авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ

Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

«Тверской государственный университет»

Кафедра русского языка

УТВЕРЖДАЮ

Руководитель ООП

подготовки магистров

_ проф. Скаковская Л.Н.

«_»_ 2012 г.

Учебно-методический комплекс по дисциплине «ФИЛОЛОГИЯ В СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ»

(1 курс, 1 семестр) (наименование дисциплины, курс) 032700 - Филология (шифр, название направления подготовки) Преподавание русского языка как иностранного (название специализированной программы подготовки магистров) Квалификация (степень выпускника) – магистр Форма обучения – очная Обсуждено на заседании кафедры Составитель:

«16»_сентября 2012 г. _ Протокол № _1 Доктор филологических наук, проф. Волков В.В.

Зав. кафедрой Кандидат филологических наук, доц. Гладилина И.В.

Тверь ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Цели освоения дисциплины:

На основе овладения философскими концепциями в области филологии, понимания связей современной филологии и гуманитарных наук получение знаний о современной научной парадигме филологии и методологических принципах и методических приемах филологического исследования в целом и в избранной конкретной области филологии;

овладение основами методологии научного познания при изучении различного вида тек стов и коммуникаций, методами и приемами речевого воздействия в различных сферах коммуникации;

формирование умений совершенствовать и развивать свой интеллекту альный уровень и адаптивные способности в изменяющихся условиях профессиональной деятельности.

Место дисциплины в структуре ООП магистратуры.

М.1. Общенаучный цикл. Базовая часть.

Для изучения дисциплины необходимы знания, умения и компетенции, полученные обучающимися в бакалавриате.

Место учебной дисциплины – в системе дисциплин общенаучного цикла.

Общая трудоемкость дисциплины составляет 6 зачетных единиц.

Общее количество часов – 216, в том числе 18 лекц., 36 практ.

Компетенции обучающегося, формируемые в результате освоения дисципли ны:

способность совершенствовать и развивать свой интеллектуальный и общекультурный уровень (ОК-1);

способность к самостоятельному обучению новым методам исследования, изменению научного и научно-производственного профиля своей профессиональной деятельности (ОК-2);

способность самостоятельно приобретать с помощью информационных технологий и использовать в практической деятельности новые знания и умения, в том числе в но вых областях знаний, непосредственно не связанных со сферой деятельности (ОК -5);

способность порождать новые идеи (креативность), адаптироваться к новым ситуаци ям, переоценивать накопленный опыт, анализировать свои возможности (ОК-6);

способность демонстрировать знания современной научной парадигмы в области фи лологии и динамики ее развития, системы методологических принципов и методиче ских приемов филологического исследования (ПК-1);

способность к самостоятельному пополнению, критическому анализу и применению теоретических и практических знаний в сфере филологии и других гуманитарных наук для собственных научных исследований (ПК-4).

В результате освоения дисциплины обучающийся должен:

знать понимать и глубоко осмысливать философские концепции в области филологии, место гуманитарных наук и роль филологии в выработке научного мировоззрения;

знать современную научную парадигму в области филологии и динамику ее развития;

систему методологических принципов и методических приемов филологического и с следования;

иметь углубленные знания в избранной конкретной области филологии;

уметь совершенствовать и развивать свой интеллектуальный уровень, адаптироваться к изменению профиля деятельности;

использовать фундаментальные знания по фило логии в сфере профессиональной деятельности;

владеть основами методологии научного познания при изучении различного вида тек стов и коммуникаций;

методами и приемами речевого воздействия в различных сферах коммуникации.

Образовательные технологии Информационные и проблемные лекции и практические занятия (в том числе на основе диалогов и полилогов), самостоятельная работа студентов, информационно коммуникационные технологии, аудиторные и домашние самостоятельные и контрольные работы, подготовка и защита рефератов репродуктивного и эвристического характера, д е ловые игры.

Формы контроля Итоговая форма контроля – экзамен.

3. УЧЕБНАЯ ПРОГРАММА 1. Мультипарадигмальность и междисциплинарность методологии как важ нейшая особенность современного гуманитарного знания. Гуманитарные науки, гума нитаристика. Филология и философия на современном этапе их взаимного тяготения.

Историзм как принцип существования гуманитарного знания. Мультипарадигмальность филологии. Междисциплинарные связи, междисциплинарные области знания.

2. Повышение значимости человека как субъекта исследования в современной филологии и как ее объекта. Антропоцентризм современной гуманитаристики. Антро поцентризм филологического знания. Взаимодействие филологии с теорией человека, се миотикой, герменевтикой, теорией коммуникации, когнитивными науками как важнейшая основа современной парадигмы филологии. Филология и теория человека. «Языковая личность». Филология и семиотика. Филология и герменевтика, филологическая герме невтика. Филология и теория коммуникации. Филология и когнитивистика (когнитивные науки).

3. Системно-функциональная грамматика – грамматика с четко выраженной категориальной доминантой. Проблемы преемственности по отношению к грамматиче ской традиции. Система функций и сферы функционирования языка Система семантич е ских категорий в их языковом выражении. Соотнесенность парадигматической системы функционально семантических полей с их проекцией на высказывание – аспектуальные, темпоральные, таксисные категориальные ситуации. Языковая семантика и проблема аль тернативных грамматик в лингвометодике.

4. Проблемы взаимодействия говорящего и слушающего в рамках речевого ак та. Анализ проблем взаимодействия языковой системы и среды, позиции говорящего в отборе речевых ресурсов, важнейшую сторону его мыслительно-речевой деятельности, движение от смысла к реализации намерения в конкретном высказывании. Проблемы тео рии речевых актов. Позиции говорящего в отборе речевых ресурсов. Дискурс и дискур сивность. Специфика речемыслительной деятельности в общении. Интенциональность, ее реализация в конкретном высказывании.

5. Тенденции развития парадигмы филологии. Современные варианты методоло гических принципов и методических приемов филологического исследования. Расшире ние проблематики исследований в филологии, развитие междисциплинарных, погранич ных и прикладных исследований в современной филологии. Значимость нового языково го, литературного и коммуникационного материала;

фундаментализация исследователь ских проблем. Филологическая экология.

6. Исследование текста и коммуникации как одна новых задач филологии. По нятие текста: «узкий» и «широкий» аспекты. Общение и коммуникация. Текст и речевое воздействие. Эволюция современной стилистической системы. Специфика речевого воз действия в разных профессиональных сферах.

7. Языковой материал в его коммуникативно-обусловленной системности. Про блемы формы существования языка и языковой компетенции. Соотнесение культурно коммуникативной роли всех сфер и форм национального языка и их места в грамматиче ской компетенции русскоговорящего социума. Устная и письменная коммуникация. По нятие языковой компетенции применительно к устной и письменной речи. Культурно коммуникативная специфика различных сфер и форм национального языка. Вопрос о яз ы ковой компетенции применительно к разным сферам общения.

8. Психолингвистика в системе современного гуманитарного знания. Своеобра зие психолингвистики как науки. Ассоциативный эксперимент как основной метод психо лингвистики. Виды ассоциативных связей. Понятие ассоциативно-вербальной сети. Моде ли порождения речи в психолингвистике.

4. РАБОЧАЯ УЧЕБНАЯ ПРОГРАММА Аудиторные занятия Наименование разделов и тем Всего Практ. Из них CPC Лекции занятия ИКТ 1. Мультипарадигмальность и междисциплинарность методоло гии как важнейшая особенность 24 2 4 2 современного гуманитарного зна ния.

2. Повышение значимости чело века как субъекта исследования в 24 2 4 современной филологии и как ее объекта.

3. Системно-функциональная грамматика – грамматика с четко 24 2 4 4 выраженной категориальной до минантой.

4. Проблемы взаимодействия го ворящего и слушающего в рамках 24 2 4 речевого акта.

5. Тенденции развития парадигмы 48 4 8 4 филологии.

6. Исследование текста и комму никации как одна новых задач фи- 24 2 4 лологии.

7. Языковой материал в его ком муникативно-обусловленной сис- 24 2 4 темности.

8. Психолингвистика в системе современного гуманитарного зна- 24 2 4 2 ния.

ИТОГО 216 18 36 12 5. ПЛАНЫ И МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ ПО ПОДГОТОВКЕ К ПРАКТИЧЕСКИМ ЗАНЯТИЯМ Тема Мультипарадигмальность и междисциплинарность методологии как важнейшая особенность современного гуманитарного знания Основные вопросы:

1. Гуманитарные науки, гуманитаристика.

2. Филология и философия на современном этапе их взаимного тяг отения.

3. Историзм как принцип существования гуманитарного знания.

4. Мультипарадигмальность филологии.

5. Междисциплинарные связи, междисциплинарные области знания.

Рекомендуемая литература для самостоятельной работы Основная 1. Лингвистические исследования в конце ХХ века: Сборник обзоров / Отв. ред. Ф.М.

Березин. М.: ИНИОН, 2000.

2. Милославский И.Г. Наука о русском языке в постсоветской России // Мир русского слова. 2001. № 1. URL: http://www.gramota.ru/biblio/magazines/mrs/mrs2001-01/28_ 3. Язык в парадигмах гуманитарного знания: XXI век: Сб. статей / Под общ. ред.

В.Е.Чернявской, С.Т. Золяна. СПб.: Изд-во СПбГУЭФ. Изд-во «Лингва», 2009.

4. Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. Л.: Наука, 1974.

Дополнительная (2-3 источника по выбору магистранта) 1. Аверинцев С.С. Филология // Краткая литературная энциклопедия. М.,1972. Т. 7. Или:

Литературный энциклопедический словарь. М., 1987.

2. Арнольд И.В. Основы научных исследований в лингвистике: Уч. пособие. М.: Высш.

школа, 1991. URL:

http://www.superlinguist.com/index.php?option=com_content&view=article&id=46:2010 03-22-20-35-30&catid=2:2009-11-23-13-32-25&Itemid= 3. Винокур Г.О. Введение в изучение филологических наук. М.: Лабиринт, 2000.

4. Рождественский Ю.В. Общая филология. М.: Фонд «Новое тысячелетие», 1996.

5. Русский язык: Энциклопедия / Гл. ред. Ю.Н. Караулов. М.: Научное изд-во «Большая Российская энциклопедия»;

Изд. дом «Дрофа», 1997.

6. Трубачев О.Н. Образованный ученый // Русская словесность. 1993. № 2. Интернет журнал «Мир русского слова». URL: http://www.gramota.ru/mag_arch.html?id= 7. Соколянский А.А. Введение в славянскую филологию: Уч. пособие. М.: Изд. центр «Академия», 2004.

8. Чувакин А.А., Кощей Л.А., Морозов В.Д. Основы научного исследования по филоло гии. Барнаул, 1990.

9. Якобсон Р.О. Избранные работы. М.: Прогресс, 1985.

Материалы для самостоятельной работы ОЦЕНКА КСЕНОФОБНЫХ ИМЕНОВАНИЙ ЛИЦ В ЮРИДИЧЕСКОЙ ЛИНГВИСТИКЕ Объект размышления в данной статье – ксенонимические именования лиц, предмет – лингвоюридически значимые нарицательные антропонимические ксенонимы, а именно:

такие, которые содержат в своей семантической структуре реальные (языковые) и/или по тенциальные (контекстуально-речевые) семы ксенофобного характера, которые в лексико графической проекции могут фиксироваться пометами «уничижительное», «пренебрежи тельное» и т.п., отражающими ксенофобную коннотативную окраску именований лиц, как в характерных синонимических парах типа не кавказец, а чурка, не еврей, а жид.

«Слово имеет номинативный характер, но одновременно оно бывает носителем на ционально-культурной информации…» [4: 26], – эта основополагающая идея лингвокуль турологии лежит в основе многочисленных лингвострановедческих словарей, которые «по определению» предназначены для фиксации «чужого», отображающегося, в частности, в таких экстремальных ксенонимических явлениях, как экзотизмы и варваризмы.

Под термином ксенонимы в практике лингвистических исследований академического типа, как правило, понимаются языковые единицы, обозначающие специфические эле менты внешних культур (инонациональные реалии), как, например, доцент, кандидат на ук, меньшевик в англоязычной периодике [17: 736] или канцлер, государственный секре тарь в российской публицистике. С этой точки зрения, ксенонимична вся неосвоенная заимствованная лексика.

Для прикладной практики лингвоюридического исследования именований лиц осно вополагающим является иное представление об антропонимической ксенонимии, суть ко торого в том, что любое именование лица (как исконно или собственно русское, так и за имствованное) в определенном контексте может оказываться носителем ксенофобных коннотативных смыслов, потенциально способных модулировать экстремистские проти воправные проявления – в соответствии с формулировками Федерального закона «О про тиводействии экстремистской деятельности» – от изготовления и распространения экс тремистских материалов до создания экстремистских организаций [22].

«Французик из Бордо» в устах Чацкого – ксенонимическая снисходительно пренебрежительная ирония по отношению к иностранцу, тогда как восклицание Фамусова «Ах! боже мой! он карбонари!» выражает вполне серьезный ксенофобный ужас обывателя перед «чужим», вторгшимся в его мир. Эта ксенофобия, как говорится, личное дело Фа мусова, «его проблемы», – до тех пор, пока не перерастают в агрессию, потенциально спо собную перейти от словесного выражения в прямое физическое насилие. К примеру, при вычная деревенская забава в поэме Есенина («…То радовцев бьют криушане, // То радов цы бьют криушан») также замешана на изначально невинной ксенонимически мотивиро ванной ксенофобии, однако – в переводе на язык современных представлений – доходит до экстремизма, до убийства и сибирской каторги.

Так проблема ксенофобии оказывается предметом не только психологии, социологии и правоведения, – проблемой, с которой лишь косвенно сталкивается, обращаясь к ксено нимам, лингвистика академического типа, но и одной из важных проблем юридической лингвистики как дисциплины прикладной.

В силу прозрачности синхронной внутренней формы семантические этимоны сущест вительного ксенофобия представляются на первый взгляд совершенно очевидными: по непосредственному восприятию носителей русского языка, ксенофобия складывается из др.-гр. xenos – прилагательного (в значении ‘чужой;

чужеземный;

необыкновенный, н е слыханный, странный’ [3: 857–858;

7: 1146]) или омонимичного существительного (‘чу жеземец (в отличие от гражданина)’ [3: 857]) + …фобия (из гр. phobos ‘страх, ужас, бо язнь’ [7: 1739]) в значении «боязнь (враждебность, нетерпимость, неперен осимость и т.п.) того, что названо в первой части слова»;

таким образом, суммарное значение сущ. ксено фобия, явствующее из его синхронной внутренней формы, – «боязнь чужого, странного (человека)», «страх перед чужеземным». Однако этимология этого существительного не столь проста и в своей неоднозначности весьма поучительна, равно как и современная ди намика его семантической эволюции.

Во-первых, сущ. ксенофобия – западноевропейское, а не древнегреческое образова ние, причем из французского первоисточника вошла в русское языковое сознание и в рус ский речевой обиход ксенофобия (из фр. xnophobie ‘ненависть к иностранцам’ [5: 1170]), в то время как антонимичное сущ. «ксенофилия» (фр. xnophilie ‘любовь, симпатия к ино странцам’ [5: 1170]) в русском словоупотреблении не представлено, – наличествуют лишь семантически смежные видовые именования англоман и англомания, галломан и галлома ния, англофил и германофил и под., причем эти именования фиксируют вовсе не «любовь к немцам, французам и т.п.», а «пристрастие к английскому образу жизни, обычаям и т.п.»

[13: 39], «пристрастие ко всему французскому, слепое преклонение перед ним» [19: 143], пристрастие «ко всему немецкому» [19: 148] и т.п.

Во-вторых, в семантике др.-гр. сущ. xenos энантиосемически соединяются конверсив ные значения ‘гость’ и ‘гостеприимец (хозяин)’, наличествует весьма значимый лингво культурный фон с общим значением «доброжелательное единящее гостеприимство», ср., напр., пояснение А.Д. Вейсмана к семантике этого существительного: «По древнему об ы чаю граждане, принадлежавшие к разным государствам или странам, заключали между собою союз, по которому взаимно обязывались оказывать друг другу гостеприимство.

Этот союз домашний переходил и к детям их. Заключившие подобный союз назывались xenoi. Оттого xenos означает и того, который пользуется гостеприимством, и того, кото рый оказывает гостеприимство» [3: 857].

Русское сущ. ксенофобия усвоило из др.-гр. xenos лишь первый из энантиосемичных компонентов, причем в условиях негативного в коннотативном отношении семантическо го сужения (не просто «гость», а именно «чужой», а следовательно, потенциально враж дебно настроенный, опасный), и последовательно расширяет его до пределов, стремящих ся к «дурной бесконечности»: ныне ксенофобия – это не только «страх перед другим чело веком, иностранцем», но и «навязчивый страх перед чужим, чем-то незнакомым вообще (незнакомой культурой, другой религией, новыми идеями и т.п.)», и даже страх перед «другим» (человеком) – соплеменником по родному языку и гражданству, но отличаю щимся в социальном, культурном, психологическом и т.п. отношении. Современные сло варные толкования ксенофобии, с одной стороны, фиксируют ксенофобию уже как психи ческую девиацию или даже как болезнь, а с другой стороны, отражают последовательное расширение как сигнификативной, так и денотативно-референциальной семантики сущ.

ксенофобия, тяготеющей к пределу «чужое, а значит чуждое и потенциальное опасное – всё, что не своё», ср.: «1. Болезненный, навязчивый страх перед незнакомыми лицами. 2.

Ненависть, нетерпимость к чему-н. чужому, незнакомому, иностранному» [19: 386]);

«1.

Мед. Болезненное состояние, проявляющееся в навязчивом страхе перед незнакомыми людьми;

боязнь высоты. 2. Ненависть, неприятие, нетерпение к кому-, чему-л. незнакомо му, чужому» [13: 477].

Показательно, что оба цитированных современных филологических толкования вто рого значения ксенофобии отчетливо перекликаются в словарных идентификаторах «не нависть», «нетерпимость / нетерпение» с названием статьи 282 Уголовного кодекса Рос сийской Федерации («Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеч е ского достоинства», см.: [21]), дальнейший текст которой четко фиксирует основные а с пекты ксенофобии, ср.: «Действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, на циональности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе…» (курсив мой. – В.В.). Как видим, помимо расизма и на ционализма, как наиболее очевидных проявлений ксенофобии, речь в цитированной статье УК идет также о гендерной, языковой (лингвистической), религиозной и социальной ксе нофобии.

Как известно, содержание и объем понятия находятся в обратно пропорциональной зависимости: чем шире содержание, тем же объем, и наоборот [24: 27]. К примеру, рели гиозная ксенофобия, как видовое понятие, шире по содержанию, но же по объему, чем «просто» ксенофобия. Однако по мере видового расширения содержания понятия «ксено фобия» последовательно расширяется и его объем, включая всё новые и новые группы объектов.

Совсем недавно к числу ксенофобных оскорбительных именований в юридической лингвистике было принято относить только «брань, оскорбляющую чужую нацию», ср:

«…стоит назвать оскорбительные ксенофобские прозвища и клички, т.е. брань, оскорб ляющую чужую нацию. В русскоязычной практике это прежде всего “жид”, “чурка”, “черный”, “армяшка” и другие. В наше время обострившихся межнациональных конфлик тов именно эта группа оскорблений заслуживает самого пристального внимания юристов как разжигающая межнациональную рознь» [9: 297]. Ксенофобные именования такого ти па имеют давнюю историю, связанную, в частности, с воровским и тюремных жаргоном – «феней», где, например, чурка – не только «азиат, кавказец», но и «умственно отсталый человек», а «смуглый, чернявый человек (напр., азиат, кавказец)» именуется как черно жопый, черножопик [16: 283, 279];

некогда обиходно-нейтральное жид, свободно ис пользовавшееся, в частности, в русской классической литературе в целях именования лиц еврейской национальности и/или иудейского вероисповедания, на протяжении последнего столетия обретает все более яркую негативную окраску, что фиксируется и словарями, ср., например: «Жид, а, м. (дореволюц.). 1. В устах антисемитов – еврей (презрит.). 2. перен. В кругах антисемитов – скряга (простореч. бран.). [Первонач. не имело презрит. или бран.

оттенка, но впоследствии стало ходовым шовинистическим обозначением еврея и приоб рело черносотенно-погромный характер]» [20: 1, 868];

«Жид, Устар. прост. Презритель ное название еврея || Перен. Бранно. О скряге, скупце....» [15: 4, 130–131];

«Жид, 1. Разг.

устар. То же, что еврей… 2. Груб. прост. Презрительно, бранное название еврея» [14: 1, 483];

«Жид. Разг. Уничиж. Презрительное, бранное название еврея. Все народы, насе ляющие Союз, имеют в разговорном русском пренебрежительные клички: “чурки”, “хох лы”, “чучмеки”, “жиды”. Собеседник. 1991, 6» [18: 228]. Коннотативная энантиосемия фиксируется лишь в сопоставлении с жаргоном заключенных, ср.: «Жид. Арест. Одобр.

Умный заключенный» [12: 183].

Лингвоюридическая оценка ксенофобных словоупотреблений такого рода не пред ставляет сколько-нибудь существенных трудностей (в отличие от трудностей специально юридических, см. об этом: [6]), – прежде всего потому, что практически каждое много кратно фиксировано в академических словарных изданиях различного типа. Некоторые сложности могут возникать с относительно новыми, не вполне укоренившимися именова ниями, к числу которых относится, в частности, «лицо кавказской национальности», кото рое может восприниматься как оскорбительное, хотя объективно таковым не является.

Использование перифразы лицо кавказской национальности обусловлено необходи мостью родового обобщенного именования по этническому признаку людей, принадле жащих по преимуществу переднеазиатскому или балкано-кавказскому антропологическо му типу;

при множестве местных вариантов, они, как правило, несколько ниже ростом, чем европеоиды северных типов, с черными, нередко волнистыми волосами, кожей олив кового цвета, выпуклым носом и припухлыми губами (характеристика по материалам:

[25]).

В современной речевой практике данное словосочетание, равно как и однословное именование кавказец, приобрело этически нежелательные оценочные оттенки – неодобри тельный, иронический, уничижительный, презрительный и др. (в зависимости от контек ста), а следовательно, целесообразность его коммуникативного использования оказалась проблематичной.

Словосочетание лицо кавказской национальности в современной коммуникации не имеет в сфере общеупотребительной безоценочной лексики равноценной синонимической замены (словосочетания переднеазиатский / балкано-кавказский тип являются терминами антропологии и этнографии).

Возможные условно-синонимические эквиваленты ксенонимического типа (то есть именующие «чужого» по национальности для русской языковой среды), но лишенные внеконтекстной ксенофобной окраски: 1) чеченец, осетин, аварец и т.д. – точные видовые именования национальности (так же как говорят русский или украинец, но не «лицо сла вянской национальности»);

2) выходец – переселенец из другого края (выходец с Кавказа);

3) уроженец (женск. уроженка) – человек родом из определенной местности, родившийся в определенной местности (уроженец Грозного, грозненский уроженец);

4) гражданин, гражданка (лицо, принадлежащее к постоянному населению данного государства) – с возможными уточнениями по месту рождения, проживания и т.д., например: гражданин, постоянной проживающий в Махачкале;

5) житель – человек, который живет, проживает где-либо (житель Махачкалы). Эти ксенонимические именования лингвоюридически безукоризненны, – при условии, что контекст не провоцирует ксенофобных реакций.

Значительно сложнее для юридической лингвистики обстоит дело в ситуациях, когда необходимо рассматривать такие ксенофобные призывы экстремистской направленности, семантически индуцированные «образом врага», которые не включают прямых ксенофоб ных именований по национальности, типа «Кто не с нами – всем сосать!», «Косые уб людки вон!», «Нет сионистскому правительству» (примеры из статьи: [10]). Авторами таких граффити-лозунгов, несмотря на то что они, вероятнее всего, достаточно молодые люди, наверняка движет инерция «застойных» времен: по удачной политологической ха рактеристике этой инерции, «здесь и героизация тотальной и ежеминутной борьбы с “классовым врагом”, и повальная охота за “врагами народа”, и абсолютизация различий и противоречий между общественными системами, и сомнительно звучавшие прогнозы ти па “мы вас закопаем”, и одержимость секретностью и ксенофобией, и беспробудная “мо нолитность”…» [11: 29].

Основная трудность лингвоюридического анализа высказываний такого рода – диф фузность, неопределенность объекта агрессивной социальной ненависти (нетерпимости), как, например, в случае с призывом «Убивай цветных иммигрантов». В качестве настен ной надписи (граффити) данное высказывание оказывается адресованным самому широ кому кругу потенциальных читателей, в силу чего может вызывать самые различные по нятийные и эмоциональные реакции, а именно: понятийные реакции – «убивать» следует либо всех «цветных», либо всех «иммигрантов», либо только «цветных иммигрантов»;

эмоциональные реакции – от полной поддержки лозунга до полного несогласия и негодо вания. При этом понятие «иммигрант» оказывается соотнесенным с понятием «нерус ский», что в условиях современной России – многонациональной страны, существующей как составная часть на пространстве бывшего СССР, приводит к формированию крайне размытого, очень общего представления о «чужом вообще»: в качестве такого «чужого»

может восприниматься, к примеру, и этнический русский «иммигрант» (беженец, пересе ленец [18: 385;

и др.]) из ныне самостоятельной страны Узбекистана, и россиянин – этни ческий якут или калмык, осевший на жительство в Москве или Твери, и т.д.

С учетом сказанного, например, трудно не квалифицировать как экстремистский на бор следующих якобы «объективных» данных, тиражируемых современными российски ми ксенофобами:

«С каждым месяцем растет сопротивление иммиграции со стороны коренных жите лей!»

«54% граждан России уверены в правоте лозунга “Россия для русских!”»

«59% жителей России считают, что правительство должно ограничить приток имми грантов в страну.

Так вроде бы нейтральное сущ. иммигрант оказывается в контексте «чувства тревоги в связи с участившимися в последнее время актами нетерпимости, насилия, терроризма, ксенофобии, агрессивного национализма, расизма, антисемитизма, отчуждения, маргина лизации и дискриминации по отношению к национальным, этническим, религиозным и языковым меньшинствам, беженцам, рабочим-мигрантам, иммигрантам и социально наи менее защищенным группам в обществах…» [8].

Источники тревоги – в склонности естественных для демократического общества раз личий во мнениях трансформироваться сначала в ксенофобно-нигилистическое неприятие чужого мнения, а затем в логике метонимического переноса – в агрессивное неприятие носителей этого мнения: от отдельных людей до огромных социальных, национальных, конфессиональных общностей. Остается один шаг до ненависти и вражды – до опасности перерастания «спора о мнениях» в терроризм и открытые вооруженные столкн овения.

История нашей страны в этом отношении очень показательна. Припомним хрестома тийное восклицание: «Аристократизм, либерализм, прогресс, принципы, – говорил между тем Базаров, – подумаешь, сколько иностранных… и бесполезных слов! Русскому челове ку они даром не нужны». Пока это «спор о мнениях». Однако припомним, что произошло далее – уже в реальной отечественной истории, а не в художественной литературе: непри ятие аристократизма результировало в ненависть к аристократии и ее физическое унич тожение, неприятие царизма – в расстрел императора и его семьи, неприятие религии – в гонения на Церковь, истребление священников и т.д. Эти, как многие другие, нарицатель ные именования лиц стали восприниматься в ксенофобическом ключе, именуемые лица – как «чужие», как «враги народа».

«Вся история русской интеллигенции подготовляла коммунизм, – справедливо утвер ждал Н.А. Бердяев. – Но наступил час…, и весь строй души народной перевернулся. Это типический процесс. Кротость и смиренность может перейти в свирепость и разъярен ность» [2: 100, 102]. Современная толерантность тоже может в некий «час» трансфор мироваться в бессмысленное и беспощадное взаимоистребление «своими» – «чужих», «чужими» – «своих».

Современные ксенофобы в своих печатных материалах (перечень материалов, при знанных экстремистскими по суду, см.: [23]) называют множество самых разнообразных «чужих» – врагов, как нередко пишут, «Русского Народа». И это не только «жиды» или «чурки». Это «…евреи, армяне, грузины, цыгане, таджики, китайцы, прочие все», «ино родцы». Это «президент России», «прихожане и “священство”», «русскоязычные», «бан диты и паразиты с Кавказа, из Азии и Африки», «еврейские олигархи и орды кавказских спекулянтов-захребетников», «гастарбайтеры», «коммунисты и либералы» и т.д. – вплоть до «доморощенных шлюх, вступающих в половые связи с оккупантами», «правозащитни ков», «риэлтеров», «чиновников и милиционеров».

Даже если эти списки в печатных экстремистских материалах и не сопровождаются прямыми призывами типа «Раздавить гадов!», следует помнить: «Скрытым призывом яв ляется информация, подстрекающая к каким-либо действиям, целенаправленно форми рующая у адресата желание действовать или чувство необходимости действий. Скрытый призыв нередко дает развернутую программу действий, к которым осуществляется под стрекательство, т.е. автор (в скрытой или явной форме) программирует поведение адреса та речи» [1]. Любое именование лица в ксенофобном контексте – это именование будущей потенциальной жертвы экстремистов.

Привычная для филологов «борьба за чистоту языка» с необходимостью трансформи руется в борьбу за чистоту помыслов, в преодоление страха перед «другим», в борьбу за возвращение к античной традиции неразличения «чужого» и «хозяина» в объединяющем именовании xenoi. Кстати, как в одном слове эту мысль выразить по-русски?

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 1. Араева Л.А., Осадчий М.А. Судебно-лингвистическая экспертиза по криминальным проявлениям экстремизма // Уголовный процесс. 2006. № 4. URL:

http://www.ugpr.ru/arhiv/16_apr_2006/topic163_sudebno45_lingvisticheskaya_ekspertiza_ po_kriminalnym_proyavleniyam_ekstremizma_.html.

2. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. Репринтное воспроизведение из дания YMCA-PRESS, 1955. – М.: Наука, 1990. – 224 с.

3. Вейсман А.Д. Греческо-русский словарь / Репринт V-го изд. 1899 г. – М., 1991. – стлб.

4. Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. Три лингвострановедческие кон цепции: лексического фона, рече-поведенческих тактик и сапиентемы. М.: «Индрик», 2005. – 1040 с.

5. Гак В., Триомф Ж. Французско-русский словарь активного типа. – М.: Рус. яз, 1998. – 1174 с.

6. Галяшина Е.И. Лингвистика vs экстремизма: В помощь судьям, следователям, экспер там. – М.: Юридический Мир, 2006. – 96 с.

7. Дворецкий И.Х. Древнегреческо-русский словарь. В 2-х т. Т. 2. – М.: Гос. изд-во иностр. и нац. словарей, 1958. – С. 1041–1904.

8. Декларация принципов терпимости. Принята резолюцией 5.61 Генеральной конфе ренции ЮНЕСКО от 16 ноября 1995 года. – URL:

ww.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/toleranc.shtml.

9. Жельвис В.И. Слово и дело: юридический аспект сквернословии // Понятия чести, достоинства и деловой репутации: Спорные тексты СМИ и проблемы их анализа и оценки юристами и лингвистами. Изд. 2-е, перераб. и доп. / Под ред. А.К. Симонова и М.В. Горбаневского. – М.: Медея, 2004. – С. 289–298.

10. Костерина И. О чем говорят стены: ксенофобские граффити в ландшафте российских городов // Демос: Центр содействия проведению исследований проблем гражданского общества. – URL: http://www.demos center.ru/projects/5C8C556/AC78399/1205848868.

11. Мельвиль А. Образ другого, образ врага // 50/50: Опыт словаря нового мышления / Под общ. ред. М. Ферро и Ю. Афанасьева. – М.: Прогресс, 1989. – С. 25–29.

12. Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Большой словарь русского жаргона. – СПб.: Норинт, 2001. – 720 с.

13. Новейший большой толковый словарь русского языка / Гл. ред. С.А. Кузнецов. – СПб.: Норинт;

М.: РИПОЛ классик, 2008. – 1536 с.

14. Словарь русского языка: В 4 т. / Гл. ред. А.П. Евгеньева. Т. 1. – М.: Рус. яз., 1981. – 696 с.

15. Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. Т. 4. – М.–Л.: Изд-во АН СССР, 1955. – 1364 стлб.

16. Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона (речевой и графический портрет совет ской тюрьмы) / Авт.-сост. Д.С. Балдаев, В.К. Белко, И.М. Исупов. – М.: Края Москвы, 1992. – 526 с.

17. Таганова Т.А. Ксенонимы-русизмы в англоязычной периодике и лексикографии // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. 2010. № 4 (2). – С.

736–738.

18. Толковый словарь русского языка конца XX в.: Языковые изменения. / Под ред. Г.Н.

Скляревской. – СПб.: Фолио-Пресс, 1998. – 701 с.

19. Толковый словарь русского языка с включением сведений о происхождении слов / Отв. ред. Н.Ю. Шведова. – М.: Изд. центр «Азбуковник, 2008. – 1175 с.

20. Толковый словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. Д.Н. Ушакова. – М., 1935–1940.

21. Уголовный кодекс Российской Федерации // Кодексы и Законы РФ: правовая навига ционная система. URL: http://www.zakonrf.info/uk/.

22. Федеральный закон от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» // Гарант: Информационно-правовой портал. URL:

http://base.garant.ru/12127578/.

23. Федеральный список экстремистских материалов // Министерство юстиции Россий ской Федерации. URL: http://www.minjust.ru/nko/fedspisok.

24. Формальная логика: Учебник / Отв. ред. И.Я. Чупахин, И.Н. Бродский. Л.: Изд -во Ле нингр. ун-та, 1977. – 358 с.

25. Энциклопедия для детей. Т. 13. Страны. Народы. Цивилизации / Гл. ред. М.Д. Аксёно ва. – М.: Аванта+, 2001. – 704 с.

Тема Повышение значимости человека как субъекта исследования в современной филологии и как ее объекта Основные вопросы:

1. Антропоцентризм современной гуманитаристики.

2. Антропоцентризм филологического знания.

3. Филология и теория человека. «Языковая личность».

4. Филология и семиотика.

5. Филология и герменевтика, филологическая герменевтика.

6. Филология и теория коммуникации.

7. Филология и когнитивистика (когнитивные науки).

Рекомендуемая литература для самостоятельной работы Основная 1. Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. М.: Академический Проект, 2001.

2. Языки как образ мира: Антология / Сост. К. Королев. М.: ООО «Изд-во АСТ»;

СПб.:

Terra Fantastica, 2003.

Дополнительная (2-3 источника по выбору магистранта) Вепрева И.Т. Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху. М.: Олма-Пресс, 2005.

1.

Воробьев В.В. Лингвокультурология: Монография. М.: РУДН, 2008.

2.

Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984.

3.

Гумбольдт В. фон. Язык и философия культуры. М.: Прогресс, 1985.

4.

Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. (Любое издание.) 5.

Колесов В.В. Русская ментальность в языке и тексте. СПб.: Петербургское Востокове 6.

дение, 2006.

7. Костомаров В.Г. Языковой вкус эпохи: Из наблюдений над речевой практикой масс медиа. М.: Педагогика-Пресс, 1994.

8. Роль человеческого фактора в языке: Язык и картина мира / Отв. ред. Б.А. Серебрен ников. М.: Наука, 1988.

9. Степанов Ю.С. Семиотика. М.: Наука, 1971.

Материалы для самостоятельной работы HOMO RELIGIOSUS vs HOMO SAPIENS.

Опыт филологического анализа Проблема компактного и точного по своей внутренней форме терминологического именования человека – один из тех вызовов секулярной гуманитаристике, с которой она не может удовлетворительно справиться на протяжении нескольких последних веков.

Многочисленные определения homo как «человека частичного» отзываются – как в каче стве одной из причин, так и в качестве следствия – в многочисленных социально политических, психологических, экономических, экологических и иных катаклизмах, на которые особенно урожайным оказался XX век.

Мы привыкли к характеристике homo sapiens ‘разумный, знающий’ и нечасто вспо минаем, что в глубине своего существа человек – это homo religiosus ‘религиозный’: с од ной стороны (до грехопадения), еще не вкусивший от древа познания добра и зла и цел о купно связанный с Творцом – как созданный по образу и по подобию Его;

с другой сторо ны (после грехопадения), заново ищущий своего Создателя, как «возвращающийся» – с соответствии с этимологической внутренней формой сущ. религия – из лат. religio ‘сове стливость, добросовестность, благочестие благоговение, набожность богослужение, богослужебные обряды’ – от religare ‘связывать сзади, привязывать сзади;

заплетать, об вязывать, обвивать’ (применительно к religio букв. «восстанавливать связь») прист. re… в значении возобновления, повторности действия + ligare ‘завязывать, привязывать’.

Характеристика homo religiosus в современном десакрализованном гуманитарном сознании глубоко вторична, а в пределах агрессивно-секулярной его разновидности – пе риферийна или даже избыточна. Человек в рамках этого типа сознания не воспринимается как нечто богосотворенное, священное и, как следствие, представление о нем размывает ся, а попытки компактно охарактеризовать его сущность, последовательно умножаясь, регрессируют в «дурную бесконечность».

Если в рамках религиозного сознания представления о целостности человека могут быть выражены одним-единственным словом, отсылающим к богочеловеческим пред ставлениям и взывающим к обжению (в рамках авраамических религий – это Моисей, Христос, Мухаммед, далее иудаизм, христианство, ислам), то секулярное сознание ис ключает такую возможность;

человекобожеская неозыческая сакрализация идеологически значимых именований неизбежно ведет к деградации и гибели тех культур, которые пы таются на них опереться, как, например, в истории с обожествлением Гитлера и Сталина, нацизма и коммунизма. Это примеры «мономорфных» идеологически сакрализованных представлений, вербализации которых сводятся в предельном обобщении к одному слову.

Менее очевидна деструктивность языческих и неоязыческих полиморфных пред ставлений о человеке. В античности совокупное полиморфное представление о человеке складывалось на основе «арифметического» сложения частных мифологем;

утрируя, мож но сказать, что в античных представлениях человек – это Геракл + Прометей + Икар… (и еще Артемида, Афина, Афродита… – и так до исчерпания списка).

В современной гуманитаристике вместо античных именований богов и героев быту ет множество латинских и/или латинизированных квазитерминологических характеристик человека – как общеизвестных, так и сравнительно редких. Негласно предполагается, что их совокупность дает некое «целостное» представление о человеке с инициальным обоже ствляющим разум именованием homo sapiens. Считать эту характеристику достаточной – все равно что считать достаточным для понимания человека его отождествление с основ ным свойством античной Афины – мудростью. Однако, пока клонящаяся к закату эпоха рационализма не завершилась, представление о человеке как прежде всего о «существе разумном», а не о «существе верующем (религиозном)» остается доминирующим.

Наиболее очевидные приметы возвращения к homo religiosus общеизвестны: возро ждение Православия и других традиционных конфессий, безумный рост оккультных на строений и тоталитарных сект, повальное увлечение астрологией, гаданиями и т.п. Менее очевидно иное: кризис попыток секулярной гуманитаристики найти компактное «науч ное» определение человека, обвальный рост таких определений – как знак окончательного бессилия.

«Частичный человек», как правило, характеризуется через его взаимосвязь с отдель ными науками и явлениями действительности, которые хорошо соотносятся с первыми основополагающими рядами делений библиотечно-библиографической классификации – биологией, историей, экономикой, политикой, религией, этикой и т.д. (см.: [3]), с осново полагающими видами человеческой деятельности (познавать, творить / созидать, действо вать и т.п.). Аспекты человеческого «я» по сложившейся традиции обозначаются субстан тивно-причастными, субстантивно-адъективными или субстантивно-субстантивными сло восочетаниями типа человек познающий, человек созидающий, человек свободный, человек будущего, человек в измерениях культуры и т.п. (см., например: [11]). Латинские и/или ла тинизированные характеристики выступают как особый «знак признания» именуемого таким образом аспекта, поэтому именно на них и сосредоточим внимание далее.

Палеоантропологические характеристики homo erectus ‘прямой, «человек прямохо дящий»’ и homo habilis ‘умелый’ (высокоразвитый австралопитек) показательны как при меры крайней односторонности именования человека лишь по одной из его особенностей, причем весьма недифференцированной природы. Такие характеристики неэвристичны, из них не следует возможность дальнейшего усложнения человеческого «я», – скорее неиз бежность инволюции и деградации, как в случае с физиологической по своей сути харак теристикой homo libidos ‘сексуальный’ ( лат. libido ‘желание, влечение, стремление страсть, сладострастие, жажда наслаждений, похоть каприз, прихоть произвол’ – от безл. глагола libet ‘хочется, угодно, желательно’) или психофизиологической констатаци ей различных зависимостей в homo addictus ‘аддиктивный’. Для этих человеческих типов открыт лишь путь к homo degeneratus ‘человек деградирующий’.

Способность к обучению как типологическая черта человеческого «я», будучи вы раженной в типологизирующем двусловном именовании, сразу обнаруживает потенцию самоотрицания. Homo educandus ‘человек обучающийся’ ( лат. educere ‘выводить вос питывать’ ex- ‘из’ + ducere ‘водить, вести стоять во главе, быть главным’) и homo ignarus ‘невежественный’ ( лат. ignarus ‘неопытный, незнающий, несведущий’ in ‘не’ + gnarus ‘сведущий, знающий’) – две стороны одной медали, как по Экклезиасту («…во многой мудрости много печали;

и кто умножает познания, умножает скорбь» (Еккл 1, 18)), так и по личному опыту большинства продвинувшихся в учении: чем больше знаешь, тем более глупым себя чувствуешь, – вплоть до сократовской максимы «Я знаю, что ниче го не знаю», которая со временем и под бременем учения воспринимается уже не как шут ка, но как истина.

По устоявшейся в советские годы традиции, в основу понимания человеческого су щества полагается развитая в марксизме трактовка психики как социально и орудийно («трудово») обусловленного феномена, – в соответствии с формулировкой Ф. Энгельса:

«Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми глав ными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в челове ческий мозг…» [10: 135]. Однако человек начал говорить не потому, что в ходе совмест ной трудовой деятельности у него появилась потребность что-то сказать, но, напротив, совместно трудится потому, что у него появляются мысли, а вслед за ними и слова о том, что можно было бы сделать совместно. «В начале было Слово», – говорит Евангелие (Ин 1, 1);

в перифразе современных исследователей: «…труд – это не только и, как кажется, не столько производство материальных объектов, сколько материальное и мыслительное мо делирование мира» [1: 23].

Homo faber ‘человек-мастер, «человек умелый», «человек-производитель», «человек деятельный»’ ( лат. faber ‘мастер, ремесленник, художник;

творец, создатель’) – понятие, основывающееся на фундаментальном для материализма (особенно марксизма) представ лении о первичности утилитарной деятельности, ориентированной прежде всего на мате риальное производство. Лежащая в основе этой характеристики идея научно-технического прогресса как фактора, определяющего развитие человечества, находит еще более прямо линейное выражение в характеристиках homo technicus и homo technologicus ‘человек технический / технологический’ – понятиях, в общем случае фундирующихся на психоло гическом представлении об «орудийной опосредствованности» психики (см., например:

[8]) и различающихся тем, что в первом случае акцентируется то, чем, а во втором – как человек действует. Развиваясь до грани абсурда, эта идея вербализуется в homo informaticus и homo interneticus ‘человек Интернета’. Последняя характеристика, в оче видном противоречии с ее семантическим этимоном ( англ. net ‘сеть;

западня;

паутина’), трактуется не как «капкан», «западня», но, напротив, как источник новой «свободы», ср.:

«Интернет – это не просто очередная техническая новинка или технология. Это ключевая технология информационной эпохи. Он воплощает культуру свободы и личного твор чества, будучи как источником новой экономики, так и общественного движения, бази рующегося скорее на изменении человеческого сознания, чем на увеличении власти госу дарства» [6: 6]. Последовательно растущая зависимость человека: от простейших орудий труда – к зависимости от технически все более совершенных механизмов, далее от непод контрольных человеку информационных потоков, наконец к зависимости от одного из технических устройств, обеспечивающих возможность информационного обмена (от «всемирной паутины»), – чревата всевозрастающим разрывом индивида с его «внутрен ним человеком». Не случайно именно эпоха Интернета модулировала качественно новый вид игромании и новый человеческий тип – homo gamer ‘человек-игрок (в компьютерные игры)’ (см.: [4]). От homo faber – к homo gamer и, соответственно, от утилитарности – к самодовлеющей виртуальности, к homo electronicus – «человеку виртуальному» и далее к «электронной цивилизации», где человек превращается в «виртуальное существо», а в перспективе – в киборга (из словосочетания кибернетический организм), уже едва ли че ловека как такового. Возможен, разумеется, и иной исход – если человек вспомнит, что он – творение Божие, что его психика – не продукт орудийно опосредованной деятельности, но, напротив, что эта деятельность – продукт активности его «я».

Абсолютизация ценности какого-либо из видов труда – физического, умственного, управленческого, семейного или иного – ведет к иронически-сниженной характеристике человека как homo piger ‘ленивый’ [7] и к дальнейшим потенциально экстремистским вы водам, основывающимся на предположениях о «второсортности» того или иного вида труда, а следовательно, о «неполноценности» людей, с этим трудом связанных.

Homo socialis, или homo socius ‘общественный’ ( лат. socialis ‘товарищеский, при ятельский, дружеский общительный, общественный’ socius ‘общий, совместный;

на ходящийся в союзе, союзный’) – понятие, основывающееся на допущении, что человек может быть определен как сумма социальных ролей. Представление о человеке как homo socialis предполагает, что каждая из исполняемых им социальных ролей является общест венно полезной – для семьи, производства, государства и иных институциональных струк тур. Любопытно отметить, что социологи пользуются характеристикой homo sociologicus – «социологический человек», то есть человек как бы «по меркам социологии», и толкуют это понятие как «исполнитель заранее определенной социальной роли, в которой совме щается индивидуальное и общественное» [9: 331]. В этом смысле homo socialis – то же, что homo institutionis ‘институциональный, «человек институций»’ ( лат. institutio ‘уст ройство;

образ действия’ instituere ‘ставить строить, выстраивать;

устраивать’ in ‘«в-, на-, воз-’ + statuere ‘ставить;

устанавливать, возводить, воздвигать формулировать;

выносить постановление, принимать решение’), – человек, существующий в системе «разнообразных институций и институтов, ставших реальным продуктом эволюции чело веческого общества в бесконечном многообразии ее форм и проявлений» [12: 11], – в пре деле социальных ожиданий, как писал в свое время В.И. Ленин, – «колесико и винтик»

единого социального механизма.

В комплиментарном варианте дальнейшей разработки homo socialis предстает как homo civis ‘человек-гражданин’, в иерархии ценностей которого личные интересы подчи нены интересам «общего дела»;

в иронически-сниженном варианте предстает как homo communis ‘обыкновенный’ ( лат. communis ‘общий;

обыкновенный, обычный, общепри нятый;

общительный, доступный, обходительный, ласковый’ com- ‘вместе с…’ + munus ‘обязанность, служба, должность, пост;

задание повинность, бремя;

положение, состоя ние’), – и далее вплоть до таких его разновидностей, как homo sovetiсus – человек, кото рый приемлет ценностные установки советского тоталитаризма как личностные, и совре менный его рефлекс homo post-sovetiсus – человек, воспринявший ценностный постсовет ский «плюрализм» как «сигнал ожидать» новых «руководящих указаний» от какой-либо авторитетной социальной инстанции. Оценочно размытым в этом ряду оказывается homo novus ‘человек новый’. В классическом прочтении, это «новый человек, в словоупотреб лении древнеримской публицистики: человек незнатного происхождения, достигший вы сокого положения в обществе;


в расширит. смысле – человек, выдвинувшийся благодаря своим личным качествам;

иногда тж. в знач. новичок в какой-л. области или человек но вых взглядов, передовой человек» [2: 321];

в современном словоупотреблении очевидна энантиосемия – от синонимизации, с одной стороны, с мелиоративными существительн ы ми типа первопроходец, первооткрыватель, с другой стороны – с пейоративными выскоч ка, нувориш.

К homo socialis органически примыкает и homo ideologicus ‘идеологический, «чело век идеологии, идеи»’, – человек, живущий идеологическими штампами, оторванный от реальности. К этой же группе именований следует отнести и homo politicus ‘человек по литический’, которого, в соответствии с различным пониманием существа политики мож но отождествить, с одной стороны, с homo civis ‘человек-гражданин’, с другой стороны, с «человеком-управленцем», задача которого – гармонизировать интересы различных соци альных групп, институтов (ср.: «…практическая политика суть искусство гармонизации дисгармонизации, стабилизации-дестабилизации групповых интересов» [5: 3], с третьей – с субъектом борьбы за политическую власть, в интенциальном фундаменте которого – стремление к власти и/или к перераспределению власти.

Инструмент политиков и идеологов – homo credens ‘человек верящий’ ( лат. прич.

credens – от credere ‘вверять, поручать;

давать взаймы;

доверять, полагаться;

верить;

веро вать;

полагать, считать’), именно верящий, а не верующий, как в случае с homo religiosus.

Эта знаковая паронимия (верить – веровать) отчетливо противопоставляет религию как веру –верованиям, выступающим как эрзац религии: идеологиям социализма и коммуниз ма, «левых» и «правых», консерватизма и либерализма, глобализма и национализма и т.д.

Homo economicus ‘человек экономический’ – из homo oeconomicus ‘хозяйственный’ ( лат. oeconomicus – из гр. oikonomia ‘управление домом вообще управление, распоря жение, устройство’) – понятие, рождающееся из соединения homo faber и homo socialis. В этом соединении человек предстает как homo agens ‘активный’ ( лат. прич. agens, agentis ‘действующий сильный, живой’ – от agere ‘приводить в движение, вести’), – в том смысле, что его активность оказывается конкретно-физически реализованной, и до из вестной степени противопоставляется homo cogitans ‘познающий’ – человеку, чья актив ность совсем не обязательно связана с конкретно-физическими проявлениями.

Homo liber ‘свободный’ ( лат. liber ‘свободный, вольный, независимый благород ный, прямой, откровенный;

своевольный, разнузданный, распущенный, распутный;

не предвзятый, беспристрастный;

богатый, обильный’) – «пустое понятие», в терминологии постмодернизма – симулякр, поскольку в рамках основополагающих секулярных опреде лений человека как социального, «трудового» и «экономического» существа невозможно найти корректные ответы на простые исходные вопросы для характеристики homo liber:

свободный – от чего, в чём, для (ради) чего? Понятие свободы обретает конкретный смысл лишь в рамках homo religiosus – человека, наделенного свободой как божественным да ром выбора между земным и небесным.

Неразрешимость противоречий, связанных с попытками гуманитаристики найти сколько-нибудь удовлетворительные характеристики человека через отдельные его свой ства, пусть и представляющиеся наиболее существенными с какой-то точки зрения, при водит к неизбежному выводу: современный человек – это homo errans ‘человек заблу дившийся’ ( лат. errans ‘заблудившийся’ errare ‘заблудиться заблуждаться, ошибать ся;

блуждать, бродить, скитаться’, заблудившийся «в сумрачном лесу» своих самоопреде лений;

homo zwischens ( нем. zwischen ‘между, среди’), отягощенный противоречиями «междубытия».

Подведем итоги. Никакого разума homo sapiens’у недостанет на то, чтобы охватить и примирить все противоречия, связанные с различными аспектами человеческого «я» – как кратко охарактеризованными выше, так и оставшимися вне поля зрения в данной ра боте. Справиться может лишь целостный человек – homo religiosus, в его внутреннем усилии «вернуться» к Творцу – в соответствии с семантическими этимоном сущ. религия.

Литература 1. Агранович С.З., Березин С.В. Homo amphibolos: Археология сознания. Самара: Изд.

дом «Бахрах-М», 2005. – 344 с.

2. Бабичев Н.Т., Боровский Я.М. Словарь латинских крылатых слов. М.: Рус. яз., 1982. – 959 с.

3. Библиотечно-библиографическая классификация: Рабочие таблицы для массовых библиотек. М.: Либерея, 1997. – 688 с.

4. Бурлаков И. В. Homo Gamer. Психология компьютерных игр. М., Независимая фирма «Класс», 2000. – 164 с.

5. Ильин В.В., Панарин А.С., Бадовский Д.В. Политическая антропология. М.: Изд-во МГУ, 1995. – 254 с.

6. Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе.

Екатеринбург: У-Фактория, 2004.– 328 с.

7. Левонтина И.Б. Homo piger // Логический анализ языка: Образ человека в культуре и языке / Отв. ред. Н.Д. Арутюнова. М.: Индрик, 1999. – С. 105–113.

8. Соколова Е.В. Тринадцать диалогов о психологии: Уч. пособие по курсу «Введение в психологию». – 4-е перераб. изд. М : Смысл, 2003. – 687 с.

9. Социологический энциклопедический словарь / Ред.-координатор Г.В. Осипов. М.:

Изд-во «Норма», 2000.– 488 с.

10. Энгельс Ф. Диалектика природы. Л.: Госполитиздат, 1953.– 328 с.

11. Энциклопедия для детей. Т. 18. Человек. Ч. 3. Духовный мир человека / Гл. ред. Е.

Ананьева;

вед. ред. Т. Каширина. М.: Аванта+, 2004. – 608 с.

12. Homo institutius – Человек институциональный / Под ред. О.В. Иншакова. Волгоград:

Изд-во Волгогр. ун-та, 2005. – 854 с.

Из книги: Степанов Ю.С. Семиотика. М.: Наука, 1971.

Факты, которые изучает семиотика Всякая новая отрасль науки имеет цель: она создается для исследования и объяснения определенных фактов Семиотика объясняет в частности такие факта, которые давно и в большом количестве накоплены пытливыми наблюдателями над человеческим родом пи сателями и путешественниками.

Всем известны знаменитые слова Ломоносова о различии языков: как говаривал Карл Пятый, римский император, испанским языком пристойно говорить с богом, немецким -с врагами, французским – с друзьями, итальянским – с женским полом, а русским – «со всеми оными». В этом афоризме скрывается глубокая мысль о сродстве языка и характера народа. О том же говорит Гоголь («Выражается сильно российский народ и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потом…» и т. д. «Мертвые души», I, V), совре менник Пушкина П. А. Вяземский («Французская острота шутит словами и блещет удач ным подбором удачным приведением противоречащих французы шутят для уха, русские для глаз. Почти каждую русскую шутку можно переложить в карикатуру. Наши шутки все в лицах...» «Старая записная книжка». Соч., т. IX, стр. 22) и наконец – Пушкин: «Есть об раз мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, надлежащих исклю чительно какому-нибудь народу» (неоконченная статья «О народности в литературе»).

Один писатель сказал мне, – пишет И. Эренбург о Китае, – что не мог встретиться со мной – его жена тяжело больна, три дня назад она умерла;

говоря это, он смеялся. У меня мурашки пошли по коже;

потом я вспомнил, что Эми Сяо мне говорил: «Когда у нас ра с сказывают о печальном событии, то улыбаются – это значит, что тот, кто слушает, не должен огорчаться» 1.

В Китае, продолжает И. Эренбург, он впервые задумался об условностях в обычаях, нравах, правилах поведения. Европейцы, здороваясь, протягивают для пожатия руку, что способно не только удивить, но и оттолкнуть китайца, японца или индийца (пожать руку чужого человека). Житель Вены говорит «целую руку», не задумываясь над смыслом св о их слов, а житель Варшавы, когда его знакомят с дамой, на самом деле целует ей руку.

Англичанин начинает письмо словами «Дорогой сэр», даже если в письме он обвиняет своего конкурента в мошенничестве. Христиане-мужчины, входя в церковь, костел или кирку, снимают головные уборы, а еврей, входя в синагогу, покрывает голову. В католи ческих странах женщины не должны входить в храм с непокрытой головой. В Европе цвет траура черный, а в Китае – белый. Когда китаец видит впервые, как европеец или амери канец идет под руку с женщиной, порой даже ее целует, это кажется ему чрезвычайно бесстыдным. В пекинской гостинице мебель была европейской, но вход в комнату тради ционно китайским – ширма не позволяла войти прямо, в Китае это связано с преданием о том, что черт идет напрямик. Русский черт, напротив, лукав и заходит всегда сбоку, по кривой («лукавый» и произведено от «лука», «излучина», «дуга»). Если к европейцу при ходит гость и восхищается картиной на стене, вазой или другой безделкой, то хозяин до волен. Если европеец начинает восхищаться вещицей в доме китайца, хозяин ему дарит этот предмет – того требует вежливость. Мы говорим детям, что в гостях ничего нельзя оставлять на тарелке, в Китае же к чашке сухого риса, которую подают в конце обеда, ни кто не дотрагивается, – правила вежливости требуют показать, что ты сыт.

Эти наблюдения И. Эренбург завершает следующим размышлением: «Немного ос мотревшись, я понял, что форма жизни куда отличнее от привычной мне, чем ее содержа ние. Неруда и я поехали на кладбище, положили цветы на могилу Лу Синя. Там мы встре тили знакомую китаянку, открыли братскую могилу жертв чанкайшистов, и она думала, что найдет останки своего мужа. Она пробовала улыбаться, как того требовала вежли вость, и не выдержала – расплакалась» 2.


Из подобных наблюдений естественно вытекает вопрос: не являются ли «жизненные формы», «формы жизни)», как называет их И. Эренбург, – позы, жесты, некоторые выра жения лица, манеры – не столько содержанием, сколько знаками «жизненного содержа ния» – чувств, переживаний, верований? Притом знаками, принятыми только в данной стране и у данного народа?

Утвердительный ответ напрашивается здесь сам собой, и наблюдения подобного рода, естественно, обобщаются в следующем, первом выводе: чувства, переживания, верования людей протекают в особых формах – позах, жестах, манерах;

эти формы двойственны по своей, сути: они одновременно и часть самого переживания, чувства, верования, но и до некоторой степени отчужденная его часть, ставшая чисто традиционной, его внешнее проявление, могущее быть его знаком.

Вслед за этим сразу же возникает новый вопрос: являются ли эти внешние знаки лишь различными национальными и традиционными формами одних и тех же общечеловече ских чувств и переживаний, подобно тому как на разных национальных языках могут быть пере даны одни и те же мысли? Или эти внешние проявления глубоко содержатель ны и внешняя разница обычаев, разница этих знаков, выражает глубокое различие чувств и переживаний (не говоря уже, конечно, о верованиях) разных социальных групп и целых народов?

Наблюдатели по-разному отвечали на этот вопрос. И. Эренбург, как мы видели, веро ятно, склонялся к первому ответу, считая, что вообще «форма жизни различнее, чем ее содержание». Но не менее убедителен и совершенно иной ответ. В особенности отчетливо он об основан этнографами, наблюдавшими различное отношение людей к пространству, времени, цвету, природе вообще.

Мы отчетливо осознаем, что обращение с пространством – определенным образом нормированный аспект человеческого поведения, когда замечаем, что люди, воспитанные в разных национальных культурах, обращаются по существу с ним по-разному, в соответ ствий с принятыми в их стране «моделями» (patterns), по выражению американского ис следователя Э. Т. Холла. На Ближнем Востоке, замечает этот автор, он чувствовали себя как бы в давке, и это часто вызывало у него ощущение тревоги. Дома и служебные пом е щения были устроены столь отлично от американских, что его соотечественники приспо сабливались к ним с трудом и постоянно жаловались на то, что места или слишком мало или слишком много и оно пропадает напрасно. Различия организации пространства этим не ограничиваются. В Японии пересечения улиц имеют названия, а сами улицы – нет.

Араб на простой вопрос, как пройти, дает такие указания, что европейцу невозможно ими воспользоваться, пока он не постигнет всю арабскую систему указаний. Для немца из Пруссии вы «в комнате», если БЫ можете говорить и видеть кого-нибудь в комнате, хотя бы вы и стояли на пороге. Для американца вы «в комнате» только тогда, когда внутри це ликом ваше тело и вы можете оторвать руку от дверного косяка. Колумбиец или мексика нец часто находят, что североамериканец, с которым они разговарива ют, держится холод но и отчужденно только потому, что североамериканец не любит, чтобы до него дотраги вались и отступает назад как раз тогда, когда колумбиец считает, что он подошел доста точно близко, чтобы заговорить. Для американца удобным расстоянием при разговоре бу дет 75 см, но для мексиканца это слишком далеко 3.

Итак, при ответе на вопрос о том, действительно ли «формы жизни», обычаи значат нечто особенное, национальное, не встречающееся у других народов, предварительно п о лучается второй вывод: могут не значить, но могут и значить.

Из этнографических наблюдений следует вполне определенный, третий вывод: внеш ние формы жизни, о которых здесь идет речь, определенным образом упорядочены, они образуют системы, – это довольно ясно уже и из приведенных примеров, а как увидим ниже, эти системы еще и до некоторой степени аналогичны системе языка. (Не случайно только что упомянутый американский этнограф Э. Т. Холл назвал свою книгу об этом предмете «Язык пространства».) Наиболее четко эта идея была сформулирована именно лингвистами: «Совокупность обычаев какого-нибудь народа всегда отмечена особым сти лем. Обычаи образуют системы. Я убежден, что эти системы не существуют в неограни ченном количестве и что человеческие общества, подобно отдельным людям, никогда не создают чего-либо абсолютно нового, но лишь составляют некоторые комбинации из иде ального набора возможностей, который можно исчислить», – писал в 1943 г. датский лингвист В. Брёндаль 4. Хотя с мыслью В. Брёндаля об историческом творчестве, как и с его пониманием языка, может быть, и нельзя полностью согласиться, но его рассуждения об аналогии между системой обычаев и языком, притом языком высоко формальным («исчислением»), весьма примечательно.

Легко привести и другие наблюдения, подобные этим, над отношением людей к вре мени, цвету, пространству жилищ и общественных зданий и т. д. Время – не менее важная часть поведения, чем пространство. Телефонный звонок около 10 часов вечера во многих странах не может быть служебным. Гости чувствуют себя по-разному, смотря по тому, приглашены они до 5 дня или после. На официальных приемах время подчеркивается кос тюмом. Сам костюм, особенно его покрой и цвет, сообщают не меньше, чем манера вести разговор.

О цвете как роде языка, то есть прежде всего о значениях цветов, всем известно так много, что ограничимся только одним примером. (Чехов. Три сестры, I):

«Наталия Ивановна входит;

она в розовом платье, с зеленым поясом.

Наташа. С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно...

Ольга. Полно, у нас все свои. (Вполголоса, испуганно): На вас зеленый пояс Милая, это нехорошо Наташа. Разве есть примета?

Ольга. Нет, просто не идет... и как-то странно...

Наташа (плачущим голосом). Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый. (Идет за Ольгой в залу) ».

Все будущее столкновение трех сестер с Натальей, – двух миров, двух культур –дано здесь сразу, в этом цветовом конфликте. Отношение людей к пространству отчетливее всего проявляется в архитектуре, которая позволяет подметить, как меняется это отноше ние в пределах одной культуры, например европейской, за сравнительно небольшое вре мя.

Лариса Рейснер так описывала Зимний Дворец первых дней после революции: «И внутри никакие разрушения, разбитые окна, сорванные рамы – ничего не отнимает у этой постройки плавный ход ее галерей, соразмерность стен и потолков, полукруги зал и, пре жде всего, изумительное, единственное в мире расположение тени и света.

На пороге каждой комнаты вы сразу замечаете окна: они высоки и цельны, и каждое с тяжелыми складками кружева или сукна, отодвинутыми на две стороны, напоминает сце ну, живую, открытую сцену.

Все остальное – камин, люстры, мебель – возведены и поставлены так, чтобы со вся кого места зрителю открывалась новая перспектива, свой собственный кусок декорации:

бледного неба, Невы, биржи и крепости. Концертные и бальные залы, вечерние и ночные комнаты из золота и малахита лежат в сердцевине здания. Круглые, накрытые куполом, сосредоточенные и замкнутые в себе.

Зеркала заменяют здесь то, что для внешних, наружных покоев делают окна. Всякая связь со внешним миром разорвана, город бесконечно далек, ни один из его гудков и ко локольных звонов сюда не проникает. Как на дне морском, покоится жемчужная ротонда посреди призрачного царства лестниц, коридоров и зал. Зеркала, которыми она перепол нена, дробят искусственный свет, как сонные, соленые, к самому дну прижатые воды» 5.

Сравним с этим современные здания, например театр Советской Армии в Москве, где стена, отделяющая кулисы сцены от зрительного зала, – внутренняя стена, обращенная в зал, сделана как наружная, как бы из крупных глыб серого камня.

Еще отчетливее проявилась та же, неуклонно развивающаяся тенденция в планировке «подвижного театра» в Доме культуры города Гренобля (Франция), построенного в самые последние годы 6.

В этом театре зрители, а не актеры, находятся внутри сцены. Решетчатый потолок по зволяет ходить по нему сверху, кабина режиссера подвешена к потолку как «глубоковод ный батискаф», стереофоника дополняет новый пространственный эффект. Этот принцип планировки театрального пространства соответствует новому пони манию театра вообще, самого театрального искусства (см. ниже, гл. III, 7).

Но может быть еще ярче, еще нагляднее это новое обращение с пространством в уч реждениях бытовых, в кафе, закусочных, каких много строится в последнее время: вы си дите за столиком в зале, отделенном от наружного пространства только огромными, от пола потолка стеклами. Этой преграды как бы нет. Зал отделяет от кухни или от другой части зала стена из тёса или грубого, нарочито необработанного камня. Эта стена внут ренняя, но она кажется наружной: наружной как нет, а внутренняя подчеркнуто наружная.

Пространств как бы вывернуто наизнанку. Внешнее и внутренне пространства сознатель но спутаны, слиты, границы между ними нет, вы внутри и одновременно как бы здания, – полная противоположность интерьеру Зимнего Дворца, каким описывает его Рейснер.

Тема Системно-функциональная грамматика – грамматика с четко выраженной категориальной доминантой Основные вопросы:

1. Проблемы преемственности по отношению к грамматической традиции.

2. Система функций и сферы функционирования языка 3. Система семантических категорий в их языковом выражении.

4. Соотнесенность парадигматической системы функционально семантических полей с их проекцией на высказывание – аспектуальные, темпоральные, таксисные кате гориальные ситуации.

5. Языковая семантика и проблема альтернативных грамматик в лингвометодике.

Рекомендуемая литература для самостоятельной работы Основная 1. Бондарко А.В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. М.:

Эдиториал УРСС, 2001.

2. Милославский И.Г. Краткая практическая грамматика русского языка. (Любое изда ние.) 3. Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. Л.: Наука, 1974.

Дополнительная (2-3 источника по выбору магистранта) 1. Бондарко А.В. Функциональная грамматика. Л.: Наука, 1984.

2. Идеографические аспекты русской грамматики / Под ред. В.А.Белошапковой и И.Г.Милославского. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1988.

4. Милославский И.Г. Изучение грамматики русского языка и общественная практика // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. 1989. № 1. – С. 19–25.

3. Милославский И.Г. Морфологические категории современного русского языка. М.:

Просвещение, 1981.

5. Практическая грамматика русского языка для зарубежных преподавателей -русистов / Под ред. Н.А. Метс. М.: Русский язык, 1985.

4. Проблемы функциональной грамматики: Полевые структуры / Отв. ред. А.В. Бонда р ко. СПб.: Наука, 2005.

5. Проблемы функциональной грамматики: Семантическая инвариантность / вариатив ность. СПб.: Наука, 2003.

6. Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локали зованность. Таксис / Отв. ред. А.В.Бондарко. Л.: Наука, 1987.

7. Теория функциональной грамматики. Персональность. Залоговость / Отв. ред.

А.В.Бондарко. СПб: Наука, 1991.

8. Теория функциональной грамматики. Темпоральность. Модальность / Отв. ред.

А.В.Бондарко. Л.: Наука, 1990.

9. Теория функциональной грамматики: Качественность. Количественность / Отв. ред.

А.В. Бондарко. СПб.: Наука, 1996.

10. Теория функциональной грамматики: Локативность. Бытийность. Посессивность.

Обусловленность / Отв. ред. А.В. Бондарко. СПб.: Наука, 1996.

11. Теория функциональной грамматики: Субъектность. Объектность. Коммуникативная перспектива высказывания. Определенность / неопределенность / Отв. ред. А.В. Бон дарко. СПб.: Наука, 1992.

Материалы для самостоятельной работы ЯЗЫКОВАЯ СЕМАНТИКА И ПРОБЛЕМА АЛЬТЕРНАТИВНЫХ ГРАММАТИК В ЛИНГВОМЕТОДИКЕ Как правило, школьным известна лишь одна модель грамматического описания сис темы языка, – именно та, что представлена в школьных учебниках и в более развернутом виде – в вузовском нормативном курсе. Это грамматика “от формы к смыслу”, то есть структурно-семасиологическая грамматика. Грамматика “от смысла к форме”, то есть грамматика идеографическая, функциональная, – учителям неизвестна.

Дело, однако, не столько в том, что современному учителю необходимо иметь пред ставление о грамматических описаниях, альтернативных традиционному, сколько в том, что, не имея представления об “альтернативных” грамматиках, учитель по большей части не осознает и сверхзадачи грамматики “традиционной”. Поясним это.

Основная задача “традиционной” структурно-семасиологической грамматики – после довательно отвечать на вопрос “Что это значит?”. Иными словами, если речь идет, ска жем, о падежах, то нужно каждый раз “добираться” до вопросов: Что обозначают формы винительного падежа? (объект: вижу дом). Что обозначают формы дательного паде жа? (адресат: пишу другу). Что обозначают формы предложного падежа? (предмет речи или мысли в случае предложного изъяснительного и место в случае предложного лока тивного: рассказываю о деревне и живу в деревне). Что обозначают формы творитель ного падежа? (инструмент действия в случае творительного инструментального или объ ект в случае творительного объекта: рублю топором и восхищаюсь картиной) и т.д.

Нет смысла напоминать, что о падежных значениях на уроках родного языка в подав ляющем большинстве случаев речи нет. Сходная ситуация и при рассмотрении других грамматических категорий, которые в типичном случае воспринимаются и учителем, и учащимися как наборы мертвых форм, значение которых “выносится за скобки” как яко бы “трудное” и “малопонятное”. Иными словами, с ребенком трудно, с водой ясно. Оста вим в корыте “воду” и будем говорить о ней, а “ребеночка” (языковые значения) выплес нем. Ограничимся формальным языковым анализом, – без синтеза.

Основная задача идеографической (функциональной) грамматики – прямо противопо ложная: последовательно отвечать на вопрос “Как выразить заданное значение?”.

Иными словами, если речь идет, скажем, о значении субъекта действия или состояния 1, то нужно понимать, что носителями субъектного значения могут быть формы не только им е нительного падежа (Я мёрзну), но и косвенных: Меня знобит (родительный), Мне холодно (дательный) и т.д.

Хотя на самом деле в такой формулировке в школе вопрос не ставится: говорят лишь о “подлежащем” и способах его выражения.

“Отправитель” “Получатель” порождение (синтез) речи дешифровка (анализ) сообщения Схема Языковой речевого Отправитель код, общий Получатель акта сообщения для отправи- сообщения теля и полу чателя Виды Активные: Пассивные:

речевой говорение слушание деятель- или письмо или чтение ности Этапы Формирование Поиск элементов Восприятие и Понимание речевой содержания и грамматичес- опознание значений деятель- сообщения кая организация элементов элементов и ности (синтез высказывания высказывания целого (анализ смыслов) (синтез форм) (анализ форм) смыслов) Тип Активная грамматика Пассивная грамматика грамма- “от смысла к форме” “от формы к смыслу” тики (идеографическая) (традиционная) Рис. 1. Виды речевой деятельности и типы грамматического описания Совершенно очевидно, что знакомство учителей, а вслед за ними и детей с основами “грамматики смыслов” возможно лишь на основе “доведения до логического конца” – до семантики – “традиционной” школьной структурно-семасиологической характеристики каждой из грамматических категорий, что позволит органично перейти от анализа как ба зового метода обучения – к синтезу.

Учителю-словеснику необходимо иметь представление о возможности и необходим о сти “альтернативных” моделей грамматического описания родного языка, – как минимум, не только “грамматики слушающего”, но и “грамматики говорящего”, то есть и пассив ной, и активной грамматики.

Логика этой необходимости отражена на рис.1. Современная практика школьного и вузовского обучения родному языку (и не только языку) нацелена на воспитание “получа теля” сообщений, на пассивные аспекты речевой деятельности – слушание и чтение. Ре шение этой задачи связано с традиционной структурно-семасиологической грамматикой, ориентированной на анализ отдельных языковых единиц и целых высказываний.

Однако говорящий основывается не столько на анализе данного, сколько на синтезе нового – того, что только еще должно появиться в его речи. Эти механизмы, механизмы синтеза, связаны с грамматикой идеографической, в основе которой не формальные, а смысловые структуры. Именно такая грамматика нацелена на развитие творческого мыш ления и активной самостоятельной речи, а тем самым и на развитие личности школьника как на свою сверхзадачу.

Другой путь знакомства учителей с проблемой “альтернативных грамматик” – через характеристику лингвометодических следствий из понимания основных функций языка.

Исследователи насчитывают десятки частных функций языка. Наиболее существенных – три: 1) коммуникативная (общение), 2) аккумулятивная (накопление социального опыта – по преимуществу в книгах – и его передача от поколения к поколению), 3) ког нитивная, или экспрессивная – функция формирования и выражения мысли, мыслео формительная. В рамках когнитивной функции можно говорить о познавательной (эври стической) как функции, связанной с приобретением нового знания.

Цели обучения языку определяются различно с лингвистических и педагогических по зиций.

С лингвистической точки зрения, освоить язык – значит овладеть его основными функциями – коммуникативной (уметь общаться), аккумулятивной (уметь воспринимать и передавать информацию) и когнитивной (порождение, оформление и выражение мысли).

Кроме того, в любом из этих трех случаев необходимы грамматические (точнее, лексико фонетико-грамматические) знания об устройстве системы языка. Тем самым, мы имеем дело с четырьмя основными аспектами обучения языку – грамматическим (“системно языковым”), коммуникативным, “аккумулятивным” и когнитивным.

С педагогической точки зрения принято различать цели образования, воспитания и развития. Соответственно различают собственно дидактический аспект обучения, “разви вающее обучение” и “воспитывающее обучение”.

Совмещение лингвистической и методической точек зрения на цели обучения ведет к следующему синтезу.

Аспекты обучения: “образование”, то есть знакомство с языком как системой, накопление знаний о языке;

“развитие”, то есть развитие языковой личности, а именно: 1) развитие способности воспринимать чужое (аккумулятивная функция), 2) способности общаться с другим (коммуникативная функция), 3) способности выра жать свои мысли, а в конечном счете весь свой внутренний мир по-русски (когни тивная функция).

Очевидно, что школа и вуз должны решать как задачи обучения, так и задачи разви тия. Но принятая ныне модель учебной грамматики русского языка нацелена по преиму ществу на “образование”, в ее основе – описание языка как системы форм. Модели описа ния языка как системы смыслов, нацеленные на “развитие”, не разработаны;

имеются лишь фрагментарные попытки внедрения отдельных элементов “альтернативных” грам матик. Вот почему вторая задача – развитие языковой личности – решается неудовлетво рительно.

Как совместить “образовательную” и “развивающую” модели учебной грамматики?

Два варианта:

а) параллельное знакомство на протяжении всего школьного курса как с “традицион ной”, так и с “альтернативными” грамматиками;



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.