авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Туркестанская Библиотека - – Turkistan Library С.Г. Кляшторный, Д.Г. Савинов Степные империи древней Евразии // СПб: Филологический факультет СПбГУ. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Киселёв, 1951, с. 583-587), по которому было дано название этого этапа культуры енисейских кыргызов.

На копёнском этапе в культуре енисейских кыргызов происходят существенные изменения, связанные как с внутренним развитием кыргызского общества, так и усилением внешних культурных связей. Появляется целый ряд форм вещей, ранее не встречавшихся в Минусинской котловине: поясные бляхи-оправы и ременные наконечники, тройники с вырезными лопастями и уздечные бляшки с фестончатым краем, крупные сердцевидные бляхи-решмы, стремена с высокой пластинчатой дужкой, двухкольчатые удила с эсовидными псалиями, серебряные сосуды на поддоне и др. Все они находят ближайшие параллели в материалах туэктинского этапа по периодизации культуры алтае-телеских тюрков (VIII-IX вв.) Источником этих инноваций были южные районы Саяно-Алтая, а причина их появления на Среднем Енисее, скорее всего, заключается в сложном характере взаимоотношений между алтае-телескими тюрками, уйгурами и енисейскими кыргызами в период господства Уйгурского каганата.

В материалах VIII-IX вв. впервые встречаются приемы оформления предметов, которые могут быть определены как этнически показательные для культуры енисейских кыргызов: витые стержни удил, петельчатые приплюснутые дужки и Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library прорезные подножки у стремян, фигурные петли на псалиях и др. Большинство деталей поясных и уздечных наборов копёнского этапа, а также золотые и серебряные сосуды украшены сложным растительным орнаментом, наиболее характерным для культуры енисейских кыргызов этого времени. По заключению специально исследовавших орнаментальное искусство средневековых хакасов (кыргызов. —Д. С.) Л.Р. Кызласова и Г.Г. Король, оно отражает, в первую очередь, влияние со стороны изобразительного искусства Танского Китая. «Об этом свидетельствуют ряд мотивов, сюжетов, детали изображений, некоторые украшения... Влияние это могло распространяться как с территории самой Срединной империи, так и через Восточный Туркестан, с которым существовали не менее тесные связи и где в VIII-IX вв. наблюдается сильное влияние танского искусства» (Кызласов, Король, 1990, с. 170).

Одним из наиболее ранних памятников в ряду других погребений VIII-IX вв., по видимому, является могильник Капчалы I, представляющий собой подкурганные трупосожжения и по этому признаку отличающийся от обычных со (260/261) оружений типа чаа-тас (Левашова, 1952, с. 121-129). Не исключено, что форма подкурганного захоронения в могильнике Капчалы I свидетельствует о пришлом компоненте в составе населения, оставившего этот памятник, ассимилированного енисейскими кыргызами.

Найденные здесь предметы: стремена с приплюснутой петельчатой дужкой или высокой пластиной, удила с 8-образным окончанием звеньев и эсовидными псалиями с петлёй и навершием в виде сапожка, сердцевидные бляхи-решмы с гладким и вырезным краем, поясные бляхи-оправы и пряжки на щитках катандинского типа, погребальные статуэтки в виде фигурок лежащих баранов, обложенные золотым листком и др. (Левашова, 1952, рис. 1), характерны для культуры енисейских кыргызов VIII-IX вв. Обращает на себя внимание, что отдельные вещи, главным образом предметы конского снаряжения (стремена, удила, псалии), идентичны найденным в расположенных рядом погребениях с конём (Капчалы II), о которых было сказано выше, возможно, явившихся источником этих заимствований. К этому же периоду, судя по опубликованным данным, относится большинство известных в настоящее время чаа-тасов;

второй тип погребений по классификации Л.А. Евтюховой (Евтюхова, 1948, с. 14-18).

Особо следует остановиться на погребениях Копёнского чаа-таса, исследованного Л.А. Евтюховой и С.В. Киселёвым в 1939 г. (Евтюхова, Киселёв, 1940;

Евтюхова, 1948, с. 30-53;

Киселёв, 1951, с. 583-587). А.А. Гаврилова, по аналогии с Курайскими курганами на Алтае, высказала предположение о том, что основные (ограбленные) захоронения здесь были совершены по обряду трупоположения, а так называемые «тайники» представляют собой помещенный таким образом инвентарь сопроводительных трупосожжений. По рассказам бугровщиков, ограбивших Копёнский чаа-тас, основные захоронения здесь были совершены по обряду трупоположения, что подтверждается отдельными находками человеческих костей (Гаврилова, 1965, с. 65-66). О том, что это были не бедные, Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library как считает Л.А. Евтюхова, «рабы или слуги, сопровождавшие покойника»

(Евтюхова, 1948, с. 33), свидетельствуют некоторые находки из этих погребений, в частности, золотая серьга с привеской в виде грозди винограда из кург. (Евтюхова, 1948, рис. 35). Гипотеза А.А. Гавриловой о том, что «это могли быть погребения вождя и его дружинников» (Гаврилова, 1965, с. 66) тем более интересна, что именно эта форма захоронения — подкурганные трупосожжения с помещёнными отдельно, «кучкой», предметами сопроводительного инвентаря — станет одним из наиболее распространенных видов погребения кыргызских воинов в IX-X вв.

Наиболее чёткое выражение эта гипотеза приобрела в изложении П.П. Азбелева, считающего, что «размещение погребений в пределах биритуальных комплексов на больших чаатасах показывает социальное превосходство сравнительно небольшой группы носителей всаднического ритуала» (Азбелев, 1990а, с. 74).

Если это так, то следует предположить, что в обществе енисейских кыргызов периода господства Уйгурского каганата произошли существенные изменения (смена правящей династии?), в результате которых у власти оказалась пришлая группа населения, использовавшая кыргызов в качестве военной силы. При этом в среде самих кыргызов, судя по набору предметов сопроводительного инвентаря в так называемых «тайниках», уже выделилась дружинная арис (261/262) тократия. Каково в таком случае было «богатство» ограбленных центральных захоронений в больших минусинских чаа-тасах, можно только догадываться.

Основная часть погребений Копёнского чаа-таса относится к периоду господства Уйгурского каганата. Самым поздним из них является курган 2, для которого Б.И.

Маршаком на основании анализа орнаментальных композиций на золотых сосудах была установлена дата «около середины или даже второй половины IX века» (Маршак, 1971, с. 55-56). При этом Б.И. Маршак отметил некоторые особенности кургана 2 (окраинное положение, отсутствие вертикально установленных плит, обилие золотых вещей), которые «не противоречат датировке кургана 2 IX в. и даже частично подтверждают её» (Маршак, 1971, с.

57). К этому следует добавить, что ни в одном кыргызском памятнике не ощущается столь сильно влияние восточного искусства (изображения драконов, фениксов, гусей со сплетёнными шеями и т.д.), как в Копёнах-2. Такое преобладание восточных мотивов могло иметь место только в период завершения кыргызско-уйгурских войн, вызвавших усиленный интерес к енисейским кыргызам со стороны Танской династии, то есть в середине IX в. Мнение о возможно более поздней дате Копёнского чаа-таса, основанное на сравнении с материалами киданей династии Восточное Ляо, было высказано Г.В. Длужневской (Длужневская, 1985, с. 15). Однако, это утверждение, очень ответственное само по себе, так как оно влечёт за собой необходимость уточнения хронологии и других раннесредневековых археологических материалов Южной Сибири, может быть принято на уровне гипотезы. Прежняя датировка Копёнского чаа-таса, данная в работах Б.И. Маршака (Маршак, 1971, с. 55-57) и Л.Р. Кызласова (Кызласов Л., 1981, с. 49-50), остается предпочтительной. Вместе с тем, вряд ли можно предполагать большую разницу во времени сооружения кургана 2 и других захоронений Копёнского чаа-таса, так как, во-первых, несмотря на изощрённую Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library орнаментацию, большинство изделий из «тайников» этого кургана повторяют формы предметов, характерные для VIII-IX вв.;

во-вторых, при более поздней датировке этого комплекса следовало бы ожидать аналогий копёнским материалам в кыргызских погребениях Тувы, Алтая и Восточного Казахстана IX-X вв., а этого не наблюдается. Копёнский чаа-тас относится к периоду расцвета культуры енисейских кыргызов в Минусинской котловине. Материалы этого памятника отчетливо показывают высокую степень социальной дифференциации кыргызского общества. Найденные здесь предметы — золотые блюда и сосуды с руническими надписями и роскошным накладным орнаментом, бронзовые барельефы с изображениями всадников и животных в сценах охоты, детали поясных и сбруйных наборов, сплошь покрытые растительным орнаментом и зооморфными композициями, — демонстрируют исключительно высокий уровень художественной культуры енисейских кыргызов. Усложнение социальной структуры государства енисейских кыргызов должно было повлечь за собой изменения в военной организации, все более укреплявшейся для предстоящей войны с уйгурами (Худяков, 1980, с. 138-139). Все эти процессы нашли непосредственное отражение в материалах Копёнского чаатаса и других памятников енисейских кыргызов VIII-IX вв.

«Кыргызское великодержавие».

Локальные варианты культуры енисейских кыргызов в середине IX-X в.

Период «великодержавия» кыргызов был достаточно кратким (после 840 г. его хронологические рамки точно не определены), но его внутреннее содержание и последствия настолько глубоки, что имеют право на выделение в качестве самостоятельного исторического этапа. Пользуясь словами Ю.С. Худякова, «это был поистине “звёздный час” кыргызской истории, время поразительных успехов кыргызского оружия, распространения кыргызской культуры по обширным пространствам степной Азии» (Худяков, 1989, с. 35). Впервые народ северного происхождения, создавший высокую культуру в бассейне Среднего Енисея, стал играть решающую роль в делах своих южных соседей. После разгрома Орду Балыка, вслед за отступающими уйгурами, кыргызы заняли ряд районов Центральной Азии — Монголию, Джунгарию, Восточный Туркестан. В 841-842 гг.

ими были захвачены крупные города Восточного Туркестана -Бешбалык и Куча;

в 843 г. — Аньси и Бэйтин. В 847-848 гг. экспансия кыргызов была направлена в сторону Забайкалья, против племен шивэй, у которых укрылись остатки разгромленных уйгуров. В результате уже к середине IX в. границы государства енисейских кыргызов резко расширились, что и нашло отражение в письменных источниках, относящихся к этому времени. «Хягас было сильное государство;

по пространству равнялось тукюэсским владениям (очевидно, имеются в виду границы Второго Тюркского каганата. —Д.С.). На восток простиралось до Гулигани (страна курыкан в Прибайкалье. —Д.С.), на юге до Тибета (в данном случае — Восточный Турекестан. — Д.С.), на юго-запад до Гэлолу (страна карлуков, в VIII в.

переселившихся в Семиречье. — Д.С.)» (Бичурин, 1950, с. 354). Таким образом, очерчивается огромная территория — от Прибайкалья на востоке до отрогов Тянь-Шаня на западе. Родина енисейских кыргызов — Минусинская котловина — становится самой северной окраиной этого обширного государства.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Период «великодержавия» кыргызов характеризуется еще большей активизацией отношений с Китаем. В 843 г. к китайскому двору прибыл посланник с письмом от кыргызского кагана. С ним был отправлен ответ «Письмо к кыргызскому вану». В течение последующих лет подобный обмен посланиями становится регулярным.

По указанию императора, китайский министр Ли Дэ-юй дал «точный приказ расспросить сяцзясов (кыргызов) об (их) владениях и обычаях и составить описание... В связи с приездом ко двору иноземцев приказал с каждого написать их одежду, облик и сделать картину приношения дани...» (Супруненко, 1963, с.

79). К сожалению, эта картина, представляющая собой бесценный источник по культуре енисейских кыргызов, не сохранилась, но уже сам факт, что она была написана, представляет огромный интерес. Именно к этому времени относится «рекордное» количество китайских монет чеканки 841-846 гг., найденных на Енисее, — 237 экз. (Киселёв, 1947, с. 95). То же самое касается и китайских зеркал: «В результате мощного притока зеркал в (263/264) Минусинскую котловину этот район становится крупнейшим центром находок танских зеркал за пределами империи Тан» (Лубо-Лесниченко, 1975, с. 22). Около с. Райково в Хакасии найдены мраморные таблички с китайскими надписями, датированные 866 г. и возможно преподнесенные в качестве прощального дара на смерть умершего кыргызского кагана (Бутанаев, Худяков, 2000, с. 89-90).

Однако после окончательного разгрома уйгуров и «распыления» кыргызских войск на просторах Центральной Азии эти отношения явно ослабевают. В течение периода 860-873 гг. кыргызские послы ещё три раза приезжали к китайскому двору, но обстоятельства этих посольств неизвестны. «Впоследствии были ли посольства и были ли даны жалованные грамоты, историки не вели записок»

(Бичурин, 1950, с. 357).

Последнее замечание может быть поставлено эпиграфом ко всей дальнейшей истории кыргызов — сведения о них крайне немногочисленны и разрозненны, что составляет основную трудность изучения завершающего этапа кыргызского «великодержавия». В 916 г. власть в Северном Китае захватила могущественная династия Восточное Ляо (государство киданей), включившая в состав своих владений все северные районы Центральной Азии, вплоть до Алтайских гор.

Известно, что в 924 г. кидани совершили поход в Монголию, на Орхон, где уже не встретили кыргызов, и император Амгабань предложил уйгурам вернуться на свои прежние земли. В хрониках династии Восточное Ляо (Ляоши) ни разу не упоминается о столкновениях между киданями и кыргызами;

однако вполне вероятно, что на каком-то этапе кыргызы были завоеваны киданями и находились в зависимости от них: ко двору императоров Ляо «хягасы постоянно присылали посланников и дань» (Кюнер, 1951, с. 12). В Ляоши сохранились данные о двух посольствах кыргызов к киданям (952 и 977 гг.), а под 931 г. указано, что «юго западная граница (государства киданей) руководила приходом стремившихся к просвещению людей государства Хягясы» (Кызласов Л., 1969, с. 96).

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Важные сведения по истории кыргызов эпохи «великодержавия» содержатся в сочинениях мусульманских авторов. Так, в анонимном труде «Худуд ал-алам», написанном в конце X в. (982 или 983 г.) сообщается, что кыргызский каган живет в городе Кемиджкет (Бартольд, 1963, с. 494), т.е. городе на Енисее. Поскольку явно речь идет не о Минусинской котловине, то следует предполагать, что ставка кыргызского кагана в это время находилась в верховьях Енисея, на территории Центральной Тувы (Кызласов Л., 1969, с. 96). У Гардизи, автора середины XI в., многие сведения которого относятся к предшествующему времени, дается красочное описание пути в ставку кыргызского кагана, существовавшую, очевидно, в конце X в. «От Когмена (Западные Саяны. — Д.С.), — сообщает Гардизи, — до киргизского стана семь дней пути;

дорога идет по степи и лугам, мимо приятных источников и сплетённых между собой деревьев. Здесь военный лагерь киргизского хакана и лучшее место в стране» (Бартольд, 1973, с. 47). По общему мнению исследователей, это место находилось на севере Минусинских степей, на р. Белый Июс, где и позже стоял «каменный городок» кыргызских князей. Таким образом, письменные источники фиксируют в последней четверти X в. последовательное перемещение ставки кыргызского кагана с юга на север — из города Кемиджкет в Центральной (264/265) Туве в верховья Чулыма на севере Минусинской котловины. Очевидно, это и следует считать концом периода кыргызского «великодержавия».

Археологические памятники эпохи кыргызского «великодержавия» изучены в достаточно большом количестве, но неравномерно по всей территории их распространения. При этом 840 г. является наиболее твёрдо установленной датой, фиксирующей появление погребений по обряду трупосожжения за пределами Минусинской котловины. Однако определяющим в данном случае следует считать не просто факт трупосожжения (подобный обряд встречается в других культурах и раньше), а сочетание сожжения покойника «на стороне» с характерными деталями и формами предметов сопроводительного инвентаря, сложившимися в предшествующее время в культуре кыргызов Минусинской котловины.

Кратковременность пребывания кыргызов в Монголии, Восточном Туркестане и других районах кыргызской экспансии во второй половине IX в., носившей характер завоевания, а не миграции этноса, не позволяет предполагать наличия здесь такого количества памятников, соотносимых с кыргызами, как, например, в Туве или в Минусинской котловине. Впрочем, это может объясняться и слабой степенью изученности данных территорий в археологическом отношении.

Погребений енисейских кыргызов в Восточном Туркестане пока не обнаружено;

однако ярким подтверждением вторжения сюда кыргызов является «легендарная сцена» из Кум-Тура с изображением нападения кыргызских воинов в пластинчатых панцирях на «горожанина в его собственном доме», скорее всего уйгура (Худяков, 1979). В Монголии с кыргызами могут быть связаны отдельные невыразительные погребения по обряду трупосожжения, открытые Г.И. Боровкой Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library (Боровка, 1927, табл. III). Факт пребывания кыргызской администрации на территории Монголии зафиксирован известной Суджинской надписью, в которой сказано: «Я пришелец на земле (уйгурской). Я сын киргизский. Я — бойла, высокий судия» (Малов, 1951, с. 77).

Основное количество погребений енисейских кыргызов, как отдельных курганов, так и образующих целые могильники, обнаружены и исследованы в основном за пределами тех областей Центральной Азии, о захвате которых в 40-х гг. IX в.

говорится в письменных источниках. По этим материалам выделяются тувинский, минусинский, алтайский (с разделением на горноалтайский и западноалтайский), восточноказахстанский локальные варианты культуры енисейских кыргызов IX-X вв. Вместе с тем, аналогичные памятники встречаются в более северных и восточных районах, казалось бы далеких от исторических событий кыргызского «великодержавия» (красноярско-канский и прибайкальский локальные варианты).

Крайние западные точки распространения элементов культуры енисейских кыргызов зафиксированы на Тянь-Шане;

крайние восточные — в Забайкалье. Всё это свидетельствует о том, что кыргызская экспансия в Восточный Туркестан и в Монголию явилась только частью широкого культурно-демографического процесса, охватившего, по сути дела, всю раннесредневековую ойкумену севера Центральной Азии, Южной Сибири и сопредельных территорий. В каждом из этих локальных вариантов процессы распространения кыргызской культуры и адаптации её к местным традициям происходили по-разному, о чем можно судить на основании археологических источников.

(265/266) Минусинский вариант. В месте исхода енисейских кыргызов — Минусинской котловине — в IX-X вв. продолжает развиваться прежняя культура чаа-тас.

Мнение о длительном, вплоть до конца I тыс. н.э., существовании чаа-тасов, было высказано Л.Р. Кызласовым на примере Сырского чаа-таса (Кызласов Л., 1955, с.

256), относящегося к более раннему времени. Однако, совершенно очевидно, что развитие культуры енисейских кыргызов в Минусинской котловине не было остановлено после выхода их на арену Центральной Азии. Памятники IX-X вв.

определяются здесь путём сравнения с материалами из кыргызских погребений за пределами Среднего Енисея, то есть после 840 г. К этому времени в Минусинской котловине могут быть отнесены большие курганы Уйбатского чаа-таса, завершающие традицию сооружения минусинских чаа-тасов (Евтюхова, 1938, с.

118-120);

курганы около Минусинска (Николаев, 1972);

могила «Над поляной»

(Гаврилова, 1968, 1974);

часть вещей Тюхтятского клада (Евтюхова, 1948, с. 67 72;

Киселёв, 1951, табл. XI-XIII).

С.В. Киселёв и Л.А. Евтюхова считали Тюхтятский клад одновременным и датировали его IX-X вв. А.А. Гаврилова рассматривала его как разновременное собрание и отмечала, что «этот клад нуждается в специальном изучении для уточнения датировки входящих в него вещей» (Гаврилова, 1965, с. 64). Л.Г.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Нечаева (по аналогии с тувинским могильником Тора-Тал-Арты) поставила вопрос — не следует ли рассматривать его как «погребение с трупосожжением нескольких человек?» (Нечаева, 1966, с. 120). Правильнее всего к оценке этого памятника подошла А.А. Гаврилова, так как в состав клада входят не только разностильные бляшки по крайней мере от 20 поясных наборов и сбруйных украшений, но и вещи разновременные в пределах IX-XII вв. В связи с этим вряд ли целесообразно объединять памятники енисейских кыргызов IX-X вв. по всей территории их распространения под общим названием тюхтятской культуры, тем более, что сейчас, по мотивам орнаментации металлических изделий, датировка клада устанавливается достаточно точно в пределах второй половины X — первой половины XI в. (Длужневская, 2002).

Из курганов, раскопанных около Минусинска, происходят палаш с напускным перекрестьем, витые удила с 8-образным окончанием звеньев, петельчатое стремя с прорезной подножкой, наконечники стрел с пирамидально оформленной верхней частью и круглыми отверстиями в лопастях, костяные изогнутые ножи, типологически близкие железным кинжалам «уйбатского типа» (Николаев, 1972, рис. 5-7). В разграбленном кыргызском могильнике «Над поляной» в числе других вещей найдены бронзовая чаша с циркульным орнаментом и позолоченная чарка среднеазиатского или турфанского происхождения с гравированными изображениями различных животных и уйгурской надписью. А.А. Гаврилова датирует эту находку концом IX — началом X в. (Гаврилова, 1968, с. 28);

Б.И.

Маршак — IX-X вв. (Маршак, 1971, с. 17).

Драгоценные изделия — чашу и чарку-кубок — из разрушенного погребения «Над поляной», скорее всего, следует рассматривать как трофеи енисейских кыргызов после одного из восточнотуркестанских походов. Об этом красноречиво говорит надпись на чарке, сделанная древнеуйгурским письмом: «Держа сверкающую чашу, я сполна (или я — Толыг) обрел счастье» (Гаврилова, 1974, с. 178).

(266/267) Особо следует остановиться на датировке больших курганов Уйбатского чаатаса, которые обычно рассматривались в одном ряду с другими минусинскими чаа тасами: по Л.А. Евтюховой — II тип погребений, VII-VIII вв. (Евтюхова, 1948, с. 18 30);

по Л.Р. Кызласову — копёнский этап культуры чаа-тас, VIII — первая половина IX вв. (Кызласов Л., 1981, с. 49-50). Вещи из Уйбатского чаатаса: стремя с прорезной подножкой, плоские наконечники стрел, псалии с фигурными скобами и головками горных баранов, витые удила, стремя с очень высокой вычурной пластиной и инкрустацией, украшенное мотивами ляоского орнамента, датируются IX-X вв. Серебряный сосудик из Уйбатского чаатаса с вертикальной кольчатой ручкой (Кызласов Л., 1981, рис. 28, 15) аналогичен курайским, а деревянные фигурки баранов, обложенные золотым листком (Евтюхова, 1948, рис. 28), продолжают традицию погребальной скульптуры животных, представленную в Капчалы I (Левашова, 1952, рис. 1, 3, 4). Не исключено, что Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library могильник Капчалы I (VIII-IX вв.) и Уйбатский чаа-тас (IX-X вв.), в которых найдены деревянные фигурки баранов и эсовидные псалии с зооморфными навершиями, оставлены одной группой кыргызского населения;

а Копёнский чаа-тас (VIII-IX вв.), где нет этих предметов — другой.

Приведенные материалы из Минусинской котловины характеризуют поздний этап культуры енисейских кыргызов, синхронный периоду «кыргызского великодержавия», который по наиболее яркому памятнику типа чаа-тас может быть назван уйбатским этапом, тождественным понятию минусинский вариант культуры енисейских кыргызов IX-X вв. Количество памятников этого времени в Минусинской котловине, по сравнению с копёнским этапом, незначительно, что, видимо, объясняется переселением значительных масс кыргызского населения на территории южных районов Саяно-Алтая и Центральной Азии.

Тувинский вариант. Наибольшее количество кыргызских погребений по обряду трупосожжения исследовано в Туве. По данным Г. В. Длужневской, здесь «насчитывается около 290 погребальных и поминальных сооружений, ритуальных выкладок и «меморативных» курганов, относящихся к этому времени»

(Длужневская, 1982, с. 126), что значительно превышает количество их как в метрополии енисейских кыргызов — Минусинской котловине, так и во всех остальных районах расселения кыргызов в период «кыргызского великодержавия». По своим конструктивным особенностям кыргызские погребения в Туве подразделяется на несколько вариантов: 1) подкурганные захоронения в неглубоких могильных ямах или на горизонте с «тайниками»;

2) юртообразные сооружения из горизонтально положенных плиток с остатками захоронений в неглубоких ямах;

3) «пустые» курганы, возможно кенотафы, не содержащие остатков захоронений (Кызласов Л., 1969, с. 97-98;

1981, с. 55;

Нечаева, 1966, с. 137-142;

Длужневская, Овчинникова, 1980, с. 88-89). Иногда встречаются коллективные (до 3 человек) трупосожжения с соответствующим комплектом предметов сопроводительного инвентаря (Нечаева, 1966, с. 108-120;

Маннай-оол, 1968, с. 324-328). В некоторых случаях погребения обставлены вертикально вкопанными плитками, а сами курганы — обломками горных пород, что можно рассматривать как сохранение конструктивных особенностей минусинских чаа-тасов. С этой же традицией связаны обычай сооружения стенок из горизонтально положенных плиток и (267/268) устройство «тайников» с наиболее ценными вещами. Однако точных повторений минусинских чаа-тасов в Туве пока не известно. Объясняться это может по разному: нарушением этнической традиции, вызванным сменой политической ситуации в Центральной Азии;

специфическим характером тувинских захоронений, представляющих, главным образом, погребения воинов;

отсутствием подходящего строительного материала;

этнокультурными процессами, происходившими в инокультурном окружении в среде самих енисейских кыргызов на местах их нового расселения.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Из всего многообразия памятников енисейских кыргызов в Туве в настоящее время опубликованы материалы нескольких могильников, из которых наиболее представительными являются Шанчиг (Кызласов Л., 1969, с. 97-108, рис. 28--40;

Тора-Тал-Арты (Нечаева, 1966), Хемчик-Бом II (Длужневская, Овчинникова, 1980, с. 88-91), Дагылганныг и Кускуннуг (Маннай-оол, 1968, с. 324-328), Саглы-Бажи I и Кюзленги II (Грач А., 1980). В этом ряду, очевидно, более ранними являются погребения с «юртообразными» намогильными сооружениями из горизонтально положенных плиток, типологически стоящие ближе к минусинским чаа-тасам. В одном из них (могильник Хемчик-Бом II в Саянском каньоне Енисея) были найдены ажурные бляхи-оправы с фигурками стоящих друг против друга петушков, композиционно повторяющие изображения фениксов на копёнском блюде (Длужневская, Овчинникова, 1980, рис. 2, 6). Возможно, к концу IX в.

относятся своеобразные по составу предметов сопроводительного инвентаря погребения с трупосожжениями на могильниках Саглы-Бажи I и Кюзленги II (Южная Тува). По мнению А.Д. Грача, они «отражают одну из максимальных фаз экспансии кыргызов за Саяны» (Грач А., 1980а, с. 118). Более поздними (X в.) являются подкурганные погребения типа Тора-Тал-Арты (Нечаева, 1966), Дагылганныг и Кускуннуг (Маннай-оол, 1968), кыргызские «дружинные»

погребения в смежных кольцевых оградках на могильнике Аймырлыг- (Овчинникова, Длужневская, 2000), в которых найдены остатки трупосожжений нескольких человек, точно так же как и в наиболее крупном могильнике начала XI в. Эйлиг-Хем III в Центральной Туве (Грач, Савинов, Длужневская, 1998).

Предметный комплекс из погребений енисейских кыргызов в Туве, наряду с вещами общераспространенных типов, характеризуют стремена с петельчатой приплюснутой дужкой и прорезной подножкой;

витые удила с 8-образным окончанием звеньев с кольцами, расположенными в различных плоскостях;

трёхпёрые наконечники стрел с пирамидально оформленной верхней частью и серповидными прорезями в лопастях;

различные типы бронебойных наконечников стрел;

круглые и Т-образные распределители ремней;

гладкие лировидные подвески с сердцевидной прорезью и др. Особо следует отметить сложный растительный орнамент («цветочный», «пламевидный», в виде растительных побегов и т.д.), сплошь покрывающий поверхность поясных и сбруйных наборов из погребений тувинского варианта культуры енисейских кыргызов. Подобный комплекс предметов, который может быть назван кыргызским, наряду с обрядом трупосожжения, является опорным при определении памятников енисейских кыргызов и в других районах их расселения в IX-X вв.

(268/269) Обилие и разнообразие археологических памятников, среди которых ведущее место занимают погребения хорошо вооруженных воинов;

наличие стел с руническими (енисейскими) надписями;

многочисленные тамги, по которым Г.В.

Длужневской удалось проследить пути передвижений кыргызов на территории Тувы (Грач, Савинов, Длужневская, 1998, табл. XXVII);

существование города Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Кемиджкет, где находилась ставка кыргызского кагана, — все это вместе взятое позволяет утверждать, что именно Тува, после кратковременной экспансии кыргызов в Монголию и Восточный Туркестан, становится основной территорией расселения кыргызов и центром кыргызской государственности, по крайней мере, вплоть до начала XI в.

Алтайский вариант. На Горном Алтае памятников енисейских кыргызов известно значительно меньше. Впервые они были открыты М.П. Грязновым на могильнике Яконур, где были раскопаны два кургана с обрядом трупосожжения и характерным для IX-X вв. комплексом предметов сопроводительного инвентаря — палаши, удила с 8-образным окончанием звеньев и эсовидными псалиями с сапожком, пирамидальные наконечники стрел и др. В одном из них, как и в тувинских «дружинных» погребениях, находилось захоронение нескольких человек (Грязнов, 1940). Позже такие же погребения были открыты на могильниках Узунтал VIII в Юго-Восточном Алтае (Савинов, 1979);

Кара-Коба I (Могильников, 1989) и Коргон I (Дашковский, 2001) в Центральном Алтае;

и в других местах. В отличие от Тувы, погребения енисейских кыргызов на Горном Алтае не образуют крупных могильников, расположены дисперсно и, по-видимому, относятся к разному времени в общих хронологических пределах середины IX — начала XI в., что свидетельствует о последовательном освоении кыргызами горно-алтайских котловин. При этом, как отмечает В.А. Могильников, «примечательно, что кыргызские погребения на Алтае находятся на одних некрополях с курганами местного населения, что указывает скорее всего на смешение осевших на Алтае пришельцев-завоевателей с местным населением» (Могильников, 1989, с. 139).

Факт сосуществования (или смешения) кыргызов на Алтае с местными телескими племенами подтверждается руническими надписями из Мендур-Соккона, в одной из которых сказано: «Он тюрк...», а в другой — «Мой старший брат... герой и знаменитый киргиз» (Баскаков, 1966, с. 80-81). Следует отметить, что в конструкции некоторых алтайских курганов сохраняются традиции минусинских чаа-тасов (Кубарев Г., 1995). Однако как долго продолжалось это сосуществование — сказать трудно. Поздних кыргызских погребений XI-XII вв. на Горном Алтае неизвестно: встречаются только отдельные, как правило найденные случайно, вещи этого времени.

Аналогичная ситуация складывается на Западном Алтае, только в данном случае, очевидно, можно говорить о смешении не с местными телескими, а кимакскими племенами. Погребения с трупосожжениями здесь открыты на могильниках Карболиха VIII, ряде курганов группы могильников Гилево и др. По этим материалам В.А. Могильниковым был выделен комплекс предметов из памятников енисейских кыргызов, распределяющихся на два этапа: рубеж VIII — середина IX в.;

середина IX — первая половина X в. (Могильников, 2002, рис. 216).

На наш взгляд, это достаточно однородный комплекс, и первая дата представляется несколько заниженной. В числе других предметов сопро (269/270) водительного инвентаря здесь найдены такие характерные вещи, как витые удила Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library с эсовидными псалиями, стремена с отверстиями в подножках, пряжки с язычком на вертлюге, трёхгранные наконечники стрел и др. Интересная ситуация зафиксирована при раскопках могильника Новофирсово, где в одном из «длинных» курганов находились три погребения: по обряду трупосожжения (женское?) с кыргызским инвентарём, трупоположение с восточной ориентировкой (мужское) и детское с сосудом типа «кыргызской вазы», на основании которых можно говорить «не только о проникновении енисейских кыргызов на Юго Западный Алтай в IX-X вв., но и об этническом смешении местного и кыргызского населения» (Алёхин, 1985, с. 190).

Восточноказахстанский вариант. Очень близкие кыргызским как по обряду погребения (подкурганные трупосожжения на уровне древней поверхности), так и по предметам сопроводительного инвентаря (стремена с прорезной подножкой, палаш, лировидные подвески с сердцевидной прорезью, орнаментированные детали поясных наборов, бронебойные наконечники стрел, тройники с вырезными лопастями, витые 8-образные удила и т.д.) захоронения открыты в составе Зевакинского могильника на Иртыше (Арсланова, 1972). По всем признакам, отмечает Ф.X. Арсланова, «рассмотренные курганы наиболее близки к погребениям в Туве, относящимся к древним хакасам (кыргызам. — Д.С.). Такая близость свидетельствует, по-видимому, о культурном и этническом взаимовлиянии племён, оставивших памятники в Туве и верхнем Прииртышье»

(Арсланова, 1972, с. 75). Вместе с тем следует отметить, что зевакинские погребения отличаются и некоторым своеобразием: в них найдены кости лошадей, скорее всего относящиеся к сопроводительным конским захоронениям;

керамика, отличная от кыргызской;

характер орнаментации поясных наборов (например, широкое использование мотива «жемчужин») ближе к известному в предшествующее время в Средней Азии, чем в Южной Сибири. Все это свидетельствует о том, что оставившее их население — это кыргызы, но уже «вступившие в непосредственный контакт с аборигенами Прииртышья»

(Арсланова, 1972, с. 75), причем процессы аккультурации, отражённые в зевакинских материалах, должны были занять определённый промежуток времени. Поэтому датировка восточноказахстанских погребений с трупосожжениями не ранее X в. представляется наиболее оправданной.

Высказано предположение о близости некоторых восточноказахстанских наземных сооружений и минусинских чаа-тасов (Азбелев, 1994). На самом деле, это не памятники «типа чаатасов», а только воспоминание о них, свидетельствующее о постепенном угасании устойчивой погребальной традиции по мере продвижения кыргызов с востока на запад.

Красноярско-канский вариант. В это же время отдельные погребения енисейских кыргызов появляются севернее Минусинской котловины. В первую очередь к ним относится известный Ладейский комплекс около Красноярска, откуда происходят витые удила, стремя с прорезной подножкой, зажимы для кистей, сбруйные наборы характерного кыргызского облика (Карцов, 1929, с. 51, рис. 26-59). К этому же времени относятся некоторые городища, возможно, служившие укреплениями на северных границах государства енисейских кыргызов. Интересное захоронение по обряду трупосожжения с кыргызским ин Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library (270/271) вентарем (витые удила, палаш с напускным перекрестием, стремя с петельчатой приплюснутой дужкой, отдельные сбруйные украшения) было открыто в Большемуртинском районе Красноярского края (Николаев, 1982). Р.В. Николаев предполагает, что «погребение принадлежало воину-кыргызу, участвовавшему в...набеге на таёжные племена Сибири» (Николаев, 1982, с. 134). На севере отдельные погребения по обряду трупосожжения с кыргызским инвентарём известны вплоть до среднего течения Ангары (Макаров, Дроздов, Идатчиков, 1979, с. 244). Найденные в погребениях красноярско-канского варианта предметы ближе всего к минусинскому варианту культуры енисейских кыргызов IX-X вв.

Прибайкальский вариант. В восточных районах расселения енисейских кыргызов, зафиксированного письменными источниками, памятников, которые могут быть с ними связаны, известно значительно меньше. Так, в 1902 г. Ю.Д. Талько Грынцевичем были опубликованы материалы Хойцегорского могильника, в одном из погребений которого в углу ямы в обрывках шёлковой ткани («тайник»?) находился поясной набор, включающий лировидные подвески с сердцевидной прорезью и антропоморфными изображениями, пряжки и другие украшения с растительным орнаментом кыргызского облика (Талько-Грынцевич, 1902, рис. 60 61). Позднее эти материалы были включены Л.Р. Кызласовым в состав выделяемой им хойцегорской культуры IX-X вв. в Западном Забайкалье, имеющей много общих черт с уйгурской и кыргызской культурами (Кызласов Л., 1981а, с. 59 61). Типично кыргызское погребение было открыто в 1980 г. в Восточном Забайкалье около г. Читы. В нём найдены набор бронзовых блях с растительным орнаментом, в том числе две бляшки с «перехватом», характерные для IX-X вв.;

стремена с приплюснутый петельчатой дужкой и прорезной подножкой;

удила с 8 образным окончанием звеньев;

обоймы с орнаментированным щитком, бусы, серьги и др. (Ковычев, 1985). По характеру набора предметов сопроводительного инвентаря это погребение — женское и принадлежит, как считает автор, «одной из тех кыргызских женщин, которые могли быть уведены уйгурами из родных мест в период их военной экспансии против народов Южной Сибири» (Ковычев, 1985, с. 58). Близко по составу сопроводительного инвентаря погребение с трупосожжением, недавно открытое в Западном Прибайкалье, около г. Иркутска (Харинский, 2003). Вещи из прибайкальских погребений с трупосожжениями IX-X вв. ближе всего к тувинскому варианту культуры енисейских кыргызов.

Приведённые данные полностью подтверждают высказанное нами еще в 1973 г.

положение о том, что ареал распространения кыргызских памятников IX-X вв.

охватывал огромную территорию — от таежных районов Восточной Сибири на востоке до гор Тянь-Шаня на западе;

от степной Монголии на юге до района современного Красноярска на севере (Савинов, 1973). Вместе с тем, археологические материалы фиксируют более сложную картину этнокультурных процессов, происходивших в IX-X вв., чем это представлено в письменных источниках. Распространение кыргызов происходило не только в южном и юго западном, но и восточном и северном направлениях. Вслед за военными Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library походами часть кыргызского этноса расселялась на завоеванных землях и ассимилировалась в местной среде. Это привело к образованию ряда кыргыз (271/272) ских субэтносов, обладавших как общими чертами с культурой кыргызов Енисея, так и отличавшихся от неё и друг от друга специфическими деталями за счет адаптации к культурным особенностям местного населения. Представляющие эти субэтносы локальные варианты культуры енисейских кыргызов продолжали существовать и после завершения кыргызской экспансии, являясь основным источником распространения кыргызского влияния на соседние племена.

*** С завершающим этапом периода «кыргызского великодержавия» связаны два важных и окончательно не решенных вопроса: 1) о возможности переселения енисейских кыргызов (или части их) на Тянь-Шань;

2) о длительности пребывания енисейских кыргызов в Центральной Азии и причине возвращения их на Средний Енисей. Вопросы эти взаимосвязаны;

от их решения во многом зависит отношение исследователей к дальнейшей судьбе енисейских кыргызов на территории Средней Азии и Южной Сибири.

Вопрос о переселении енисейских кыргызов на Тянь-Шань. Первая дискуссия по этому поводу развернулась ещё в конце XIX в. между В.В. Радловым, сторонником переселения енисейских кыргызов, и Н.А. Аристовым, сторонником независимого происхождения тяньшаньских киргизов (Аристов, 1897;

Радлов, 1893). В.В. Бартольд, автор первой монографии о кыргызах, не придавал большого значения их переселению в период «киргизского великодержавия» с Енисея на Тянь-Шань и считал, что «главная масса киргизов переселилась в Семиречье позже. Если бы киргизы жили в Семиречье уже в эпоху Караханидов, то они, несомненно, приняли бы ислам в X или XI в., между тем они еще в XVI в.

считались язычниками» (Бартольд, 1963, с. 39). В наиболее законченном виде идея о переселении енисейских кыргызов на Тянь-Шань получила воплощение в работах А.Н. Бернштама (Бернштам, 1958, 1959) и позднее — О. Караева (Караев, 1966). В работах С.М. Абрамзона и К.И. Петрова впервые была высказана мысль о том, что этноним «кыргыз» принесли на Тянь-Шань не собственно кыргызы Среднего Енисея, а племена, в IX-X вв. входившие в состав государства енисейских кыргызов. С.М. Абрамзон считал, что это были «тюркоязычные племена, проживавшие раньше в пределах Восточного Притяньшанья, отчасти Прииртышья и Алтая» (Абрамзон, 1971, с. 22). К.И. Петров отводит значительную роль в этом процессе области Енисейско-Иртышского междуречья, которую он понимает достаточно широко — от оз. Киргиз-Hyp до Красноярска и от верховий Енисея до верховий Иртыша. Здесь до конца XII в., по его мнению, смешивались кыргызские, кимакские и прибайкальские этнические компоненты, и уже образовавшийся субстрат в XIII в. переселился на Тянь-Шань (Петров, 1960;

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library 1961). Точку зрения К.И. Петрова поддержал Е.И. Кычанов (Кычанов, 1963). В «Истории Киргизской ССР» выделяется область «Киргиз», занимавшая территории Горного Алтая и Обь-Иртышского междуречья, где в результате ассимилятивных процессов между потомками енисейских кыргызов и кимако кыпчакских племен образовался этнический субстрат, который во второй половине XV в. пересе (272/273) лился на Тянь-Шань (Караев, Мокеев, Мокрынин, 1984, с. 423-430). Ни одна из высказанных точек зрения не является окончательной, и истории изучения вопроса о переселении енисейских кыргызов на Тянь-Шань уже посвящена специальная литература. Лучше всего об этом написал С.М. Абрамзон: «Если уже давно стала очевидной невозможность отождествления енисейских и тянь шаньских кыргызов, то столь же очевидна необоснованность полного отрицания некоторых этногенетических связей между ними» (Абрамзон, 1971, с. 18).

Решающее значение в решении вопроса о возможности переселения енисейских кыргызов на Тянь-Шань принадлежит памятникам археологии. В свое время одним из аргументов гипотезы А.Н. Бернштама послужило сходство ажурных блях из Кочкорского клада на Тянь-Шане с накладной орнаментацией копёнских сосудов (Бернштам, 1952, с. 89-94). Отдаленная и довольно формальная аналогия вызвала естественные возражения. «Орнамент кочкорских блях, — писал Я.А. Шер, — как и орнамент посуды, обнаруженной в Копёнах, относится к широкому кругу орнаментальных мотивов, присущих многим азиатским народам от Ирана до Китая» (Шер, 1963, с. 165). «Если бы было передвижение кыргызов с Енисея на Тянь-Шань, — отмечал Л.Р. Кызласов, — то оно фиксировалось бы прежде всего погребениями по обряду трупосожжения... Таких погребений на Тянь-Шане нет» (Кызласов Л., 1959, с. 108). Их место, по мнению Я.А. Шера, занимают здесь погребения с конем (Шер, 1963, с. 165).

Необходимо отметить, что приведенные выше материалы из погребений IX-X вв.

в Минусинской котловине, Туве, на Горном и Западном Алтае, в Восточном Казахстане как бы связывают в одну цепочку памятники енисейских кыргызов от Среднего Енисея до Верхнего Иртыша, а такие комплексы, как Текели на р. Или, уже вплотную подступают к восточным отрогам Тянь-Шаня. При этом, судя по алтайским и восточноказахстанским материалам, сама культура енисейских кыргызов при распространении ее на запад претерпела некоторые изменения за счёт адаптации к культурным особенностям местных племён. Очевидно, поэтому тувинские погребения IX-X вв. несколько отличаются от минусинских, алтайские от тувинских, восточноказахстанские от алтайских и т.д. Памятники енисейских кыргызов на Тянь-Шане должны отличаться ещё большими чертами своеобразия, чем алтайские или восточноказахстанские.

О том, что погребения периода кыргызской экспансии могут быть открыты на Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Тянь-Шане, еще раньше свидетельствовали отдельные археологические находки.

Приведенная А.Н. Бернштамом параллель между кочкорскими и копёнскими материалами имеет под собой то основание, что ажурные изображения были распространены в IX-X вв. и преимущественно в Южной Сибири. В 1965 г.

ажурные накладки с изображением различных животных и растительных побегов, весьма близкие кочкорским, были найдены в погребении IX-X вв. в Центральной Туве (Трифонов, 2000). Такая же накладка с зооморфными и растительными изображениями известна из случайных находок в Минусинской котловине. В Чуйской долине и на Иссык-Куле имеются, правда в небольшом количестве, и отдельные вещи кыргызского облика — пряжки, кресала, детали поясных наборов, лировидные подвески с сердцевидной прорезью, тройники и др. (Бернштам, 1950, табл. XIV;

и др.). Появление подобных предметов на Тянь-Шане вполне может иметь отношение к распространению культуры (273/274) енисейских кыргызов в IX-X вв. Наконец, в последние годы на Тянь-Шане открыто несколько погребений с обрядом трупосожжения и «тайниками» (Табалдиев, 1996) несмотря на некоторое своеобразие, несомненно относящиеся к той же самой кыргызской традиции. Таким образом, вопрос о возможности появления енисейских кыргызов на Тянь-Шане в конце I тыс. можно считать решённым.

Другое дело, насколько эти данные могут свидетельствовать о переселении енисейских кыргызов на Тянь-Шань — вряд ли оно вообще могло иметь массовый характер. Археологические материалы подтверждают только, что отдельные военные отряды енисейских кыргызов в IX-X вв. проникали на Тянь-Шань и могли явиться здесь первыми носителями этнонима «кыргыз», что не снимает вопроса о формировании тюркоязычного субстрата в этногенезе тянь-шаньских киргизов, которое могло происходить в более позднее время и на более широкой территории.

Вопрос о длительности пребывания кыргызов в Центральной Азии. По поводу длительности пребывания енисейских кыргызов в Центральной Азии в литературе также существует несколько точек зрения, авторы которых по-разному датируют рассматриваемые события и, соответственно, дают им различную интерпретацию.

В.В. Бартольд (Бартольд, 1968, с. 103), Л.П. Потапов (Потапов, 1953, с. 99), И.А.

Батманов и А.Д. Грач (Батманов, Грач, 1968, с. 122) считали, что кыргызы уже в начале X в. были вытеснены за Саяны монголоязычными киданями. Л.Р.

Кызласов и некоторые другие исследователи продлевают время пребывания енисейских кыргызов в Центральной Азии, в частности, самом северном её районе — Туве — до монгольского времени (Кызласов Л., 1969, с. 121-129;

1984, с. 76-83). Существует и компромиссная точка зрения, по которой основная масса кыргызов в начале X в. покинула Центральную Азию, но какая-то их часть оставалась жить в Туве и позже, влившись в состав формирующейся тувинской народности (Нечаева, 1966, с. 142;

Сердобов, 1971, с. 98-111). При этом большинство исследователей исходит из предположения, что отступление енисейских кыргызов на север было вызвано политическими причинами, а именно столкновениями с новыми более сильными государственными образованиями киданей, найманов, монголов. По мнению Ю.С. Худякова, «главной причиной кратковременности „кыргызского великодержавия”... было истощение людских Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library ресурсов относительно немногочисленного кыргызского населения в длительной войне и их распыление на обширных территориях» (Худяков, 1980, с. 162).

Было высказано также предположение, что основной причиной возращения кыргызов на Енисей явилась древняя земледельческая, связанная еще с таштыкской традицией, основа их хозяйства, несовместимая с условиями существования в горно-степных и засушливых районах Центральной Азии (Савинов, 1978). Вероятно, все указанные мотивы, а скорее всего их взаимодействие, могли иметь место в действительности. Однако главная причина сейчас видится в другом.

За многовековую историю проживания на территории Минусинской котловины енисейскими кыргызами была создана и, вероятно, постоянно поддерживалась сложная система социально-этнического подчинения, включавшая как различные слои населения общества енисейских кыргызов, так и все окру (274/275) жающие их племена. Красноречивые сведения об этом содержатся в письменных источниках. Так, кыргызский посол в Тибете происходил из «доблестного народа булсаров» (Кляшторный, 1976, с. 262), несомненно, привилегированного этноса, так как установленная в честь него стела находилась рядом с памятником Барс бега, героя битвы 711 г. Другим народом, входившим в общность енисейских кыргызов, был народ ач, название которого упомянуто на золотом кувшинчике из Копёнского чаа-таса: «Золото., дар Ача». «Подобные дани-дары, — отмечал С.В.

Киселёв, — характеризовали отношения кыргызского народа и его знати».

Несколько иную форму подчинения представляет надпись на другом копёнском сосуде: «Бегское серебро мы дали» (Киселёв, 1951, с. 602-603). На более низкой ступени социальной иерархии стояли соседние горно-таёжные племена, о которых говорится: «Ясачные вносят подати соболями и белкой» (Бичурин, 1950, с. 352). На северо-востоке страны кыргызов находились три тукюеских (т.е.

тюркских. —Д.С.) аймака — дубо, милигэ и эчжи. О них говорится, что у них «много хороших лошадей»;


при этом дубо описываются как типичные таежные охотники и собиратели (Бичурин, 1950, с. 348, 350). «Хягасы (кыргызы. —Д.С.) ловят их и употребляют в работу» (там же, с. 354). Трудно более кратко и точно передать социально-этническую зависимость, существовавшую в рамках этносоциального объединения. Такая система отношений обеспечивала экономическую стабильность кыргызского государства и его успехи в период ведения военных действий. Не случайно указывается, что кыргызы, «когда набирают и отправляют войско, то выступает весь народ и все вассальные поколения» (Кюнер, 1961, с. 60). Скорее всего, именно в этом ключе следует рассматривать одну из главных причин кратковременности периода так называемого великодержавия, когда кыргызы, захватившие в очень короткий срок обширные пространства Центральной Азии, но будучи не в состоянии в этих условиях создать новую систему социально-этнического подчинения, последовательно переносят свою ставку — сначала к отрогам Танну-Ола в Северной Монголии, затем в город Кемиджкет в Центральной Туве и, наконец, Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library далеко на север, в верховья Чулыма, на территорию проживания своих прежних «вассальных поколений», путь куда в начале XI в. красочно описан в сочинении Гардизи.

V. Культура племён кимако-кыпчакского объединения.

[ Введение. ] — Этапы сложения кимако-кыпчакского объединения. — Археологические памятники кимаков. — Сросткинская культура и её локальные варианты. — Вместо заключения. Этнополитическая ситуация на севере Центральной Азии в начале II тыс. н.э. — [ Введение. ] ^ Самым поздним государственным образованием на севере Центральной Азии в древнетюркскую эпоху было объединение (или конфедерация) кимако-кыпчаков с центром на Иртыше. Появление его во многом связано с гибелью Уйгурского каганата, а время существования в основном совпадает с периодом господства енисейских кыргызов в Центральной Азии.

Кимаки — один из наиболее загадочных народов Центральной и Средней Азии.

Имя этого народа легло в основу названия государства, хорошо известного мусульманским авторам(государство кимаков, страна кимаков, города кимаков и т.д.);

между тем, этнического подразделения с таким названием в составе кимако кыпчакской конфедерации нет. Существует предположение, что в основе объединения находилось тюркоязычное племя яньмо, одно из крупных телеских племён, ранее входившее в состав Западного Тюркского каганата (Кумеков, 1972, с. 46), которое отождествляется с одним из племён кимакской конфедерации — йемеками (Зуев, 1962, с. 117-122), давшими название всему объединению — кимак (Кумеков, 1972, с. 39-41). В соответствии с этой реконструкцией кимаки — тюркоязычный народ. Другие исследователи сближают имя кимаков с племенем кумоси (или кумохи) китайских источников (Ахинжанов, 1989, с. 109-114), пришедшими с востока и адаптировавшимися в местной телеской сре (276/277) де. В таком случае сами кимаки должны были быть монголоязычными, что, учитывая общую этнолингвистическую ситуацию в западных районах Центральной Азии, маловероятно. Сведения о кимаках, содержащиеся в письменных источниках (о характере расселения, хозяйстве, культуре, торговле и т.д.) многочисленны, весьма разнообразны и подробно рассмотрены в работе Б.Е.

Кумекова (Кумеков, 1972). Однако остаётся неясным, какую роль они сыграли в последующих процессах культурогенеза, что позволило в своё время В.В.

Бартольду даже заявить, что «историческое значение кимаков состоит в том, что Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library из их среды вышел многочисленный впоследствии народ кыпчаков (называемых в Европе команами, а у русских половцами), который первоначально был лишь одним из племён кимаков» (Бартольд, 1968, с. 549). Историческое значение собственно кимаков до начала 70-х гг. XX в. (выход в свет обобщающей работы Б.Е. Кумекова и начало накопления соответствующего археологического материала), таким образом, долгое время оставалось за пределами компетенции исследователей.

Сведения о кыпчаках в письменных источниках до распадения кимако-кыпчакской конфедерации, наоборот, крайне немногочисленны, а последующее их значение в этногенезе — огромно. «Кыпчаки участвовали в формировании многих других тюркоязычных народов — казахов, киргизов, каракалпаков, туркмен, татар, башкир, алтайцев и некоторых народностей Северного Кавказа (ногайцев, кумыков, карачаевцев и др.). Кыпчакские этнические элементы вошли в состав османских турков, венгров и других народов» (Шаниязов, 1974, с. 11). В предшествующее время история кыпчаков, как этнической общности, и ранние этапы становления их культуры связаны с северными районами Центральной Азии и Южной Сибири, где письменные источники фиксируют их в составе кимако кыпчакского объединения.

Этапы сложения кимако-кыпчакского объединения. ^ Генеалогическая легенда, в которой отражена последовательность сложения кимако-кыпчакского объединения, записана Гардизи. В ней говорится, что основоположником его был Шад, младший сын «начальника татар», который после неудачного покушения на старшего брата, наследовавшего отцу, бежал с рабыней «в такое место, где была большая река (Иртыш. — Д.С.), много деревьев и обилие дичи». Позже к ним пришли семь родственников (предков-эпонимов) кимакских племён — ими (эймюр), имек (йемек), татар, баяндер (байандур), кипчак, ланиказ и аджлад;

провели здесь зиму, а затем «послали одного человека в татарский лагерь, чтобы он принёс известие о том племени. Тот, пришедши туда, увидел, что вся местность опустошена и лишена населения: пришёл враг, ограбил и перебил весь народ». Остатки этого народа постепенно стали приходить к Шаду;

«потом, когда они размножились, они рассеялись по горам и образовали семь племён, по имени названных семи человек» (Бартольд, (277/278) 1978, с. 43-44). В указанной легенде, как и во всякой другой, вымысел переплетается с действительностью, а за легендарными предками-эпонимами стоят реально существовавшие этнические общности. Пользуясь материалами легенды, можно, вслед за Б.Е. Кумековым (Кумеков, 1972, с. 46), выделить три этапа формирования кимако-кыпчакского объединения: 1) появление на Иртыше в результате междоусобиц одного из членов династии «татар»;

2) приход предков эпонимов (или семи племён), связанный с уничтожением «народа», то есть Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library этносоциального объединения, в которое они раньше входили;

3) расселение кимакских племён «по горам», означавшее завершение формирования кимако кыпчакского объединения.

Первый этап связан с формированием основ кимако-кыпчакского объединения, происходившим в среде западных телеских племён. Ситуация, вызвавшая появление легендарного Шада на Иртыше, близко напоминает события, связанные с распадом одного из наиболее крупных объединений телеских племён середины VII в. — каганата Сеяньто. После смерти последнего хана Сеяньто Инаня (Йенчу), власть вначале наследовал его побочный сын Иман, а младший сын Бачжо получил право на владение Западным краем. «Когда собрались на похороны, то Бачжо тотчас возвратился в поколение. Он разделил войско, и, нечаянно напав на Имана, убил его;

после чего он сам вступил на престол под наименованием Гюйли Шийе Шадони хана» (Бичурин, 1950, с. 342). В приведённом отрывке интересно не только сюжетное совпадение с генеалогической легендой кимаков, но и указание на определённый промежуток времени между смертью и похоронами Имана, а также имя главного действующего лица Шадони хана, возможно, получившее в тюркоязычной среде новую огласовку — Шад.

Второй этап связан с падением Уйгурского каганата, которое, как уже говорилось, не было следствием только единовременного нашествия енисейских кыргызов, а явилось результатом целого ряда причин, как внутренних, так и внешних. К внутренним причинам могут быть отнесены разложение элиты уйгурского общества;

стихийные бедствия 839 г., когда «был голод, а вслед за ним открылась моровая язва, от чего много пало овец и лошадей» (Бичурин, 1950, с. 334);

подчинение тувинских племён (чиков), которое привело к непосредственному соприкосновению с енисейскими кыргызами и открыло широкие возможности не для эпизодических походов, но и планомерных военных действий. Внешние причины заключались в политике Танского правительства, воспользовавшегося силами уйгуров для подавления восстания Ань-Лушаня (Малявкин, 1974;

1983, с.

19-28), и заинтересованной политике Тибета, установившего договорные отношения с енисейскими кыргызами ещё в начале VIII в. Непосредственным поводом для похода 840 г. послужила измена уйгурского военачальника, вызвавшего нашествие кыргызской конницы, что повлекло за собой разрушение г.

Орду-Балык и гибель самого Уйгурского государства. Таким образом, уйгурская государственность в Центральной Азии заканчивает своё существование неожиданно, не исчерпав всех своих политических и социальных возможностей.

Она оказывается как бы нереализованной до конца и потенциально способствует образованию типологически близких социальных объединений на новых местах проживания уйгуров или входивших в состав (278/279) Уйгурского каганата племён. Пути расселения уйгуров после гибели Уйгурского каганата рассмотрены в специальной работе А.Г. Малявкина, который выделяет пять основных направлений их движения в середине IX в.: 1) северовосточное — Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library в район Забайкалья к племенам шивэй;

2) восточное — в районы, находившиеся под контролем киданей;

3) южное — к северным границам Китая и в районы, расположенные к западу от Ордоса;

4) юго-западное — в Турфанскую котловину и в район Кучи;

5) западное — в Джунгарию и Семиречье (Малявкин, 1972). Из них наибольшее значение в последующей истории Азии сыграли южное и юго западное направления миграции уйгуров, в результате которых были созданы Турфанское и Ганьчжоуское княжества. Вместе с тем имеются основания предполагать, что какая-то часть уйгуров (или входивших в состав Уйгурского каганата племен) проникает не только на запад, но и на северо-запад (северо западное направление), в районы Верхнего Иртыша. Важные сведения об уйгурах на Иртыше приводит Абуль-Гази, автор XVII в.: «Около 3000 лет жили уйгуры в означенной земле (Монголии. — Д.С.), потом они пришли в упадок и рассеялись.


Некоторые из них остались на родине, другие пошли на берега Иртыша и распались там на три колена;

одно из них, направившись к Биш-Балыку (столице Турфанского княжества. — Д.С.), засеяло там поля и привело страну в цветущее состояние. Другое занялось разведением лошадей и овец и стало кочевать вблизи Биш-Балыка. Третье колено поселилось в лесах на Иртыше, не разводило скот, а занималось рыболовством и охотой на выдр, соболей, куниц и белок, питалось их мясом и одевалось в их шкуры...» (Радлов, 1893, с. 55). Несмотря на поздний характер источника, приведенные в нем факты — изгнание уйгуров из Монголии и освоение ими земледельческих оазисов Восточного Туркестана полностью соответствуют событиям середины IX в. В таком случае, очевидно, в рассказе о том, что «пришёл враг, ограбил и перебил весь народ», записанном Гардизи, следует видеть отражение реальных исторических событий, а именно победу енисейских кыргызов над уйгурами в 840 г.

Среди предков-эпонимов, пришедших на Иртыш после разгрома их основных становищ, названы племена ими (эймюр), байандур и татар (Бартольд, 1973, с.

43). Татары (или во всяком случае часть их) и байандуры (байаты или байырку?) выступали как союзники токуз-огузов (уйгуров) в войне против тюрков-тугю и енисейских кыргызов. Ими (эймюров) Б.Е. Кумеков отождествляет с одним из уйгурских племён (Кумеков, 1972, с. 38). У Ал-Масуди (автора середины X в.) упоминается сложный этноним кимак-югур, в котором, скорее всего, следует видеть собирательное название для групп населения уйгурского происхождения, входивших в состав государства кимаков (Кумеков, 1972, с. 32-39). Таким образом, в середине IX в. какая-то часть уйгуров (или входивших прежде в состав Уйгурского каганата племён) продвинулась на территорию Восточного Казахстана, где они приняли участие в сложении кимако-кыпчакского объединения. Можно предполагать, что именно уйгурам, как и в других местах их расселения, принадлежала в этом процессе организующая роль. Не исключено, что к этому времени относится подчинение кыпчаков кимакам. В сочинении анонимного автора «Худуд ал-Алам» говорится, что кыпчаки «более дикие, чем кимаки. Их царь назначается кимаками» (Кумеков, 1972, с. 43).

(279/280) Третий этап связан с расселением кимако-кыпчакских племён «по горам», которое Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library должно было привести к ассимиляции местного населения и образованию ряда самостоятельных владений. Так, в «Худуд ал-Алам» говорится о существовании в стране кимаков нескольких областей: Андар аз кыфчак, Йагсун-Йасу, Кыркырхан («Материалы по истории киргизов и Киргизии», 1973, с. 66). Из них Андар аз кыфчак — «область кимаков, где жители напоминают гузов некоторыми своими обычаями», а Кыркырхан — «ещё одна область, принадлежавшая кимакам, и жители её напоминают по своим обычаям хырхызов» («Материалы по истории киргизов и Киргизии», 1973, с. 44). По мнению Б.Е. Кумекова, Кыркырхан — это район, который находился «гораздо ближе к каким-то группам кыргызов, чем к другим тюркским племенам» (Кумеков, 1972, с. 66). К.И. Петров помещает эту область «на границе с владениями енисейских кыргызов», а местное население называет «приобскими» или «периферийными кыргызами» (Петров, 1963, с. 50, 64). О племени кесим в том же источнике говорится, что «это один из хырхызских родов, их речь ближе халусской (карлукской. — Д.С.), а по одежде они напоминают кимаков» («Материалы по истории киргизов и Киргизии», 1973, с. 42).

Сообщения о том, что жители кимакской области Кыркырхан по своим обычаям близки к енисейским кыргызам, а подчинённое кыргызам племя кесим по одежде напоминает кимаков, можно рассматривать как свидетельство определённых ассимилятивных процессов, происходивших на широкой территории расселения кимако-кыпчакских племён в конце I тыс. Государство кимаков, как об этом будет сказано ниже, прекратило своё существование в результате «цепной миграции»

кочевых племён в 30-х гг. XI в. Поэтому третий этап развития кимако-кыпчакского объединения можно ограничить второй половиной X — началом XI в.

Таким образом, генеалогическая легенда кимаков, по сути дела, представляет собой своеобразную историческую летопись, охватывающую длительное время и связывающую происхождение и развитие государства кимаков с телеуйгурской — кыпчакской средой. Судя по тому, что события третьего этапа, наиболее близкие по времени, только обозначены фактом расселения «по горам», можно предполагать, что вся история, записанная Гардизи, приобрела в начале XI в. уже легендарный характер и, скорее всего, сохранилась как государственная версия происхождения кимаков в среде широко расселившихся племён.

События политической истории кимаков остаются практически неизвестными;

однако имеются все основания предполагать весьма активный характер внешней политики Кимакского государства. Так, ал-Идриси отмечает «предприимчивость царя кимаков, воинственного государя, который находится почти всегда в состоянии войны со своими соседями» (Кумеков, 1972, с. 121). Расширение границ и направления экспансии государства кимаков, по данным арабских источников в различные периоды их истории, детально прослежены Б.Е.

Кумековым. Используя материалы этого исследования, можно представить их следующим образом. К середине VII в. кимаки занимали районы Верхнего Иртыша и Северного Алтая. Во второй половине VIII — начале IX в. происходит движение кимакских племён в двух направлениях: на северо-запад, к Южному Уралу (кыпчакская ветвь), и на юго-запад, в Северо-Восточное Сс (280/281) Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library миречье. При этом, возможно, что «движение основных масс карлуков с территории Западного Алтая и Тарбагатая в Семиречье во второй половине VIII в.

было вызвано давлением кимаков с севера» (Кумеков, 1972, с. 113). Продвижение кимаков в Семиречье относится ко времени между 766 и 821 гг., то есть предшествует сложению кимакской конфедерации. Может быть именно поэтому остатки разгромленных в 840 г. уйгуров (или входивших в состав Уйгурского каганата племён) получили возможность занять освободившиеся земли на Иртыше. Во второй половине IX в. союз печенежских племён с центром на Сырдарье потерпел поражение от союза огузов, кимаков и карлуков, что вызвало продвижение этих племён, в том числе и кимаков, далеко на запад, вплоть до Приаральских степей и Каспийского моря. В X в. распространение кимаков шло в основном на юг, в сторону Восточного Туркестана (Кумеков, 1972, с. 54-68). В результате очерчиваются весьма широкие пределы страны кимаков уже на уровне середины IX в. — «приблизительно от юго-восточной части Южного Урала до Приаральских степей на западе, с земель Центрального Казахстана до Северного Прибалхашья, включая часть территории Северо-Восточного Семиречья на юге, от Западного Алтая до Кулундинской степи на востоке и до лесостепной полосы на севере» (Кумеков, 1972, с. 58). Однако совершенно очевидно, что включение многих из этих областей в состав государства кимаков носило эпизодический характер. В начале X в., по мнению Б.Е. Кумекова, рубежи Кимакского государства стабилизировались (огузские ябгу на западе, токуз-огузы и карлуки на юге, енисейские кыргызы на востоке) и «военные набеги, вероятно, все больше сменялись мирным общением» (Кумеков 1972, с. 121-122). Центр кимакского государства традиционно находился на Иртыше, куда вели караванные пути, описанные в арабских и персидских источниках.

Исторические сведения о кыпчаках во второй половине I тыс. н.э. являются не только скудными, но и противоречивыми. Долгое время в литературе существовала версия, предложенная Б. Карлгреном, по которой этноним кыпчак (или кыйчак) идентифицировался с этническим наименованием цюйше (или кюйше) хуннского времени, которой придерживались многие видные исследователи (А.Н. Берштам, Л.П. Потапов, Л.Н. Гумилёв, Б.Е. Кумеков, К.М.

Шаниязов и др.);

однако сейчас эта версия ставится под сомнение как из-за отдалённости во времени и в пространстве событий хуннской истории (от исторических кыпчаков их отделяют около тысячи лет), так и правомерности сопоставления этнонимов кыпчак и цюйше (кюйше) с лингвистической точки зрения.

Первое по времени упоминание о кыпчаках содержится в известной Селенгинской надписи (середина VIII в.), где (в переводе Г.И. Рамстеда и С.Е. Малова) говорится: «Тюрки-кыпчаки властвовали над нами пятьдесят лет» (Малов, 1959, с.

38). Надпись создана в честь уйгурского кагана Боян-чора, сокрушившего Второй Тюркский каганат, по отношению к которому уйгуры прежде находились в состоянии вассальной зависимости. Так как кыпчаки в Селенгинской надписи (в переводе С.Е. Малова) ассоциируются с древними тюрками, то оказывается, что именно они (кыпчаки) господствовали над уйгурами в первой половине VIII в. Л.Н.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Гумилёв объясняет это тем, что кыпчаки, ранее жившие на Алтае, были переселены тюркютами (т.е. тюрками) в Ала (281/282) шань и составили своего рода «демографическую основу» будущего Второго Тюркского каганата (Гумилёв, 1967, с. 268). К.Ш. Шаниязов считает, что данный отрывок из надписи Боян-чора «свидетельствует не о происхождении кыпчаков, а скорее всего о принадлежности их к числу древних тюркоязычных племён» и выделяет специально орхонскую группу кыпчаков, игравших, по его мнению, большую роль в политической жизни Второго Тюркского каганата, в непосредственном подчинении у которых находились уйгуры, жившие в Западной Монголии и в Туве (Шаниязов, 1974, с. 33, 43-44). Близкой точки зрения придерживался С.М. Ахинжанов. «Исходя из контекста эпитафии, — писал он, — следует, что кыпчаки, вернее какая-то часть их, добилась главенствующего положения в степях Центральной Азии где-то в конце VII в.» (Ахинжанов, 1976, с.

82).

Принципиально иная концепция раннего этапа этнической истории кыпчаков в Азии предложена С.Г. Кляшторным. «Отсутствие каких-либо упоминаний о кыпчаках ранее VIII-IX вв., — отмечает С.Г. Кляшторный, — кажется загадочным и заставляет предположить, что такого рода информацию содержат в зашифрованной для нас форме уже известные источники» (Кляшторный, 1986, с.

153). Такого рода информация, по мнению С.Г. Кляшторного, заключена в самой Селенгинской надписи, для которой «следует предпочесть» не предложенный ранее перевод «тюрки-кыпчаки», а «обычное для рунических текстов чтение стоящих подряд этнонимов как самостоятельных имен: «тюрки и кыбчаки (кывчаки)» (Кляшторный, 1986, с. 154). Сравнивая этот перевод с надписями периода Второго Тюркского каганата (Тоньюкука и Бильге-кагана), С.Г.

Кляшторный находит в них эквивалент Селенгинской надписи: «тюрки и кыбчаки»

— «тюрки и сиры». В свою очередь, сиры уверенно идентифицируются с одним из наиболее крупных телеских племен — сеяньто, создавших свое государственное образование в период между господством Первого и Второго Тюркского каганатов.

Таким образом, по С.Г. Кляшторному, ранняя история кыпчаков (до вхождения их в состав кимакской конфедерации) — это история племени и государства Сеяньто. Детально документированная и блестяще изложенная, эта точка зрения в настоящее время получила наибольшее распространение. Следует отметить, что она явно согласуется с высказанным выше предположением о значении событий политической истории Сеяньто, нашедших отражение в генеалогической легенде кимаков, записанной Гардизи (история Бачжо — Шадони-хана?). Общей оказывается и семантическая основа «янь», присутствующая в этнонимах се яньто и яньмо (или йемек), по которому, как уже говорилось, было дано название всему объединению — кимак.

В «Сборнике летописей» Рашид ад-дина сохранились две генеалогические легенды о происхождении кыпчаков (Рашид ад-дин, 1952, с. 83-84). По одной из них (легенда об Огуз-хане) мифический мальчик, которому дали имя «кыпчак»

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library (что в переводе означает «дуплистое дерево»), родился во время неудачного похода огузов (т.е. уйгуров. — Д.С.) против племени ит-бараков. По предположению В.Ф. Минорского, народ ит-бараков можно сопоставить с енисейскими кыргызами. После поражения Огуз-хан бежал «по ту сторону от места, где произошла битва, там протекали две большие реки», в междуречье которых, на острове, обосновался Огуз-хан. Здесь и родился мальчик, которо (282/283) му дали имя «кыпчак» (Ахинжанов, 1989, с. 55-56). Если следовать отождествлению ит-бараков с кыргызами, то события, нашедшие отражение в легенде, скорее всего, имеют отношение к истории уйгурско-кыргызских войн, причём не к моменту победы кыргызов над уйгурами, а к несколько более раннему времени, когда уйгуры совершали походы против кыргызов за Саяны. События эти происходили, несомненно, на севере от мест расселения уйгуров, персонифицированных в летописи под именем Огуз-хана. Показательно, что у Рашид ад-дина говорится также, что кыпчаки были одним из 24 огузских племён;

вместе с ними названы племена калач и агач-эри (Рашид-ад дин, 1952, с. 83), в переводе — «лесные люди».

По другой легенде, повествующей о тех же событиях, мальчик родился на плоту при переправе через реку в местности, «которая обширно поросла деревьями».

Во время переправы Огуз-хан сказал мальчику: «О, будь ты так же князем, как и я, и пусть имя твоё будет Кыпчак» (Радлов, 1893, с. 25). «В приведённых легендах, — отмечает С.М. Ахинжанов, — следует обратить внимание на непременно упоминающуюся связь появления кыпчака с деревьями, т.е. в происхождении кыпчаков непременным атрибутом выступает дерево и лес. Обязательное упоминание дерева и леса в преданиях о наиболее ранних периодах этнического развития кыпчаков не может не вызвать предположения о том, что этногенез кыпчаков происходил в той местности, в которой лес постепенно сменяется степью, т.е. в лесостепной зоне» (Ахинжанов, 1989, с. 55). По мнению С.М.

Ахинжанова, это были южные склоны Саяно-Алтайских гор (Ахинжанов, 1989, с.

57). Однако не менее вероятно предположение, что скорее здесь надо видеть лесостепные районы юга Западной Сибири и Верхнего Приобья, с середины VIII в.

входившие в состав кимако-кыпчакского объединения. Как уже говорилось, генеалогическая легенда, записанная Гардизи, называет кыпчаков в качестве одного из предков — эпонимов семи кимакских племён;

вместе с тем в «Худуд ал Алам» специально оговаривается, что кыпчаки более дикие, чем кимаки. Их царь назначается кимаками» (Кумеков, 1972, с. 43). Такое противопоставление свидетельствует о более низкой ступени развития социальных отношений кыпчаков, по сравнению с кимаками (население более северных районов?), в состав государства которых они входили. В данном случае явно нашла отражение система социально-этнического подчинения, характерная вообще для всех государств Центральной Азии и Южной Сибири в эпоху раннего Средневековья.

Конец государства кимако-кыпчаков исследователи связывают с движением киданей, вызвавших, по выражению Л.Р. Кызласова (Кызласов Л., 1984, с. 80), Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library «цепную миграцию» кочевых племён в 30-х гг. XI в.: каи (кидани) подвинули кунов, куны захватили земли народа шары (сары — кыпчаки), шары двинулись на запад и т.д. «В ходе этих событий, — отмечает Б.Е. Кумеков, — кимаки потеряли политическую гегемонию и оказались в зависимости от кыпчаков». Однако, какая то часть кимаков (йемеков) продолжала жить на Иртыше и в середине XI в.

(Кумеков, 1972, с. 86-87, 129). Из упомянутых в «цепной миграции» племён неясна идентификация кунов. Было бы заманчиво предположить, что куны ранее входили в состав государства енисейских кыргызов. В таком случае события 30-х гг. XI в.

можно было бы рассматривать как завер (283/284) шаюший этап борьбы между наиболее крупными этносоциальными объединениями позднего периода древнетюркской эпохи — енисейскими кыргызами, киданями и кимако-кыпчаками.

Археологические памятники кимаков. ^ Выделение археологической культуры кимаков, несмотря на большое количество археологических памятников, представляет сложную и окончательно нерешённую проблему. Кимакская принадлежность памятников конца I тыс. на территории Восточного Казахстана (Верхнее Прииртышье) ни у кого из исследователей, специально занимавшихся этим вопросом (С.С. Черников, Ф.X. Арсланова, Е.И.

Агеева, А.Г. Максимова и др.), сомнения не вызывала. В ряде работ нами было предложено идентифицировать с кимаками (в широком — этнокультурном — значении термина) памятники сросткинской культуры Северного Алтая и прилегающих районов юга Западной Сибири, что соответствует широкому расселению кимакских племён по сведениям письменных источников (Савинов, 1973, 1976, 1984, с. 103-118). Другая точка зрения была сформулирована В.А.

Могильниковым, считающим, что, хотя кимаки сыграли большую роль в сложении сросткинской культуры, население её относилось к местному угро-самодийскому субстрату, находящемуся в процессе тюркизации (Могильников, 1981а, с. 45-46).

Между указанными точками зрения нет принципиального противоречия, так как государство кимаков по самой сути своего происхождения было полиэтническим образованием, в состав которого входили как собственно кимаки (йемеки), так и другие тюркоязычные, а также, по всей вероятности, и находящиеся в процессе тюркизации племена. Близость восточноказахстанских (собственно кимакских) и североалтайских (сросткинских) материалов полностью подтвердилась раскопками аналогичных памятников на Западном Алтае, соединивших в единый ареал зону распространения культурных традиций, центр сложения которых находился на Иртыше. Однако, с учётом высказанных выше положений, на современном этапе изучения следует всё же разделять археологические памятники Прииртышья, идентифицируемые с собственно кимаками;

и памятники сросткинской культуры, оставленные племенами, входившими в состав кимако кыпчакского объединения, в том числе и кыпчаками.

Туркестанская Библиотека - www.turklib.ru – Turkistan Library Первые материалы конца I тыс. н.э. из Восточного Казахстана были получены ещё в конце XIX — начале XX в. в результате раскопок В.В. Радлова, Г. Васильева, В.И. Каменского и др. Впоследствии наиболее крупные исследования на Иртыше были произведены С.С. Черниковым, материалы раскопок которого практически не опубликованы (могильники Пчела, Кызыл-Туу, Славянка, Юпитер и др.);

Е.И.

Агеевой и А.Г. Максимовой — могильники Трофимовка, Подстепное, Совхоз 499 и др. (Агеева, Максимова, 1959) и Ф.X. Арслановой — могильники Зевакинский, Орловский, Бобровский и др. (Арсланова, 1963;

1968;

1969;

Арсланова, Кляшторный, 1973). Е.И. Агеева и (284/285) А.Г. Максимова выделяют два широких хронологических этапа в культуре восточноказахстанских кимаков — VI-VIII и IX-XIV вв. (Агеева, Максимова, 1959, табл. I). Ф.X. Арсланова разделяет памятники Павлодарского Прииртышья на три этапа — VII-VIII, IX, X-XII вв. (Арсланова, 1968, табл. I). Другие погребения Восточного Казахстана, например курган 146 Зевакинского могильника, датируются ею IX-X вв. (Арсланова, Кляшторный, 1978, с. 311). В последующие годы наиболее значительная серия новых материалов по культуре прииртышских кимаков получена в результате раскопок Ю.И. Трифонова (могильники Карашат I, II;

Джартас;

Акчий I-III;

Темир-Канка II;



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.