурскую принадлежность погребений со шкурой коня (Худяков, Нестеров, 1984, с. 140), которые он уже прямо называет «уйгурскими» (Худяков, 1985;

1986;

и др.). В окончательном виде эта точка зрения сформулирована им в книге «Культура уйгуров Центральной Азии» (Худяков, 1992). Помимо погребений со шкурой коня, несомненно, следы уйгурского влияния несут рассмотренные выше подбойные захоронения с конём, известные в Центральной Туве и Минусинской котловине. Вместе с тем, этническая принадлежность погребений чаатинского типа в Туве до сих пор остается не определённой.

Не решая здесь этого вопроса, следует отмстить, что в создании катакомбных погребений в Туве могло принимать участие и местное население кокэльской культуры, сохранившееся до этого времени. В пользу возможности такого предположения свидетельствуют некоторые параллели в материалах могильника Чааты I и погребений кокэльской культуры: железные котлы с вертикальными ручками, геометрические формы срединных накладок лука с прямыми срезами, налепные шишечки на тулове глиняных сосудов, костяные полые трубочки с поперечными отверстиями;

а также другие общие формы предметов — ножи, трёхпёрые наконечники стрел, орнаментированные пряслица и др. В могильнике Кокэль встречаются и отдельные захоронения в подбоях;

одинакова и крайне неустойчивая ориентировка погребённых. Если это предположение верно, то оно способствует разъяснению трёх важных, пока не решённых вопросов: 1) о судьбе населения кокэльской культуры, возможно, ассимилированного сначала алтайскими племенами, а затем уйгурами;

2) о столь длительном сохранении хуннской традиции в материалах «уйгурских» погребений в Туве, так как имеются все основания считать население кокэльской культуры одной из групп в составе государства Северных хуннов;

3) о причине расположения катакомбных кладбищ около уйгурских городищ — они могут быть оставлены представителями местного населения, которым была поручена охрана оборонительных сооружений на северной границе Уйгурского каганата.

С периодом пребывания уйгуров на территории Тувы связано распространение здесь каменных изваяний, отличающихся от древнетюркских отсутствием оградок и рядов камней-балбалов, иконографией (фигура человека с сосудом в двух руках, без оружия), дополнительными деталями (изображения кос, головных уборов и поясов с многочисленными ремешками и лировидными подвесками).

Среди них выделяются тщательностью изготовления изваяния Центрально Тувинской котловины, образующие отдельную стилистическую группу памятников.

Датировка этих изваяний определяется по изображенным на них реалиям VIII-IX вв., т.е. временем господства Уйгурского каганата;

поэтому в литературе они обычно называются «уйгурскими» (Евтюхова, 1952, рис. 20-26;

Грач А., 1961, с.

67-68, 91;

Кыз (249/250) Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library ласов Л., 1969, с. 80-82, рис. 27). На территории Горного Алтая, не входившей в состав Уйгурского каганата, подобные изваяния неизвестны. О семантике этой группы изваяний сказать что-либо определённое трудно. Я.А. Шер на примере семиреченских изваяний предположил, что фигуры с сосудом в двух руках относятся к «изображениям чиновной аристократии, людей близких к правящей военной верхушке, но не занимающихся непосредственно военным делом» (Шер, 1966, с. 58). С этим как будто согласуется руническая надпись на единственном изваянии подобного рода из Минусинской котловины: «Я — Эзгене — внутренний (чин) Кара-Хана. Я был на двадцать шестом году своей жизни. Я умер внутри тюргешского государства, я начальник, надпись...» (Малов, 1952, с. 67).

Появление здесь этого изваяния соответствует распространению на Среднем Енисее подбойных погребений, возникших, как уже отмечалось, под влиянием уйгурской традиции. Другие авторы ищут объяснения данной иконографии не в социальной, а конфессиональной сфере. Так, по мнению Л.Н. Ермоленко, «поза с сосудом в согнутых к груди руках является жестом предложения жертвы небесным божествам, Небу» (Ермоленко, 2002а, с. 191). Вполне возможны и другие объяснения.

Следует подчеркнуть, что изваяния с сосудом в двух руках не являются поздним вариантом древнетюркских каменных изваяний, хронологически следующим за фигурами воинов с сосудом в одной руке и оружием в другой, а представляют собой самостоятельную линию развития древней степной скульптуры. Такую же иконографию имеют более ранние каменные изваяния из Унгетского комплекса в Монголии, относимого В.Е. Войтовым к периоду каганата Сеяньто — второго по значению после уйгуров из всех телеских племён (Войтов, 1987, с. 104-106);

а также ещё более древние изваяния, относящиеся к раннетюркскому времени и найденные на территории таштыкской культуры;

например упоминавшаяся выше стела с р. Нени.

Отнесение части изваяний с оружием и сосудом при оградках к VIII-IX вв. ставит вопрос об отношении их к изваяниям «уйгурской» группы, которые обычно рассматривались как более поздние в ряду древнетюркских каменных изваяний.

Однако, несмотря на различия иконографических особенностей и условий местонахождения, в наборе реалий у них имеются и общие элементы (поясные бляхи-оправы, кувшинчики на поддоне курайского типа и др.). Лировидные подвески ещё ни разу не встречены на изваяниях с оружием, но в погребениях алтае-телеских тюрков они также известны, начиная с VIII-IX вв. Таким образом, обе группы изваяний (древнетюркских с оружием VIII-IX вв. и «уйгурских» с сосудом в двух руках) оказываются одновременными. Очевидно, что параллельно существовали две традиции: одна — изображение человека с оружием и сосудом распространяется в период господства Тюркских каганатов и в культуре алтае телеских тюрков;


другая — изображение человека с сосудом в двух руках — более древняя, восходит к таштыкским стелам и распространяется в период господства каганатов, созданных сеяньто и уйгурами.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Впоследствии эта традиция сохраняется в менгирообразных изваяниях племён кимако-кыпчакского объединения и лежит в основе иконографии кыпчакских (половецких) каменных изваяний южнорусских степей (Плетнёва, 1974). По этнической принадлежности своих создателей она с наибольшим основанием может быть названа уйгуро-кыпчакской.

IV. Культура енисейских кыргызов [ Введение. ] — Краткая история кыргызов на Енисее (до середины IX в.). — Этапы развития культуры енисейских кыргызов. — «Кыргызское великодержавие». Локальные варианты культуры енисейских кыргызов в середине IX-X в. — [ Введение. ] Кыргызы — один из древнейших народов Центральной Азии и Южной Сибири. На протяжении двух тысячелетий письменные источники фиксируют существование данного этнонима (и его различных фонетических вариантов) в связи с историческими событиями, происходившими в разных районах Азии, в первую очередь — на территории Саяно-Алтайского нагорья и на Тянь-Шане.

Соответственно, в тюркологической литературе встречаются такие кыргызоведческие термины, как «древние киргизы», «енисейские кыргызы», «ала тооские» или «тянь-шанские киргизы», «памирские», «афганские», «восточно туркестанские (синьцзянские) киргизы», «фуюйские киргизы», «сибирские», «центральноазиатские кыргызы» и т. д.» (Чороев, 1988, с. 143). В основе всех этих этнических образований лежит субстратная общность тюркоязычных племён, сложившихся в Южной Сибири, на Енисее, откуда и происходит условное наименование «енисейские кыргызы». В определённый период истории, образно названный В.В. Бартольдом эпохой «кыргызского великодержавия» (IX-X вв.), ареал этнокультурогенеза кыргызов включал обширные области севера Центральной и отчасти Средней Азии, что привело к широкому распространению созданной ими культурной традиции. Все остальные группы кыргызов (или киргизов) так или иначе связаны с енисейскими (центральноазиатскими) кыргызами, но сложились позднее, в резуль (251/252) тате их расселения и ассимиляции местных племён. Таким образом, начало этнополитической истории и культурогенеза кыргызов целиком и полностью проецируется на территорию Южной Сибири и специально — Минусинской котловины, где в эпоху раннего Средневековья ими было создано своё первое государство, что нашло отражение как в многочисленных, хотя и отрывочных сведениях письменных источников, так и в соответствующих им археологическим материалах.

История и культура енисейских кыргызов представлены в источниках неравномерно. В одних случаях доминируют письменные свидетельства, в других Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library — данные археологии. Иногда они тесно коррелируют друг с другом, и эти периоды оказываются для изучения наиболее результативными. Енисейские кыргызы, жившие на северной периферии центральноазиатских государственных объединений, в зависимости от политической ситуации в Центральной Азии, то активно выступают на исторической арене, то как бы «покидают» её, хотя последующие события, вновь «вызвавшие» их на историческую арену, убедительно показывают непрерывный характер развития кыргызской культуры и государственности. Этими причинами обусловлено то, что создание цельной, одинаково заполненной во всех звеньях истории енисейских кыргызов, несмотря на целый ряд посвящённых этой проблеме работ (Бартольд, 1963;

Киселёв, 1951;

Евтюхова, 1948;

Кызласов Л., 1969;

Савинов, 1994;

Бутанаев, Худяков, 2000), вообще вряд ли возможно. Вместе с тем, исходя из степени обеспеченности письменными и археологическими источниками, выделяются ряд периодов (или этапов) в этнокультурной истории енисейских кыргызов, которые могут быть освещены с достаточной степенью достоверности. Первые сведения подобного рода, в достаточной степени проблематичные, относятся ещё к периоду хуннского завоевания Южной Сибири (Кызласов Л., 1984);

однако начало этнокультурогенеза енисейских кыргызов может быть прослежено только начиная с середины I тыс. н.э. и связано с образованием на Среднем Енисее раннекыргызского владения Цигу.

Краткая история кыргызов на Енисее (до середины IX в.).

Цигу (или Кигу) — одна из ранних фонетических транскрипций этнонима кыргыз, относящаяся ко времени до 700 г. (Яхонтов, 1970, с. 114). Цигу в качестве обозначения самого северного владения, основанного тюрками Ашина после переселения их на Монгольский Алтай (460 г.), упомянуто в одном из древнетюркских генеалогических преданий, о которых говорилось выше. По этой легенде, у одного из прародителей древних тюрков, Ичжинишиду, названного «сыном волчицы», было несколько сыновей, каждый из которых получил во владение своё наместничество: старший из них, Нодулу-шад, принявший имя Турк, правил в Басычусиши;

второй — на реке Чуси;

третий превратился в лебедя;

четвёртый «царствовал между реками Афу и (252/253) Гянь под наименованием Цигу» (Бичурин, 1950, с. 221-222). Сын Нодулу-шада, Ашина, став вождём племени, принял имя Асянь-шад. Его потомок (внук или внучатый племянник) Тумынь (Бумын) стал основателем Первого Тюркского каганата (552 г.).

Время существования владения Цигу в династийной хронике древних тюрков определяется следующим образом. От первого реального лица древнетюркской истории Тумыня (Бумыня), самое раннее посольство к которому отмечено источниками в 545 г. (Бичурин, 1950, с. 228), до легендарного Ичжинишиду сменилось три тюркских правителя (Туу-Ашина-Нодулу-шад) или четыре поколения, что при принятом подсчёте срока одного поколения в 25 лет Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library составляет один век, то есть в принципе соответствует промежутку времени от переселения тюрков на Алтай до создания ими Первого Тюркского каганата (460 552 гг.). Относительно местоположения Цигу существуют различные точки зрения.

Н.А. Аристов первым предложил локализовать его по названиям рек Афу (Абакан) и Гянь, т.е. Кем (Енисей) там, где находилось «главное становище кыргызов», явно имея в виду долину Среднего Енисея (Аристов, 1897, с. 5-6). Наиболее определённо об этом писала Л.А. Евтюхова, помещая Цигу «как раз в исконных землях кыргызов», т.е. в Минусинской котловине (Евтюхова, 1948, с. 4).

Существует точка зрения, по которой Цигу идентифицируется с чиками рунических надписей, жившими в VIII в. на территории Тувы (Грумм-Гржимайло, 1926, с. 311;

Кызласов Л., 1969, с. 51;

1984, с. 32). Недавно появилась еще одна точка зрения, по которой прародина енисейских кыргызов, начиная с хуннского времени, находилась в Восточном Туркестане, где они перемешались с западной ветвью телеских племён (гаоцзюйскими динлинами) и были переселены отсюда на Енисей уже в виде сложившейся общности в период господства жуаньжуаней, в V — первой половине VI в. (Худяков, 2001). К сожалению, данная гипотеза лишена какого-либо археологического обоснования, и локализация владения Цигу на Среднем Енисее остается наиболее аргументированной. Сопоставление этих сведений с археологическими памятниками Минусинской котловины позволило высказать предположение о синхронизации владения Цигу (и не только в хронологическом отношении) с памятниками позднего этапа таштыкской культуры на Енисее (Савинов, 1988).

Политическая история Цигу нам неизвестна. Название Цигу для обозначения общности енисейских кыргызов упоминается в письменных источниках ещё один раз при описании походов третьего правителя Первого Тюркского каганата Мухан кагана (время правления 553-557 гг.), который «на севере покорил Цигу и привёл в трепет все владения, лежащие за границей» (Бичурин, 1950, с. 229). Можно предполагать, что к этому времени владение Цигу уже полностью обособилось от древнетюркской этносоциальной иерархии.

Существующие письменные источники, в силу отдалённости проживания енисейских кыргызов, позволяют представить не столько историю самих кыргызов, сколько характер их взаимоотношений с другими народами Центральной Азии.

После завоевания Цигу Мухан-каганом (554 г.), судя по всему, енисейские кыргызы попали под протекторат Первого Тюркского каганата. Об этом свидетельствуют, по крайней мере, два обстоятельства. Во время византийского по (253/254) сольства, красочное описание которого сохранилось у Менандра, Истеми-каган подарил послу Земарху «пленницу из народа кыргыз» (569 г.);

несколько позже Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library (572 г.) Торэмен (кит. Далобянь) «имел ставку на севере, может быть в земле кыргызов и чиков» (Гумилёв, 1967, с. 58). Вряд ли эти совпадения, свидетельствующие о зависимом положении кыргызов по отношению к древним тюркам, можно считать случайными, хотя как долго продолжалась эта зависимость — сказать трудно. После падения Восточного Тюркского каганата государство енисейских кыргызов, по крайней мере, трижды подвергалось внешним вторжениям. Один из последних удельных князей Восточного каганата Чеби-хан, бежавший, как уже говорилось, на Алтай, «покорил на западе Гэлолу (карлуков. — Д.С.), на севере Гйегу (кыргызов. — Д.С.)» (Бичурин, 1950, с, 263).

Но вскоре войско Чеби-хана было переведено в Хангай, так что завоевание кыргызов можно считать эпизодом в военной кампании Чеби. Некоторое время кыргызы входили в состав государства Сеяньто. По данным письменных источников, «прежде Хягасское (т.е. кыргызское. — Д.С.) государство зависело от Дома Сеяньто, который имел там своего Гйелифу (наместника. — Д.С.) для верховного надзора» (Бичурин, 1950, с. 354). В это же время создатель Западнотюркского каганата Дулу-хан совершил поход против племён, не вошедших в состав дулу и нушиби, в том числе и против племени йегу, то есть енисейских кыргызов (Бичурин, 1950, с. 287). Однако все дальнейшие интересы Дулу хана были связаны с событиями в Западном Тюркском каганате, а государство Сеяньто вскоре закончило своё существование. Очевидно, что ни одно из этих вторжений не сыграло существенной роли в истории енисейских кыргызов, которые после выхода из-под протектората Первого Тюркского каганата не только сохранили свою самостоятельность, но и успешно противостояли завоевателям из соседних центральноазиатских владений.


Именно с этого времени начинаются дипломатические отношения между кыргызами и Китаем, проявившим явную заинтересованность к развивающемуся государству на Енисее как потенциальному союзнику в борьбе Танской династии против тюрков-тугю и впоследствии уйгуров. Первое китайское посольство к кыргызам состоялось сразу после гибели Восточного каганата, в 632 г.

(Супруненко, 1963, с. 67). Ответное посольство кыргызов к китайскому двору с подарками и «местными произведениями» было отправлено в 648 г. (Бичурин, 1950, с. 354-355;

Нуров, 1955, с. 79). В дальнейшем, до середины VIII в., посольства в Китай стали регулярными, что, естественно, имело стимулирующее значение в становлении кыргызской государственности. О развитии отношений с Китаем свидетельствует и количество китайских монет, найденных на Енисее: до начала династии Тан (618 г.) — 4 экз.;

в начале эпохи Тан до середины VII в. — экз. (Киселёв, 1947, с. 94-96). К этому же времени относятся и первые находки раннесредневековых китайских зеркал в Минусинской котловине (Лубо Лесниченко, 1975, с. 16).

Кыргызы периода Второго Тюркского каганата — это уже сильное самостоятельное государство, играющее активную роль в политической жизни Центральной Азии. Основные сведения по истории енисейских кыргызов этого времени содержатся в памятниках орхонской рунической письменности (Батманов, 1960). Отношения между тюрками Второго каганата и енисейскими кыргыза Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library (254/255) ми носили сложный и неоднозначный характер. В надписи одного из крупнейших деятелей Второго Тюркского каганата мудрого Тоньюкука говорится: «Каган народа табгач был нашим врагом. Каган народа „десяти стрел" был нашим врагом. Но больше всего был нашим врагом киргизский сильный каган» (Малов, 1951, с. 66). Капаган-каган и его племянник Могилянь, «перейдя через Когменскую чернь (Саянский хребет. — Д.С.) ходили войной вплоть до страны киргизов».

Позже Могилянь в честь своего дяди-кагана «поставил во главе (вереницы могильных камней) „балбалом" киргизского кагана» (Малов, 1951, с. 38-39). В то же время посланники кыргызов в качестве «плачущих и стонущих» постоянно присутствовали на похоронах тюркских каганов. Предводитель кыргызов Барс-бег (тронное имя Ынанчу Алп — Кляшторный, 1976, с. 266) был женат на младшей сестре Могиляня (Бильге-кагана), что свидетельствует о заключении династийных браков между енисейскими кыргызами и тюрками.

Наиболее драматический характер отношения между кыргызами и Вторым Тюркским каганатом приобрели в начале VIII в. Завоевательные походы Капа-ган кагана (кит. Мочжо) сильно беспокоили пограничные районы Китая. «Мочжо, упоенный славою побед, — сообщают китайские источники, — низко думал о Срединном государстве (т.е. Китае. — Д. С.) и даже гордился перед ним» ( Бичурин, 1950, с. 270). В этих условиях Китай искал себе союзников среди народов Центральной Азии, враждебных Второму Тюркскому каганату. Была создана антитюркская коалиция, в которую вошли Китай (табгач), остатки тюрков Западного каганата (народ «десяти стрел») и енисейские кыргызы. Упреждая события и желая обезопасить северные и западные границы своего государства для решающей войны с Китаем, тюрки Второго каганата первыми начали военную кампанию против кыргызов и их союзников-тюргешей (западных тюрков). В 709 г.

были завоеваны чики и азы, жившие на территории Тувы. Тюркские войска остановились у подножья Западных Саян. Дальнейшие события красочно описаны в памятниках предводителей похода, героев истории Второго Тюркского каганата — Кюль-тегина, Могиляня (Бильге-кагана) и Тоньюкука (Малов, 1951;

1959). В памятнике Кюль-тегину говорится: «Мы предприняли поход на киргизов.

Проложив дорогу через снег глубиной в копье и поднявшись на Кегменскую чернь, мы разбили киргизский народ, когда он спал;

с их каганом мы сразились в черни Сунга... Киргизского кагана мы убили и племенной союз его взяли» (Малов, 1951, с. 41). В том же году (711 г.), «поднявшись на Алтунскую чернь (Алтай. — Д.С.)», тюрки дошли до Иртыша;

переправились через него и разбили тюргешей. «Их кагана мы там убили, его племенной союз покорили. (Но) масса тюргешского народа вся откочевала в глубь страны (т.е. подчинилась)» (Малов, 1951, с. 41).

Военная кампания для тюрков оказалась победоносной. События 709-711 гг.

имеют для нас особо важное значение, так как они происходили непосредственно на территории севера Центральной Азии и в Южной Сибири — в Туве, на Алтае, в Минусинской котловине и в Прииртышье.

Об этих же событиях рассказывают енисейские надписи, найденные на озере Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Алтын-кёль на юге Минусинской котловины. Одна из них (Алтын-кёль I) является эпитафией Барс-бегу, павшему в неравной битве в черни Сунга, т.е. тому самому кыргызскому кагану, который погиб в 711 г. в результате похода (255/256) тюркской армии за Саяны. Другая надпись (Алтын-кёль II) посвящена Эрен-улугу, который по поручению Барс-бега «ходил к тибетскому кагану» и «не вернулся», т.е. погиб на чужбине (Кляшторный, 1976). Упоминание о первом посольстве енисейских кыргызов в Тибет имеет весьма важное значение. Танское правительство, входившее с кыргызами в одну антитюркскую коалицию, не было поставлено об этом в известность: «В августе-сентябре 711 г. император Жуйцзун получил сообщение, что в Тибете находится прибывшее туда ранее кыргызское посольство, не желающее входить в Хань. Сведения о поведении кыргызов распространились среди северных соседей империи, что серьёзно обеспокоило Жуйцзуна» (Кляшторный, 1976, с. 266). Совершенно очевидно, что кыргызы, давно установившие связи с Китаем, искали для себя новых союзников. В дальнейшем это сыграло большую роль в победе кыргызов над уйгурами.

Поражение кыргызов в 711 г., очевидно, существенным образом не отразилось на развитии их государственности. «Говоря, пусть не останется без хозяина страна Кёгменская, — сообщается в памятнике Кюль-тегину, — мы завели порядок в немногочисленном (т.е. пришедшем тогда в упадок) народе киргизов. Мы пришли, сразились и снова дали (страну для управления киргизу?)» (Малов, 1951, с. 39).

Существует мнение, что кыргызы после поражения в 711 г. распались на несколько племен (Гумилёв, 1967, с. 3 80), с которым вряд ли можно согласиться.

Кыргызы сохранили политическую самостоятельность. Продолжались дипломатические отношения с Китаем: «В царствование государя Сюань-цзуна (713-755 гг.) были четыре посольства (кыргызов. — Д.С.) с местными произведениями» (Бичурин, 1950, с. 355). В 731 г. посланники кыргызов традиционно присутствовали в качестве «плачущих и стонущих» на похоронах Кюль-тегина). А в 742 г. среди военных округов, созданных Китаем против наиболее сильных потенциальных противников, второй округ с центром в Бишбалыке был учреждён против тюргешей и енисейских кыргызов (Бичурин, 1950, с. 307). Вряд ли это могло иметь место, если бы речь шла о раздробленном и потерявшем самостоятельность государстве.

В 745 г. власть в Центральной Азии захватили уйгуры. Начало истории Уйгурского каганата ознаменовано широкой экспансией уйгуров против соседних центральноазиатских племён. В 758 г. уйгуры завоевали государство енисейских кыргызов, «после сего хягасские (кыргызские. — Д.С.) посольства уже не могли проникнуть в Срединное государство» (Бичурин, 1950, с. 355). Разрыв традиционных связей с Китаем явился для кыргызов одним из наиболее ощутимых последствий уйгурского завоевания. Разбив кыргызов, уйгуры, так же как до них тюркские войска в 711 г., двинулись на запад, переправились через Иртыш и разбили карлуков;

однако, страна енисейских кыргызов осталась за пределами Уйгурского государства. Как справедливо считает Л.Р. Кызласов, Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library подчинение кыргызов уйгурам было кратковременным и номинальным, так как «управителем в древнем государстве хакасов (кыргызов. — Д.С.) остался всё тот же хан» (Кызласов Л., 1969, с. 58). В Тэсинской надписи, относящейся к несколько более позднему времени (761-762 гг.), никаких сведений о военных действиях между кыргызами и уйгурами не сообщается. Очевидно, в этот период наступила известная стабилизация отношений, вызванная рав (256/257) новесием сил или, точнее, — позиционная война. О том, как она проходила, можно судить по следующей ситуации. В источниках говорится, что «сие государство (енисейских кыргызов. — Д.С.) было всегда в дружественных отношениях с Даши (Средней Азией. — Д. С), Туфанию (Тибетом. — Д.С.) и Гэлолу (карлуками на Западном Алтае. — Д.С.), но туфаньцы при сообщении с Хягасом (страной енисейских кыргызов. — Д.С.) боялись грабежей со стороны хойху (уйгуров. — Д. С.), вот почему брали провожатых из Гэлолу» (Бичурин, 1950, с. 355). Приведенный отрывок чётко показывает расстановку политических сил в Центральной Азии во второй половине VIII в.: связи енисейских кыргызов с карлуками, помощью которых пользовались тибетцы;

враждебные действия по отношению к ним уйгуров, через территорию которых проходили караванные пути, соединяющие страну енисейских кыргызов и Тибет. Уйгурский каганат оказался как бы «зажатым» между территориями дружественных государств: Тибетом на юге, карлуками на западе и кыргызами на севере. На востоке очень непросто складывались отношения Уйгурского каганата с Китаем. Призванные в Китай для помощи в подавлении восстания Ань Лушаня, уйгурские войска настолько разорили западные провинции Китая, что из союзников превратились в одного из главных его противников.

Как уже говорилось, в 795 г. прекратила свое существование правящая уйгурская династия Яглакар, и в Уйгурском каганате наступила пора междоусобиц. Около 818 г., «только хойху начали упадать (т.е. ослабевать. — Д.С.)» (Бичурин, 1950, с.

355), кыргызский Ажо объявил себя каганом, что явно отражало интересы союзных с кыргызами государств: мать его была тюргешской княжной, а жена — дочерью тибетского полководца (Гумилев, 1967, с. 429). В ответ «хойхуский (т.е.

уйгурский. —Д.С.) хан послал министра с войском, но сей не имел успеха»

(Бичурин, 1950, с. 355). Кыргызско-уйгурские войны продолжались двадцать лет. В конце этой войны кыргызский Ажо писал уйгурскому кагану Бао-и: «Твоя судьба кончилась. Я скоро возьму золотую твою орду, поставлю перед ней моего коня, водружу моё знамя» (Бичурин, 1950, с. 355-356). В 840 г., пользуясь изменой уйгурского военачальника Цзюйлу Мохэ, вызвавшего нападение кыргызской конницы на столицу уйгуров город Орду-Балык, енисейские кыргызы сокрушили Уйгурский каганат и захватили власть в Центральной Азии. Начался период «кыргызского великодержавия».

Этапы развития культуры енисейских кыргызов.

История изучения археологических памятников енисейских кыргызов наиболее Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library полно рассмотрена Ю.С. Худяковым (Худяков, 1982, с. 6-24). В настоящее время сложилось три основных точки зрения во поводу периодизации культуры енисейских кыргызов во второй половине I тыс. н.э.: 1) основана на принципе выделения культур — культура чаа-тас (VI — первая половина IX в.) с подразделением на два этапа (утинский — VI-VII вв. и копёнский — VIII — (257/258) первая половина IX в.);

тюхтятская культура — вторая половина IX — X в.

(Кызласов Л., 1981, с. 46-52);

2) основана на принципе выделения эпох — эпоха чаа-тас (VI-VIII вв.) и эпоха «великодержавия» — IX-X в. (Худяков, 1982, с. 24-71);

3) основана и на принципе выявления основных закономерностей истории развития кыргызской общности — «VI — первая половина IX в., когда она занимала ограниченную территорию на Среднем Енисее;

середина IX — вторая половина X в. — время значительного расширения границ» (Длужневская, 1982, с.

118).

Принципиальных различий, за исключением самих дефиниций, в приведенных периодизациях нет — все они рассматривают одни и те же хронологические этапы развития культуры енисейских кыргызов (по Л.Р. Кызласову — древних хакасов).

Следует согласиться с Г.В. Длужневской в том, что, «учитывая близость археологических материалов, соотносимых с кыргызами, и непрерывную последовательность развития единства погребального обряда (трупосожжение), общие формы материального комплекса (конское убранство, предметы вооружения, орнамент и т.д.), а также свидетельства письменных источников об основных этапах политической истории этнической общности енисейских кыргызов, наиболее целесообразным представляется объединить археологические памятники VI-XII вв. на территории Тувы и Минусинской котловины под единым названием — культура енисейских кыргызов»

(Длужневская, 1982, с. 118). Что касается хронологических рамок первого периода (VI — середина IX в.), то они представляются излишне широкими для историко культурного анализа и внутри него (вслед за Л.Р. Кызласовым) можно выделить конкретные типы памятников и этапы развития культуры енисейских кыргызов.

Основанием для этого может служить как внутреннее развитие культурных элементов кыргызского комплекса, так и сравнение их с выделенными этапами развития культуры алтае-телеских тюрков.

Основной вид погребальных сооружений енисейских кыргызов в Минусинской котловине во второй половине I тыс. н.э. — чаа-тас, что означает в переводе «камень войны». По данным Л.Р. Кызласова, 1980 г., на территории Минусинской котловины было известно 52 чаа-таса, из которых исследовано незначительное количество (Кызласов Л., 1980, с. 113-114). Главной этнодифференцирующей особенностью погребений енисейских кыргызов является устойчивый обряд трупосожжения, который наследуется от таштыкской культуры и сохраняется на всем протяжении существования культуры енисейских кыргызов. С таштыкской древностью связаны и такие детали погребального обряда чаа-тасов как вертикально установленные плиты в основании наземных сооружений из Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library горизонтально положенных плит (Зяблин, 1965, с. 282-286, рис. 8), обкладка стенок могильных ям из вертикально поставленных столбиков, берестяные покрытия над накатом, обилие костей домашних животных и др. (Евтюхова, 1948, с. 8;

Кызласов Л., 1981, с. 47-8). Из предметов сопроводительного инвентаря сохраняются бронзовые пластины-амулеты с головками животных, теряющие к этому времени свой реалистический облик (Евтюхова, 1948, рис. 3). В числе находок из Абаканского чаа-таса упоминаются остатки глиняных масок (Кызласов Л., Кызласов И., 1985, с. 219), однако эти уникальные находки, если они относятся к этому времени, требуют специального рассмотрения.

(258/259) Койбальский этап (VI-VII вв.). Памятники VI-VII вв. выделены Л.Р. Кызласовым под наименованием утинского этапа культуры чаа-тас (утинский — новое название для Койбальского чаа-таса, принятое Л.Р. Кызласовым). Основанием для этого послужили: 1) расположение их на местах таштыкских могильников;

2) сохранение некоторых таштыкских элементов в устройстве погребальных сооружений;

3) отдельные предметы (бронзовые накладки с изображением парных головок коней и керамика, продолжающие таштыкские традиции) (Кызласов Л., 1981, с. 48). Из числа предметов, включенных Л.Р. Кызласовым в хронологический ряд VI-VII вв.

(Кызласов Л., 1981, рис. 28), следует исключить кинжал «уйбатского типа» (№ 27) и стремя с высокой пластинчатой дужкой из собрания Минусинского музея (№ 37), относящиеся к более позднему времени. Против выделения утинского этапа выступает Ю.С. Худяков, считающий, что подразделение «эпохи чаа-тас на «утинский» и «копёнский» этапы не может быть принято в виду отсутствия критериев для выделения каждого из них» (Худяков, 1985, с. 92). Действительно, в материалах многих чаа-тасов, в том числе исследованных Ю.С. Худяковым на могильниках Тепсей XI, Обалых-Биль, Кёзеелиг-Хол и др., не содержится достаточно оснований для их узкой датировки, что в значительной степени объясняется их ограбленностью. Однако это не является препятствием для выделения раннего этапа культуры енисейских кыргызов на материале тех памятников, где эти ранние элементы представлены. По названию Койбальского чаа-таса мы считаем возможным называть ранний этап культуры енисейских кыргызов «Койбальским» (а не утинским) — VI-VII вв. Памятники Койбальского этапа культуры енисейских кыргызов синхронны кудыргинскому этапу культуры алтае-телеских тюрков и характеризуются теми же признаками: отсутствием поясных наборов с бляхами-оправами, двукольчатых удил, эсовидных псалий и других предметов, характерных для периода Второго Тюркского каганата. Из ранних памятников енисейских кыргызов наиболее показателен Сырский чаа-тас, в погребениях которого найдены «кыргызские вазы»;

однокольчатые удила с железными двудырчатыми псалиями с одним отогнутым концом, возможно, копирующие форму роговых;

крюк от колчана с кольцом, нож;

бронзовые пластины-амулеты со схематическими изображениями головок животных (Кызласов, 1955, рис. 38, 5;

40). Следует отметить, что в материалах ранних чаа тасов (Койбальского, Абаканского, Сырского и др.) значительно слабее отразились связи с культурой южных районов Саяно-Алтая, чем в последующее время. Видимо, это объясняется тем, что в VI-VII вв. население Минусинской котловины, генетически связанное с таштыкцами, еще сохраняло известную обособленность от других районов Центральной Азии и Южной Сибири.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Памятники VII-VIII вв., синхронные катандинскому этапу, на территории Минусинской котловины пока не выделяются в самостоятельную группу погребений. Можно предполагать, что в это время здесь продолжает развиваться традиционная культура ранних чаа-тасов, мало подверженная различного рода инновациям.

Копёнский этап (VIII-IX вв.). Культура енисейских кыргызов VIII-IX вв. изучена в значительно большей степени и представлена различными видами памятников.

Ведущими из них по-прежнему являются погребения типа чаатас с устойчивым обрядом трупосожжения, которые по характеру наземного (259/260) сооружения делятся на две группы: 1) малые ограды (или курганы) с 4-8 стелами в основании (как правило, более «бедные»);

2) большие ограды (или курганы), имеющие 10 и более стел в основании, в которых, наряду с кремацией, представлены погребения по обряду трупоположения (как правило, более «богатые» — с тайниками, предметами торевтики, золотыми сосудами и т. д.) (Азбелев, 1990, с. 74). Чаа-тасы первой группы продолжают традиции предшествующего, койбальского, этапа;

чаа-тасы второй группы, очевидно, появляются относительно позже, генетически связаны с предшествующими и относятся к периоду расцвета культуры кыргызов на Енисее (копёнский этап — VIII —середина IX в.). К этому времени относятся такие известные памятники, как могильники Капчалы I (Левашова, 1952);

Джесос, чаа-тас за Ташебой, Кызыл-Куль и др. (Евтюхова, 1948, с. 14-18);

Копёнский чаа-тас (Евтюхова, Киселёв, 1940;

Евтюхова, 1948, с. 30-35;



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.