авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«БИБЛИОТЕКА.ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА. ДИПЛОМАТИЯ" ЛАЮзефович КЩ( ф «ПОСОЛЬСКИХ ОБЫЧАЯХ И ...»

-- [ Страница 3 ] --

Шведским послам — единственным из всех — привет ствие передавалось не от лица государя, а от имени «при казных людей». Казалось бы, аналогичным образом долж ны были поступать и с послами датскими или грузински ми, чьих повелителей русские государи тоже не признава ли «братьями». Но эта норма, как и другие подобные (бо лее близкое к городу место встречи и т. д.), применялась лишь в отношениях со Швецией. Она была обусловлена не только идейными соображениями (неравенством рос сийского и шведского монархов), но и реальной политиче ской ситуацией (соперничеством в Прибалтике). Привет ствие от имени «приказных людей», обращенное к коро левским послам, в специфической форме выражало отно шение русских дипломатов к политике Швеции.

Послам восточным, прежде всего крымским и ногай ским, прямо к месту встречи присылались от царя до рогие шубы. В любое время года послы тут же надева ли их. В русской дипломатической лексике существовал даже особый термин — «встречное жалованье». В отли чие от предоставлявшихся западным дипломатам лоша дей, эти шубы переходили в полную собственность хан ских посланцев и назад в казну не отбирались. Но в какой-то степени эти нормы имеют под собой общую ос нову: в них публично проявлялись богатство и щед рость государя. Кроме того, крымские послы, ехавшие по улицам Москвы в пожалованных шубах, служили «чести» царя: на Руси одежду мог дарить лишь стар ший младшему, подчиненному или подданному, и поэто му русским дипломатам за границей строжайше запре щалось показываться на людях в подаренном им чуже земном платье.

После взаимопредставления и произнесения стерео типных церемониальных формул все вновь садились на коней и процессия чинно следовала в город, на указанное подворье. Дьяки Разрядного приказа, в чьи обязанности входил контроль за соблюдением местнических норм, устраивали всех «по местам», в зависимости от рода и звания, следили, чтобы послам никто не переезжал дороги и «задору им не чинил», поскольку на улицах толпились любопытные москвичи, причем полюбоваться зрелищем посольского шествия многие выезжали верхом.

По традиции приставы и «встречники» должны были ехать с послами в ряд, справа от них. Правая сторона считалась более почетной (у мусульман — левая), и если послам такой порядок не нравился, а обычно так и случа лось, то русские располагались от них по обе стороны:

старший «встречник» ехал справа, остальные — слева (при сопровождении посольств мусульманских — нао борот).

С. Герберштейн писал, что на Руси много трубачей и, когда они трубят все вместе, образуются «чудные и не обыкновенные созвучия». Однако трубачам посольской свиты не разрешалось трубить при въезде в столицу. Счи талось, что в мирных миссиях это было ни к чему. Когда трубачи польского посольства в 1570 году, «едучи поса дом, в трубы трубили, чего изстари у прежних послов не бывало», это вызвало недовольство, тем более что порядок въезда оговаривался заранее и поляки нарушили его умы шленно, дабы въехать в Москву как победители. Позднее русские дипломаты говорили в Кракове, что королевские послы въезжали под звуки труб, «кабы после некоторого побою» 20.

Древнерусский книжник, описывая прибытие послов к вавилонскому царю Навуходоносору, сообщал: «А как близ врат градных приидут, и тогда триста кузнецов нач нут в мехи дути, разжегши уголье, и тогда дым и искры».

Кузнецы в Москве послов не встречали. Зато во второй половине XVI в. их неизменно старались провезти мимо нового Пушечного двора — видимо, для того, чтобы про демонстрировать мощь государства. С той же целью с на чала X V I I в., когда были воздвигнуты стены Белого горо да, маршрут следования посольского поезда на подворье, удлиняясь, частично пролегал вдоль этих стен.

В целом въезд иностранных послов в Москву был своего рода прологом к дальнейшим сценам церемониаль ного спектакля, которые разыгрывались уже через не сколько дней, при следовании во дворец и в самом дворце.

Глава IV В МОСКВЕ: ГОСТИ ИЛИ ПЛЕННИКИ!

ЗА ВЫСОКИМИ ТЫНАМИ В 1570 году уже упоминавшееся шведское посольство П. Юстена после возвращения из ссылки было размещено в Москве «на Нагайском дворе», то есть на подворье, спе циально предназначенном для ногайских дипломатов и купцов. Последним никогда не оказывали больших поче стей, об их удобствах заботились мало, и, надо полагать, подворье это было достаточно бедным. Европейские по сольства в столице не размещали на татарских подворь ях. Случай со шведами — единственный и стоит в одном ряду с прочими унижениями, которым разгневанный царь подверг посольство своего врага — шведского коро ля Юхана III.

Предоставление подворья входило в систему полного государственного обеспечения послов и свиты всем необ ходимым. Система эта сложилась именно в Москве;

в Новгороде и Пскове времен их самостоятельности немец кие и скандинавские послы жили в домах своих соотече ственников-купцов и содержания от городской казны не получали. В Москве подворье назначали власти, возмож ности выбора у послов не было. Л и ш ь Дж. Боусу, с кото рым царь связывал далеко идущие планы, в нарушение обычая приставы предложили самому выбирать между отведенным подворьем и двором английской Московской компании.

Чем ближе посольское подворье находилось к рези денции монарха, тем оно считалось почетнее. Когда в 1584 году русского посланника А. Измайлова поселили в полутора верстах от Вильно, он возмутился: «А преж се го государя нашего послов и посланников в деревне не ставливали, а ставили их блиско королева двора». В году русские послы были недовольны тем, что грузин ский царь разместил их далеко от дворца, а «чеущу» ту рецкого султана «многую честь воздавал и ставил его подле своего двора» 1. Очевидно, и Ногайское подворье, где Иван Грозный в насмешку поселил шведское посоль ство, находилось на окраине столицы.

В Москве иностранные дипломаты размещались вне стен Кремля, в городе. Это считалось в порядке вещей.

Недаром тот же Измайлов требовал в Вильно, чтобы его «поставили на посаде». Если подворье отводилось за пре делами Москвы, то это имело свои причины. Один из немногих случаев такого рода произошел в 1517 году, когда «великих» литовских послов, прибывших для за ключения мирного договора, Василий III приказал посе лить в Дорогомилове. В это время как раз возобновились военные действия — князь Острожский совершил удач ный набег на псковские «украины», о чем послы в дороге узнать еще не успели. Известие об успехе войск Острож ского могло повлиять на их позицию в ходе переговоров, сделать ее более жесткой. В городе слухи, возможно, про сочились бы за ограду подворья, а в Дорогомилове послов легче было изолировать. Но едва поступило сообщение об отражении набега и отступлении литовских отрядов, по сольство незамедлительно было переведено в Москву.

Гонцов, прибывавших с небольшой свитой, размещали на частных дворах — одном или нескольких (если свита превышала 15—20 человек), но обязательно соседних, примыкавших друг к другу. Так, в 1568 году крымский гонец Девлет-Кильдей (свита — 43 человека) был разме щен «на большом посаде, на христианских дворех» (в до мах у горожан) 2. В начале XVI в. на частных дворах ча сто располагались и дипломаты более высокого ранга.

Например, С. Герберштейн в 1517 году жил в доме князя П. Ряполовского. Литовские посольства с их многочи сленной свитой размещались на более просторных мона стырских и «владычных» подворьях (в Дорогомилове на ходилось подворье ростовского архиепископа), поскольку в подавляющем большинстве дипломаты Великого княже ства Литовского были западнорусского происхождения и исповедовали православие. Но мусульман православные иерархи и монастыри приютить, естественно, не могли, и в связи с этим в Москве издавна были построены особые Крымские и Ногайские подворья, где жили не только та тарские дипломаты, но и купцы. С 1526 года упоминается Литовский посольский двор на Успенском овраге, в райо не современных улиц Белинского и Огарева. Этот двор просуществовал до конца XVI в. Обычно на нем распола гались польско-литовские и шведские посольства, реже — имперские, и то лишь самые представительные. С начала X V I I в. вместо него был отстроен новый, каменный по сольский двор на Ильинке — трехэтажный, с галереей гульбищем и обширной территорией внутри ограды, ис пользовавшейся и для хозяйственных нужд, и для раз влечений.

Пребывание иностранных дипломатов в Москве затя гивалось порой на несколько месяцев, и в течение всего этого времени, исключая дни аудиенций и переговоров, они постоянно должны были находиться у себя на подво рье. Для литовских дипломатов на подворье существовала своя церковь, а посещение ими службы в кремлевских со борах строго регламентировалось и приурочивалось обыч но к высочайшей аудиенции или очередному туру перего воров. В 1517 году члены литовского посольства жалова лись Герберштейну, что «как зверей в пустыне, так их стерегут». А почти через 100 лет посланцы Сигизмун да III Вазы говорили боярам: «Вся наша волность — ви дим неба столько, колько над нами, а земли столько, колько на дворе под нами» 3. Но сам Герберштейн пользо вался гораздо большей свободой. Он ездил с Василием III на охоту и по приглашению великого князя любовался медвежьей потехой — единоборством человека, вооружен ного «деревянными вилами» (рогатиной), с медведем.

Особенно тщательно охраняли в Москве именно польско литовских и шведских дипломатов, ибо отношения напря женности с Речью Посполитой и Швецией в XVI в. были не исключением, а нормой.

На литовском посольском дворе возле Успенского ов рага существовала отлаженная система «береженья». Сам двор б ы л огражден высоким тыном, на ночь в х о д ы и вы х о д ы замыкались решетками, для чего назначались осо бые «решеточники». Один из приставов и с ним опреде ленное число л ю д е й, приблизительно равное численности посольства, н а х о д и л и с ь на дворе «безотступно». По но чам наряды патрулировали вдоль ограды « о б х о д н о ю ули цей», а в Успенском овраге выставлялись дополнитель ные сторожевые посты. Никто из послов и свиты не имел права выходить со двора, никто, кроме приставов и стра жи, — входить туда. Не разрешалось никому из ино странцев и москвичей разговаривать с послами через ог раду;

с д е л а в ш и х такую попытку П р е д п и с ы в а л о с ь немед ленно арестовывать и доставлять в Посольский приказ для разбирательства. Даже поить лошадей послы могли только из колодцев — на дворе их б ы л о несколько. Послы обычно заявляли, что вода в этих колодцах несвежая, и в случае крайнего недовольства допускалось послабление:

раз в день под охраной позволялось водить лошадей на водопой к реке, да и то не всех, а только лучших, при надлежавших самим послам. Зимой на Москве-реке или Неглинке устраивали «прорубь особную», которой поль зовались лишь члены посольства. Но иногда, как прави ло, во время военных действий, послам отказывали и в этом, а воду для лучших лошадей в бочках возили с реки (проточная считалась здоровее). Приставы и находив шиеся с ними в карауле дворяне менялись ежесуточно, сторожей и «решеточников» сменяли раз в неделю.

Возможности контакта послов с населением, ино странными купцами и собственным правительством исключались практически полностью. Последнее было особенно важно. Скажем, гонец из Вильно или Стокголь ма не имел права без ведома царя передать находившим ся в России польско-литовским или шведским послам до полнительные королевские инструкции. Такого гонца размещали отдельно от послов, а встреча их могла прои зойти лишь под непосредственным наблюдением русских приставов. Делалось это для того, чтобы послы не могли узнать о каких-то изменениях в международной обстанов ке, выгодных для Речи Посполитой или Швеции, что мог ло бы повлиять на их позицию в ходе переговоров.

Строгость охраны диктовалась и опасениями шпиона жа. Соответственно иностранные послы в Москве получа ли разрешение передать определенное известие своему правительству только в том случае, если с ним предвари тельно ознакомится сам царь. Во всех европейских стра нах сбор информации входил в обязанности посла. В те времена, по замечанию английского историка Г. Николь сона, еще не существовало «ни газет, ни иностранных корреспондентов». В Москве внимательно следили, чтобы за рубеж не просочились какие-либо нежелательные для русского правительства сведения. Любопытный случай произошел в 1528 году, когда на московском подворье за болел и умер турецкий посланник. При описи оставшего ся после него имущества приставы случайно обнаружили письмо, в котором покойный извещал султана о том, что Василий III, узнав о поражении турецких войск в Вен грии, на радостях приказал звонить в колокола 4. Разуме ется, такое опасное сообщение, способное повредить рус ско-турецким отношениям, было тут же изъято.

Понятно, почему в 1607 году посольских дьяков так встревожило известие, что польский посол С. Витовский привез с собой в Москву клетку с двумя голубями, кото рые, как приставы узнали у слуг посла, прежде были с Витовским в Стамбуле «на посолстве». Голуби могли быть использованы для передачи секретной информации, и приставам следовало осторожно выяснить, с какой це лью посол привез этих птиц — «учены ль они чему или для которого воровства, и во Царегороде те голуби с ним для чего были», но о результатах этого расследования нам, к сожалению, ничего не известно.

Надо заметить, что дипломатического шпионажа боя лись и в Западной Европе. Филипп де Коммин, советник Людовика XI, справедливо полагал, что нет лучшего со глядатая и собирателя слухов, нежели посол. В XVI в.

гражданин Республики Святого Марка, осмелившийся го ворить с иностранным послом о государственных делах, приговаривался к штрафу в 2000 дукатов или изгнанию, а в Англии и столетием позже даже простой разговор с дипломатом другой страны грозил члену парламента по терей места, хотя в силу ряда причин иностранные послы в Западной Европе пользовались большей свободой, чем в России XVI в.

Однако в полном объеме русская система «береже нья» действовала лишь во время войны с тем государ ством, откуда прибыло посольство. Литовского гонца Б. Довгирда, который приехал в Москву уже после за ключения перемирия, велели сторожить не так, «как в розмирицу». В 1536 году к литовскому посольству было приставлено большое число детей боярских;

это объясня лось следующим образом: «Ино б их было с кем уберечи, заньже еще государь с королем не в миру» 6. И не слу чайно лишь после заключения Столбовского мира в году шведы просили предоставить их послам в Москве свободу передвижения. Иными словами, «береженье» по слов носило не только прагматический, но и символиче ский, церемониальный характер, поскольку попытки ди версий со стороны иностранных дипломатов или их само вольного отъезда из Москвы были маловероятны. Мёрой предосторожности против попыток такого рода можно, пожалуй, считать лишь правило, согласно которому у крымских послов отбирались все лошади, если хан в это время совершал набег на русские земли.

Представитель враждебного государства — полуплен ник, дружественного — гость, но в XVI в. отношения со Швецией и Речью Посполитой дружественными не были.

Послы же других государств пользовались относительной свободой. Английские дипломаты могли беспрепятственно ходить по городу и «в торг», принимать у себя на подво рье соотечественников-купцов. Англичанин А. Дженкин сон, например, в 1561 году присутствовал на празднике водосвятия и наблюдал, как крестили в проруби татар и детей, как поили освященной водой лучших лошадей с царских конюшен. На подворье у папского посла А. Пос севино «были сторожи для всяких дел, а не для береже нья, не по тому, как живет (бывает. — Л. Ю.) у литов ских послов» 7. Правда, гулять по Москве имперским и английским дипломатам разрешалось в сопровождении русского эскорта, но, несмотря на это, имперский посол И. Кобенцель в 1575 году писал, что даже в Риме и Испа нии ему трудно было бы рассчитывать на лучший прием.

Но, замечает он, поляков, татар и турок русские прини мают «по заслугам, то есть хуже, чем турки принимают наших послов» 8. Однако тут Кобенцель явно выдает же лаемое за действительное. Хотя ханских дипломатов, и правда, встречали в Москве без особой пышности и тор жественности, а подворья их были беднее, чем те, что от водились европейским послам, но никаких указаний от носительно их «береженья» в посольских книгах нет.

Д а ж е задержанным и сосланным в Ярославль членам крымского посольства Янболдуя было разрешено «в город и за город, и в торг ходити» 9. Шпионажа со стороны хан ских посланцев не опасались, а символичность всех вооб ще элементов русско-крымского посольского обычая была невелика.

Турецким дипломатам также предоставлялась некото рая свобода. Но в 1591 году, когда в Москву прибыло персидское посольство, турок заперли на подворье: рус ское правительство не хотело, дабы шах и султан, дав нишние и непримиримые враги, узнали о том, что Москва поддерживает отношения с обоими. Аналогичные меры предпринимались довольно часто. Г. Штаден точно под метил, что иногда два-три иностранных посла в России, живя в одном городе, ничего не знают друг о друге. Но бывали случаи и прямо противоположные, когда тоже по причинам политического порядка прибытие одного по сольства намеренно демонстрировалось другому. Дипло матическим искусством считались и умолчание, и специ ально подобранная информация, которую отнюдь не всег да выражало слово.

По отношению к представителям дружественных дер жав строгости сохранялись лишь до первой аудиенции во дворце. Имперскому посланнику Г. Хойгелю в 1587 году говорили, что «еще он у государя не был, и его людей гу лять спущати непригоже, и как у государя он будет, и ему, и его людем тогды поволность будет» 10.

В Москве, конечно, остерегались разглашения посла ми целей их миссии до того, как об этом узнает прави тельство. Но важнее было другое. Строгая охрана послов до аудиенции имела прежде всего церемониальное значе ние: посол прибывал к государю и именно перед ним должен был предстать в первую очередь. Габсбургский посол С. Какаш, которому в 1602 году было сделано такое же заявление, как и Хойгелю, справедливо рассудил, что причиной этого служит опасение «умалить достоинство великого князя, если кто другой станет говорить с по сланными к нему» 1 1. В Западной Европе правила дипло матической вежливости также требовали, чтобы посол ни кому не наносил визитов до первого представления мо нарху 1 2. Но в Москве подобные правила проводились в жизнь с той жесткостью, которая была выработана в рус ско-литовских отношениях. Традиционный для этих отно шений суровый режим содержания послов, отчасти рас пространенный и на представителей других держав, смягчался медленно. Предоставление свободы послам после первой аудиенции у царя стало нормой лишь в X V I I в.

«КОРМ» ПОСОЛЬСКИЙ С момента встречи иностранных дипломатов всех ран гов у рубежа России они переходили на полное государ ственное обеспечение продовольствием. В Москве такой порядок считали единственно правильной формой содер ж а н и я посольств, и в 1585 году Л. Новосильцев, будучи в Вене, с удивлением отметил, что испанский и папский послы, живущие при дворе императора, «едят свое, а не цесарское». Голландец И. Масса в своих записках неод нократно сообщает, что тот или иной посол в Москве был освобожден царем от всех издержек — для него это обы чай, который заслуживал одобрения и незаслуженно не был принят в Европе.

Возможно, такая традиция сохранилась на Руси еще со времен междукняжеских съездов домонгольского пе риода, когда их участники содержались за счет того кня зя, в чьей земле находились. Во всяком случае, не стоит выводить эту норму целиком из восточных образцов, как делал русский историк Н. И. Веселовский 1 4.

Действительно, если в России иностранные диплома ты получали съестные припасы с момента вступления на русскую территорию и до пересечения ими границы в об ратном направлении, то в Персии, например, русские послы начинали получать «корм» лишь после первой аудиенции у шаха (в России это было принято по отно шению к частным лицам, удостоившимся высочайшей аудиенции, — купцам и т. д. ). И в Персии, и в Турции выдача продовольствия прекращалась после прощальной аудиенции («отпуска»). В 1570 году русскому посланни ку И. П. Новосильцеву говорили в Стамбуле, что у султа на «в обычае держит: как которых послов отпустит на зад, и по тот день и корм дают». Новосильцев заявил в ответ: «Которых земель послы и посланники у государя царя и великого князя бывают, и тем послом кормы дают, доколе они на Москве пробудут, да и в дороге им кормы дают же и до государевы украины». Для Новосильцева это был вопрос престижа: в Турции к нему должны были относиться так же, как в России относились к турецким послам. В итоге ему посулили продолжать выдачу продо вольствия, причем заявили, что тем самым султан его «учинил всех болши послов», ибо остальным «после от пуску корму никоторым не давывал». Однако, несмотря на столь лестное и многообещающее заверение, Новосиль цеву, как он отмечает в своем статейном списке, «корму турского на путь не дали ничего» 15.

В Крыму русские и польско-литовские дипломаты ча сто питались за свой счет;

припасы на обратную дорогу получали далеко не всегда, и то в небольшом количестве.

В 1614 году, например, находясь при дворе ургенчского хана, русское посольство «корму» не получало вовсе 16.

Если обычай снабжения послов продовольствием в какой то степени и был заимствован из восточной дипломатиче ской практики, то в России он приобрел новые черты.

Посол был гостем государя, и обращение с ним во многом объяснялось законами гостеприимства, которые были схо жи у разных народов.

Прибывая лично к государю, послы получали «корм»

непосредственно от его имени. Дополнительно прикупать продовольствие считалось «непригожим» — этим стави лась под сомнение царская щедрость. Датчанин Я. Уль фельдт, бывший в Москве в 1578 году и проезжавший че рез Псков, рассказывает о наказании некоего псковича, который продал немного молока посольским слугам.

Урон государевой «чести» наносился и в том случае, ес ли послы отвергали присылавшийся «корм» 17.

«Корм» выдавался непременно натурой. Когда в году грузинским послам были выданы на пропитание деньги, хотя мед и пиво продолжали поставляться, это вызвало недовольство в Москве и даже послужило пред логом для отстранения от дел дьяка В. Я. Щелкалова, ко торый после вступления на престол Бориса Годунова поддерживал связи с боярской оппозицией 1 8. И повод найден был удачно: лично выдавая послам деньги, а не «корм», направлявшийся от имени самого царя, Щелка лов как бы ставил себя между государем и послами, на рушал их непосредственную связь друг с другом.

Продовольствие выдавалось в достаточном количестве.

И. Кобенцель писал, что содержание, которое определили его посольству, «не только для тридцати, но и для трех сот человек» было бы хорошо. Л и ш ь изредка возникали недоразумения из-за качества и ассортимента продуктов.

Д ж. Боус, например, который вообще вел себя в Москве вызывающе, жаловался, что «дают ему в куров место да в боранов место ветчину, а он к той естье не привык».

Иногда имперские дипломаты просили вместо пива и ме да «вина ренского», а литовские послы в голодные годы начала XVII в. на переговорах с боярами однажды при грозили, что на аудиенцию захватят с собой «осетрины штуку» и ф л я ж к у меду, дабы показать Василию Шуйско му, какой плохой «корм» им дают.

Европейских послов всегда снабжали лучше, чем крымских и ногайских, у которых при Иване III даже от бирали назад шкуры съеденных баранов (впрочем, в то время и русские послы должны были возвращать в казну шкуры овец, съеденных ими по дороге до границы). Впо следствии такая экономия считалась уже недостойной го сударя. Однако после смерти Ивана Грозного того же Боуса, лишившегося высочайшего покровительства, упре кнули в том, что, отказываясь от свинины, он хочет на житься на бараньих шкурах.

«Корм» иностранным дипломатам выдавался в зави симости от их ранга. Здесь, как и во многих других эле ментах русского посольского обычая, своеобразной едини цей измерения служили нормы, принятые в отношении представителей Речи Посполитой. Так, А. Поссевино предписывалось давать продовольствие «в ту версту, как литовским болшим послам». В XVII в., по свидетельству Г. Котошихина, была принята еще более строгая регла ментация: посланник получал такое же количество «кор ма», как третий член «великого» посольства, гонец — как посольский «секретариус», а свита посланника — «про тив посольской вполу» (в два раза меньше). Эти слож ные подсчеты было удобнее производить, поскольку вме сто продовольствия послам уже зачастую выдавались деньги, а припасы они покупали сами.

Кроме «корма поденного», или «рядового», составляв шего обычный ежедневный рацион, выдавался иногда «корм приездной», знаменовавший прибытие посольства в столицу. После заключения дипломатического соглаше ния или просто после аудиенции мог назначаться «корм почестной» — добавка к поденному. В 1592 году, напри мер, в день аудиенции у Федора Ивановича польский по сланник П. Волк, члены его миссии и свита (всего 35 че ловек) получили следующую «еству»: 3 баранов, «ялови цу», 2 тетеревов, 2 утят, 10 кур, калач крупитчатый, ка лач «смесной», 15 калачей «толченых», по ведру меда вишневого и малинового, по 2 ведра меда «боярского» и «обарного», 3 ведра паточного меда, 15 ведер меда «кня жого», ведро вина, ведро сметаны, пуд масла и 300 яиц.

Количество и качество «корма» зависели еще и от по честей, оказывавшихся данному посольству. Эта зависи мость четко прослеживается со второй половины XVI в.

Если Поссевино получал даже пряности («пряные зе л ь я » ), то посольству П. Юстена «корм велели давати менши прежних свейских послов». Это был знак нераспо ложения государя, как и размещение шведов на Ногай ском подворье. Когда в 1563 году литовские послы не вы полнили распоряжения приставов и отказались въезжать в Москву в указанное время (вечером, а не утром, по скольку из-за военных действий пышной встречи им не полагалось), то царь приказал выдавать послам съестные припасы в таком количестве, что «толко б мало им мочно сытыми быти». В 1607 году в ответ на угрозу польских послов самовольно уехать из Москвы им было велено «за их дурость корму давати всякого половину» 1 9.

Подобных примеров много, однако не заслуживают доверия некоторые известия иностранцев о полном лише нии послов продовольствия. Так, И. Гофман утверждал, будто за отказ титуловать Грозного царем («императо ром») ему два дня не давали ни пищи, ни воды 20. Но по отношению к представителю Габсбургов это еще тем ме нее вероятно, что несколько ранее по аналогичному пово ду литовскому дипломату А. Станиславичу царь лишь «почестного корму послати не велел, а велел ему дати корм рядовой». И уж вовсе неправдоподобно сообщение И. Массы: по его словам, в 1601 году Борис Годунов, раз гневавшись на Л. Сапегу, посла Сигизмунда III Вазы, вы нудил членов посольства по дорогой цене покупать даже воду 22. Если Иван Грозный в гневе еще мог допустить такую выходку, то осмотрительный Борис Годунов никог да бы не пошел на подобное нарушение посольского обы чая. Скорее всего эту легенду распространяли сами же посл!?1 с целью показать жестокость царя и подчеркнуть характер перенесенных ими лишений.

«Убавка корма», а также отказ в отдельных его разно видностях были знаком царского нерасположения, сред ством воздействия на послов в рамках русского посоль ского обычая. Но полностью прекратить снабжение про довольствием считалось невозможным, ибо это было уже нарушением самого посольского обычая, многие нормы которого покоились на представлениях о после как госте государя.

Глава V ПУТЬ ВО ДВОРЕЦ о т ПОДВОРЬЯ д о КРЕМЛЯ В России XVI в. за дипломатами всех стран и всех рангов признавали безусловное право быть принятыми го сударем, что являлось первым из основных прав посла.

Число аудиенций у царя, которых удостоивался ино странный дипломат, зависело от его ранга, от характера миссии и отношений между двумя странами. Это число могла быть большим или меньшим, но по крайней мере единожды перед царскими очами представали даже про стые гонцы. Послы и посланники бывали на аудиенции не менее двух раз — обязательным считалось представление их государю и прощание с ним («отпуск»). В приеме от казывали в редчайших случаях. Так, в 1577 году Иван Грозный не принял* шведского гонца, потому что «он ла тыш, молодой человек». А через восемь лет другому по сланцу Юхана III, привезшему грамоту, где шведский ко роль вспоминал, по-видимому, обиды, нанесенные ему Иваном Грозным, было сказано: «Очей своих государь наш (Федор Иванович. — Л. Ю.) видети тебе не велел для того, что с тобою прислал Яган король грамоту с укори тельными словы про отца государя нашего» 1.

Из всех аудиенций, назначавшихся послу, самой тор жественной была первая, на которой он представлялся ца рю, вручал грамоты и подарки.

О времени предстоящей аудиенции послов официально извещали заранее, потом предупреждали накануне и еще раз напоминали в утро назначенного дня. В конце XVI в.

послы предварительно получали подробное предписание о правилах придворного этикета и о том, как им следует се бя вести по дороге в Кремль и во дворце. Беседу проводи ли приставы или посольские дьяки. Они ж е задолго до дня аудиенции начинали просить у прибывших дипломатов привезенные ими грамоты. Иногда с этой целью на подво рье к послам «великим» являлись даже специальные де легации, состоявшие из бояр и думных людей, чтобы по лучить посольские документы или хотя бы прочесть их: в зависимости от содержания грамот послам при следовании на аудиенцию и в самом тронном зале оказывалась большая или меньшая «честь». Впрочем, лишь гонцы отдавали свои грамоты до приема у государя, да и то не часто. Как правило, подобные попытки оказывались безуспешными, и церемониал первой аудиенции строился «вслепую», в за висимости от общего состояния двусторонних отношений в данный момент. Но в дальнейшем, если посол еще раз представал перед государем, церемониал последующих аудиенций корректировался в зависимости от характера его миссии.

Обычно иностранных дипломатов сопровождали на аудиенцию их же приставы.

За крымскими и ногайскими послами прибывали толмачи Посольского приказа. При ставы отправлялись из дворца, когда там все уже было го тово к приему, и послы к условленному часу тоже должны были приготовиться и ждать, чтобы выехать немедленно по прибытии приставов на подворье. В посольской книге с возмущением описано поведение посольства Ю. Ходкевича в 1566 году, члены которого ввели оскорбительное для русского государя новшество («у тех послов ново учало быти»): как раз в то время, когда им нужно было ехать в Кремль, они решили отстоять обедню в церкви у себя на подворье и не вышли к приставам до ее окончания. Сдела но это было с очевидной целью — заставить ждать себя во дворце, чем Ходкевич «с таварыщи» надеялись поднять престиж короля. «А у прежних послов того в обычае не было, чтобы государю послов долго ждати» 2, — с осужде нием говорится в посольской книге. Долгое ожидание бы ло унизительно для царя, и на следующей аудиенции Иван Грозный отплатил представителям Сигизмунда II Августа той же монетой: приставы доставили их в Кремль к положенному сроку и вынудили ждать, пока царь отсто ит обедню в Благовещенском соборе.

Приблизившись к подворью, на котором размещались иностранные дипломаты, приставы спешивались у ворот, а послы в это время появлялись на крыльце. Затем те и дру гие медленно сходились посреди двора, причем первые стремились отнести место встречи ближе к воротам, а вто рые — ближе к лестнице, чтобы таким образом пройти меньшее расстояние: это было «честнее». Если посольство было размещено на нескольких частных подворьях, оно должно было загодя собраться на одном, куда и приезжа ли приставы. Численность отправленного с ними почетно го эскорта, который должен был сопровождать иностран ных дипломатов на аудиенцию, зависела от ранга и значе ния данной миссии. Если имперского посла А. Дона эскор тировали 120 русских дворян и детей боярских, то при бывшего в том же году от императора гонца Б. Мерле — всего 20.

Следовать на аудиенцию, как и въезжать в город, пос лы должны были непременно верхом или в санях. Редкие исключения, которые могли быть превратно истолкованы как пример самовольного нарушения обычая в ущерб го сударевой «чести», старательно объяснялись в посольских книгах, указывались причины, побудившие в данном слу чае отступить от правила. Когда А. Дон с немалым, надо полагать, трудом добился разрешения следовать на ауди енцию в собственном экипаже («в возку немецком непо крытом»), то посольский подьячий, описавший этот факт, счел необходимым оговориться: имперский посол ехал в экипаже, ибо «у него болезнь в ногах, камчюг («камчуж ной болезнью» на Руси называли подагру. — Л. Ю.), и он бил государю челом, что верхом ему ехати не мочно» 3.

Дело происходило в 1597 году, при Федоре Ивановиче, но при его отце такое нарушение принятого порядка вряд ли было возможно даже при «челобитье» посла: Грозный с его подчеркнутой приверженностью к традиции не посчи тал бы эту болезнь уважительной причиной для пренебре жения этикетом.

Обычно время посольских аудиенций назначалось на первую половину дня. Правда, Иван Грозный принимал иногда крымских послов «после вечерни» (по окончании вечерней службы в Благовещенском соборе), а Т. Рэн дольф, посол и доверенное лицо английской королевы, од нажды был приглашен во дворец даже глубокой ночью, но в этих случаях прием у царя носил подчеркнуто неофици альный, частный характер. Самым удобным и естествен ным для высочайшей аудиенции в Москве считали время между заутреней и обедней. Это было обусловлено еще и тем, в частности, что после приема во дворце послов могли пригласить на торжественный обед, а обед по русским обычаям устраивался примерно в полдень.

Но были и другие причины, более важные. Когда в 1595 году М. И. Вельяминову в Праге предложили быть на приеме у императора Рудольфа II «после стола, о вечер не», он решительно воспротивился, заявив, что в такое время «на посолство ехати непригоже». И дело тут не только в щепетильном следовании правилам, принятым в России. Аудиенция — это «честь» для посла и одновре менно знак уважения к приславшему его монарху, что должно проявляться всенародно, публично. Значит, «не пригоже» послу ехать во дворец по вечерней Праге, когда на улицах малолюдно. В итоге Вельяминов добился, чтобы аудиенцию перенесли на первую половину дня — «по рус скому обычаю» 4.

В Москве посольское шествие в Кремль обставлялось с еще большей пышностью, чем въезд в столицу. По свиде тельству иностранцев, толпы москвичей заполняли улицы, если посольство было значительным, на Красной площади прекращалась торговля. С. Герберштейн писал: «Из окре стностей и соседних мест по приказанию князя созывают народ, крепостных людей и воинов всякий раз, как надоб но вести во дворец знатных послов от иностранных госу дарей;

около этого времени запираются все лавки и ма стерские в городе, продавцов и покупателей гонят с пло щади...» 5. Хуан Персидский (перс-католик, воспитанник испанских иезуитов), с восточной цветистостью описывая следование шахских послов на прием к Борису Годунову в 1600 году, сообщал, будто в такие дни «указом объявляет ся, чтобы никто не работал». Он наивно считал это вели чайшим благом для русских, которые, по его мнению, «в обыкновенные праздники в течение года ничуть не стесня ются работать целый день» 6. Что касается специального царского указа, это известие можно оставить на совести рассказчика, не отличавшегося особой объективностью. Но факт, что первые аудиенции наиболее значительных по сольств часто назначались в Москве на воскресные и праздничные дни.

Автор «Казанской истории» писал, что иностранные послы прибывают в Россию «с честию и з дары на бол шую славу самодержцу нашему» 7. Да и Герберштейн с присущей ему проницательностью сумел верно оценить смысл этого многолюдства — «толпами подданных пока зать чужестранцам могущество князя, а такими посоль ствами от иностранных государей явить всем его вели чие» 8. Впрочем, иностранцы сильно преувеличивали эле менты государственной регламентации такого обычая, считали его именно «мероприятием», что не совсем так.

Сотни и тысячи любопытных москвичей сами, без всякого принуждения, стекались полюбоваться зрелищем посоль ского шествия, посмотреть на чужестранцев, и не случай но, как замечает тот же Герберштейн, женщины в эти дни н а р я ж а л и с ь и румянились, как на праздник, хотя у ж их то никакие указы не обязывали выходить на улицу.

С помощью этой праздничной атмосферы, которая сама по себе питала представление о величии царской власти, решались порой и проблемы внутриполитического поряд ка. Так, в 1598 году, когда на престол только что вступил Борис Годунов, явившемуся в это время в Москву импер скому гонцу М. Шиле предложили назваться не гонцом, а послом. Сам Шиле впоследствии писал, что такое предло жение, нарушавшее общепринятые дипломатические нор мы, сделано было «ради большего стечения народа в почет великому князю» 9. Чем выше ранг представителя ино странной державы, тем торжественнее обставлялось его шествие во дворец. Шиле был первым дипломатом, при бывшим к Годунову-царю, и из этого обстоятельства сле довало извлечь все возможные выгоды, ибо новый госу дарь, не вполне законным путем добившийся верховной власти, еще нетвердо чувствовал себя на престоле Рюри ковичей.

Поминки, привозившиеся послами, также выставля лись на всеобщее обозрение — их богатство служило цар ской «чести». Однако у Шиле, претерпевшего в пути мно жество приключений (при проезде через польские земли его ограбили и едва не убили), не оказалось ничего для подарка царю — все отняли. Чудом сохранились лишь «часы боевые» (с боем). Дьяк В. Я. Щелкалов осмотрел их и нашел, что они годятся в качестве подарка. Но для публичного шествия одних часов явно было недостаточно.

Тогда из казны выделили ряд вещей, которые Шиле от своего имени должен был поднести царю. Его свита — свита простого гонца — оставляла, видимо, желать лучше го, поэтому при следовании Шиле на аудиенцию в Кремль эти «дары» несли люди самого Щелкалова, обряженные немцами 1 0. Для большей торжественности аудиенция бы ла приурочена к празднованию победы над войсками си бирского хана, когда по всем московским церквам три дня звонили в колокола. Богатые поминки, не соответствовав ший рангу гонца пышный эскорт, едущий по улицам под победный перезвон, — все это поднимало в глазах народа авторитет нового государя, чему Борис Годунов в первые недели своего царствования придавал немалое значение.

С 70-х годов XVI в. на пути следования посольского поезда начали выстраивать стрельцов. Вначале им надле жало стоять непосредственно у дворца, а с 80-х годов — и вдоль городских улиц. Длина стрелецкого строя могла $ быть различной. Для гонцов стрельцы выстраивались только возле дворцовых лестниц, для посланников — по Красной площади, а также внутри кремлевских стен;

при проезде послов «великих» стрелецкие шеренги порой тя нулись от подворья до царской резиденции. В руках стрельцы держали «ручницы» (пищали), но иногда стоя ли и без оружия (например, в течение всего 1594 г. во вре мя траура по царевне Федосье, рано умершей дочери Федора Ивановича). Некоторые иностранные дипломаты писали, что стрельцы отдавали им честь оружием. А Т. Смит, английский посол, приехавший в Москву в те дни, когда на столицу наступали войска Лжедмитрия I, утверждал, будто настоящие стрельцы отправились вое вать с самозванцем и при проезде английского посольства на улицах стояли обыватели, наряженные в стрелецкое платье.

Курьеры («гончики»), сновавшие между царскими по коями и посольским поездом, который двигался к Крем лю, следили за скоростью движения, приказывали приста вам то поторопиться, если во дворце все было готово к на чалу аудиенции, то ехать потише, если там возникали ка кие-нибудь непредвиденные осложнения. Но вообще по сольское шествие было чрезвычайно медленным. Часто впереди пешком шли свитские дворяне с бархатными по душками — на них были разложены и выставлены на все общее обозрение грамоты и подарки. Все это придавало шествию церемонную величавость.

Следование во дворец крымских и ногайских послов обставлялось несравненно проще. Для них не выстраивали стрельцов, русский эскорт был малочисленнее, входили в него лица менее знатные, и зрителей собиралось меньше.

В XVII в. ханских посланцев вели во дворец даже пеш ком, что было обусловлено не только относительно слабой заботой русских государей о своем престиже в Крыму, но и воспоминаниями о послах Золотой и Большой Орды — воспоминаниями, заставлявшими намеренно подчеркивать изменившееся соотношение сил между Русью и Ордой.

У ГОСУДАРЕВА ПОРОГА Восточная дипломатическая практика знала некоторые унизительные для послов-христиан правила следования на аудиенцию. В Персии, например, в воротах шахского дворца на «гяуров» одевали особые туфли, чтобы те не ос квернили землю своей обувью. Их путь по двору иногда тут же вслед за ними перекапывали, а иногда посыпали песком, и обратно послы должны были идти строго по той же песчаной дорожке, не сходя с нее ни на дюйм 11. Ниче го подобного в русском посольском обычае не было. При следовании на аудиенцию действовало лишь одно незы блемое правило: послы должны были спешиться в Кремле, не доезжая дворцовых лестниц. Такие же нормы суще ствовали и 'в частном быту русского общества XVI — XVII вв. — подъехать верхом прямо к крыльцу значило проявить неуважение к хозяину.

Чем больше было расстояние, которое дипломат проез жал в седле или в санях от кремлевских ворот по напра влению к царским палатам, тем «честнее» для него.

Поэтому гонцы спешивались раньше, чем посланники и послы, а свита — раньше, чем члены посольства. Послед ним сходил с коня глава миссии. Одновременно с ним спе шивался «болший» пристав, а остальные приставы — вме сте со свитскими дворянами. С конца XVI в. спешивание в Кремле было принято у здания Казенной палаты. Импер ские послы спешивались обычно у ее «середнего быка»

(контрфорса), посланники — «у второго окна», гон цы — «у первого быка». Польско-литовские дипломаты пользовались правом более близкого подъезда, чем пред ставители других держав. Они тоже сходили на деревян ные мостки, тянувшиеся вдоль здания Казенной палаты к паперти Благовещенского собора, но уже не «у середнего быка», а «у последнего окна»;

послам «великим» разре шалось прямо с седла ступать на подъездной помост лест ницы, которая вела на паперть Благовещенского собора.

В русско-литовской дипломатической практике значе ние церемониала было особенно велико, ибо каждая сторо на прекрасно знала все представления другой относитель но «чести» и «безчестья». И в середине XVI в., когда Си гизмунд I Август не признал царского титула Грозного, королевских посланцев часто заставляли спешиваться дальше от дворца, чем это было принято в первой полови не столетия. В отчете литовского посольства 1556 года го ворится: «И когды есмо на замок (в Кремль. — Л. Ю.) приехали, не дали конным к столбе (лестнице. — Л. Ю.) приехати, яко бы могло быть о десять сажень до столбы, але почалися мешати и бити служебников некоторых и возниц батогами». Завязалась потасовка, из которой, если верить отчету, послы вышли победителями: их «служеб ники», оттеснив русских, руками сумели дотянуть сани, где сидели представители короля, до самых ступеней Бла говещенской паперти. «Праве (почти. — Л. Ю.) на сту пень поставили» 1 2, — хвалились послы. Бывали и другие случаи, когда литовские дипломаты «сильно» пытались пробиться на конях к дворцовым лестницам.

Более далекое место спешивания могло быть и репрес сивной мерой по отношению к послам, которые по той или иной причине вызвали недовольство государя. В 1570 году посольство Я. Скратошина отказалось по приглашению приставов немедленно ехать на аудиенцию, после чего бы ли высланы стрельцы, чтобы не допустить послов к Благо вещенской паперти и заставить их спешиться возле Ар хангельского собора, где в те годы обычно сходили с коней литовские гонцы, а также послы датского и шведского ко ролей, которых Иван Грозный не признавал «братьями».

Правда, сами литовские дипломаты, вернувшись на роди ну, утверждали, что против них были высланы не стрель цы, а царские «опричинцы» с кнутами 1 3. Как бы то ни было, но инцидент получил широкую огласку, последова ли жалобы, и позднее русские послы в Вильно объясняли нарушение традиции таким образом: «То послом учини лось от своей гордости, не от царского величества» 1 4.

Во дворец послы входили двумя путями: первый, более длинный, вел по лестнице «у Благовещенья» на соборную паперть и далее — к переходам у Красного крыльца;

вто рой, короткий, — по Средней лестнице сразу на Красное крыльцо. Первым путем шли представители христианских государей, вторым — мусульмане: «бусурманским» ди пломатам негоже было проходить соборной папертью. Но правило это окончательно установилось лишь во второй четверти XVI в. При Василии III и крымские, и турецкие посольства часто следовали в великокняжеские палаты по Благовещенской лестнице. Для Ивана Грозного шествие (тем более торжественное) мусульман по паперти «у Бла говещенья» было неприемлемо, но в начале столетия отно шение к исламу на Руси было существенно иным: в неко торых своих грамотах, отправленных в Крым, Иван III да же дату помечал не от сотворения мира, а по хиджре. Чет кое разграничение пути следования во дворец мусульман ских и христианских дипломатов (публичного следова ния!) было вызвано ростом национального самосознания, которое в русском, как и во всяком другом феодальном об ществе, принимало религиозные формы. В 1432 году, на пример, ордынский посол царевич Мансур-Улан «садил на великое княженье у Пречистые (в старом Успенском соборе. — Л. Ю.), у Золотых ворот» московского князя Василия Васильевича 1 5. Но иго было сброшено, миновали времена, когда посланцы ордынских владык входили в кремлевские соборы, и показательно, что церемониальны ми средствами разграничивались не православие и като лицизм, а именно христианство и ислам.

Впрочем, были и другие мотивы. Датчанин А. Гильден леве, побывавший в Москве в середине XVII в., считал, что Благовещенская лестница по иной причине использу ется для приема христианских послов: они таким образом идут «в обход справа налево, а потом по другой лестнице опять направо для более продолжительной и торжествен ной пышности». По Средней же лестнице, имевшей всего девять ступеней (возможно, это связано с монголо-тюрк ской числовой символикой), проводят, как писал Гильден леве, лишь «язычников и турок», чтобы «показать им, со бакам, кратчайший путь». В рассуждениях наблюда тельного датчанина, несомненно, есть зерно истины.

Во второй половине XVI в. крымские, ногайские, ту рецкие и персидские посольства уже никогда не входили во дворец по лестнице «у Благовещенья», зато послов христиан вводили иногда по Средней. В 1566 году, когда посольство Ю. Ходкевича, не вовремя решившее «обедни слушати», сознательно опоздало на аудиенцию, царь «приговорил с бояры», что при повторении подобного ли товские послы будут введены во. дворец по Средней лест нице, и этим же путем, в нарушение обычая, их заставили идти после аудиенции. Через четыре года бояре грозили Средней лестницей польскому посольству Я. Скратошина, а в 1588 году по ней шел на прием к Федору Ивановичу англичанин Дж. Флетчер — впоследствии автор знамени того сочинения «О государстве Русском». Незадолго перед тем русский гонец в Англии был «невежливо» принят ко ролевой Елизаветой I, кроме того, против английских куп цов интриговали в Москве их голландские конкуренты, которых поддерживал глава Посольского приказа дьяк А. Я. Щелкалов, и все эти обстоятельства, ухудшавшие русско-английские отношения в тот период, отразились на приеме Флетчера. Ему не была организована встреча пе ред посадом, его заставили спешиться необычайно далеко от дворца, у Архангельского собора, и вхождение во дво рец по Средней лестнице — это одно из церемониальных унижений, которым подвергся Флетчер.

Когда послы шли к государю, то во дворе, на паперти, на лестницах и лестничных переходах стояли не только стрельцы, но и множество нарядно одетых «детей бояр ских», дворян, подьячих, «жильцов» и т. д. Это многолюд ство было продолжением уличного, но несравненно более «устройное» и чинное: все стояли в определенном поряд ке, наблюдать за которым поручалось дьякам Разрядного приказа. При Борисе Годунове в этой толпе появились де легаты от провинции — «выборные дворяне от городов», символизировавшие единство русских земель, монолит ность государства. Иногда здесь же находились татары и люди в западноевропейском платье — не то ливонские немцы, не то обряженные немцами русские дворяне. Они наглядно демонстрировали власть московских государей над различными народами. В конце XVI в., когда на ауди енцию шли английские послы, на паперти стояли даже «гости» и «торговые лутчие люди», но представителей ку печеского сословия приглашали в Кремль только для ан гличан, ибо посланцы королевы Елизаветы I придавали вопросам торговли первостепенное значение, не стесняясь обсуждать их на переговорах.

С крыльца послы попадали в сени, где находились обычно низшие придворные чины — кравчие, стряпчие, стольники, сытники, чашники и пр. Здесь, по свидетельст ву иностранцев, скапливалось до 300 человек.

В России официальные встречи от имени государя устраивались иностранным дипломатам при вступлении на территорию страны, при въезде в столицу и, наконец, на царском дворе и в самом дворце, то есть всякий раз при перемещении на качественно иную территорию: государ ство, затем столица, государев двор и дворец.


Встречи устраивались далеко не всегда и не всем по слам. В 1557 году Иван Грозный запретил «встречать»

шведов, потому что во дворце «наперед того, при великом князе Василье встречи им не бывало, а учинили им встре чу после» 17. Апеллируя к традиции, царь восстановил нормы, попранные в годы его малолетства, причем этот за прет соблюдался и позднее, вплоть до смерти Грозного. Не всегда в эти годы «встречали» и датских дипломатов, а во время военных действий между Россией и Речью Поспо литой лишались встреч и литовские посланники и гонцы (послам по сравнению с мирным временем сокращали число встреч).

В начале и середине XVI в. придворных встреч обычно бывало три: первая, «меншая», когда послы сходили с ло шадей, — на подъездном помосте;

вторая, «средняя», — на крыльце;

третья, «болшая», — в сенях. После аудиен ции «встречники» провожали послов до того места, где встречали. Соответственно «болшая встреча», состоявшая из наиболее родовитых лиц, проходила расстояние мень шее, чем «средняя», и т. д. Сам государь оставался непод вижен.

Число встреч и «встречников» сильно колебалось в за висимости от различных причин. В 1514 году турецкого посла Камал-бека «встречали» десять человек, разбитые на три группы. Но представителям прусского магистра, который считался не суверенным монархом, а «урядни ком» императора, при Василии III полагалась всего одна встреча, состоявшая из единственного «встречника». Иван Грозный оказывал Дж. Боусу большую «честь», чем Фе дор Иванович: при первом английскому послу было орга низовано две встречи — по четыре человека в каждой, а при втором — одна из трех человек. К концу XVI в. даже «великих» послов редко «встречали» более двух раз;

лишь принцу Голштинскому, несчастному жениху царев ны Ксении, в 1602 году во дворце было устроено четыре встречи.

Процессия из самих послов, их свиты и «встречников»

строилась по определенным правилам. Правая сторона бы ла почетнее, однако по узким дворцовым переходам идти в ряд было невозможно. Тут вступали в силу другие пред ставления, согласно которым находиться в подобной про цессии сзади «честнее», чем впереди. Собираясь жениться на сестре Сигизмунда II Августа, Катерине Ягеллон, Иван Грозный обещал королю, что встретит невесту перед поса дом и поедет в город впереди нее. Соответственно при сле довании в приемную палату процессию возглавляли уча стники «меньшей» встречи, наименее знатные, а «болшая встреча» шла перед послами. Посольская свита замыкала шествие, держась на некотором отдалении. Но в 1600 году польские послы захотели идти вслед за своей свитой. При ставы доложили об этом боярам, и те решительно отказа ли. Невинное, на первый взгляд, требование поляков слу жило «чести» их самих, ибо при таком построении «бол шая встреча», состоявшая из наиболее знатных лиц, шла бы не перед послами, а перед свитскими дворянами — это было совершенно неприемлемо.

В строго установленном порядке процессия подходила к дверям приемной палаты, но ее порога русские участни ки процессии уже не переступали.

Г лава VI ПРЕД ЦАРСКИМИ ОЧАМИ ДЕКОРАЦИИ И СТАТИСТЫ В 1584 году в Лондоне королева Елизавета I вместо аудиенции, которую следовало дать русскому гонцу Р. Бэкману, эстонцу по национальности, побеседовала с ним во время прогулки в дворцовом саду. В Москве это восприняли с негодованием. Королеве пришлось оправды ваться тем, что ее сад («огород») — «место честное, про хладное, блиско нашей палаты, а там никого много не пу скают» и в этом саду «нет ни луку, ни чесноку» 1.

В наказах русским дипломатам, отправлявшимся за границу, строго предписывалось настаивать на том, чтобы даже переговоры с приближенными монарха, к которому было направлено посольство, происходили непременно в его дворце, а не в каком-то другом месте. В 1519 году в Кенигсберге к русскому послу К. Т. Замыцкому явился на подворье сам прусский магистр. Принимая это как «вели кую честь», оказанную послу «государева для великого имени», Замыцкий тем не менее говорил магистру: «И ты, господине, поиди к себе, и яз тебе у тебя речи своего госу даря говорю, а здесе мне речей тебе великого государя своего непригожь говорити!» 2. Дворец — такой же атри бут монаршего «чина», как скипетр или корона. Прием посла в ином месте был знаком неуважения к его повели телю: словам, произносимым от лица государя, неприлич но звучать вне дворцовых покоев. И лишь крайне трудное положение государства, стоявшего перед угрозой военной и политической катастрофы в конце Ливонской войны, за ставило Ивана Грозного согласиться с оскорбительным требованием польского короля и отправить послов в ла герь Стефана Батория под Великими Луками.

В Москве и в других городах, временно служивших ре зиденцией русских государей, иностранных дипломатов принимали всегда в царских палатах. Это правило почти не знало исключений. Л и ш ь в 1567 году литовский по Н сланник Ю. Быковский предстал перед Грозным посреди воинского стана.

Внутри дворца место аудиенции не было связано ни с рангом дипломата, ни с отношением к нему и к его госуда рю. Однако в России XVI в., как и в Западной Европе, су ществовало разделение аудиенций на официальные и ча стные. Последние не заменяли, но дополняли первые.

Частные аудиенции были не обязательны и при Иване Грозном проходили обычно в полудомашней обстановке Постельной палаты.

В 1579 году Стефан Баторий, чья переписка с Грозным изобиловала взаимными ироническими выпадами, упре кнул царя в непонимании смысла слова «маистат» (вели чество). Через год на переговорах с А. Поссевино бояре, вспоминая этот упрек, объясняли: «А велит у себя госу дарь быти послом, то к его лицу, ино то большая честь по слом;

пришлет же государь, а велит привести послов к своему маистату, ино то к его государству, а не к его лицу, ино того хуже». Впрочем, рассуждения бояр носят отвле ченный, даже, пожалуй, схоластический характер. На практике происходило сращивание понятий «государев» и «государственный», выражавшихся одним словом — «го сударский». Частная аудиенция у царя, во время которой он лично вел переговоры с послами, хотя и считалась для последних большой «честью», но возможна была лишь после официальной, публичной. Такой же порядок преду сматривали и наказы послам, выезжавшим из Москвы за границу. Когда один из русских дипломатов, находясь в Вене, не сумел дождаться приема в тронном зале и посе тил тяжело больного императора в его спальне, то, опаса ясь наказания за «поруху» государевой «чести», он в ста тейном списке оправдывал свой поступок тем, что «цесарь вельми хвор» и официальной аудиенции вообще могло не быть.

В середине XVI в. Грановитая палата Кремлевского дворца чаще служила местом не аудиенций, а торжествен ных обедов, устраивавшихся в честь иностранных дипло матов;

посольские аудиенции постоянно начали проходить в ней уже с X V I I в., хотя послы бывали здесь и при Году нове, и при Федоре Ивановиче, а изредка — и при Иване Грозном. Но обычно Грозный принимал послов или в «Столовой избе брусяной», или в «Середней подписной»

палате, она же — Золотая (своды ее были покрыты роспи сью по золотому фону, отсюда и название палаты). В по следней, как правило, проходили аудиенции в третьей че 5- тверти XVI в., а в «Столовой избе» — при Иване III, Василии III и Иване Грозном в начальную пору его пра вления.

Все возраставшая пышность посольских приемов тре бовала соответствующих декораций: «брусяные» палаты уже не отвечали ни новому положению Русского государ ства, ни значению и престижу его верховной власти. Вме сте с тем место аудиенции внутри дворца не зависело, по видимому, ни от ранга дипломата, ни от характера отно шений с приславшим его монархом, и трудно определить, чем руководствовался царь, выбирая одну из трех парад ных палат в одном случае и другую — в другом. Возмож но, это были соображения самого обыденного свойства, ко торые тем труднее реконструировать, чем они обыденнее:

ремонт сеней или самой палаты, возобновление настенной живописи после пожара, неисправность печей или дымо хода, сильный ветер в окна и т. д.

В каждой из трех палат имелось тронное возвышение, на котором располагался престол («царское место»). В «Столовой избе» трон стоял с восточной стороны палаты, ближе к «красному» углу. В отчете литовского посольства 1556 года отмечается, что царь сидел «недалеко от кута (угла. — Л. Ю.) в избе, по левой стороне входячи до из бы» 4. В Золотой палате тронное возвышение находилось в юго-восточном углу, между двумя окнами. Любопытно, что в Магнавре, аудиенц-зале византийских императоров, трон тоже размещался ближе к углу, и аналогичное поло жение великокняжеского престола могло быть подсказано Ивану III греческими сановниками, приехавшими в Моск ву вместе с Софьей Палеолог. Эту норму унаследовали от Палеологов и турецкие султаны, которые после падения Константинополя усвоили многие элементы византийского придворного этикета. Как пишет русский посол Г. Нащо кин (1592 г.), султан на аудиенции сидел «в угле, к две рем стороною» 5. В то же время королевский престол в краковском и виленском замках находился у стены посе редине палаты. Так же, впрочем, располагалось и «ц;

ар ское место» Ивана Грозного в Александровой слободе, ес ли судить по гравюрам, которыми датский посол Я. Уль фельдт снабдил книгу (1578 г.) о своем путешествии в Россию.

В «Столовой избе» над престолом царя висела икона богоматери, а на противоположной стене — Николая Угодника. Последний был особенно почитаемым на Руси святым, и некоторые иностранные путешественники счи тали даже, что у русских есть два бога — Иисус Христос и святой Николай (недаром в 1597 г. имперский посол А. Дон привез в подарок Федору Ивановичу мощи именно Николая Мирликийского). В Золотой палате справа от тронного места на стене был изображен Саваоф с держа вой, а слева — царевич Иоасаф, беседующий с пустынни ком Варлаамом. Эти изображения представляли собой своего рода аллегорию двух сторон царского «чина» — устроительной власти и человеколюбивой мудрости.


Поскольку торжественные аудиенции проходили обыч но в первой половине дня, искусственное освещение не требовалось, даже в пасмурную погоду шесть окон палаты пропускали достаточно света. В яркие солнечные дни этот свет бил в лицо послам, а царский престол оставался как бы немного в тени. Никакой мебели в приемных покоях не было, лишь печь и лавки, крытые суконными, а позднее бархатными или камчатными «полавошниками»;

на подо конниках лежали расшитые «окошечники». Тронное воз вышение покрывал ковер восточной работы, спускавший ся по ступеням до самого пола. Пол тоже часто застилался коврами или ковровыми дорожками.

Лавки тянулись вдоль боковых стен, по правую и ле вую руку от царя, а также вдоль противоположной трону стены. На них, согласно местническим нормам, строго «по местам» рассаживались бояре, думные дворяне, окольни чие и дьяки. Наиболее знатные лица сидели «в правой лавке», она же — «болшая». Лавка у противоположной от царя стены («окольничее место») считалась наименее по четной, и сажали там не только окольничих (на гравюре из книги Я. Ульфельдта кроме этой лавки изображены еще три поперечные скамьи, поставленные параллельно ей друг перед другом).

Часто на аудиенциях присутствовали татарские цареви чи, воплощая собой могущество государя, имевшего при своем дворе особ царской крови. Со второй половины XVI в. эти отпрыски ханских родов регулярно появлялись на приемах мусульманских посольств, а также тех евро пейских миссий, значение которых для русского прави тельства было особенно велико. В 1586 году, например, когда шла речь об избрании Федора Ивановича на поль ский престол, на приеме посольства М. Гарабурды, кото рое вело переговоры по этому вопросу, присутствовали сразу три царевича — крымский (один из ханских род ственников, нашедший приют в Москве), касимовский и сибирский. Сидели они не рядом, а соответственно своему 5** статусу: крымский царевич — «в болшей лавке», касимов ский — «в другой лавке», то есть расположенной вдоль левой от царя стены палаты, сибирский — «в околничем месте». В середине X V I I в. мусульманские царевичи на аудиенциях, стоя по обе стороны трона, поддерживали ца ря под локти, как бы наглядно демонстрируя иностран ным дипломатам зависимость своих родов и ханств от Москвы. Но в XVI в. это не было принято. В 1590 году на приеме персидского посольства расстояние между Федо ром Ивановичем и сидевшим справа от него крымским ца ревичем равнялось сажени — так определяет его посоль ская книга. Возможно, это расстояние (2,13 м) было вели чиной постоянной, и наиболее знатные особы располага лись именно на таком удалении от царя. А. Дженкинсон, писавший, что князь Юрий Васильевич, брат Ивана Гроз ного, сидел на аудиенции в ярде от царя, указывает при близительно ту же величину — 1,80 м.

Пышные одежды всех находившихся на приеме лиц подчеркивали богатство и величие русских государей. В 1514 году для встречи турецкого посла придворным было предписано одеться так, чтобы «видети их цветно». При Василии III бояре на посольских аудиенциях бывали обычно в шубах «саженых», прочие — в «терликах саже ных» (род долгополого кафтана. — Л. Ю.), и лишь неко торые, чином поменее, — в простых шубах и «кожусех».

На протяжении XVI в. эти одежды, частично выдававшие ся из казны, становились все более роскошными. При Иване Грозном исчезали из приемной палаты люди в «ко жусех», наиболее употребительным стало «золотое» пла тье (расшитое золотом), постепенно вытеснявшее шубы. В случае официального траура одежда была более скром ной. После смерти царевны Федосьи бояре являлись на посольские приемы в «смирном платье» — одежде багро вых, вишневых, темно-зеленых и темно-синих тонов, при чем гладкой, без «саженья». В другое время в одежде пре обладали издавна любимые на Руси праздничные кра сный, желтый и оранжевый цвета.

Возможно, сведения о том, что часть этих парадных одежд специально выдавалась из казны, а также молчали вая величавость лиц, присутствовавших на приеме, в сово купности породили на Западе легенду, будто на аудиенци ях перед иностранными дипломатами сидели вовсе не боя ре, а люди простого звания, чуть ли не холопы. Шведский историк и географ Олаус Магнус, опираясь на сообщения бывавших при московском дворе соотечественников, в сво ей «Истории Северных народов» (1555 г.) писал о совет никах Василия III: «Они избирали, как это делается и по ныне, из народа значительное число похожих на вельмож мужей, убеленных сединами, с длинными красивыми бо родами, достойного вида. Их одевали в пышные княже ские одежды и сажали в благородном собрании государ ственных мужей. Считалось, что послы при своем вступле нии в зал должны быть совершенно ослеплены при виде этих людей, которые молча и торжественно сидят в своих роскошных нарядах». Как полагал Магнус, это делалось для того, чтобы послы, «смущенные таким великолепи ем», были сговорчивее 6.

Подобные истории о «северной Сарматии» и ее «тира нах» рассказывались в изобилии, но источники, из кото рых возникла данная легенда, более или менее понятны:

сказочное богатство одежд присутствовавших на аудиен ции бояр и прочих думных чинов и одновременно их нео бычайно чинное поведение, выражавшееся в полном мол чании и почти полной неподвижности, как бы вступали в противоречие. Казалось, что знатные вельможи, если они действительно были таковыми, должны и вести себя по другому, а не как статисты на сцене. Этому противоречию, производившему на послов сильный и, может быть, даже рассчитанный эффект, Магнус дал объяснение вполне фантастическое.

Придворные, сидевшие на лавках в приемной палате, время от времени вставали и снимали шапки — «к цар скому имяни» и т. д., но в целом до конца аудиенции эта обстановка оставалась неизменной;

смена декораций про исходила уже при следующих актах церемониального спектакля.

«ГОСУДАРЕЙ ЧИН ДА И ГРОЗА»

На миниатюрах летописей трон («престол») Ивана Грозного, его отца и деда изображается обычно в виде си денья прямоугольной формы с гладкой поверхностью, без спинки и подлокотников, с основанием-коробом, откуда выступают расширенные книзу концы коротких ножек, и с подставкой для ног. На сиденье справа часто лежит длинная подушка-валик, украшенная драгоценными кам нями, на которую царь опирается. В миниатюрах «Жития Сергия Радонежского» (конец XVI в.) престол великих князей московских изображен опирающимся на двух лебе дей, но это скорее художественная символика, нежели ре альная деталь великокняжеского трона. Во всяком случае, ни одно из подобных изображений ни в коей мере не напо минает очертания сохранившегося до наших дней «костя ного стула» Ивана III — древнейшего тронного сиденья русских государей;

согласно преданию, его привезла в Москву еще Софья Палеолог. Это кресло западного типа с высокой полукруглой спинкой и прямыми подлокотника ми, сплошь облицованное резными пластинами слоновой кости;

шесть его ножек покоятся на небольших фигурках львов, что у человека средневековья вызывало, возможно, ассоциации с описанным в Библии троном царя Соломона, который окружали золотые львы.

Но миниатюры летописей, как отмечалось многими ис следователями, обладают высокой степенью исторической достоверности. И можно предположить, что тронов у рус ских государей было несколько, а при Иване Грозном три как минимум: в «Столовой избе брусяной», в Золотой па лате, а также в Александровой слободе. Миниатюристы по устоявшейся традиции изображали не «костяной стул»

Ивана III, а престол другого типа, на который более всего похож также сохранившийся до нашего времени трон Бориса Годунова, присланный ему в 1604 году персид ским шахом. Его массивность, широкое сиденье, позволяв шее класть туда «саженые подушки», отсутствие подло котников и низкая, почти незаметная спинка — все это может быть соотнесено с рисунком летописей, в частности с миниатюрами знаменитого Лицевого свода.

Совсем иной трон описывают иностранцы, бывшие на приеме у Лжедмитрия I. По свидетельству Г. Паерле, это было высокое кресло из чистого серебра с позолотой, под балдахином. Вокруг него лежали четыре серебряных льва, а по обеим сторонам поставлены два грифона: один — с державой, другой — с мечом. Марина Мнишек утвержда ла, будто трон ее супруга сделан из чистого золота, что львов не четыре, а два — «величиной с волка»;

на них опираются колонны балдахина, увенчанного державой, на которой стоит «орел великой цены» 7. Трон Лжедмитрия I пропал во время событий Смутного времени — видимо, был разобран на части или целиком вывезен в Польшу.

Трудно судить, принадлежал ли он только самозванцу или использовался его предшественниками. Некоторое сходст во с этим троном имеет «царское место» Ивана Грозного в Александровой слободе, изображенное на гравюрах из книги Я. Ульфельдта: это сиденье без подлокотников, ко торое находится в неглубокой, полуовальной формы нише под балдахином — по-видимому, каменным, покоящимся на двух колоннах. Его верхняя часть на двух гравюрах выглядит по-разному: на одной она треугольная, напоми нающая завершение портала при входе в приемную пала ту, на другой — виньеточная. Прочие сохранившиеся изо бражения трона русских государей относятся уже к XVII в.

Само тронное возвышение, приподнятое над полом на одну или несколько ступеней, иногда называли «маиста том» — выраженное латинским словом отвлеченное поня тие «величества», в непонимании которого Баторий упре кнул Ивана Грозного, было, таким образом, воплощено в конкретной детали интерьера приемной палаты. Именно поэтому царь так разгневался, когда русские послы в Вильно были призваны не к лицу короля, а к королевско му «маистату» (к подножию трона). Унизительна была сама формулировка приглашения царских представителей на аудиенцию, ставившая их в зависимое от короля поло жение. «Ино то кабы некоторые незнаемые сироты, а не послы», — с возмущением писал Иван Грозный, обвиняя Батория в том, что последний приравнял русских послов к «даныцикам». В то же время шведский король Юхан III, которого царь не признавал «братом», должен был присы лать своих представителей не к самому русскому госуда рю, а, как говорил Грозный, к «нашей степени царского величества порогу» 8.

Уже при Василии III на ступенях «маистата» или на полу возле тронного возвышения стояли рынды — отроки знатных фамилий в белых одеждах и золотых нагрудных цепях. В руках они держали позолоченные топорики-чека ны на длинных обушках, положив их на правое плечо лез вием вперед и немного вверх. Рынды как почетная воору женная охрана сопровождали русских государей и во вре мя военных походов. Там их назначалось шестеро (при царевичах — четверо): трое — с «саадаками» (луками), по одному — с копьем и сулицей (коротким метательным копьем) и один — с рогатиной. Расположение рынд на по сольских приемах — справа или слева от государя, ближе или дальше — определялось степенью их родовитости, ме стническими нормами. Обычно рынд бывало четверо, а на аудиенциях менее торжественных — двое: справа и слева от царя. Л и ш ь Лжедмитрий I, который утрированно, прежде всего через чисто внешние атрибуты, стремился подчеркнуть законность и величие своей власти, к четы рем рындам с традиционными чеканами добавил пятого — с обнаженным мечом 9. Это странное для московского двора новшество, ярко характеризующее личность Лжедмитрия I, было, вероятно, продуктом его собственного «творче ства», попыткой скрыть неуверенность несколько наивной демонстрацией своего могущества. Нововведение не при вилось: после смерти Лжедмитрия I обнаженный меч сно ва исчез из тронного зала, хотя при первых Романовых число рынд на торжественных аудиенциях увеличилось и доходило до шести, правда, на приемах не всех послов, а лишь представителей Священной Римской империи, Речи Посполитой и Англии.

Присутствие в тронном зале вооруженной охраны не было принято на дипломатических аудиенциях в Западной Европе. Для объяснения этого обычая бояре в беседе с А. Поссевино ссылались на пример «Мануйло, царя грече ского» (императора Мануила Палеолога), за которым стража следовала даже в церковь. «Из давних лет во всех государствах ведетца, — утверждали бояре, — оружники около государей стоят, то государей чин да и гроза» 1 0.

Возможно, от византийских императоров эту практику за имствовали и турецкие султаны. В статейном списке И. П. Новосильцева говорится, что Селим II, принимая иностранных послов, «сидит на своем царьском месте, а подле него стоят с саадаком, да з саблью, да з будями»

(кинжалами) 1 1. Впрочем, самого Новосильцева султан принял без «оружников», чем, как заявили турки, царя «почтил», а «себя не взвысил». Для русских государей рынды на ступенях тронного возвышения также были не охраной, не стражей в собственном смысле слова, но «чи ном и грозой», знаком сана и могущества, символом дея тельной власти. Однако посольские книги не упоминают о присутствии рынд на приемах крымских и ногайских ди пломатов: демонстрация величия русских государей не могла здесь иметь такого же значения, как в отношениях с другими странами.

Иногда на ступенях «маистата» стояли особо прибли женные к государю лица. Борис Годунов у трона Федора Ивановича стоял «выше рынд», а посольские дьяки, ве давшие приемом данного посольства, размещались на од ном уровне с рындами по левую руку от царя.

Еще большее значение, чем трон, тронное возвышение и рынды, имели другие символы власти русских госуда рей, их «чина».

Самый ранний из этих символов — длинный пастыр ский посох-костыль с характерным Т-образным навершь ем. На некоторых миниатюрах летописей концы этого на вершья, в отличие от архиерейских посохов, немного при подняты вверх и образуют подобие слабо изогнутого сер па, выпуклой стороной обращенного к собственно посоху, который изготавливался из нескольких насаженных на де ревянную основу резных коленец моржовой или слоновой кости (первые княжеские посохи были, вероятно, просто деревянными) и заканчивался острием. Костяной посох из Оружейной палаты, по преданию принадлежавший Ивану III, был, по-видимому, изготовлен в конце XV в. новгород скими мастерами. Он сделан из моржовых клыков, ценив шихся тогда весьма дорого. В 1476 году во время похода на Новгород Иван III получил в дар от новгородцев «ры бьи зубы», причем счет им велся поштучно, а не на пуды, как было принято позднее. Возможно, из этих «рыбьих зу бов» и сделан сохранившийся до нашего времени велико княжеский посох. Его коленца украшены тонкой резьбой, изображающей различных зверей и птиц в растительном декоре, а на рукояти вырезана человеческая голова. Как считает А. В. Чернецов, эта голова выражает представле ния о властителе, его державных правах на землю (стра ну) и все ее естественные богатства 12. В какой-то степени и сам посох в руке государя мог ассоциироваться с осью мира — образом «мирового древа», распространенным в мифологии многих народов, в том числе и русского.

Были также великокняжеские посохи из «индейского»

черного дерева, богато украшенные драгоценными камня ми, но парадный посох Ивана Грозного и русские, и ино странцы считали изготовленным из кости единорога («ин рога») — мифического зверя, до X V I I в. служившего од ной из самых распространенных эмблем русской государ ственной власти. Изображение «инрога» имеется на «ко стяном стуле» Ивана III, оно же помещено в центр боль шой печати его внука. По легенде, широко известной и на Руси, и в Византии," и в Западной Европе, этот зверь отли чался силой и необычайным бесстрашием. С африканским носорогом никакого внешнего сходства он не имел. Его представляли в виде белого коня с длинным прямым ро гом, вертикально растущим между ушей, со шкурой из меди, что позволяло ему без всякого для себя вреда пры гать в глубочайшие пропасти. «Инрог» — существо беспо лое. Срок его жизни — 532 года, после чего он якобы при ходит к берегу моря, сбрасывает свой рог и умирает, а сброшенный рог превращается в гигантского червя, из ко торого появляется новый зверь, подобный прежнему. Сила и отвага, неуязвимость и способность к возрождению — все эти свойства, приписывавшиеся легендарному «инро гу», обусловили выбор его в качестве одной из основных эмблем великокняжеской и царской власти. Древнерус ские книжники сравнивали с единорогом и Ивана III, и Ивана Грозного. Скорее всего обладание посохом, якобы сделанным из рога этого сказочного животного, на Руси было прерогативой государей.

Посох — древнейшая регалия великих князей москов ских (как, впрочем, и королей Франции и Швеции). При Иване III, Василии III и вплоть до последних лет царство вания Ивана Грозного на посольских аудиенциях посох постоянно был при государе. Но со временем его значение изменилось: из основного атрибута государева «чина» он стал второстепенным по сравнению со скипетром и держа вой. По наблюдению Д. фон Бухау, посетившего Москву в 1575—1576 годах, посох, который раньше царь использо вал вместо скипетра, теперь на приеме послов держит ца ревич 13. Своеобразную преемственность скипетра по отно шению к посоху можно предположить на том основании, что они изготовлялись из одного и того же освященного легендой материала. Как пишет Горсей, у Грозного был жезл из кости единорога;

царь приобрел его у купцов не мецкого города Аугсбурга (они, надо думать, не случайно привезли его в Москву). Речь здесь идет именно о корот ком жезле типа скипетра, а не о посохе, поскольку в дли ну он имел всего 3 фута 1 4. Очевидно, под западноевропей ским влиянием новая регалия заменила старую. Заменила, но вытесняла постепенно. Если даже наследника престола и не было на аудиенции, иностранные дипломаты по прежнему могли видеть посох в приемной палате, хотя уже не в правой руке царя, отныне державшей скипетр, а в каком-то футляре — «златом месте». Так, в 1579 году на приеме посланцев Стефана Батория «государь сидел в царьском платье, а в руках у государя был скифетр, а с левую руку у государя стоял индрогов посох в златом ме сте» 15. Однако после смерти Грозного старинный посох костыль окончательно исчезает с посольских аудиенций.

Восседая на троне, царь в правой руке держал ски петр, а в левой — увенчанную крестом державу. Впрочем, само слово «держава» применительно к этой регалии ста ло употребляться позднее, а в XVI в. посольские книги сооб щают, что в руке у царя было «царского чину яблоко золо тое». Если скипетр в течение всей аудиенции находился у государя, то долго удерживать на ладони тяжелое «ябло ко» было трудно (держава XVII в., которая хранится в Оружейной палате, весит свыше 3 кг). При Иване Гроз ном возле трона стоял на подставке драгоценный ларец, куда царь клал державу, — вскоре, по-видимому, после торжественного начала аудиенции. Впоследствии подстав ка с ларцом была заменена особой пирамидой (она хорошо видна на гравюрах из книги Я. Ульфельдта). При Федоре Ивановиче его всемогущий шурин, всегда стоявший у пре стола «выше рынд», на посольских приемах иногда соб ственноручно держал царское «золотое яблоко» 1 6, что, не сомненно, имело и символическое значение. Другие «ближние» люди при других государях подобной чести никогда не удостоивались.

Государь находился на аудиенции в облачении желто го цвета ( царевич — красного). Царское платье в XVI в.

имело две разновидности — «болшее» и «меншее», в X V I I в. — «большого чина» и «малого чина». Строгое функциональное их разграничение происходит лишь в X V I I в., хотя уже Иван Грозный изредка принимал ди пломатов низшего ранга в «меншем» платье. Парадное царское одеяние из-за золотого шитья и драгоценных кам ней было неимоверно тяжелым. Тяжесть его усугублялась висевшим на груди массивным золотым крестом и нагруд ными цепями, также золотыми («чепи», «ланцухи»).



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.