авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«Герберт Маркузе Одномерный человек Введение ПАРАЛИЧ КРИТИКИ: ОБЩЕСТВО БЕЗ ОППОЗИЦИИ Не с л у ж и ...»

-- [ Страница 3 ] --

Упраздняя прерогативы и привилегии ф ео д ал ьн о-ари сто кр ати ческо й культуры, общ ество упраздняет и их содержание. Правда то, что доступность трансцендентны х истин изящ ных искусств, эстетики жизни и мысли лишь небольшому числу состоятельных и получивших образование была грехом репрессивного общества, но этот грех нельзя исправить дешевыми изданиями, всеобщим образованием, долгоиграющими пластинками и упразднением торжественного наряда в театре и концертном зале. Действительно, культурные привилегии выражали несправедливость в 50 В оригинале «estrangement», т. е. «отчуждение». Однако в русском языке термин «отчуждение» имеет особое значение (английское соответствие — alienation). Среди терминов же искусствоведения есть два соответствующих английскому «estrangement»: очуждение (Б. Брехт) и остра-нение (В. Шкловский), О-стран-ять — значит делать странным, т. е. заставлять зрителя (читателя) по-новому воспринимать привычную вещь, переживать ее, а не узнавать. — Примеч. пер.

51 Не хочу недоразумений: настолько, насколько они удовлетворяют потребности, дешевые издания, всеобщее образование и долгоиграющие пластинки действительно являются благом. — Примеч. авт.

распределении свободы, противоречие между идеологией и действительностью, отделение интеллектуальной производительности от материальной;

но они также создавали защищенное пространство, в ко т о р о м т а б у и р о в а н н ы е ист ины могли в ы ж и т ь в абстр актн ой н е п р и ко сн о в е н н о сти, в о т да ле нии от подавляющего их общества.

Теперь эта удаленность оказалась сведенной на нет, а с ней и преодолевающая и обличающая сила. Текст и тон не и с ч е з л и, но и с ч е з л а д и с т а н ц и я, к о т о р а я п р е в р а щ а л а их в « В о з д у х с д р у г и х П л а н е т ". [52] Худ о ж е ств е н н о е отчуж д ение стало вполне функциональным, как и архитектура новых театров и концертных залов, в которых оно вызывается к жизни. И здесь также неразделимы рациональность и вред. Без сомнения, новая архитектура лучш е, т. е. красивее, практичнее, чем монстры Викторианской эпохи, но она и более «интегрирована»: культурный центр становится у д а ч н о в с т р о е н н о й ч а с т ь ю т о р г о в о г о, или муниципального, или правительственного центра. Так же как господство имеет свою эстетику, демократическое господство имеет свою демократическую эстетику. Это прекрасно, что почти каждый имеет изящные искусства под рукой: достаточно только покрутить ручку приемника или зайти в свой магазин. Но в этом размывании они становятся винтиками культурной машины, изменяющей их содержание.

Худож ественное отчуж дение вместе с другими формами отрицания становится ж ертвой процесса наступления технологической рациональности. Глубина и 52 Стефан Георге в Квартете fis moll А. Шенберга. См.: Adorno Т. W. Philosophie der neuen Musik. Tubingen: J. C. B. Mohr, 1949, S. 19. — Примеч. авт.

степень необратимости этой перемены станет ясной, если мы рассмотрим ее как результат технического прогресса.

На современном этапе происходит переопределение (redefinition ) в о з мо жно с т е й человека и природы в соответствии с новыми средствами для их реализации, в свете которых дотехнологические образы утрачивают свою силу.

Их истинностная ценность в больш ой степени з а в и с е л а от и з м е р е н и я ч е л о в е к а и п р и р о д ы, со п р о ти вл яю щ е го ся р а ц и о н а л ь н о му объяснен ию и з а в о е в а н и ю, от у з к и х р а м о к о р г а н и з а ц и и и манипулирования, от «неразложимого ядра» (insoluble core), неподдающегося интегрированию. В полностью р а з в и в ш е м с я и н д у с т р и а л ь н о м о б щ е с т в е это н е р а з л о ж и м о е ядро п о с т е п е н н о с в о д и т с я на нет те хн ол оги ческой р ац и он ал ьн остью. О чевидно, что ф изическая тр ан сф о р м ац и я мира влечет за собой психическую трансформацию его символов, образов и идей. Очевидно, что, когда города, шоссейные трассы и национальные парки вытесняют деревни, равнины и л ес а, ког да к а т е р а б о р о з д я т о з е р а, а с а м о л е т ы исчерчивают небо, — эти пространства утрачивают свой х ар ак т е р ка ч е с т в е н н о иной р еаль ности, х арак тер пространства, противостоящего человеку.

Но поскольку такое противостояние рождается работой Логоса (рациональным противоборством «того, чего нет», и «того, что есть»), оно нуждается в средствах самовыражения. Борьба за такие средства или скорее б о р ь б а п р о т и в их п о г л о щ е н и я г о с п о д с т в у ю щ е й одномерностью проявляется в усилиях авангарда создать формы остранения, способные быть носителями художественных истин.

Попытка наметить теоретические основания таких у с и л и й б ы л а с д е л а н а Б е р т о л ь д о м Б р е х т о м. Как драматургу, тотальный характер существующего общества противостоит ему в виде вопроса, возможно ли еще сегодня «представлять мир на сцене театра», т. е.

представлять его таким образом, чтобы зритель мог понять истину, которую должна нести пьеса. Ответ Брехта заключается в том, что современный мир может быть представленным только в том случае, если он представлен как долженствующий измениться[53] — как состояние негативности, подлежащее отрицанию. Вот учение, которое дает в руки ключ к пониманию и действию! Но ведь театр, скажут, есть и должен быть развлечением, удовольствием. Однако развлечение и обучение отнюдь не противоположности;

более того, развлечение может быть самым эффективным способом о бучения. Для того чтобы о б ъ я с н и т ь то, каким в действительности является современный мир, скрытый и д еол оги чески м и ма т е р и а л ь н ым покровом, и как в о з мо жн о его изменить, театр д о л ж е н р аз ру шит ь самоотождествление (identification) зрителя с событиями на сцене. Здесь нужны не эмпатия и не чувство, а дистанция и рефлексия. Именно к разложению единства, в котором мир предстает познанию таким, какой он на самом деле, стремится « э ф ф е к т о ч у ж д е н и я »

(Verfremdungseffekt). «Предметы повседневной жизни извлечены из царства самоочевидного..."[ «То, что является «е с т е с т в е н н ым», д о л ж н о принять черты 53 Brecht, Bertolt. Schriften zur Theater. Berlin-Frankfurt: Suhrkamp, 1957, S. 7, 9. — Примеч. авт.

необычайного. Только таким путем можно заставить раскрыться законы причин и следствий".[5 ] «Эффект очуждения» не навязывается литературе извне. Скорее это ответ самой литературы на угрозу тотального б и х е в и о р и зм а — попытка спасти р а ц и о н а л ь н о с т ь н е г а т и в н о г о, в ко т о р о й ве лика я «консервативная» сила литературы объединяется с радикальным активизмом. Поль Валери настаивает на приверженности поэтического языка отрицанию. На этом языке стихи «ne parlent jamais que de choses absentes".[5 ] Они говорят о том, что, несмотря на свое отсутствие, напоминает о себе утвердившемуся универсуму как о его с о б с т в е н н о й в о з м о ж н о с т и, которая п о д в е р г а е т с я табуированию с максимальной суровостью, — это не ад и не рай, не добро и не зло, но всего лишь «le bonheur».

Таким образом, поэтический язык говорит о том, что п р и н а д л е ж и т э т о м у миру, что в и д и мо, о с я з а е мо, слышимо в человеке и природе, — но также и о том, чего нельзя ни увидеть, ни коснуться, ни услышать.

Т в о р я п о с р е д с т в о м п р е д с т а в л е н и я того, что отсутствует, поэтический яз ык как язы к познания способствует подрыву положительности (the positive).

Поэзия в своей поэтической функции выполняет великую задачу мышления:

le travail qui fait vivre en nous ce qui n'existe pas.[5 ] 55 Ibid, S. 63. — Примеч. авт.

56 говорят лишь о предметах отсутствующих (фр.). См.: Валери П. Поэзия и абстрактная мысль // Валери П. Об искусстве. М, 1993, с. 323. — Примеч. пер.

57 усилие, которое наделяет в нас жизнью несуществующее (фр.). См. там же, с.

331. — Примеч. пер.

П онятие «вещей отсутствую щ их» подтачивает власть в е ще й с у щ е с т в у ю щ и х ;

б о л е е того, это — проникновение иного порядка в уже существующий — «le commencement d'un monde".[5 ] Способность поэтического языка выразить этот другой порядок, который является трансцендированием в пределах единого мира, зависит от трансцендентных элементов в об ыч но м я з ы к е.[5 Однако тотальная мобилизация всех средств массовой информации для защиты сущ ествую щ ей действительности привела к т а ко му согл а со ва н и ю в ыр а з и т е л ь н ых средств, что с о о б щ е н и е т р а н с ц е н д е н т н о г о с о д е р ж а н и я с тало технически неосуществимым. Призрак, не покидавший х у д о же с т в е н н о е сознание со времен Ма лл а р ме — н е в о з м о ж н о с т ь и з б е ж а т ь о в е щ е с т в л е н и я я з ык а, невозможность выразить негативное, — перестал быть призраком. Эта невозможность материализовалась.

Для подл инно а в а н г а р д н ы х л и т е р а т у р н ы х произведений само разрушение становится способом общения. В лице Рембо, а затем дадаизма и сюрреализма литература отвергает саму структуру дискурса, который на п р о т я ж е н и и всей ис т ории ку ль т у р ы с в я з ыв а л худож ественны й и обы денны й языки. Система суж дений[60] (в которой единицей значения является предложение) была тем посредником, который делал в о з м о ж н ы м и встречу, о б щ е н и е и с о о б ще н и е двух измерений реальности. К этому средству выражения 58 рождение мира (фр.)- См. там же, с. 326. — Примеч. пер.

59 См. гл. 7. — Примеч. авт 60 См. гл. 5. — Примеч. авт.

прибегали равно самая возвышенная поэзия и самая низкая проза. Однако позднее соврем енная поэзия «разрушила реляционные связи языка и превратила дискурс в совокупность остановленны х в движ ении слов".[6 ] Слово отвергает объединяющие, осмысливающие правила предложения. Оно взрывает предустановленную структуру значения и, превращ аясь в «абсолю тный объект», становится знаком невы носимого, самоуничтожаюшегося универсума — дисконтинуума.

Такой подрыв лингвистической структуры предполагает переворот в переживании природы:

Пр и р о д а з десь п р е в р а щ а е т с я в р а з о р в а н н у ю совокупность одиноких и зловещих предметов, ибо связи между ними имеют лишь потенциальный характер;

никто не подбирает для этих предметов привилегированного с м ы с л а, не п о д ы с к и в а е т им у п о т р е б л е н и я или и с п о л ь з о в а н и я, не у с т а н а в л и в а е т с р е д и н и х и е р а р х и ч е с к и х о т н о ш е н и й, никто не н а д е л я е т их значением, свойственны м м ы слительном у акту или практике человека, а значит, в конечном счете, не наделяет их человеческой теплотой... Эти слова-объекты, лиш енные всяких связей, но наделенные неистовой взрывчатой силой... Эти поэтические слова не признают человека: наша с о в р е м е н н о с т ь не з нает понятия п о э т и ч е с к о г о г уманиз ма: эта в з д ы б и в ш а я с я речь способна наводить только ужас, ибо ее цель не в том, чтобы связать человека с другими людьми, а в том, чтобы явить ем у самые о б есч ел овечен н ы е образы 61 Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика. М., 1983, с. 331 (курсив мой). — Примеч. авт. (Цитата несколько изменена. — Примеч. пер Природы — в виде небес, ада, святости, д етства, безумия, наготы материального мира и т. п.[6 ] Т р а д и ц и о н н ы е средства искусства (образы, гармонии, цвета) вновь появляются только как «цитаты», останки прежнего значения в контексте отказа. Таким образом, сю рреал ист ическ ие картины являются воплощ ением того, что ф ункционализм прикрывает п осредством табу, ибо оно н а п о м и н а е т ему о его о в е щ е с т в л я ю щ е й с у щ н о с т и и о т ом, что его рациональность неисправимо иррациональна.

С ю р р е а л и з м с о б и р а е т то, в чем ф у н к ц и о н а л и з м о т к а з ы в а е т ч е л о в е к у ;

и с к а ж е н и я здесь суть свидетельства того, во что табу превратило предмет желания. С их помощью сюрреализм спасает отжившее, альбом идиосинкразии, в которых требование счастья дышит тем, что отнято у человека в его собственном технифицированном мире.[б ] Другой пример — произведения Бертольта Брехта, к о т о р ы е с о х р а н я ю т « p r o m e s s e de b o n h e u r », содержащийся в романсе и киче (лунное сияние и синее море;

мелодия и ую тный дом;

лю бовь и верность), превращая его в политический фермент. Его персонажи поют об утраченном рае и незабываемой мечте («Siehst du den Mond uber Soho, Geliebter?» «Jedoch eines Tages, und der Tag war blau». «Zuerst war es immer Sonntag».

«Und ein Schiff mit acht Segeln». «Alter Bilbao Mond, Da wo noch Liebe lohnt».[64] — но в то же время это песня 62 Там же, с. 332. — Примеч. авт.

63 Adortio, Theodor W. Noten zur Literatur. Berlin-Frankfurt: Suhrkamp, 1958., S. 160.

— Примеч. авт.

64 "И вот вам луна над Сохо», «Но в один прекрасный безоблачный день», «Давным-давно в былые времена», «И корабль под семью парусами», «Под жестокости и жадности, эксплуатации, обмана и лжи.

Обманутые поют о своем обмане, но тем самым они как бы учатся (или научились) понимать причины, потому что только так они могут вернуть истину своей мечты.

Усилия вновь обрести Великий О тказ в язы ке литературы обречены на то, чтобы быть поглощенными тем, что они п ыт а ют с я о п р о в е р г н у т ь. В качестве современных классиков авангардисты и битники равно выполняют развлекательную функцию, так что спокойная совесть людей доброй воли может чувствовать себя в безопасности. Технический прогресс, облегчение нищеты в развитом и н д у с т р и а л ь н о м о б ще с т в е, п окорение природы и постепенное преодоление материального недостатка — таковы причины и поглощения литературы одномерным обществом, и опровержения отказа, и, в конечном счете, ликвидации высокой культуры.

Лишая значения издавна х ра ни мы е образы т р а н с ц е н д и р о в а н и я п у т е м в с т р а и в а н и я их в безграничную повседневную реальность, общество тем самым сви д етел ьствует о том, насколько возросла способность управлять неразрешимыми конфликтами — н ас колько т р аг е ди я и р о м а н т и ч е с к а я ностальг ия, архетипические мечты и тревоги стали подвластными техническому разрешению и разрушению. Дон Жуан, Ромео, Гамлет, Фауст, как и Эдип, стали пациентами психиатра. Правители, решающие судьбы мира, теряют свои метафизические черты. Непрерывно фигурирующая по телевидению, на пресс-конференциях, в парламенте и на публичных мероприятиях, их внешность теперь вряд ли пригодна для драмы, кроме драматического действия древней луной Бильбао, где еще живет любовь» — первые строки зонгов из пьес Б. Брехта. — Примеч. пер.

в рекламном ролике,[6 ] в то время как последствия их действий далеко превосходят масштаб драмы.

Установка на бесчеловечность и несправедливость порождаются рационально организованной бюрократией, жизненный центр которой, однако, скрыт от взора. Душе оставлено немного таких тайн, которые нельзя было бы хладнокровно обсудить, проанализировать и вынести на голосование. Одиночество, важнейшее условие способности индивида противостоять обществу, ускользая из-под его власти, становится технически н е в о з м о ж н ы м. Те п ер ь, когда л оги ч е ски й и лингвистический анализ показал иллюзорность старых метафизических проблем, поиск «смысла» вещей может быть переформулирован как поиск смысла слов, в то вре мя как с у щ е с т в у ю щ и й у н и в е р с у м д и с к у р с а и поведения мож ет предоставить безукоризненны е и адекватные критерии ответа.

В этом р а ц и о н а л ь н о м у н и в е р с у м е всякая возмож ность ухода блокируется размером и оснащ енностью его аппарата. В своем отнош ении к действительности повседневной жизни высокая культура прошлого означала множество вещей: оппозицию и украшение, протест и резиньяцию. Но прежде всего она создавала видимость царства свободы: отказ повиноваться. Подавить такой отказ невозможно без компенсации, которая обещает большее удовлетворение, ч е м са м о т к а з. П р е о д о л е н и е и у н и ф и к а ц и я п р о т и в о п о л о ж н о с т е й, к о т о р ы е н а х о д я т свой идеологический триум ф в трансф орм ац ии высокой к у л ь т у р ы в п о п - к у л ь т у р у, о с у щ е с т в л я ю т с я на 65 Еще существует легендарный революционный герой, способный устоять перед телевидением и прессой — в мире «слаборазвитых» стран. — Примеч. авт.

материальном основе растущей удовлетворенности.

И м е н н о эта о с н о в а о т к р ы в а е т в о з м о ж н о с т ь стремительной десублимации.

Художественное отчуждение является сублимацией.

Оно создает образы условий, н е п р и м и р и м ы х с утвердивш имся Принципом Реальности, к которым, однако, именно как к культурным образам общество относится толерантно и даже находит им применение, тем самым их обесценивая. Вносимые в атмосферу кухни, офиса, м агазина, и сп ол ьзуем ы е в к о ммерч е с к их и развлекател ьн ы х целях, они как бы претерпеваю т д е с у б л и м а ц и ю, т. е. з а м е щ е н и е о п о с р е д о в а н н о г о у д о в л е т в о р е н и я н е п о с р е д с т в е н н ы м. О д н а к о эта десублимация осущ ествляется с «позиции силы», со стороны общества, которое теперь способно предоставить больше благ, чем прежде, потому что его интересы теперь стали внутренними побуждениями его граждан и потому что предоставляемые им удовольствия способствуют социальной сплоченности и довольству.

Принцип Удовольствия поглощает Принцип Реальности: происходит высвобождение (или скорее частичное освобождение от ограничений) сексуальности в социально кон структивн ы х формах. Это понятие п р е д п о л а г а е т с у щ е с т в о в а н и е р е п р е с с и в н ы х форм д е с у б л и м а ц и и, 66] в с р а в н е н и и с к о т о р ы м и сублимированные побуждения и цели содержат больше свободы и более реш ительный отказ скрывать с о ц и а л ь н ы е табу. К а ж е т с я, что р е п р е с с и в н а я десублимация происходит прежде всего в сексуальной сфере, и в случае с десублимацией высокой культуры она является п о б о ч н ым продуктом форм с о ц и а л ь н о г о контроля технологической реальности, расширяющей свободу и одновременно усиливающей господство. Эту связь ме жду д е с у б л и м а ц и е й и т е хн о ло ги ч ес к им обществом, вероятно, лучше всего можно прояснить, е с л и мы р а с с м о т р и м и з м е н е н и я в с о ц и а л ь н о м использовании энергии инстинктов.

В этом обществе не всякое время, потраченное на обслуж ивание механизмов, можно назвать рабочим в р е м е н е м (т. е. л и ш е н н ы м у д о в о л ь с т в и я, но н е о б х о д и м ы м т рудом), как и не всякую э не р г и ю, сэкономленную машиной, можно считать энергией труда.

Ме х а н и з а ц и я т а к ж е « э к о н о м и т » л и б и до, э не р г и ю И н с т и н к т о в Ж и з н и, т. е. п р е г р а ж д а е т ей путь к реализации в других формах. Именно это зерно истины заключает в себе романтическое противопоставление современного туриста и бродячего поэта или художника, сборочной линии и ремесла, ф абричной буханки и домашнего каравая, парусника и моторной лодки и т. п.

Да, в этом мире жили нужда, тяжелый труд и грязь, служившие фоном всевозможных утех и наслаждений. Но в этом мире с у ще с т в о в а л т а к же «пе й з а ж», среда либидозного опыта, которого нет в нашем мире.

С его исчезновением (послужившим исторической предпосылкой прогресса) целое измерение человеческой активности и пассивности претерпело деэротизацию.

Ок р у ж а юща я среда, которая доставляла индивиду удовольствие — с которой он мог обращаться почти как с п р о д о л ж е н и е м с о бс т ве н н о г о тела, — п одверг лас ь жесткому ограничению, а, следовательно, ограничение претерпел и целый либидозно наполняемый «универсум». Следствием этого стали локализация и сужение либидо, а также низведение эротического опыта и удовлетворения до сексуального.[6 ] Если сравнить, к примеру, занятие любовью на лугу и в автомобиле, во время прогулки лю бовников за городом и по Манхэттен-стрит, то в первых примерах окружающая среда становится участником, стимулирует либидозное наполнение и приближается к эротическому восприятию. Либидо трансцендирует непосредственно э р о г е н н ы е з о н ы, т. е. п р о и с х о д и т п р о ц е с с нерепрессивной сублим ации. В противополож ность этому, м е ханизированная о к р у ж а ю щ а я среда, п о -в и д и м о м у, п р е гр а ж д а е т путь та ко м у самотрансцендированию либидо. Сдерживаемое в своем стремлении расш ирить поле эротического удовлетворения, либидо становится менее «полиморфным» и менее способным к эротичности за п р е д е л а м и л о к а л и з и р о в а н н о й с е к с у а л ь н о с т и, что приводит к усилению последней.

Таким образом, уменьшая эротическую и увеличивая сексуальную энергию, технологическая действительность ограничивает объем сублимации, а также сокращ ает потребность в ней. Напряжение в психическом аппарате между объектом желания и тем, что разрешено, по-видимому, значительно снижается, и Принцип Реальности больше не требует стремительной и болезненной трансформации инстинктивных потребностей. Индивид должен приспособиться к миру, который уже, каж ется, не принуждае т к отказу от 67 В соответствии с терминологией, используемой в поздних работах Фрейда:

сексуальность является «специализированным» частным влечением, в то время как Эрос — влечением всего организма. — Примеч. авт г л у б и н н ы х п о т р е б н о с т е й, миру, ко т о р ый утрат ил враждебность.

реф о рм и ро вани е по д готавл и вает организм к спонтанному принятию предложенного. В той мере, в какой большая свобода ведет скорее к сужению, чем к расширению и развитию инстинктивных потребностей и действует скорее в пользу, чем против status quo общего подавления,— можно г о в о р и т ь об «институционализированной десублимации». Именно она, по-видимому, становится первостепенным фактором формирования авторитарной личности в наше время.

Часто отмечалось, что развитая индустриальная цивилизация предоставляет большую степень сексуальной свободы — «предоставляет» в том смысле, что п о с л е д н я я п о л у ч а е т р ы н о ч н у ю с т о и м о с т ь и становится фактором развития общественных нравов. Не прекращая быть инструментом труда, тело получает возможность проявлять свои сексуальные качества в мире повседневного труда и в трудовых отношениях.

Таково одно из уникальных достижений индустриального общества, ставшее возможным благодаря сокращению грязного и тяж елого ф изического труда, благодаря наличию дешевой, элегантной одежды, культуры красоты и физической гигиены, благодаря требованиям рекламной индустрии и т. д. Сексуальные секретарши и п р о д а в щ и ц ы, к р а с и в ые и м у ж е с т в е н н ы е мо л о дые экспедиторы и администраторы стали товаром с высокой рыночной стоим остью ;

даже правильно выбранная любовница — что раньше было привилегией королей, принцев и лордов — получает значение фактора карьеры и в не столь высоких слоях делового сообщества.

Этой т е н д е н ц и и сп о с о б ст в у е т о б р е т а ю щ и й художественное качество функционализм. Магазины и офисы дем онстрирую т себя и свой персонал через огромные стеклянные витрины, в то время как внутри неуклонно снижаются высокие прилавки и непрозрачные перегородки. В больших жилых и пригородных домах коррозия уединенности ломает барьеры, которые ранее отделяли индивида от публичного сущ ествования, и выставляет напоказ привлекательные черты чужих жен и чужих мужей.

Такая социализация не противоречит деэротизации п р и р о д н о г о о к р у ж е н и я, а с к о р е е д о п о л н я е т ее.

Интегрированный в труд и публичные формы поведения, секс, таким образом, все больше попадает в зависимость от ( к о н т р о л и р у е мо г о ) у д о в л е т в о р е н и я. Благодаря техническому прогрессу и более комфортабельной жизни происходит систематическое вклю чение либидозны х компонентов в царство производства и обмена предметов потребления. Однако независимо от способа и уровня контроля мобилизации энергии инстинктов (которая иногда переходит в научное регулирование либидо), независимо от ее способности служить опорой для status quo — у п р а в л я е м ы й и н д и в и д п о л у ч а е т р е а л ь н о е удовлетворение просто потому, что нестись на катере, п о д т а л к и в а т ь м о щ н у ю г а з о н о к о с и л к у или вести а в т о м о б и л ь на в ы с о к о й с к о р о с т и д о с т а в л я е т удовольствие.

Мобилизация и управление либидо могут служить также объяснением добровольного согласия, отсутствия террора и предустановленной гармонии между индивидуальными потребностями и социально необходимыми желаниями, целями и стремлениями.

Технологическое и политическое обуздание трансцендирующего фактора в человеческом с у щ е с т в о в а н и и, х а р а к те р н о е для развитой индустриальной цивилизации, утверждает себя в данном с л у ч а е в с ф е р е и н с т и н к т о в ч е р е з с в о е г о р о да удовлетворение, порождающее уступчивость и ослабляющее рациональность протеста.

Объем социально допустим ого и ж елательного удовлетворения значительно увеличился, но такое уд овл етвор ение вы тесняет Принцип У довольствия, и г н о р и р у я его п р и т я з а н и я, н е с о в м е с т и м ы е с существующим обществом. Таким образом, удовольствие, ф орм ируем ое с целью приспособления, порож дает подчинение.

В противоположность удовольствиям приспособительной десублимации сублимация сохраняет сознание отказа, к которому репрессивное общество принуж дает индивида и, таким образом, сохраняет по т ре бнос т ь в о с в о б о ж д е н и и. Разумеется, и сама с у б л и м а ц и я является результат ом о б ще с т в е н н о г о п р и н у ж д е н и я, но н е с ч а с т н о е с о з н а н и е э т о г о принуждения пробивает брешь в отчуждении. Разумеется т а к ж е, что в с я к а я с у б л и м а ц и я — это п р и н я т и е социальных барьеров удовлетворения инстинктов, но она же и — преодоление этих барьеров.

«Сверх-Я», осуществляя цензуру бессознательного и порождая совесть, подвергает цензуре также и цензора, ибо развитая совесть чутко реагирует на подлежащее осуждению проявление зла не только в индивиде, но и в обществе. И наоборот, утрата совести вследствие р а з р е ш а ю щ и х у д о в л е т в о р е н и е прав и свобод, предоставляем ы х несвободным общ еством, ведет к р а з в и т и ю с ч а с т л и в о г о с о з н а н и я, к о т о р о е готово согласиться с преступлениям и этого общ ества, что свидетельствует об упадке автономии и понимания происходящего. Требуя высокой степени автономии и понимания, сублим ация осущ ествляет связь между сознанием и бессознательным, между первичными и вторичными процессами, между интеллектом и и н с т и н к т о м, о т к а з о м и б у н т о м. В ее н а и б о л е е совершенных формах, как, например, художественное произведение, сублимация становится познавательной силой, которая, уступая репрессии, о дн о в р е ме н н о наносит ей удар.

В свете п ознавательной ф ункции этой формы сублимации бурно распространяю щ аяся в развитом индустриальном обществе десублимация обнаруживает свою п о д л и н н у ю к о н ф о р м и с т с к у ю ф у н к ц и ю. Это о с в о б о ж д е н и е с е к с у а л ь н о с т и (и а г р е с с и в н о с т и ) значительно снижает уровень обездоленности и недовольства, в которых проявляется репрессивная мощь у т в е р д и в ш е г о с я у н и в е р с у м а у д о в л е т в о р е н и я. Но, безусловно, это счастливое сознание весьма непрочно — как т о н к а я п о в е р х н о с т ь над все п р о н и к а ю щ и м несчастьем, страхом, фрустрацией и отвращением. Такое чувство обездоленности легко поддается политической м о б и л и з а ц и и, и теперь, когда для с о з н а т е л ь н о г о р а з в и т и я б о л ь ш е не о с т а е т с я места, оно м о ж е т обернуться источником нового ф аш истского образа ж и з н и и см ер ти. С у щ е с т в у е т м н о ж е с т в о путей превращения чувства несчастности, скрытого счастливым сознанием, в источник силы и сплочения социального порядка. Теперь конфликты несчастного индивида, как кажется, гораздо лучше поддаются излечению, чем те, которые, согласно Фрейду, способствовали «недовольству культурой», как, впрочем, и определению их в т е р м и н а х « н е в р о т и ч е с к о й л и ч н о с т и н а ше г о времени», а не в терминах безысходной борьбы между Эросом и Танатосом.

Для того чтобы осветить процесс ослабления бунта инстинктов против утвердившегося Принципа Реальности посредством управляемой десублимации, обратимся к контрасту между изображением сексуальности в классической и романтической литературе и в современной литературе. Если из тех произведений, которые по самому своему содержанию и внутренней ф о р м е о п р е д е л я ю т с я э р о т и ч е с к о й т е м а т и к о й, мы остановимся на таких качественно различных примерах, как «Федра» Расина, «Странствия» Гете, «Цветы Зла»

Бодлера, «Анна Каренина» Толстого, мы увидим, что сексуальность входит в них в сублимированной в высшей степени и «опосредованной» форме — однако в этой форме она абсолютна, бескомпромиссна и безусловна.

Господство Эроса здесь изначально связано с Танатосом, ибо о с у щ е с т в л е н и е ч р е в а т о д е с т р у к ц и е й и не в нравственном или социологическом, но в онтологическом смысле. Оставаясь по ту сторону добра и зла, по ту сторону социальной морали, она оказывается, таким образом, недосягаемой для утвердившегося Принципа Реальности, отвергаемого и подрываемого Эросом.

П о л н у ю п р о т и в о п о л о ж н о с т ь мы н а й д е м в алкоголиках О'Нила и дикарях Фолкнера, в «Трамвае «Желание"» и под «Раскаленной крыш ей",б ] в «Лолите», в рас с к аз а х об о р г и я х Г о л ли в у да и Н ь ю- Й о р к а и приключениях домохозяек, обитательниц пригородов, — здесь б у й н ым цветом цветет д е с у б л и м и р о в а н н а я 68 Пьесы Т. Уильямса «Трамвай «Желание"» и «Кошка на раскаленной крыше». — Примеч. пер.

сексуальность. Здесь гораздо меньше ограничений и больше реалистичности и дерзости. Это неотъемлемая часть общества, но ни в коем случае не его отрицание.

Ибо то, что п р о и с х о д и т, м о ж н о н аз ват ь ди к и м и б е с с т ы д н ы м, ч у в с т в е н н ы м и в о з б у ж д а ю щ и м или б е з н р а в с т в е н н ы м — о д н а к о и м е н н о п о э т о м у оно совершенно безвредно.

О с в о б о ж д е н н а я от с у б л и м и р о в а н н о й ф о р м ы, свидетельствовавшей именно о непримиримости мечты и действительности — формы, проявляющейся в стиле, языке произведений, — сексуальность превращается в движущую силу бестселлеров, служащих подавлению. Ни об одной из сексуальн о п ри вл екательн ы х же н щи н современной литературы нельзя сказать то, что Бальзак говорит о проститутке Эстер: что ее нежность расцветает в бесконечности. Все, к чему прикасается это общество, оно обращает в потенциальный источник прогресса и эксплуатации, рабского труда и удовлетворения, свободы и угнетения. Сексуальность — не исключение в этом ряду.

Понятие управляемой десублимации предполагает возможность одновременного высвобождения подавленной сексуальности и агрессивности, возможность, которая кажется несовместимой с понятием ф иксированного количества энергии инстинктов для распределения между двумя первичными влечениями у Ф рейда. Согласно Ф рейду, усиление сексуальности (либидо) необходимо ведет к ослаблению агрессивности и наоборот. Однако, если бы социально допустимое и поощряемое высвобождение либидо касалось бы частной и локальной сексуальности, оно было бы равносильным сжатию (com pression) эротической энергии, и такая д е с у б л и м а ц и я с о ч е т а л а с ь бы с р о с т о м к а к несублим ированны х, так и сублим ированны х форм агрессивности. Последняя бурно распространяется в современном индустриальном обществе.

Н еу ж ел и же оно достигл о такой степени нормализации, что риск собственного уничтожения в ходе нормаль ной д еятел ьн ости для национальной безопасности стал привычным для индивидов? А может быть, причиной этого молчаливого согласия является их бессилие что-либо изменить? В любом случае риск отнюдь не неизбежного уничтожения, которое человек у г о т о в и л с е б е с а м, с тал н о р м а л ь н о й ч а с т ь ю и психического, и материального обихода, так что он перестал служ ить приговором или опроверж ением существующей социальной системы. Более того, как часть их п о в с е д н е в н о г о о б и х о д а он м о ж е т д а ж е связывать их с этой системой. Очевидна экономическая и политическая зависимость между абсолютным врагом и высоким уровнем жизни (и же л а т е л ь н ым уровнем трудовой занятости!), которая достаточно рациональна, чтобы быть приемлемой.

П р е д п о л о ж и в, что И н с т и н к т Р а з р у ш е н и я (в конечном счете, Влечение к Смерти) является важным составляющим энергии, питающей порабощение человека и природы техникой, мы увидим, что растущая способность общ ества манипулировать техническим п р о г р е с с о м т а к ж е у в е л и ч и в а е т его с п о с о б н о с т ь манипулировать и управлять этим инстинктом, т. е.

удовлетворять его «в процессе производства». Как следствие, усиление социальной сплоченности осуществляется на уровне глубочайших инстинктов. Это означает, что высочайший риск и даже факт войны может быть принят не только с беспомощным согласием, но также с инстинктивным одобрением со стороны жертв.

Такими могут быть последствия уп равляемой десублимации.

Таким образом, институ цион ализированная д е с у б л и м а ц и я п р е д с т а е т как а с п е к т « о б у з д а н и я сп особн ости к т р а н с ц е н д и р о в а н и ю», д о сти гн уто го о дно ме рным обществом. Так же как это общ ество стремится ум еньш ить и даж е поглотить оппозицию (качественные изменения!) в сфере политики и высокой культуры, оно стремится к этому и в сфере инстинктов. В результате мы видим атрофию способности мышления схватывать противоречия и отыскивать альтернативы;

в единственном остающемся измерении технологической рациональности неуклонно возрастает объем Счастливого Сознания.

Это отражает прежде всего общее убеждение в том, что д е й с т в и т е л ь н о е разумно и что с у ще с т в у юща я система, несмотря ни на что, продолжает производить блага. Мысль людей направляется таким образом, чтобы они видели в аппарате производства эф ф ективную д в и ж у щ у ю силу мышления и дей стви я, к которым должны присоединиться их индивидуальное мышление и поступки. В этом переносе аппарат также присваивает себе роль морального фактора, вследствие чего совесть становится балластом в мире овеществления, где царит единственная всеобщая необходимость.

В этом мире всеобщей необходимости нет места вине. Уничтожение сотен и тысяч людей зависит от сигнала одного человека, который затем может заявить о своей невиновности и продолжать жить счастливо, не испытывая угрызений совести. Державы антифашистского блока, разгромившие фашизм на поле битвы, пож инаю т плоды труда нацистских учены х, г е н е р а л о в и и н ж е н е р о в ;

за ними п р е и м у щ е с т в о п р и ше д ши х позднее. То, что начинается как ужас концентрационных лагерей, превращается в практику приучения людей к аномальным условиям — подземному сущ ествованию и еж едневной дозе радиоактивной подпитки. Один христианский министр провозглашает, что это не противоречит христианским принципам всеми доступными средствами не дать своему соседу войти в твое убежище. Другой христианский министр, возражая своем у коллеге, настаивает на ином истолковании христианских принципов. Кто из них прав? Нас опять убеждают в нейтральности технологической рациональности, которая выше и вне политики, и опять мы убеждаемся в лживости этих заверений, ибо в обоих случаях она служит политике господства.

М и р к о н ц е н т р а ц и о н н ы х л а г е р е й... б ы л не единственны м чудовищ ны м общ еством. То, что мы видели, было образом и в некотором смысле квинтэссенцией того инфернального общества, в которое нас ввергают ежедневно.[70] К а ж е т с я, что д а ж е с а м ы е о т в р а т и т е л ь н ы е преступления могут быть подавлены таким образом, что они п р а к т и ч е с к и п е р е с т а ю т б ы т ь о п а с н ы м и для общества. Или если их взрыв ведет к функциональным 70 Ионеско Э. в: Nouvelle Revue Franaise, July 1956;

цит. no: London Times Literary Supplement, March 4, 1960. Герман Кан считает (1959 RAND study RM-2206-RC), что «необходимо исследовать выживаемость населения в условиях окружающей среды, напоминающей переполненные убежища (концентрационные лагеря, использование в России и Германии грузовых вагонов для перевозки людей, военные корабли, переполненные тюрьмы... и т. п.). Из этого можно извлечь некоторые руководящие принципы для программы убежищ». — Примеч. авт.

наруш ениям (пример одного из пилотов в случае с Хиросимой), то это не затрагивает функционирования общества. Дом для д у ш е в н о б о л ь н ы х — н а д е жн о е средство урегулирования этих нарушений.

Счастливое Сознание не знает пределов — оно устраивает игры со смертью и опасностью увечий, в которых веселье, командная работа и стратегическая важность перемешаны в гарантирующей вознаграждение социальной гармонии. Корпорация Рэнд, в которой воедино сплетаю тся наука и военная организация, климат и благоустроенная жизнь, сообщает о подобных играх тоном извинительной снисходительности в своих «РЭНДом ньюз"[7 (т. 9, номер 1) под заглавием «ЛУЧШЕ БЕЗОПАСНОСТЬ, ЧЕМ СОЖАЛЕНИЕ». Грохочут ракеты, о жи д а ют своей очереди нейтронны е бомбы, летят космические корабли, а проблема состоит в том, «как сберечь нацию и свободный мир». Во всем этом военные прожектеры демонстрируют озабоченность «ценой риска, ценой эксперимента и ошибки, которая может быть ужасающе высокой». Здесь-то и приходит РЭНД, РЭНД несет спасение, и в ф окусе внимания оказы ваю тся «приспособления типа РЭНД БЕЗОПАСНОСТЬ». Возникает не поддающаяся классификации картина, картина, в которой «мир становится картой, ракеты — просто с и м в о л а м и да з д р а в с т в у е т у с п о к а и в а ю щ а я сила символизма! а войны — не более чем не более чем планами и расчетами на бумаге...» В этой картине РЭНД превратила мир в увлекательную технологическую игру, и можно позволить себе расслабиться, пока «военные 71 Игра слов в английском языке, т. к. random означает «наугад». — Примеч. пер.

72 В квадратных скобках иронические замечания самого Маркузе. — Примеч. пер.

прожектеры без всякого риска приобретаю т ценный «синтетический» опыт».

ИГРАЕМ В ИГРУ Для того чтобы понять, необходимо участвовать, ибо понимание приходит «с опытом».

Поскольку игроки в БЕЗОПАСНОСТЬ представляют разные отделы РЭНД, а также военно-воздушные силы, мы можем найти в команде синих врача, инженера или экономиста. Команда красных представляет аналогичный поперечный срез корпорации.

Первый день занимает совместный бриф инг по поводу содержания игры и изучение правил игры. И когда команды усаживаются наконец вокруг карт в своих комнатах, игра начинается. Обе команды получают от директора игры свои политические декларации, которые, как правило, подготавливаются одним из членов группы контроля. В декларациях содержится оценка мировой ситуации во время игры, некоторая инф ормация о политике соперничающих команд, преследуемые ими цели и б ю д ж е т к о ма н д. ( Н а п р а в л е н и я п о л и т и к и изменяются в каждой игре для того, чтобы изучить широкий спектр стратегических возможностей.) В нашей гипотетической игре цель синих состоит в том, чтобы с о х р а н я т ь на п р о т я ж е н и и всей игры с п о с о б н о с т ь с д е р ж и в а н и я, т. е. с о х р а н я т ь силу, с п о с о б н у ю н ан е с т и к р а с н ы м о т в е т н ы й удар, что заставляет красных воздерживаться от риска атаки.

(Синие п олу чают также некоторую и н фо р ма ци ю о политике красных.) Политика красных направлена, в свою очередь, на достижение превосходства над синими.

Что касается б юд же т о в синих и красных, они соизмеримы с действительными расходами на оборону...

Успокаивающее впечатление производят сообщения о том, что игра проходит в РЭНД с 1961 г. «где-то в лабиринте нашего подвального помещения под баром», и то, что «на стенах комнат красных и синих повешены меню, перечисляющие имеющееся оружие и техническое оснащ ение, которы е покупаю т команды... В общей сложности — около семидесяти пунктов». У игры есть свой «директор», истолковы ваю щ ий правила игры, поскольку, хотя «своды правил снабжены диаграммами и иллюстрациями на 66 страницах», на протяжении игры неизбежно возникают проблемы. У директора игры есть еще одна важная функция: «не предупреждая заранее игроков», он «вводит ситуацию войны с целью проверить эф ф екти вн ость име ющих с я в о о р у же н н ых сил». Но следующий заголовок гласит: «Кофе, пирожные и идеи».

Можно расслабиться! «Игра длится до 1972 г. Затем команды синих и красных закапывают ракеты и вместе усаживаются за кофе и пирожные на «post mortem»

з а с е д а н и е ». О д н а к о все ж е не с л е д у е т с л и ш к о м расслабляться: «существует ситуация реального мира, которая не поддается эффективному моделированию в игре БЕЗ ОПА СНОСТЬ », а именно — «переговоры ».

Остается только поблагодарить: единственная надежда, к о т о р а я д а н а нам в с и т у а ц и и р е а л ь н о г о м и р а, оказывается не по силам РЭНД.

Очевидно, что в царстве Счастливого Сознания нет места чувству вины, заботы совести принял на себя расчет. Когда на кон поставлена судьба целого, никакое деяние не считается преступлением, кроме неприятия целого или отказа его защищать. Преступление, вина и чувство вины становятся частным делом. Согласно о т к р ыт и ю Фрейда, в ду ше индивида жи в у т следы преступлений человечества, а в его истории — история целого. Теперь эта роковая связь успешно подавлена. Те, кто о т о ж д е с т в л я е т се бя с ц е л ы м, кто о к а з а л с я вознесенным до уровня вождей и защитников целого, могут ошибаться, но они не могут быть неправыми — они находятся по ту сторону вины. И только когда это о то ж д ествл е н и е распадается, когда они п окидают пьедестал, на них может пасть вина.

4. Герметизация универсума дискурса Подобно тому, как при современном состоянии Истории лю бое политическое письмо способно с лужит}, л и ш ь п о д т в е р ж д е н и ю п о ли це й с к о й действительности, точно также всякое интеллектуальное письмо может создать только «паралитературу», не реш аю щ ую ся назваться собственным именем.

Ролан Барт[7 ] С частливое Сознание — убеж дение в том, что действительное разумно и что система продолж ает производить блага — является отраж ением нового конформизма, рожденного переходом технологической рациональности в социальное поведение. Его новизна заклю чается в беспрецедентной степени рац ионализации, поскольку он служит сохранению общества, которое сузило — а в самых развитых странах устранило — более примитивную форму 73 Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика. М., 1983, с. 319. — Примеч. пер.

иррациональности, связанную с предш ествую щ им и этапами, и которое более умело, чем прежде, действует в направлении продления и улучшения жизни. Есть ли связь м е ж д у у н и ч т о ж е н и е м н а ц и с т с к и х л а г е р е й, предназначенных для уничтожения, и тем, что мы еще не стали свидетелями войны, грозящ ей уничтож ением человечеству? Счастливое Сознание отвергает такую связь. Мы в и д и м, что в н о в ь н о р м о й с т а н о в и т с я п р и м е н е н и е п ы тк и. О д н а к о это п р о и с х о д и т в колониальных войнах, на окраинах цивилизованного мира, так что для усп окоен ия совести безотказно действует аргумент: на войне как на войне. Ведь война опустош ает только окраины, т. е. «слаборазвиты е»

страны. Мирный покой остальных это не тревожит.

Власть над человеком, достигнутая общ еством, е же д н е в н о о п р а в д ы в а е т с я его э ф ф е к т и в н о с т ь ю и производительностью. И если оно уподобляет себе все, к чему прикасается, если оно поглощает оппозицию и заигрывает с противоречиями, то тем самым оно как бы доказывает свое культурное превосходство. Следуя этой логике, истощение ресурсов и рост количества отходов можно считать доказательством его благосостояния и «высокого уровня жизни»;

«Сообщество слишком богато, чтобы проявлять беспокойство!" Язык тотального администрирования Это т вид б л а г о с о с т о я н и я, п р о д у к т и в н а я с у п е р с т р у к т у р а над с п р е с с о в а н н ы м не с ч а с т ье м в ф у н д а м е н т е о б щ е с т в а п о л н о с т ь ю п о д ч и н и л себе «масс-медиа», служащие посредником между хозяевами 74 Galbraith, John K. American Capitalism. Boston: Houghton Mifflin, 1956, p. 96. — Примеч. авт.

и теми, кто от них зависит. Его реклам ны е агенты ф о р м и р у ю т у н и в е р с у м к о м м у н и к а ц и и (в котором вы раж ает себя одномерное поведение), а его язык служит свидетельством процессов идентиф икации, унификации, систематического развития положительного мышления и образа действий, а также сосредоточенной атаки на трансцендентны е, критические понятия. В преобладающих формах общения становится все более очевидным контраст между двухмерны ми, диалектическими формами мышления и технологическим поведением, или «социальной привычкой мышления».

В формах выражения этих привычек мышления идет на убыль напряжение между видимостью и реальностью, фактом и его движущей силой, субстанцией и атрибутом.

Элементы автономии, творческой инициативы и критики отступают перед знаком, утверждением и имитацией.

Язык и речь наполняются магическими, авторитарными и ритуальными элементами, а дискурс постепенно утрачивает связи, отражающие этапы процесса познания и познавательной оценки. Функция понятий состоит в понимании и, следовательно, трансцендировании фактов.

Однако теперь, когда они утрачиваю т аутентичную лингвистическую репрезентацию, язык обнаруживает устойчивую тенденцию к выражению непосредственного тождества причины и факта, истины и принятой истины, сущности и существования, вещи и ее функции.

Эти тенденции к отождествлению, первоначально в о з н и к ш и е как че рт ы о п е р а ц и о н а л и з м а, т е п е р ь обнаруж иваю тся как черты дискурса в социальном поведении. Ф ункционализм языка здесь становится средством изгнания нонконформистских элементов из языковой структуры и речевого процесса, оказывая аналогичное воздействие на лексический состав и синтаксис. Выражая непосредственно свои требования в языковом материале, общество встречает оппозицию народного языка, язвительный и непокорный юмор которого наносит чувствительные удары официальному и полуоф ициальному дискурсу. Такая творческая сила редко была уделом сленга и разговорной речи. Это выглядит так, как если бы рядовой человек (или его анонимный представитель) в своей речи противостоял господствующим силам, утверждая человечность, как е с л и бы п р о т е с т и в о с с т а н и е, п о д а в л е н н ы е в политической сфере, выплеснулись в словах, служащих именами вещей: «headshrinker» (мучитель голов, т. е.

п с и х и а т р ) и « e g g h e a d » ( я й ц е г о л о в ы й, т. е.

интеллектуал), «boobtube» (труба для болвана, т. е.

телевизор), «thinktank» (думалка, т. е. голова), «beat it»

(отвали) и «dig it» (смекай), «gone, man, gone» (ушел, ушел).

Однако оборонные лаборатории и исполнительные о р г а н ы, п р а в и т е л ь с т в а и м а ш и н ы, т а б е л ь щ и к и и менеджеры, эксперты и политические салоны красоты (которые выдвигают лидеров с соответствующим гримом) говорят на другом языке, и пока последнее слово, похоже, за ними. Это слово, которое приказывает и организует, которое определяет поступки, потребность в товарах и человеческие предпочтения. Для его передачи создан языковой стиль, сам синтаксис которого с его уплотненной структурой предложения не допускает никакого «пространства», никакого напряжения между частями предложения. Сама лингвистическая форма с т а н о в и т с я п р е п я т с т в и е м для р а з в и т и я с м ы с л а.

Рассмотрим этот стиль подробнее.

Характерное для операционализм а стрем ление превращать понятие в синоним соответствующего набора операции проявляется и в тенденции языка «рассм атривать названия вещей как у к а з ыв а ющи е о д н о в р е м е н н о на способ их ф у н к ц и о н и р о в а н и я и названия свойств и процессов как символизирующие аппарат, используемый для их открытия или создания" В этом з а к л ю ч а е т с я т е х н о л о г и ч е с к и й способ рассуждения, который стремится «к отождествлению вещей и их функций"[7 ] Этот способ рассуждения становится мыслительной привычкой также за пределами научного и технического языка и определяет формы выражения специфического социального и политического бихевиоризма. В этом б и х е в и о р и с т с к о м у н и в е р с у м е н а б л ю д а е т с я явная тенденция к совпадению понятий со словами или скорее к поглощению понятий миром. Они утрачивают всякое с о д е р ж а н и е, к р о м е о б о з н а ч а е м о г о с л о в о м в его публичном и стандартизованном употреблении, причем предполагается, что слово, в свою очередь, не должно иметь никакого иного отклика, кроме публичного и с т а н д а р т и з о в а н н о г о п о в е д е н и я ( реакции). Сл о в о превращается в клише и в таком качестве определяет речь и письмо, вследствие чего общение становится препятствием для развития значения.

Разумеется, во всяком языке содержится большое число терминов, которые не нуждаю тся в развитии своего значения, как, например, термины, обозначающие предметы и атрибуты повседневной жизни, наблюдаемой природы, первостепенные потребности и желания. Эти 75 Gerr, Stanley. Language and Science // Philosophy of Science, April 1942, p. 156. — Примеч. авт.

76 Ibid. — Примеч. авт.

термины всеми понимаются таким образом, что уже только их внешняя данность вызывает отклик (языковой или о п е р а ц и о н а л ь н ы й ), а д е к в а т н ы й то м у прагматическому контексту, в котором они звучат.


С о в е р ш е н н о иная си туа ц и я с те р м и н а м и, обозначаю щ ими предметы и события, внеположные э т о м у о д н о з н а ч н о м у к о н т е к с т у. В это м с л у ч а е ф у н к ц и о н а л и з а ц и я я зы к а в ы р а ж а е т у р е з ы в а н и е значения, которое обладает политическим звучанием.

Н азвания вещ ей не только « указы в аю т на способ функционирования», но на их (действительный) способ ф ункционирования также определяет и «замыкает»

значен ие вещ и, исклю чая при этом иные способы функционирования. Ведущую роль в предложении играет сущ естви тел ьн о е, задаю щ ее автори тарн ую и т о т а л и т а р н у ю т е н д е н ц и ю, в р е з у л ь т а т е ч е го предлож ение становится декларац и ей, требую щ ей только принятия и сопротивляющейся демонстрации, у т о ч н е н и ю и о т р и ц а н и ю его з а к о д и р о в а н н о г о и декларируемого значения.

В центральны х точках универсум а публичного дискурса появляю тся самое себя уд остоверяю щ ие, аналитические суждения, функция которых подобна м а ги ч е с к и -р и ту а л ь н ы м ф о р м у л а м. В новь и вновь вколачиваемые в сознание реципиента, они производят эффект заключения его в круг условий, предписанных формулой.

Я уж е говорил о сам ое себя уд осто вер яю щ ей ги п о те зе как ф о р м е су ж д е н и я в у н и в е р с у м е политического дискурса. Такие существительные, как « св о б о д а », « р а в е н ств о », « д е м о к р а ти я » и « м и р», подразумевают в аналитическом плане специфический набор свойств, которы е неизм енно всплы ваю т при упоминании или написании существительного. Если на Западе аналитическое предицирование осуществляется п о ср е д ств о м та к и х т е р м и н о в, как « св о б о д н о е п р е д п р и н и м а те л ьств о », « и н и ц и ати ва », «вы боры », «индивид», то на Востоке в качестве таких терминов вы ступаю т «рабочие и крестьяне», «построение к о м м у н и з м а » или « с о ц и а л и з м а », « у н и ч т о ж е н и е антагонистических классов». И в том, и в другом случаях н а р у ш е н и е д и ску р са в плане вы хода за пределы замкнутой аналитической структуры либо ошибочно, либо является пропагандой, хотя средства насаждения истины и степень наказания значительно отличаются.

А н ал и ти ческая структура изол и рует клю чевое сущ е ств и те л ьн о е от тех его со д ер ж ан и й, которы е способны обессмыслить или по меньшей мере создать трудности для его об щ епр инятого употребления в политических вы сказы ваниях и вы раж ениях общественного мнения. Как следствие, ритуализованное понятие наделяется иммунитетом против противоречия.

Таким образом, герметичное определение этих понятий в те р м и н а х тех сил, которы е ф о р м и р ую т со о тв е тств у ю щ и й ун и в е р сум д и ск у р са, б л о к и р у е т возможность выразить тот факт, что преобладающей ф ормой свободы является рабство, а равенства — навязанное силой неравенство. В результате мы видим уже знакомый оруэлловский язык («мир — это война» и «война — это мир» и т. п.), который присущ не только террористическому тоталитаризму. Он не теряет свое оруэлловское качество в том случае, если противоречие не становится явным в предложении, но заключено в сущ естви тел ьн ом. И то, что п олитическая партия, которая направляет свою деятельность на защиту и рост капитализм а, назы вается « со ц и ал и сти ч еской », деспотическое правительство «демократическим», а сфабрикованные выборы «свободными», — явление и языковое, и политическое, которое намного старше Оруэлла.

Относительно новым является полное принятие этой лжи общественным и частным мнением и подавление ее ч уд о ви щ н о го со д е р ж ан и я. Р а сп р о стр а н е н и е и д е й с т в е н н о с т ь этого язы ка с в и д е т е л ь с т в у ю т о триумфальной победе общества над присущими ему противоречиями, которые воспроизводятся, не угрожая взрывом социальной системе. Причем именно наиболее откровенные и кричащие противоречия превращаются в инструменты речи и рекламы. Синтаксис стяж ения п р о в о згл а ш а е т п р и м и р е н и е п р о ти в о п о л о ж н о сте й, объединяя их в прочную и уже знакомую структуру. Я попытаюсь показать, что «чистая бомба» и «безвредные осадки» — только крайние проявления нормального стиля. Ранее считавшееся принципиальным нарушением логики противоречие теперь предстает как принцип л о ги ч е ск о го м а н и п у л и р о в а н и я — р е а л и сти ч е ска я карикатура на диалектику. Такова логика общества, которое может позволить себе обходиться без логики и вести разруш ительны е игры, общ ества, достигш его технологической власти над сознанием и материей.

У н и в е р сум д и ску р са, в котором п р и м ер я ю тся противополож ности, обладает твердой основой для та к о го о б ъ е д и н е н и я, а и м е н н о его п р и б ы л ь н о й деструктивностъю. Благодаря тотальной коммерциализации происходит объединение некогда;

антагонистических сфер жизни, которое выражается в гладком языковом сочетании частей речи, находящихся в к о н ф л и к т е. Д ля с о з н а н и я, ж а т ь с к о л ь к о -н и б у д ь свободного от условности, большая часть публично звучащей речи и печатной продукции кажется полным сюрреализмом. Такие заголовки, как: «Труд в поисках ракетной гармонии", 7 и рекламы вроде «Убежище-люкс ] от радиоактивных осадков"[78] еще способны вызвать н а и в н о е в о з р а ж е н и е, что « Т р у д », « Р а к е т ы » и «Гармония» являются непримиримыми противоречиями и что никакая логика и никакой язык не способны, не наруш ив п р ави л, со е д и н и ть р о скош ь и побочны й продукт. Однако логика и язык становятся безукоризненно рациональными, когда мы узнаем, что «атомная, вооруж енная баллистическим и ракетами субмарина» «обладает стоимостью $120 ООО ООО» и что «покры тие полов, общ ествен н ы е развлечения и телевизор» обеспечиваются в убежище стоимостью $ 1000. Действенность языка заключается прежде всего не в том, что он продает (каж ется, делать бизнес на побочных продуктах не слишком прибыльно), но скорее в том, что он способствует непосредственному тождеству частного интереса с общим, Бизнес с Силой Нации, процветания с потенциалом уничтожения. И когда театр объявляет «Рождественское представление по случаю специальных выборов, Стриндберг, «Танец смерти"», то мы понимаем, что это только проговорка истины.[7 ] Это объявление обнаруживает связь в менее идеологической форме, чем это обычно предполагается.

Унификация противоположностей, характерная для делового и политического стиля, является одним из 77 New York Times, December 1, 1960. — Примеч. авт.

78 Ibid., November 2, 1960 — Примеч. авт.

79 Ibid., November 7, 1960 — Примеч. авт.

м н о го ч и сл ен н ы х сп особов, которы м и д и скур с и к о м м у н и к а ц и я с о з д а ю т се б е и м м у н и т е т п р о т и в возможности выражения протеста и отказа. Разве могут эти п о сл е д н и е найти н уж н ое сл о во, если органы существующего порядка приучают к мысли, что мир, в действительности, есть балансирование на грани войны, что оружие, несущее конец всему, может приносить прибыль и что бомбоубежище тоже может быть уютным?

Выставляя напоказ свои противоречия как знак своей истинности, этот универсум зам ы кается от всякого ч у ж д о го д и с к у р с а, о б л а д а ю щ е г о с о б с т в е н н ы м и терм инам и. В то же время, обладая способностью асси м ил ировать все чуж ие терм ины, он откры вает п е р сп е к ти в у со ч е та н и я во зм о ж н о сти вел и ч ай ш е й толерантности с возможностью величайшего единства.

Тем не менее в его языке отчетливо обнаруживается репрессивны й характер этого единства. Этот язы к изъясняется посредством конструкций, навязывающих р ец и п и ен ту и скаж ен н ы й и ур езан н ы й см ы сл, и преграждает путь развитию смысла, заставляя принять только предложенное и именно в предложенной форме.

Такой репрессивн ой конструкц ией является и аналитическое предицирование. То, что специфическое су щ е ств и те л ь н о е почти всегда спарено с « р а з ъ я с н я ю щ и м и » п р и л а г а т е л ь н ы м и и д р у ги м и атрибутами, превращает предложение в гипнотическую формулу, которая, бесконечно повторяясь, фиксирует смы сл в сознан ии рецип иента. Ему и в голову не приходит мысль о возможности принципиально иных (и, возмож но, истинны х) пояснений сущ ествительного.

Позднее мы рассмотрим также другие конструкции, обнаруживающие авторитарный характер этого языка.

Им такж е свой ствен н о сверты ван и е и сокращ ен ие синтаксиса, блоки рую щ его развитие смы сла путем ф и кси р о ван н ы х образов, которы е навязы ваю тся с сокр уш и тел ьн ой и ош ел ом л яю щ ей конкретностью.

И м ен н о это м у сл уж и т хо р о ш о и зв естн ая те хн и ка рекламной индустрии, используемая для «утверждения образа», который прилипает к продукту, предмету мысли и способствует продаже как людей, так и товаров. Речь и п и сьм о гр у п п и р у ю т ся в о к р у г « у д а р н ы х стр о к » и «встряхивателей публики» как основны х носителей образа. Этим образом может быть «свобода» или «мир», «хороший парень», «коммунист» или «Мисс Рейнгольд».

Предполагается, что у читателя или слушателя возникнут ассоц и ац и и (а так и п р о и схо д и т) с оп р е д е л ен н о й структурой институтов, установок, стремлений и что это вызовет определенную, специфическую реакцию.

За пределами относительно безвредной сферы торговой рекламы обнаруживаются куда более серьезные последствия, ибо такой язык является одновременно «и средством устрашения, и средством прославления"[80] Суждения принимают форму суггестивных приказов, они скорее побуждают, чем констатируют. Предицирование превращ ается в предписы вание, и, таким образом, коммуникация в целом носит гипнотический характер. В то ж е в р е м я о н а с л е г к а о к р а ш е н а л о ж н о й фамильярностью — результат непрерывного повторения — и умело манипулируемой популярной н е п о ср е д ств е н н о сть ю. Это о тсу тств и е д и ста н ц и и, положения, образовательного ценза и официальной обстановки легко подкупает реципиента, доставая его или ее в неформальной атмосфере гостиной, кухни или спальни. Этой фамильярности способствует играющий значительную в развитой ко м м у н и к а ц и и роль п е р со н а л и зи р о в а н н ы й я з ы к :[81] « ва ш /тво й » (your) конгрессмен, «ваше/твое» шоссе, «ваш/твой» любимый м а га з и н, « в а ш а /т в о я » га зе та ;


это д е л а е т с я для «вас/тебя», мы приглашаем «вас/тебя» и т. д. В этой манере навязываемые, стандартизованные и о б е з л и ч е н н ы е вещи п р е п о д н о с я т с я как будто «специально для вас/тебя», и нет большой разницы в том, верит или нет этому адресат. Ее успех указывает на то, что это реально способствует самоидентификации индивидов с исполняемыми ими или кем-то функциями.

В наиболее развитом секторе ф ункциональной коммуникации, подверженной манипулированию, язык насаждает посредством рассчитанных на сильный эффект конструкций авторитарное отождествление человека и функции. В качестве крайнего примера этой тенденции можно упомянуть журнал «Тайм». Обильное использование им флективного родительного падежа в н у ш а е т м ы с л ь о т о м, что и н д и в и д ы я в л я ю т с я придатками или свойствами своего дома, работы, босса или предприятия. Людей представляют как Берд (из) « В ирдж инии», Блау (из) «Ю. С. Стил», Насер (из) Е ги п та.[82] П одлинны м ф и кси р о ван н ы м си ндром ом становятся дефисные атрибутивные конструкции:

81 См.: Lowenthal, Leo. Literature, Popular Culture, and Society. Prentice-Hall, 1961, p.

109 ff, а также: Hoggart, Richard. The Uses of Literacy. Boston: Beacon Press, 1961, p. 161 ff. — Примеч. авт.

82 В английском, языке родительный падеж передается либо с помощью формы генитива, обычно употреблявшейся для одушевленных лиц, либо с помощью предлога of, употреблявшегося равным образом и для одушевленных лиц, и для неодушевленных предметов. В данном случае, по-видимому, происходит смешение значений этих форм: Virginia's Bvrd, U.S. Steel's Blough, Egypt's Nasser. — Примеч. пер По приказу властного (high-handed), низколобого (lowbrowed) губернатора Джорджии... на прошедшей неделе был воздвигнут помост для одного из его диких политических собраний.

Губернатор,83] его функции, физические черты и политические приемы сплавлены в одну неразделимую и неподдающуюся изменению структуру, которая своей естественностью и непосредственностью оказы вает ошеломляющее воздействие на сознание читателя. Здесь неуместно пытаться развивать значение или различать его оттенки, структура движется и живет только как целое. Напичканная подобными персонализированными и ги п н о ти ч е ски м и о б р а за м и, статья д а л е е м ож ет переходить к важ ной инф орм ации. П овествование остается безопасно заклю ченны м в хорошо отредактированные рамки более или менее интересной в ч е л о в е ч е с к о м см ы сл е и сто р и и в з а в и с и м о с т и от направления издательской политики.

Ш и р о ко е у п о т р е б л е н и е н аш ло со к р а щ е н и е с помощ ью деф иса: например, «brush-brow ed» Teller (Теллер с бровями-щетками), «father of the H-bomb»

(отец нейтронной бомбы), «bull-shouldered missileman von Braun» (р акетчик фон Браун с бы чьими плечами), «science-military dinner» (банкет ученых и военных),[84] « n u cle a r-p o w e re d, b a llistic-m issile -firin g su b m a rin e »

(вооруженная баллистическими ядерны ми ракетами подводная лодка). Вероятно, не случайно подобные 83 Это высказывание относится не к нынешнему губернатору, а к г-ну Тэлмеджу. — Примеч. авт.

84 Последние четыре примера цитируются в: The Nation, Feb. 22, 1958 — Примеч.

авт.

к о н с т р у к ц и и ч а с т о в с т р е ч а ю т с я во ф р а з а х, объединяющих технологию, политику и военную сферу.

Термины, служащие для обозначения различных сфер или к а ч е с т в, с п р е с с о в ы в а ю т с я в у с т о й ч и в о е, подавляющее целое.

И в этом случае их воздействие подобно магии и гипнозу — передача образов, несущ их неруш им ое единство и гармонию противоположностей. Это значит, что внушающий и любовь, и страх Отец, родоначальник жизни, производит нейтронную бомбу для уничтожения жизни;

«военные и ученые» объединяют усилия с целью уменьш ить тревогу и страдания с помощью работы, которая их создает. А вот без дефиса: Академия Свободы для специалистов по холодной войне,[85] а также «чистая б о м б а », с п о м о щ ь ю к о то р о й м о ж н о и з б е ж а т ь и морального, и физического ущерба. Что же касается людей, которые говорят на таком языке, то кажется, что они напрочь потеряли восприимчивость к чему бы то ни бы ло — но стали при этом п о д в е р ж е н н ы м и всем влияниям. Д еф ис (явный или подразумеваемы й) не всегда примиряет непримиримое;

часто соединение непрочно (как в случае с « ракетчиком с бы чьими плечами»), или оно может нести угрозу. Однако это не меняет эффекта. Внушительная структура соединяет и действующ их лиц, и сами действия насилия, власти, защиты и пропаганды в единую вспышку молнии. Мы 85 Предложение журнала «Life», цитируемое в: The Nation, August 20, 1960.

Согласно Дэвиду Сарнову, билль об учреждении такой академии рассматривается конгрессом в настоящий момент. См.: Jessup John K.;

Stevenson, Adiai and others.

The National Purpose (produced under the supervision and with the help of the editorial stuff of Life magazine) New York: Holt, Rinehart and Winston, 1960, p. 58. — Примеч. авт.

видим человека или вещь в действии (operation) и только в действии.

Замечание по поводу сокращения. NATO, SEATO, U N, A F L - C I O, A E C, a т а к ж е U S S R, G D R и т. п.

Большинство из этих аббревиатур вполне целесообразны и обоснованы их длинным полным видом. Однако можно попытаться увидеть и здесь «коварство Разума» — аббр еви атур а сл уж и т п одавлени ю н е ж ел а тел ьн ы х вопросов. Сокращение NATO не имеет в виду то, что означает Организация северо-атлантического договора (North Atlantic Treaty Organization), т. к. в этом случае в озн и кает вопрос об участии Греции и Т урц ии. В аббревиатуре USSR основной акцент падает на слова «социализм» и «советы»;

в аббревиатуре GDR — на « дем ократи ю ». А б б р ев и атур а UN ( ООН) не мож ет обойтись без должного акцента, связанного со словом «объединенные» («united»);

и то же можно сказать о SEATO в отношении стран Южной Азии, которые к нему п р и н а д л е ж а т. А б б р е в и а т у р а A F L -C IO — п оп ы тка похоронить острые политические противоречия, некогда разделявшие две организации, а АЕС — всего лишь один из многих административных органов. Аббревиатуры о б о з н а ч а ю т то и т о л ь к о то, что п о д в е р г а е т с я и н с т и т у ц и о н а л и з а ц и и, и таким образом, чтобы отторгнуть все посторонние коннотации. Значение м онтируется, ф иксируется и всякий раз всплы вает целиком. Становясь официальной вокабулой, постоянно упоминаемой в общем употреблении и «санкционированной» интеллектуалами, оно теряет всякую познавательную ценность и служит для простого узнавания неоспоримого факта.

Здесь мы имеем дело со стилем обезоруживающей конкретности. «Отождествленная со своей функцией вещь» более реальна, чем вещь, отличаемая от своей функции, и языковое выражение этого отождествления (в функциональном существительном, а также во многих формах синтаксического сокращения) создает базовую лексику и синтаксис, которы е упрочиваю тся путем дифференциации, отделения и различения. Этот язык постоянно навязывает образы, и тем самым препятствует р а з в и т и ю и в ы р а ж е н и ю « п о н я т и й ». Его н е п о с р е д с т в е н н о с т ь с т а н о в и т с я п р е г р а д о й дл я понятийного мышления и, таким образом, для мышления как такового, ибо понятие как раз является способом не о т о ж д е с т в л я т ь в е щ ь и ее ф у н к ц и ю. Т а к о е отождествление вполне может быть легитимировано как з н а ч е н и е или д а ж е как е д и н с т в е н н о е з н а ч е н и е операционального и технологического понятия, однако операциональные и технологические дефиниции суть лишь специфические способы использования понятий для специфических целей. Более того, растворяя понятия в операциях, они исключают саму понятийную интенцию, которая несовместима с таким растворением. Отрицание п о н я т и е м о т о ж д е с т в л е н и я в е щ и и ее ф у н к ц и и предшествует операциональному использованию этого понятия;

оно отли чает то, что есть, от случай ны х функций вещи в существующей действительности.

Преобладающие тенденции речи, отторгающие эти различения, выраж ают изменения в мышлении, рассматривавш иеся в предш ествую щ их главах: этот функционализированный, сокращенный и ун и ф и ц и р о в а н н ы й язы к и есть язы к о д н о м е р н о го м ы ш ления. Для того чтобы п оказать его новизну, с о п о с т а в и м его о с н о в н ы е че рт ы с к л а с с и ч е с к о й философией грамматики, которая выходит за пределы бихевиористского универсума и соотносит категории лингвистики с онтологическими категориями.

С о г л а с н о этой ф и л о с о ф и и, г р а м м а т и ч е с к о е подлежащ ее в предложении является прежде всего « с у б с т а н ц и е й » и о ст а е т ся т а к о в о й в р а з л и ч н ы х состояниях, функциях и качествах, которые предицирую тся п одлеж ащ ем у в предлож ении. Оно активно или пассивно соотносится со своими сказуемыми, однако не совпадает с ними. Подлежащее — это больше, чем просто сущ ествительное: оно называет понятие вещи;

это у н и в е р с а л и я, ко т о р а я в п р е д л о ж е н и и определяется через особенное состояние или функцию.

Таким образом, грамм атическое подлеж ащ ее несет значение сверх того, которое выражено в предложении.

По с л о в а м В и л ь г е л ь м а ф он Г у м б о л ь д т а, сущ естви тел ьн о е как гр ам м ати ческое подлеж ащ ее обозначает нечто, что «может войти в определенные отнош ения",86] но при этом не тождественно с ними.

Более того, оно остается тем, что оно есть внутри этих отношений и «вопреки» им;

это их «универсальное» и суб ста н ц и а л ьн о е ядро. В суж дении дей стви е (или состояние) синтетически связывается с подлежащим таким образом, что подлежащее отмечается как источник (или носитель) действия и, таким образом, отличается от ф у н к ц и й, к о т о р ы е е м у п р и х о д и тся в ы п о л н я т ь. В выражении «удар молнии» подразумевается «не просто б ь ю щ а я м ол н и я, но м ол н и я, котор ая б ьет», т. е.

подлежащее, которое «произвело действие». И если в предлож ении дается деф иниция его подлеж ащ его, подлеж ащ ее не растворяется в своих состояниях и 86 Humboldt, W. V. Uber die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues, reprint Berlin, 1936, S. 254. — Примеч. авт.

функциях, но определяется как бытийствующее в этом состоянии или выполняющее эту функцию. Подлежащее не исчезает в своих сказуемых, но также и не существует как н е ч т о до и п о м и м о с в о и х п р е д и к а т о в, о н о конституирует себя в своих предикатах — как результат процесса опосредования, выраженного в предложен и и[8 ] Я сослался на философию грамматики для того, чтобы стало ясно, что сокращ ение язы ковы х форм свидетельствует о сокращении форм мышления и в то же время способствует ему. Указывая на ф илософ ские элементы в грамматике, на связь между грамматическим, логическим и онтологическим «субъектом», мы тем самым высвечиваем то содержание, которое подавляется в функциональном языке, встречая преграду для своего в ы р а ж е н и я и с о о б щ е н и я. С в е д е н и е п о н я т и я до фиксированного образа, задержка развития посредством самое себя удостоверяю щ их, гипнотических формул, невосприимчивость к противоречию, отождествление вещи (или человека) с ее (его) функцией — таковы тенденции, обнаруживающие одномерное сознание в том языке, на котором оно говорит.

Если языковое поведение становится преградой для развития понятий, если оно п р е п я тств уе т а б с т р а г и р о в а н и ю и о п о с р е д о в а н и ю, если оно обезоруживает себя перед непосредственными фактами, то тем самым оно отказывается от познания движущих сил, стоящих за фактами, и, таким образом, от познания сам и х ф актов, их и стор и ч е ско го со д е р ж ан и я. Эта организация ф ункционального дискурса имеет 87 По поводу этой философии грамматики смотри понятие «субстанции как субъекта» в гегелевской диалектической логике и понятие «спекулятивного предложения» в предисловии к «Феноменологии духа». — Примеч. авт.

первостепенную важность для общества;

она является ф акто ром ко о р д и н и р о в а н и я и су б о р д и н и р о в а н и я.

Унифицированный, функциональный язык неустранимо анти кри тичен и ан ти д и ал екти ч е н, благодаря чему операциональная и бихевиористская рациональность в нем п о г л о щ а е т т р а н с ц е н д е н т н ы е, н е г а т и в н ы е и оппозиционные элементы Разума.

Д а л е е [88] эти эл е м е н ты б у д у т р а ссм о тр е н ы в терминах напряжения между «есть» и «должно», между сущностью и внешними характеристиками, возможностью и д е й с т в и т е л ь н о с т ь ю — т. е. как п р о н и к н о в е н и е негативного в позитив ные о пре де л ен и я логики.

Д в у х м е р н ы й у н и в е р с у м д ис к у р с а охв аче н этим напряж ением именно как универсум критического, абстрактного мышления. Будучи антагонистичными по отношению друг к другу, оба измерения обладают своей реальностью, и поэтому в развитии диалектических понятий развиваются реальные противоречия. Тем самым д и а л екти ч еское м ы ш ление приход ит к поним анию исторического характера противоречий и историчности процесса их о п о ср ед ован и я. Вот почем у «другое»

измерение мышления представало как историческое измерение, возможность как историческая возможность, а ее реализация как историческое событие.

П од авление этого изм ерения в общ ествен ном универсуме операциональной рациональности — это подавление истории, и оно уже становится вопросом, представляющим не академический, а политический интерес. Это подавление прошлого самого общества, а также его будущего в той мере, в какой это будущее побуждает к качественным переменам, к отрицанию настоящего. Универсум дискурса, в котором категории с в о б о д ы с т а л и в з а и м о з а м е н я е м ы м и или д а ж е тождественными со своими противоположностями, не просто прибегает к оруэлловскому или эзопову языку, он отталкивает и забывает историческую действительность — ужасы ф аш изма, идею социализма, предпосылки демократии, содержание свободы. Если бюрократическая диктатура руководит коммунистическим обществом, если фашистские режимы могут быть партнерами Свободного Мира, если ярлыка «социализма» достаточно для того, чтобы сорвать програм м у развития просвещ енного капитализма, если сама демократия достигает гармонии через отм ену своих собственны х оснований — это о з н а ч а е т, что п р е ж н и е и с т о р и ч е с к и е п о н я т и я о б е с с м ы с л и л и с ь в с л е д с т в и е их с о в р е м е н н о г о о п е р а ц и о н а л ь н о г о п е р е о п р е д е л е н и я. Ибо переопределение, налагаемое власть предержащими, — это фальсифицирование, которое служит превращению лжи в истину. Ф ун кц и о н а л ь н ы й я зы к р ад и ка л ьн о а н ти и сто р и ч е н : о п е р а ц и о н а л ьн а я р а ц и о н а л ьн о сть оставляет мало места для применения исторического разума[89] Не является ли эта борьба против истории со ста в н о й частью борьбы п ро ти в того д у х о в н о го измерения, в котором могли бы развиться центробежные способности и силы, способны е воспрепятствовать полной координации индивида и общества?

89 Это не означает, что история, частная или общая, исчезает из универсума дискурса. Прошлое достаточно часто становится предметом призывного обращения: будь то Отцы-основатели, или Маркс-Энгельс-Ленин, или скромное начало карьеры кандидата на пост президента. Однако это также своего рода ритуальные взывания, которые не допускают развития призываемого содержания;

достаточно часто эти призывы даже служат приглушению такого развития, которое бы раскрыло их историческую неуместность. — Примеч. авт.

Воспоминание о прошлом чревато опасными прозрениям и, и поэтом у утвер ди вш ееся общ ество, каж ется, не без основания страш ится подры вного со д е р ж а н и я пам яти. В о сп о м и н а н и е — это сп осо б отвлечения от данных фактов, способ «опосредования», который прорывает на короткое время вездесущ ую власть данного. Память возвращает как ушедший ужас, та к и у тр а ч е н н у ю н а д е ж д у, но в то время как в действительности первый повторяется во все новых формах, последняя по-прежнему остается надеждой.

Тревоги и чаяния человечества утверждаются в событиях личной жизни, возвращаемых индивидуальной памятью — всеобщее утверждает себя в частном. Назначение памяти — сохранять историю. Но в бихевиористском уни версум е она становится ж ертвой тоталитарной власти:

Призрак человечества без памяти... это не просто черта упадка — здесь имеется необходимая связь с п р и н ц и п о м п р о г р е с с а в б у р ж у а з н о м о б щ еств е...

Экономисты и социологи, такие как Вернер Зомбарт и Макс Вебер, приурочили принцип традиционализма к феодальным, а принцип рациональности — к буржуазным формам общества. Это говорит ни много ни мало о том, что развивающееся буржуазное общество упраздняет П а м я т ь, В р е м я, В о с п о м и н а н и е как с в о е г о рода иррациональный остаток прошлого...[90] Если п р о г р е с с и р у ю щ а я р а ц и о н а л ь н о с т ь развиваю щ егося буржуазного общ ества стремится к упразднению доставляю щ их беспокойство элементов 90 Adorno Т. W. Was bedeutet Aufarbeitung der Vergangenheit? // Bericht ber die Erziehungskonferenz am 6. und 7. November in Wiesbaden. Frankfurt, 1960, S. 14.

Борьба с историей будет рассмотрена в главе 7. — Примеч. авт.

Времени и Памяти как «иррационального остатка», то тем самым она также стремится к упразднению несущей возмущение рациональности, которая содержится в этом иррациональном остатке. Отношение к прошлому как к н а сто я щ е м у п р о ти в о д е й ств у е т ф ун к ц и о н а л и за ц и и мыш ления в сущ ествую щ ей действительности. Оно становится препятствием для замыкания универсума дискурса и поведения, так как открывает путь развитию понятий, дестабили зи рую щ их и трансцендирую щ их замкнутый универсум через осознание его историчности.

Сталкиваясь с данным обществом как объектом своей рефлексии, критическое мыш ление становится историческим сознанием, которое, собственно, есть суж дениес' Оно далеко не означает необходимости индифферентного релятивизма, но нацелено на поиск в действительной истории человека критериев истины и лож ности, прогресса и p e rp e cca [s О п осред овани е прошлого и настоящ его откры вает движ ущ ие силы, которые творят факты и определяют ход жизни, которые создают господ и рабов, — таким образом, оно открывает п е р сп е к ти в у п редел ов и а л ьте р н а ти в. Я зы к этого критического сознания — «язы к познания» (Ролан Барт), 3] который раздвигает замкнуты й универсум дискурса и его отвердевш ую структуру. Клю чевы е п о н я т и я э т о г о я з ы к а — не г и п н о т и ч е с к и е существительные, вызывающие в памяти всегда одни и те же замороженные предикаты;

они открывают путь 91 См. гл. 5. — Примеч. авт.

92 Дальнейшее обсуждение этих критериев см. в гл. 8. — Примеч. авт.

93 Цит. соч. с. 315. — Примеч. пер.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.