авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«Герберт Маркузе Одномерный человек Введение ПАРАЛИЧ КРИТИКИ: ОБЩЕСТВО БЕЗ ОППОЗИЦИИ Не с л у ж и ...»

-- [ Страница 6 ] --

Более того, слишком часто оказывается, что анализ направляется даже не обыденным языком, но скорее р а з д у т ы м и в их з н а ч е н и и я з ы к о в ы м и а т о м а м и, бессмысленными обрывками речи, которые звучат как разговор ребенка, вроде «Сейчас это каж ется мне похожим на человека, который ест мак», «Он видел малиновку», «У меня была шляпа». Витгенштейн тратит массу проницательности и места на анализ высказывания «Моя метла стоит в углу». Как характерный пример, я процитирую изложение анализа из работы Дж. Остина «Другие сознания"[162] Можно различать два довольно разнящихся между собой вида колебания.

(а) Возьмем случай, где мы пробуем что-нибудь на вкус. Мы можем сказать: «Я просто не знаю, что это: я никогда раньше не пробовал ничего подобного... Нет, это бесполезно: чем больше я думаю об этом, тем больше теряюсь: это совершенно индивидуально и ни на что не похоже, это абсолютно уникально для моего опыта!» Это иллюстрация случая, когда я не могу найти ничего в моем прошлом опыте, с чем можно было бы сравнить данный случай: я уверен, что не пробовал раньш е ничего, что бы ло бы ощ утим о похож е на это, что позволяло бы воспользоваться тем же описанием. Этот случай, хотя и достаточно характерны й, незаметно переходит в более общий тип, когда я не вполне уверен, 162 Logic and Language, Second Series, ed. A. Flew. Oxford, Blackwell, 1959, p. 137 f.

(примечания Остина опускаются). Здесь философия также демонстрирует свою приверженность повседневному употреблению путем использования разговорных сокращений обыденной речи типа: «Don't...», «isn't...». — Примеч. авт.

или лишь относительно уверен, или практически уверен, что это вкус, скажем, лаврового листа. Во всех подобных случаях я пытаюсь определить данный случай путем поиска в моем прошлом опыте чего-либо похожего, какого-либо сходства, в силу которого он заслуживает с большей или меньшей определенностью описания тем же самым словом, более или менее удачно.

(Ь) Второй случай иного рода, хотя, и вполне естественно объединяется с первым. Здесь моя задача заключается в том. чтобы смаковать данное ощущение, всматриваться в него, добиваться яркого ощущения. Я не уверен, что это действительно вкус ананаса: не может ли это б ы т ь ч т о - т о в р о д е н е г о, п р и в к у с, о с т р о т а, недостаточно острое, приторность, вполне характерная для ананаса? Нет ли здесь своеобр азн ого оттенка зеленого, который исключал бы розово-лиловый и вряд ли подош ел бы гелиотропном у? А мож ет быть, это н е ск о л ь к о стр а н н о: мне н у ж н о п р и г л я д е т ь с я внимательнее, осмотреть еще и еще: может быть, здесь просто несколько неестественное мерцание, так что это не совсем похоже на обыкновенную воду.

В том, что мы на самом деле чувствуем, есть недостаток остроты, который должен быть исправлен не мышлением, или не просто м ы ш л ен и ем, а острой п р о н и ц а тел ьн о стью, сенсорной способностью различения (хотя, разумеется, это верно, что продумывание других и более отчетливо проговоренных случаев нашего прошлого опыта может помочь и помогает нашей способности различения).

Чему можно возразить в этом анализе? Его вряд ли можно превзойти по точности и ясности — он верен. Но это вс е, и я у т в е р ж д а ю, ч т о э т о г о не т о л ь к о недостаточно, но разруш ительно для ф илософ ского мышления и критического мышления как такового. С точки зрения философии возникают два вопроса:

(1) може т ли о б ъ я сн е н и е понятий (или слов) о р и е н т и р о в а т ь с я на д е й с т в и т е л ь н ы й у н и в е р с у м обыденного дискурса и находить в нем свое завершение?

(2) являются ли точность и ясность самоцелью или же они служат другим целям?

Я отвечаю утвердительно на первый вопрос в том, что касается его первой части. С а м ы е бан альн ы е р е ч е в ы е п р и м е р ы мог ут, и м е н н о в с л е д с т в и е их б а н а л ь н о с т и, п р о я с н я т ь э м п и р и ч е с к и й мир в его действительности и служить для объяснения нашего мышления и высказываний о нем — как в анализе группы людей, ожидающих автобус, у Сартра, или в анализе ежедневных газет, проведенном Карлом Краусом. Такие анализы о б ъ я с н я ют, п о ч е му они тр а н с ц е н д и р у ю т н е п о с р е д с т в е н н у ю к о н к р е т н о с т ь с и т у а ц и и и ее выражение. Они трансцендирую т ее в направлении д в и ж у щ и х сил, к о т о р ы е с о з д а ю т эту с и т у а ц и ю и поведение говорящих (или молчащих) людей в этой ситуации. (В только что процитированных примерах эти трансцендентные факторы прослеживаются вплоть до общ ественного разделения труда.) Таким образом, анали з не за вер ш а ется в ун и в е р сум е о б ы д е н н о го дискурса, он идет дальше и открывает качественно иной универсум, понятия которого могут даже противоречить обыденному.

Приведу другую иллюстрацию: такие предложения, как «моя метла стоит в углу», можно было бы встретить в г е г е л е в с к о й Л о г и к е, но там они бы п о д в е р г л и с ь р а зо б л а ч е н и ю как н е у м е с т н ы е или д а же л о ж н ы е примеры. Они были бы признаны ненужным хламом, подлежащим преодолению дискурсом, который в своих понятиях, стиле и син такси се п р и н ад л еж и т иному порядку, — дискурсом, для которого отнюдь не «ясно, что каждое предлож ение в нашем языке — «норма именно в том виде, в каком оно есть".[163] В этом случае верно скорее совершенно противоположное — а именно, что каждое предложение так же мало «в норме», как и мир, для которого этот язык служит средством общения.

Едва ли не мазохистская редукция речи к простой и общепринятой превратилась в программу: «если слова «язык», «опы т», «мир» имею т прим енение, то оно должно быть таким же простым, как применение слов «стол», «лампа», «дверь".[164] Следует «придерживаться предметов повседневного мышления, а не блуждать без пути и в о о б р а ж а т ь, что мы д о л ж н ы о п и с ы в а т ь п р е д е л ь н ы е т о н к о с т и... " [165] — к а к б у д т о э т о е д и н с т в е н н а я а л ь т е р н а т и в а и как б у д т о т е р м и н «предельные тонкости» в меньшей степени подходит для витгенштейновских игр с языком, чем для кантовской Критики чистого разума. Мышление (или по крайней мере его выражение) не просто втискивается в рамки о б щ е у п о т р е б и т е л ь н о г о я з ы к а, но е м у т а к ж е предписывается не спрашивать и не искать решений за пределами того, что уже есть. «Проблемы решаются не посредством добывания новой информации, а путем упорядочения того, что мы уже знаем"[166] 163 Wittgenstein. Philosophical Investigations, loc. cit, p. 45. — Примеч. автора 164 Ibid., p. 44. — Примеч. авт.

165 Ibid., p. 46. — Примеч. авт.

166 Ibid., p. 47. — Примеч. авт.

Мнимая нищета ф и л о с о ф и и, всеми своими понятиями привязанной к данному положению дел, не способна поверить в возможность нового опыта. Отсюда полное подчинение власти фактов — только л и н гви сти ч ески х ф актов, разум еется, но общ ество говорит на этом языке, и нам велено повиноваться.

Запреты строги и авторитарны: «Философия ни в коем с л у ч а е не д о л ж н а в м е ш и в а т ь с я в п р а к т и ч е с к о е употребление язы ка"[167] «И мы не можем выдвигать какую-либо теорию. В наших рассуждениях не должно быть ничего гипотетического. Следует устранить всякое объяснение и поставить на е г о м е с т о т о л ь к о описание"[1 6] Можно спросить, что же остается от философии?

Что остается от мышления, разумения, если отвергается все гипотетическое и всякое объяснение? Однако на карту поставлены не определение или достоинство философии, но скорее шанс сохранить и защитить право, п о тр е б н ость д у ма т ь и вы ска зы в а ться в п оняти ях, отл и ч н ы х от о б ы д ен н о уп о тр е б л я е м ы х, зн а чен и е, рациональность и значим ость которы х проистекает именно от их отличия. Это затрагивает распространение новой и де о логии, которая берется о п и сы в а ть происходящее (и подразумеваемое), устраняя при этом понятия, способные к пониманию происходящ его (и подразумеваемого).

Н а ч н е м с того, что м е ж д у у н и в е р с у м о м повседневного мышления и языка, с одной стороны, и универсумом философского мышления и языка, с другой, 167 Ibid., р. 49. — Примеч. авт.

168 Ibid., р. 47. — Примеч. авт.

сущ ествует неустраним ое различие, В норм альны х обстоятельствах обыденный язык — это прежде всего язык поведения — практический инструмент. Когда кто-либо действительно говорит «Моя метла стоит в углу», он, вероятно, имеет в виду, что кто-то другой, действительно спросивший о метле, намеревается там ее взять или оставить, будет удовлетворен или рассержен. В л юб о м случае это п р е д л о ж е н и е в ы п о л н и л о свою функцию, вызвав поведенческую реакцию: «следствие стирает причину;

цель поглотила средство"[169] Напротив, если в философском тексте или дискурсе субъектом суждения становятся слова «субстанция», « и д е я », « ч е л о в е к », « о т ч у ж д е н и е », при этом не п р о и с х о д и т и не п о д р а з у м е в а е т с я н и к а к о й трансформации значения в поведенческую реакцию.

Слово остается как бы неосуществленным — кроме как в мышлении, где оно может дать толчок другим мыслям. И только через д л инн ы й ряд о п о ср е д о в ан и й внутри исторического континуума суж дение может войти в практику, формируя и направляя ее. Но даже и тогда оно остается неосущ ествленным — только высокомерие абсолютного идеализма настаивает на тезисе о конечном тождестве мышления и его объекта. Таким образом, те слова, с которыми имеет дело ф илософ ия, вряд ли когда-либо смогут войти в употребление «такое же простое... как употребление слов «стол», «лампа», «дверь».

Таким образом, внутри универсума обыденного д и с к у р с а т о ч н о с т ь и я с н о с т ь н е д о с т и ж и м ы для ф и л о с о ф и и. Ф и л о с о ф с к и е по н ят и я о с в а и в а ю т то 169 Валери П. Поэзия и абстрактная мысль // Валери П. Об искусстве. М., 1993, с.

330. — Примеч. авт.

измерение факта и значения, которое придает смысл атом и зи ро ван н ы м ф разам или словам обы денн ого дискурса «извне», показывая сущ ественность этого «вне» для понимания обыденного дискурса. Или если сам этот универсум становится предметом философского анализа, язык философии становится «метаязыком».

Да же там, где он о п ер и р уе т просты м и понятиям и о б ы д е н н о г о д и с к у р с а, он с о х р а н я е т с в о й антагонистический характер. Переводя установившийся о п ы т н ы й к о н т е к с т з н а ч е н и я в к о н т е к с т его д е й с т в и т е л ь н о с т и, он а б с т р а г и р у е т с я от н е п о ср е д стве н н о й конкретн ости ради того, чтобы достичь истинной конкретности.

При рассмотрении цитированных выше примеров л и н г в и с т и ч е с к о г о а н а л и за с этой позиции обнаруживается спорность их значимости как предметов философского анализа. Может ли даже самое точное и проясняющее описание вкуса чего-то, напоминающего или не напоминающего ананас, как-то содействовать ф илософ скому познанию? Может ли оно каким-либо о б р а з о м с л у ж и т ь к р и т и к о й, в к о т о р о й на к а р т у поставлена проблема условий человеческого существования, но никак не условий медицинского или психологического тестирования вкуса, — критикой, которая, без сомнения, не является целью анализа Остина. Объект анализа, извлеченный из более широкого и более плотного контекста, в котором ж ив ет и вы сказы вается говорящ ий, вы водится из всеобщ ей среды, формирующей и превращающей понятия в слова.

Что же такое этот всеобщий, более широкий контекст, в котором люди говорят и действуют и который придает смысл их словам — этот контекст, который не проникает в позитивистский анализ, который a priori исключен как примерами, так и самим анализом?

Этот более широкий контекст опыта, этот действительны й эмпирический мир сегодня все еще остается миром газовых камер и концентрационны х лагерей, Хиросимы и Нагасаки, американских «кадиллаков» и немецких «мерседесов», Пентагона и Кремля, ядерных городов и китайских коммун, Кубы, промывания мозгов и кровопролитий. Но действительный эмпирический мир также таков, что все эти вещи в нем считаются само собой разумеющимися, они забываются, подавляются или остаются неизвестными, — это мир, в котором люди свободны. В котором метла в углу или вкус чего-то вроде ананаса достаточно важны, в котором ежедневный тяжелый труд и повседневный комфорт я в л я ю т с я, м о ж е т б ыт ь, е д и н с т в е н н ы м и в е щ а м и, доставляющими полноту переживаний. И этот второй, ограниченный эмпирический универсум — часть первого;

силы, которы е правят первым, т а к же ф о р м и р у ю т ограниченный опыт.

Разумеется, установление этого отношения — не дело обыденного мышления в обыденной речи. Если речь идет о поиске метлы или распознавании вкуса ананаса, такое абстрагирование оправдано и значение может быть установлено и описано без какого-либо вторжения в политический универсум. Но дело ф илософ ии не в поиске метлы или смаковании ананаса — и тем меньше сегодня эмпирическая философия должна основываться на абстрактном опыте. Эта абстрактность не устраняется также, когда лингвистический анализ применяется к п о л и т и ч е с к и м п о н я т и я м и ф р а з а м. Це л а я ветвь а н а л и т и ч е с к о й ф и л о с о ф и и з а н и м а е т с я этим предприятием, но уже сам метод исключает понятия п о л и т и ч е с к о г о, т. е. к р и т и ч е с к о г о а н а л и з а.

О п е р а ц и о н а л ь н ы й или п о в е д е н ч е с к и й п е р е в о д у р а в н и в а е т такие т е р м и н ы, как « св о б о д а », «правительство», «Англия» с «метлой» и «ананасом», а действительность первых с действительностью последних.

Обыденный язык в его «простом употреблении»

может, конечно, представлять первостепенный интерес для критического философского мышления, но в среде этого м ы ш л е н и я слова те р я ю т свою б езр о п о тн ую прозрачность и обнаруживают нечто «скрытое», что не представляет интереса для Витгенштейна. Рассмотрите анализ «здесь» и «теперь» в гегелевской «Ф еноменологии» или (sit venia verbo! ) указание Ленина на то, каким должен быть адекватный анализ «этого стакана воды» на столе. Такой анализ вскрывает в повседневной речи историю как скрытое пространство значения — как власть общества над его языком. И это открытие разбивает естественную и овеществленную форму, в которой впервые появляется данный универсум дискурса. Слова обнаруж иваю т себя как подлинные т е р м и н ы не т о л ь к о в г р а м м а т и ч е с к о м и формально-логическом, но и в материальном смысле;

а именно как границы, которые определяют значение и его развитие — термины (term s), 1 которые общ ество ] налагает на дискурс и поведение. Это историческое измерение значения уже не может быть истолковано в духе примеров вроде «моя метла стоит в углу» или «на 170 с позволения сказать (лат.). — Примеч. пер.

171 В английском языке слово «term» имеет также значение «граница», «предел». — Примеч. пер.

столе лежит сыр». Разумеется, в таких высказываниях можно обнаружить массу двусмысленностей, загадок, темны х мест, но они все относятся к тому же миру лингвистических игр и академического убожества.

О р и е н ти р у я сь на о в е щ е с т в л е н н ы й ун и версум повседневного дискурса, раскрывая и проясняя этот дискурс в терминах этого овеществленного универсума, анализ абстрагируется от негативного, от того чуждого и антагонистичного, что не может быть понято в терминах установившегося употребления. Путем классификации, различения и изоляции значений он очищает мышление и речь от противоречий, иллюзий и трансгрессий. Но это не с у т ь т р а н с г р е с с и и « ч и с т о г о р а з у м а », не метафизические трансгрессии за пределы возможного знания. Скорее они открывают мир знания по ту сторону здравого смысла и формальной логики.

Преграждая доступ к этому миру, позитивистская ф и л о с о ф и я у с т а н а в л и в а е т свой с о б с т в е н н ы й самодостаточный мир, закрытый и хорошо защищенный от вторжения внешних беспокоящих факторов. В этом о т н о ш е н и и в п о л н е б е з р а з л и ч н о, с чем с в я з а н обосновывающий контекст: с математикой, с логическими суждениями или же с обычаями и словоупотреблением.

Так или иначе все возможные значимые предикаты заранее осуждены. Предвзятое суждение может быть таким же широким, как разговорная английская речь или словарь, или любой другой языковой код (конвенция).

Принятое однажды, оно конституирует эмпирическое а priori, не допускающее трансцендирования.

Но такое радикальное принятие эмпирического разрушает само эмпирическое, поскольку здесь говорит ущербный, «абстрактный» индивид, который переживает (и выражает) только то, что ему дано (дано в буквальном смысле), который оперирует только фактами, а не их д в и ж у щ и м и сил ам и, и чье о д н о м ер н о е повед ени е подвержено манипулированию. В силу этой фактической р е п р е с с и и п е р е ж и в а е м ы й мир — это р е з у л ь т а т ограниченного опыта, и именно позитивистское очищение сознания сводит сознание к ограниченному опыту.

В этой у р е з а н н о й ф о р м е э м п и р и ч е с к и й мир становится объектом позитивного мышления. Со всеми своими исследованиями, разоблачениями и п р о я с н е н и я м и д в у с м ы с л е н н о с т е й и т е м н ы х мест неопозитивизм не затрагивает главной и основной двусмысленности и непроясненности, которой является установивш ийся универсум опыта. Но он и долж ен остаться незатронутым, поскольку метод, принятый этой философией, дискредитирует или «переводит» понятия, которые могли бы направить к пониманию существующей действительности — понятия негативного мышления — в свою п о давл яю щ ую и и р р ац и он ал ьн ую структуру.

Трансформация критического мышления в позитивное происходит главным образом при терапевтической т р а к т о в к е в с е о б щ и х п о н я т и й ;

их п е р е в о д в операциональные и поведенческие термины тесно связан с социологическим переводом, обсуждавшимся ранее.

Акцент все больше делается на терапевтическом характере философ ского анализа — излечивании от иллюзий, обманов, неясностей, загадок, от призраков и привидений. Но кто пациент? Очевидно, определенный тип интеллектуала, чьи ум и язык не приспособлены к терминам обыденного дискурса. В этой философ ии, безусловно, присутствует немалая доля психоанализа — анализа, отказавш егося от того ф ундам ентального ф р ей д о вского п розрения, что проблем ы пациента коренятся в общей болезни, которую нельзя вылечить посредством аналитической терапии. Или в некотором смысле, согласно Ф рейду, болезнь пациента — это протест против нездорового, в котором он живет. Но врач должен игнорировать «нравственные» проблемы.

Его обязанность — восстановить здоровье пациента и сделать его способным нормально функционировать в этом мире.

Ф и л о с о ф — не врач;

его д е л о — не л е ч и т ь индивидов, а познавать мир, в котором они живут — понимать его с точки зрения того, что он сделал и что он может сделать с человеком. Ибо философия — это (в историческом отношении) противоположность тому, чем делает ее Витгенштейн, провозглашая ее отказом от любых теорий, занятием, которое «оставляет все как есть». И ф илософ ия не знает более б есп ол езн ого «открытия», чем то, благодаря которому «в философии воцаряется мир, ибо она больше не мучается вопросами, которые ставят под вопрос ее самое"[172] Как, впрочем, нет и более нефилософского девиза, чем высказывание С. Батлера, которым украшены «Принципы этики» Дж.

Мура: «Каждый предмет является тем, чем он есть, а не чем-то другим» — если только это «есть» не понимать как указание на качественное различие между тем, чем вещи являются в действительности, и тем, каково их предназначение.

Неопозитивистская критика по-прежнему н а п р а в л я е т свои о с н о в н ы е усилия против метафизических понятий, причем мотивацией служит понятие точности, поним аем ое в смы сле либо формальной логики, либо эмпирического описания.

Ищется ли точность в аналитической чистоте логики и математики или в следовании за обыденным языком — на обоих полюсах современной философии налицо то же самое отбрасывание или обесценивание таких элементов мышления и речи, которые транцендируют принятую с и с т е м у о б о с н о в а н и я. П ри ч ем эта в р а ж д е б н о с т ь наиболее непримирима там, где она принимает форму толерантности, — т. е. там, где некоторая истинностная ценность признается за трансцендентными понятиями, существующими в изолированном измерении (dimension) см ы сл а или зн а ч е н и я (п о э т и ч е с к а я и ст и н а, м е т а ф и зи ч е с к а я истина). Ибо и м е н н о в ы д е л е н и е с п е ц и а л ь н о й т е р р и т о р и и, на ко то р о й л е г и т и м н о допускается неточность, неясность и даж е противоречивость мышления и языка, — это наиболее э ф ф е к т и в н ы й п уть п р е д о х р а н е н и я н о р м а л ь н о г о у н и в е р с у м а д и с к у р с а от с е р ь е з н о г о в т о р ж е н и я неподходящих идей. Какую бы истину ни заключала в себе литература — это «поэтическая» истина, какая бы истина ни содержалась в критическом идеализме — это «метафизическая» истина: ее значимость, если она таковою обладает, ни к чему не обязывает ни обыденный д и с к у р с и п о в е д е н и е, ни ф и л о с о ф и ю, к н е м у приспосабливаю щ ую ся. Эта новая форма учения о «двойной истине», отрицая уместность трансцендентного языка в универсуме языка обыденного и провозглашая полное н е в м е ш а т е л ь с тв о, д а е т са н кц и ю л о ж н о м у сознанию — тогда как именно в этом (т. е. в способности влиять на второй) заключается истинностная ценность первого.

В условиях репрессии, в которых мыслят и живут л ю д и, м ы ш л е н и е — л ю бая ф о р м а м ы ш л е н и я, не о гр ан и ч и ваю щ аяся прагм атической ориентацией в п р еделах status quo, — м ож ет п ознавать факты и откликаться на них, лишь «выходя за их пределы». Опыт совершается перед опущенным занавесом, и если мир — л и ш ь внеш няя сторона чего-то, что находится за занавесом, то, говоря словами Гегеля, именно мы сами находимся за занавесом. Мы сами — не в качестве субъектов здравого смысла, как в лингвистическом анализе, и не в качестве « о ч и щ ен н ы х» субъектов н аучны х и з м е р е н и й,— но в качестве субъектов и объектов исторической борьбы человека с природой и обществом. И факты суть то, что они есть, именно как с о б ы т и я это й б о р ь б ы. Их ф а к т и ч н о с т ь — в их историчности, даже тогда, когда речь идет о факте дикой, непокоренной природы.

В этом интеллектуальном развеществлении и даже ниспровержении данных фактов и состоит историческая задача философии и философского измерения. Научный м етод та кж е идет д а л ь ш е и д а ж е против ф актов непосредственного опыта. Он развивается в напряжении м е ж д у в н е ш н о с т ь ю и д е й с т в и т е л ь н о с т ь ю О д н ако опосредование субъекта и объекта мышления носит су щ е ств е н н о иной хар актер. И н стр ум е н то м науки является наблюдающий, измеряющий, вычисляющий, экспериментирующий субъект, лишенный всех прочих качеств, абстрактный субъект проектирует и определяет абстрактный объект.

Н а п р о ти в, о б ъ екты ф и л о с о ф с к о г о м ы ш л е н и я соотнесены с сознанием, для которого конкретные качества входят в понятия и отношения между ними.

Философские концепции схватывают и эксплицируют те до н а уч н ы е о п о ср едо ван и я (еж едн евн ую практику, экономическую организацию, политические события), которые сделали объект-мир таким, каков он на самом деле, — миром, в котором все факты суть события, происшествия в историческом континууме.

О тделение науки от ф илософ ии само по себе является историческим событием. Аристотелевская ф и зи ка бы ла ч астью ф и л о с о ф и и и, как т а к о в а я, преддверием «первой науки» — онтологии.

А р и с т о т е л е в с к о е п о н яти е м атери и о тл и ч а е тся от галилеевского и постгалилеевского не только в смысле различных этапов в развитии научного метода (и в исследовании различных «слоев» действительности), но также, и, вероятно, прежде всего, в смысле различных исторических проектов, иной исторической практики (enterprise), сформировавшей как иную природу, так и иное о б щ ество. Новое п е р е ж и в а н и е и п о н и м а н и е природы, историческое становление нового субъекта и об ъ екта-м и р а д е л ает ар и сто те л е вскую ф изику объективно неверной, причем ф ал ьси ф и кац и я аристотелевской физики распространяется назад, в прошлые и преодоленные опыт и понимание.

Но независимо от того, интегрируются они наукой или нет, ф и л о с о ф с к и е п о н я ти я о ст а ю т с я антагонистичными царству обыденного дискурса, ибо они сохраняют в себе содержание, которое не реализуется ни в слове разговора, ни в публичном поведении, ни в м о гу щ и х б ы ть в о с п р и н я т ы м и у с л о в и я х или преобладающих привычках. Философский универсум, т а к и м о б р а з о м, п о - п р е ж н е м у в к л ю ч а е т в се б я «призраки», «фикции» и «иллюзии», которые могут быть более рациональными, чем их отрицание, поскольку они являются понятиями, распознающими ограниченность и обманчивость господствующей рациональности. Они вы раж аю т опыт, отвергаемы й Витгенш тейном, — а именно то, что, «вопреки нашим предвзятым идеям, вполне допустимо мыслить «такой-то» (such-and-such), что бы это ни значило".[174] Пренебрежение этим специфическим философским измерением или его устранение привело современный п о зи ти в и зм в с и н т е т и ч е с к и о б е д н е н н ы й мир академической конкретности, к созданию еще более иллюзорных проблем, чем те, которые он разрушил.

Философия редко демонстрирует более неискренний esprit de serieux, ] чем обнаруживаемый в анализах вроде интерпретации «Трех слепы х мыш ек» в исследовании «Метафизического и идеографического языка», с его обсуждением «искусственной Троичной ассиметричной последовательности принципа-Слепоты-Мышиности, сконструированной в соответствии с чистым принципом идеографии".[176] Возможно, этот пример несправедлив. Но вполне справедливым будет указание на то, что самая заумная метафизика не знала таких искусственных хлопот с ж аргон ом, вроде тех, которы е возникли в связи с проблемами редукции, перевода, описания, означивания, имен собственных и т. д. Причем в примерах искусно 174 Wittgenstein, loc. cit, p. 47. — Примеч. авт.

175 дух серьезности (фр.). — Примеч. пер.

176 Mastennan, Margaret. In: British Philosophy in the MidCentury, ed C. A. Mace.

London, Allen and Unwin, 1957, p. 323. — Примеч. авт.

сбалансированы серьезное и смешное: разница между Скоттом и автором «Уэверли";

[1 лысина нынешнего короля Франции;

состоявшаяся или не состоявшаяся в с т р е ч а Д ж о Д о у со « с р е д н е с т а т и с т и ч е с к и м налогоплательщиком» Ричардом Роу на улице;

поиск мною здесь и теперь кусочка красного и высказывание «это красное»;

или обнаружение того факта, что люди часто описывают чувства как дрожь», приступы боли, угрызения совести, лихорадку, тоску, зуд, озноб, жар, тяжесть, тош ноту, страстное ж елание, оцепенение, слабость, давление, терзание и шок[178] Этот вид эмпиризма взамен ненавистного мира призраков, мифов, легенд и иллюзий преподносит мир ум о зр и тел ьн ы х шли чувственны х осколков, слов и вы раж ений, которые впоследствии организую тся в философию. И все это не только легитимно, но, пожалуй, даже правильно, поскольку обнаруживает то, насколько неоперациональные идеи, стремления, воспоминания и образы о б е с ц е н и л и с ь и стали и р р а ц и о н а л ь н ы м и, путаными или бессмысленными.

Расчищ ая этот б е сп о р я д о к, а н а л и ти ч е ска я философия концептуализирует поведение в современной технологической организации действительности, но при этом она соглашается с вердиктами этой организации;

177 Ryle, Gilbert. The Concept of Mind, loc. cit., p. 83 f. — Примеч. авт.

178 В английском языке эти слова «thrills» (дрожь, волнение), «twinges», «pangs», «qualms» (угрызения совести), «wrenches» (щемящая тоска), «itches» (зуд) «prickings» (покалывание), «chills» (озноб, лихорадка), «glows» (жар), «loads»

(бремя, тяжесть), «curdlings» (ужас, тошнота), «hankerings» (страстное желание), «sinkings» (слабость), «tensions» (напряжение), «gnawings» (терзание), «shocks»

(шок) описывают душевные движения через описание физических явлений. В данном случае они все стоят во множественном числе, что свидетельствует об их употреблении в переносном смысле. — Примеч. пер.

развенчание старой идеологии становится частью новой идеологии. Причем развенчиваются не только иллюзии, но и все истинное в этих иллюзиях. Новая идеология н а х о д и т св о е в ы р а ж е н и е в у т в е р ж д е н и я х т и п а «философия лишь констатирует то, что признается всеми», или объявляет, что наш общий словарный запас включает в себя «все отличительные признаки, которые люди сочли заслуживающими внимания».

Что п р е дставл яет собой этот «общ ий запас»?

Включает ли он платоновскую «идею», аристотелевскую «сущность», гегелевский Geist, Verdinglichung[179 Маркса (хотя бы в сколько-н и будь адекватном переводе)?

Включает ли он ключевые слова поэтического языка?

Сюрреалистической прозы? И если это так, то содержатся ли они в нем в негативном смысле — т. е. как вскрытие недействительности универсум а общ епринятого словоупотребления? Ведь если нет, то весь комплекс о т л и ч и т е л ь н ы х п р и з н а к о в, к о т о р ы й л ю д и со ч л и заслуживающим внимания, оказывается отброшенным в область вымысла или мифологии;

увечное, лож ное со з н а н и е п р о в о з г л а ш а е т с я и ст и н н ы м со з н а н и е м, которому предоставлено право распоряжаться значением и выражением того, что есть. Все остальное объявляется — и этот п р и го в о р п р и н и м а ю т — в ы м ы сл о м или мифологией.

О д н ако неясно, какая из сторон п е р е хо д и т в мифологию. Разумеется, мифология, в собственном смысле, — это примитивное и неразвитое мышление, и цивилизационный процесс разрушает миф (что почти входит в определение прогресса). Но он также способен возвратить рациональное мышление в мифологическое со с то я н и е. В п о сл е д н е м сл уч а е т е о р и и, к о то р ы е определяют и проектируют исторические возможности, могут стать иррациональными или скорее представляться таковыми, поскольку они противоречат рациональности установившегося универсума дискурса и поведения.

Таким образом, в процессе развития цивилизации миф о Золотом Веке и втором пришествии претерпевает прогрессивную р ац и он ал и зац и ю. Н евозм ож ное (исторически) отделяется от возм ож ного, мечта и в ы м ы с е л — от н а у к и, т е х н о л о г и и и б и з н е с а. В д е в ятн ад ц а то м веке теории со ц и ал и зм а перевели исходный миф на язык социологических терминов — или скорее обнаружили в данных исторических возможностях рациональное ядро этого мифа. Однако в дальнейшем произошло обратное движение. Сегодня вчерашние рациональные и реалистичные понятия, сталкиваясь с д е й ств и те л ь н ы м и усл о в и я м и, снова каж утся мифологическими. Действительное состояние рабочего класса в развитом индустриальном обществе превращает Марксов «пролетариат» в мифологическое понятие, а действительность современного социализма превращает марксову идею в ф антазию. Это пер евор ачи ван и е понятий вызвано противоречием меж ду теорией и фактами — противоречием, которое само по себе еще не о п р о в е р га е т п е р вую. Н е н а у ч н ы й, с п е к у л я т и в н ы й х а р а к т е р к р и т и ч е с к о й т е о р и и п р о и с т е к а е т из специфического характера ее понятий, обозначающих и определяю щ их иррациональное в рациональном, мистификацию в действительности. Мифологическое качество этих понятий отражает мистиф ицирующ ее качество реальных фактов — обманчивую гармонизацию социальных противоречий.

Технические достижения развитого индустриального общ ества и эф ф ективное м анипулировани е интеллектуальной и материальной продуктивностью переместили фокус мистификации. Если утверждение о том, что идеология воплощается в самом процессе производства, имеет смысл, то, возможно, также имело бы смысл предположить, что иррациональное становится наиболее эф ф екти вн ы м носителем м истиф икации.

Мнение о том, что возрастание репрессии в современном обществе обнаруживает себя в идеологической сфере п р е ж д е всего п о д ъ е м о м и р р а ц и о н а л ь н ы х псевдофилософий (Lebensphilosophie;

180] представления Общины против Общества;

Кровь и Земля и т. п.), было опровергнуто ф аш изм ом и национал-социализм ом.

Всесторонняя техническая рационализация аппарата этими режимами означала отрицание как этих, так и своих собственных иррациональных «философий». Это была тотальная м обилизация м атер и ал ьн ого и интеллектуального механизма, который делал свое дело, устанавливая свою м и сти ф и ц и р ую щ ую власть над обществом. В свою очередь, эта власть служила тому, чтобы сделать индивидов неспособными увидеть «за»

механизмом тех, кто его использовал, кто извлекал с его помощью прибыль и кто его оплачивал.

Сегодня мистифицирующие элементы освоены и поставлены на служ бу производственной рекламе, п р о п а га н д е и п о л и ти ке. М агия, ко л д о в ство и экстатическое служение ежедневно практикуются дома, в м агазине, на сл уж бе, а и р р а ц и о н а л ь н о с ть целого скрывается с помощ ью рациональны х достиж ений.

Например, научный подход к наболевшей проблеме взаимного уни чтож ен и я — м атем атический расчет способности уничтожить друг друга, причем уничтожить несколько раз, измерение выпадающих и «вообще-то не выпадающих» радиоактивных осадков, эксперименты на вы ж и ван и е в эк стр е м а л ьн ы х си туац и ях — все это мистификация в той мере, в какой это способствует (и даже принуждает к) поведению, принимающему безумие как норму. Таким о бр азом, оно п р о ти в о д е й ств у е т подлинно рациональному поведению — а именно отказу присоединиться и попыткам покончить с условиями, порождающими безумие.

Следует провести различение в отношении этой новой ф ормы м и сти ф и ка ц и и, п р е в р а щ а ю щ е й рациональность в ее противоположность. Рациональное — все же не иррациональное, и отличие точного знания и а н а л и з а ф а к т о в от с м у т н о й и э м о ц и о н а л ь н о й сп е к у л я ц и и не м енее с у щ е с т в е н н о, чем п р е ж д е.

Проблема состоит в том, что статистика, измерения и сбор данных в эмпирической социологии и политологии н е д о с т а т о ч н о р а ц и о н а л ь н ы. Им с в о й с т в е н н а мистификация в той мере, в какой они изолированы от подлинно конкретного контекста, который создает факты и о п р е д е л я е т их ф ункцию. Этот контекст гораздо о б ш и р н е е, чем к о н т е к с т и с с л е д у е м ы х з а в о д о в и магазинов, крупных и мелких городов, территорий и групп, п о д в е р г а ю щ и х с я о п р о с у или и з у ч а е м ы х в отношении шансов на выживание. И он также более действителен в том смысле, что создает и определяет исследуем ы е ф акты, вы явленны е путем опросов и вычислений. Этот действительный контекст, в котором конкретные субъекты получают свой действительный смысл, способна определить только теория общества, ибо движущие силы фактов не даны непосредственному наблю дению, измерению и опросу. Они становятся данными только в ходе анализа, который способен вычленить структуру, объединяющую части и процессы общества и определяющую их отношения.

С к а з а т ь, ч то э т о т м е т а - к о н т е к с т я в л я е т с я Обществом (с большой буквы!), значит гипостазировать ц ел о е п р е ж д е и п о м и м о его ч а сте й. О д н а к о это гипостазирование происходит в самой действительности, оно есть сама д е й с т в и те л ь н о ст ь, и ан али з м ож ет п р е о д о л е т ь ее т о л ь к о п р и з н а н и е м э т о го гипостазирования и познанием его масштаба и его причин. Общество действительно представляет собой целое, которое осуществляет свою независимую власть над индивидами, и это Общество — вовсе не неуловимый «призрак». Оно обладает эмпирическим твердым ядром в виде систем ы инсти тутов — о тве р д е в ш и х межчеловеческих отношений. Абстрагирование от этого фальсифицирует данные опросов и вычислений — но фальсифицирует в измерении, которое не фигурирует в опросах и вычислениях и которое, таким образом, не вступает с ними в противоречие и не тревожит их. Они сохраняют свою точность, но в самой своей точности они представляют собой мистификацию.

Разоблачая м истиф иц ирую щ и й характер тран сц ен д ен тн ы х терм инов, неясны х понятий, метафизических универсалий и т. п., лингвистический анализ мистифицирует термины обыденного языка, ибо оставляет их в репрессивном контексте существующего у н и в е р с у м а д и с к у р са. И м ен н о внутри этого репрессивного универсума происходит бихевиористская экспликация значений, цель которой — изгнать старые лингвистические «призраки» картезианского и иных устаревших мифов. Лингвистический анализ утверждает, что если Джо Доу и Ричард Роу говорят о том, что имеют в виду, то они просто указываю т на определенные ощущения, понятия и состояния, которые им пришлось пережить;

таким образом, сознание — это своего рода вербализованный призрак. Следуя этому, можно сказать, что воля не является реальным свойством души, а просто определенной ф ормой определенны х состояний, склонностей и нам ерений. П одобны м же образом, «сознание», «Я», «свобода» — все они поддаю тся экспликации в терминах, обозначающ их конкретные способы или формы поведения. Впоследствии я еще вернусь к этой трактовке всеобщих понятий.

Аналитическая философия часто создает атмосферу обвинения и комиссии по расследованию. Интеллектуалы вызываются на ковер. Что вы имеете в виду, когда говорите? Вы ничего не скрываете? Вы говорите на каком-то подозрительном языке. Вы говорите не так, как большинство из нас, не так, как человек на улице, а скорее как иностранец, как нездешний. Нам придется вас несколько урезать, вскрыть ваши уловки, подчистить. Мы будем учить вас говорить то, что вы имеете в виду, «сознаваться», «выкладывать свои карты на стол».

Конечно, мы не связываем вас и вашу свободу мысли и слова;

вы можете думать, как хотите.

Но раз вы говорите, вы должны передавать нам ваши мысли — на нашем или на своем языке. Разумеется, вы можете разговаривать на своем собственном языке, но он должен быть переводим, и он будет переведен. Вы можете говорить стихами — ничего страшного. Мы любим поэзию. Но мы хотим понимать ваши стихи, а делать это мы сможем только в том случае, если сможем интерпретировать ваши символы, метафоры и образы в терминах обыденного языка.

Поэт мог бы ответить, что, конечно, он хочет, чтобы его стихи были понятны и поняты (для этого он их и пишет), но если бы то, что он говорит, можно было сказать на обычном языке, он бы, наверное, прежде всего так и поступил. Он мог бы сказать: понимание моей поэзии предполагает разрушение и развенчание того самого универсума дискурса и поведения, в который вы хотите перевести их. Мой язык можно изучить как любой другой (фактически, это тоже ваш собственный язык), и тогда окажется, что мои символы, метафоры и т. д. вовсе не символы, метафоры и т. д. — они обозначают именно то, что говорят. Ваша терпимость обманчива. Выделяя для меня специальную нишу смысла и значения, вы предоставляете мне свободу не считаться со здравым смыслом и разумом, но, мне кажется, сумасшедший дом находится в другом месте.

Поэт может также почувствовать, что неприступная трезвость лингви сти ческой ф илософ ии говорит на довольно предубежденном и эмоциональном языке — языке сердитого старика или молодого человека. Их словарь изобилует словами «неуместный», «странный», « а б сур д н ы й », « го в о р я щ и й за га д к а м и », « ч уд н ой », «бормочущий», «невнятный». Необходимо устранить неуместные и сбивающие с толку странности, если мы стремимся к здравому пониманию. Общение не должно быть выше понимание людей;

содержание, выходящее за пределы зд р аво го и н аучного см ы сл а, не д о л ж н о беспокоить академический и обыденный универсум дискурса.

Но критический анализ должен отделять себя от того, что он стремится познать;

философские термины должны отличаться от обыденных, чтобы прояснить полное значение посл едн и х[181] Ибо сущ ествую щ ий ун и версум ди скур са п о всю д у со х р а н я е т отм ети ны с п е ц и ф и ч е с к и х ф орм го с п о д с т в а, о р га н и з а ц и и и м а н и п у л и р о в а н и я, ко то р ы м п о д в е р г а ю т с я члены общества. Жизнь людей зависит от боссов, политиков, работы, соседей, которые заставляют их все говорить и п о д р а з у м е в а т ь та к, как они это д е л а ю т ;

в си л у со ц и а л ь н о й н е о б х о д и м о с т и они п р и н у ж д е н ы отож дествлять «вещь» (включая себя самого, свое сознание, чувства) с ее функцией. Откуда мы знаем? Мы смотрим телевизор, слушаем радио, читаем газеты и журналы, разговариваем с людьми.

В этих обстоятельствах сказанная фраза является выражением не только высказывающего ее индивида, но и того, кто заставляет его говорить так, как он это делает, и какого-либо напряжения или противоречия, к о т о р о е м о ж е т их с в я з ы в а т ь. Г о в о р я на св о е м собственном языке, люди говорят также на языке своих боссов, благодетелей, рекламодателей. Таким образом, они выражают не только себя, свои собственные знания, чувства и стремления, но и нечто отличное от себя.

Описывая «от себя» политическую ситуацию или в родном городе, или на меж дународной арене, они (причем это «они» включает и нас, интеллектуалов, которые знают это и подвергают критике) описывают то, ч то им р а с с к а з ы в а ю т « и х » с р е д с т в а м а с с о в о й 181 Современная аналитическая философия по-своему признала эту необходимость как проблему мета-языка. — Примеч. авт.

и н ф о р м а ц и и — и это с л и в а е т с я с те м, что они действительно думают, видят и чувствуют.

Описывая друг другу наши любовь и ненависть, настроения и обиды, мы вы нуж дены использовать термины наших объявлений, кинофильмов, политиков и бестселлеров. Мы вынуждены использовать одни и те же термины для описания наш их автом обилей, еды и мебели, коллег и конкурентов — и мы отлично понимаем друг друга. Это необходимо должно быть так, потому что язык не есть нечто частное и личное, или, точнее, частное и личное опосредуется наличным языковым материалом, который социален. Но эта ситуация лишает обыденный язык обосновывающей функции, которую он выполняет в аналитической философии. «Что люди имеют в виду, когда говорят...» связано с тем, чего они не говорят. Или то, что они имеют в виду, нельзя принимать за чистую монету — и не потому, что они лгут, но потому, что универсум мышления и практики, в котором они ж ивут, — это универсум манипуляций противоречиями.

П о д о б н ы е о б сто я те л ь ств а м огут быть нерелевантными для анализа таких утверждений, как «мне не терпится», или «он ест мак», или «сейчас это кажется мне красным», но они могут стать существенно релевантными там, где люди действительно что-то говорят («она просто любила его», «у него нет сердца», «это н е ч е ст н о », «что я м огу п о д е л а т ь ? » ), и они сущ ественны для лингвистического анализа этики, политики и т. п. Без этого лингвистический анализ не способен достичь большей эмпирической точности, чем та, которой требует от людей данное положение вещей, и большей ясности, чем та, которая позволена им в этом полож ении вещ ей — т. е. он остается в границах мистифицированного и обманчивого дискурса.

Там же, где анализ, как каж ется, вы ходит за пределы этого дискурса (как в процедурах логической чистки понятий), от его универсума остается лишь скелет — призрак, еще более призрачный, чем те, с которыми сражается этот анализ. Если философия — это больше ч е м п р о ф е с с и я, то о н а у к а з ы в а е т п р и ч и н ы, п р е в р а щ а ю щ и е д и ску р с в увеч ны й и о б м а н ч и вы й универсум. О стави ть эту задачу коллегам из цеха со ц и о л о ги и или п си х о л о ги и з н а ч и т в о зв е сти установившееся разделение труда в методологический принцип. Причем от этой задачи нельзя отделаться простым указанием на то, что лингвистический анализ п р есл ед ует очень скром ную цель прояснения «запутанного» мышления и речи. Если такое прояснение в ы х о д и т за п р е д е л ы п р о с т о г о п е р е ч и с л е н и я и классиф икации возм ож н ы х значений в возм ож ны х кон текстах, оставл яя ш и рокий вы бор для л ю б о го носителя языка в зависимости от обстоятельств, тогда это что у г о д н о, к р о м е с к р о м н о й з а д а ч и, Т а к о е прояснение включало бы в себя анализ обычного языка в д е й с т в и т е л ь н о с п о р н ы х о б л а ст я х, р а с п о з н а в а н и е запутанного мышления там, где оно кажется наименее за п ута н н ы м, р аскр ы ти е л о ж н о сти в сч и та ю щ е м ся нормальным и ясным словоупотреблении. Только тогда лингвистический анализ достиг бы уровня, на котором специфические общественные процессы, формирующие и о гр а н и ч и в а ю щ и е ун и в е р сум д и ску р са, стан о вятся видимыми и понятными.

Здесь-то и возникает проблема «м ета-язы ка», термины, в которых анализируется значение других т е р м и н о в, д о л ж н ы о тл и ч а ть с я или хотя бы бы ть отличимыми от этих последних. Они должны быть не просто синонимами, которые все-таки принадлежат тому же (непосредственному) универсуму дискурса. Если цель этого мета-языка действительно состоит в том, чтобы пробить брешь в тоталитарном горизонте существующего ун и версум а ди скур са, в котором и н тегрированы и ассимилированы различные измерения языка, он должен бы ть сп о с о б е н д а т ь о б о з н а ч е н и я о б щ е с т в е н н ы м процессам, которы е определили и «сом кнули»

установившийся универсум дискурса. Следовательно, это не может быть технический метаязык, построенный гл а в н ы м о б р а з о м с п о зи ц и й с е м а н т и ч е с к о й или л о г и ч е с к о й я с н о с т и. С к о р е е ж е л а т е л ь н о, чтобы существующий язык сам говорил, что он скрывает или исключает, ибо то, что должно быть обнаружено и осуждено, действует внутри универсума обыденного дискурса и действия, и мета-язык содержится в самом преобладающем языке.

Это п о ж е л ан и е п р е тво р и л о сь в работе Карла Крауса. Он п р о дем о нстр и р о вал, как «внутреннее»

и ссл ед о ван и е р азговорной и п и сьм ен н ой речи, пунктуации и даже типографских ошибок может выявить целую моральную или политическую систему. Однако же это исследование не выходит за пределы обыденного универсума дискурса;

оно не нуждается в искусственном языке «более высокого уровня» для экстраполяции и прояснения исследуемого языка. Слово, синтаксическая форма прочитываются в том контексте, где они возникли — н а п р и м е р, в га з е т е, на с т р а н и ц а х к о т о р о й в о п р е д е л е н н о й с т р а н е или г о р о д е п о м е щ а ю т с я определенны е мнения определенны х людей. Таким образом, лексикографический и синтаксический контекст раскрывается в другом измерении — причем не внешнем, а конститутивном для значения и функции слова — измерении венской прессы во время и после Первой м и р о в о й в о й н ы ;

о т н о ш е н и и ее р е д а к т о р о в к кровопролитию, монархии, республике и т. д. В свете это го и з м е р е н и я у п о т р е б л е н и е сл о в а, ст р у к т у р а п р е д л о ж е н и я п р и о б р е т а ю т зн а ч е н и е и ф у н к ц и ю, н е з а м е ч а е м ы е при « н е п о с р е д с т в е н н о м » ч те н и и.

Наблюдающиеся в стиле газеты преступления против языка относятся к ее политическому стилю. Синтаксис, гр а м м а т и к а и сл о в а р ь ст а н о в я т с я м о р а л ь н ы м и и политическими актами. Можно взять также эстетический и ф и л о с о ф с к и й кон текст: л и т е р а т у р н а я кр и ти ка, выступление перед научным обществом и т. п. Здесь л и н г в и с т и ч е с к и й а н а л и з с т и х о т в о р е н и я или эссе сталкивается с данным (непосредственно) материалом (языком соответствующего стихотворения или эссе), который автор обнаружил в литературной традиции и который он преобразовал.

Такой анализ требует развития значения термина или формы в многомерном универсуме, в котором любое вы раж енное значение причастно нескольким в з а и м о с в я з а н н ы м, д р у г др уга п е р е к р ы в а ю щ и м и а н та го н и с ти ч н ы м « си сте м а м ». Н ап р и м ер, оно принадлежит:

(a) индивидуальному проекту, т. е. определенному сообщ ению (газетной статье, речи), сделанному по определенном случаю с определенной целью;

(b ) существующей сверхиндивидуальной системе идей, ц ен н о стей и целей, к которой п р и частен и индивидуальный проект;

(c) некоторому обществу, которое само интегрирует различные и даже находящиеся в конфликте друг с д р уго м и н д и в и д у а л ь н ы е и с в е р х и н д и в и д у а л ь н ы е проекты.

В качестве иллю страции: о п р едел ен н ая речь, г а з е т н а я с т а т ь я или д а ж е ч а с т н о е с о о б щ е н и е п р о и зво д и тся о п р е д е л е н н ы м и н д и в и д о м, которы й является (уполномоченным или неуполномоченным) представителем оп ределенн ой группы (профессиональной, территориальной, политической, интеллектуальной) в определенном обществе. Эта группа обладает своими собственными ценностями, целями, кодами мыш ления и поведения, которые входят — утверждаемые или отрицаемые — с различной степенью осознания и выраженности в индивидуальное сообщение.


П ослед н ее, таким об р азо м, « и н д и в и д у а л и зи р у е т»

св е р х и н д и в и д у а л ь н у ю си сте м у зн а ч е н и й, которая устанавливает измерение дискурса, несовпадающее, но однако же со об щ аю щ ееся с системой значений ин ди ви дуал ьн ого сообщ ения. В свою очередь, эта св е р х и н д и в и д у а л ь н а я система является частью всео бъ е м л ю щ е й, вездесущ ей сф еры значений, развившейся и «замкнувшейся» в обыденный универсум благодаря социальной системе — той системе, внутри которой п р о и сх о д и т о б щ е н и е и кото ро й оно порождается.

Распространение и объем социальной системы значений значительно отличается в различны е исторические периоды и зависит от достигнутого уровня культуры, но его границы поддаются довольно четкому определению, если сообщ ение относится к чему-то большему, чем к однозначным предметам и ситуациям повседневной жизни. В настоящее время социальные системы значений объединяют различные национальные государства и языковые группы, причем эти обширные системы значен и й о б н а р уж и в а ю т тен ден ц и ю к со в п а д е н и ю со сф ерой влияния более или менее развитых капиталистических обществ, с одной стороны, и со сферой влияния развитых коммунистических обществ, с другой. В то время как детерминирующая функция социальной системы значений утверждает себя наиболее жестко в дискуссионном, политическом универсуме дискурса, она также действует в гораздо более скрытой, бессознательной и эмоциональной форме в обыденном универсуме дискурса. Подлинно философский анализ значения дол ж ен п риним ать во вн и м ан и е все эти и зм е р е н и я зн а ч е н и я, п о ск о л ь к у л и н г в и с т и ч е с к и е в ы р а ж е н и я п р и ч а с т н ы им всем. С л е д о в а т е л ь н о, л и н гв и сти ч е ски й анализ в ф и л осо ф и и несет экстралингвистическую нагрузку (commitment). И если он берется р азли чать л е ги ти м н о е и н ел е ги ти м н о е словоупотребление, аутентичное и иллюзорное значение, смы сл и б е ссм ы сл и ц у, он н е и зб е ж н о п р и б е га е т к п о л и т и ч е с к о м у, э с т е т и ч е с к о м у или м о р а л ь н о м у суждению.

Можно возразить, что такой «внешний» анализ (в кавычках, потому что здесь на самом деле не внешнее, а ск о р ее в н у тр е н н е е р а зв и ти е зн а ч е н и я ) о со б е н н о неуместен в случае, когда цель заключается в том, чтобы схватить значение терминов с помощью анализа их функции и употребления в обыденном дискурсе. Но я придерживаюсь той точки зрения, что именно этого-то лингвистический анализ в современной философии и не д е л а е т. Не д е л а е т, п о т о м у ч то он п е р е н о с и т повседневный дискурс в специальный академический очищенный универсум, который синтетичен даже там (и как раз там), где его наполняет о бы денны й язык.

Посредством такого аналитического лечения последний действительно стерилизуется и анестезируется.

Многомерный язы к превращ ается в одном ерны й, в котором различные, конфликтующие значения перестают проникать друг в друга и существуют изолированно;

бушующее историческое измерение значения усмиряется.

В к а ч е с т в е п р и м е р а сн о в а м о ж н о п р и в л е ч ь б е с к о н е ч н у ю я з ы к о в у ю и гр у у В и т г е н ш т е й н а со строительными камнями или беседующих Джона Доу и Дика Роу. Несмотря на очевидную простоту и ясность примера, говорящие и их ситуация остаются безликими (unidentified). Они остаются х и у, несмотря на то что они беседуют вполне по-приятельски. Но в действительном универсуме дискурса х и у — «призраки». Их нет;

они — всего лишь продукты фантазии философа-аналитика.

Разум еется, разговор х и у вполне понятен, и ли н гви ст-ан ал и ти к сп раведли во ап ел л и рует к н о р м а л ь н о м у п о н и м а н и ю о б ы ч н ы х л ю д е й. Но в действительности мы понимаем друг друга, лишь проходя сквозь множ ество недоразум ений и противоречий.

Действительный универсум обыденного языка — это у н и в е р с у м б о р ь б ы за с у щ е с т в о в а н и е, к о т о р о м у, безусловно, свойственны двусмысленность, неясность, затемненность и который, безусловно, нуждается в прояснении. Более того, такое прояснение вполне может вы п о л н я ть те р а п е в т и ч е с к у ю ф ун к ц и ю, и если бы философия стала терапевтической, она, несомненно, заняла бы достойное место в этом деле.

К этой цели ф и л о со ф и я п р и б л и ж а е тся в той сте п е н и, в какой она о с в о б о ж д а е т м ы ш л е н и е от порабощения существующим универсумом дискурса и поведения, проясняет негативность Истеблишмента (его позитивные аспекты и так обильно рекламируются) и создает проекты ал ьтер н ати в. Б езусловно, противостояние и проекты философии разворачиваются только в мышлении. Она представляет собой идеологию, и в этом идеологическом характере — судьба философии, ко то р ую не д а н о п р е о д о л е т ь ни с ц и е н т и з м у, ни позитивизму. И однако ее идеологические усилия могут иметь подлинно терапевтическую силу — показывать действительность такой, какой она есть на самом деле, и показывать то, чему эта действительность преграждает путь к бытию.

В эпоху тоталитаризма терапевтическая задача философии становится политической задачей, так как существующий универсум обыденного языка стремится к о тв е р д е н и ю в п о сл уш н ы й м а н и п у л я ц и я м и легко внушаемый универсум. Тогда политика проявляется в философии не как специальная дисциплина или объект анализа и не как специальная политическая философия, но как стремление получить знание о неизувеченной действительности. Если лингвистический анализ не способствует такому пониманию;

если он, напротив, способствует замыканию мышления в круге изувеченного универсума обыденного дискурса, он в лучшем случае совершенно непоследователен. А в худшем — это бегство в бесконф ликтность, недействительность, туда, где возможна лишь академическая полемика.

Часть III. ШАНС АЛЬТЕРНАТИВЫ 8. Историческое обязательство философии Связь аналитической философии с реальностью и скаж ен н о го м ы ш л ен и я и слова отчетли во обнаруживается в трактовке ею универсалий. Выше мы уже затрагивали эту проблему, когда рассматривали и с т о р и ч е с к и й по с у щ е с т в у и в то ж е в р е м я трансцендентны й, всеобщий характер ф илософ ских понятий. Теперь необходимо остановиться на этом более д е та л ь н о. Б удучи д а л е к о не то л ь к о а б с т р а к т н ы м в о п р о со м э п и с т е м о л о г и и или п с е в д о к о н к р е т н ы м вопросом языка и его употребления, вопрос о статусе универсалий находится в самом центре философского мышления. Ибо именно трактовка универсалий выявляет место философии в интеллектуальной культуре — ее историческую функцию.

Современная аналитическая ф илософ ия намеревается изгнать такие «мифы» или метафизические «призраки», как Ум, Сознание, Воля, Душа, Я, растворяя интенцию этих понятий в высказываниях по поводу к о н к р е тн ы х о д н о зн а ч н о о п р е д е л я е м ы х о п е р а ц и й, действий, сил, положений, склонностей, умений и т. д.

Но, как это ни странно, результат обнаруживает бессилие деструкции — призрак продолжает являться. В то время как любая интерпретация или перевод могут адекватно о п и са т ь о п р е д е л е н н ы й у м с т в е н н ы й п р о ц е сс, акт представления того, что я подразумеваю, говоря «я», или того, что подразумевает священник, говоря, что М э р и — « х о р о ш а я д е в о ч к а », ни о д н а из э т и х переформулировок, ни их общая сумма, по-видимому, не в состоянии ни схватить, ни даже очертить полное значение таких терминов, как Ум, Воля, Я, Добро. Эти универсалии продолжают жить как в повседневном, так и в «поэтическом» употреблении, причем в обоих случаях они отличаются от различных форм поведения, которые, согласно аналитическому философу, осуществляют их значение.

Разумеется, такие универсалии нельзя обосновать у т в е р ж д е н и е м, что о н и о б о з н а ч а ю т ц е л о е, не совпадающее со своими частями и превосходящее их.

Очевидно, это так, но это «целое» требует анализа н е и ск аж е н н о го о п ы тн о го контекста. Если же этот экстралингвистический анализ отбрасы вается, а повседневный язык принимается за чистую монету — т. е. если ложный универсум общего взаимопонимания между людьми подменяет преобладающий универсум непонимания и управляемого общения, — то обвиняемые универсалии, безусловно, становятся переводимыми и их «мифологическое» содержание может быть разложено на формы поведения и намерений.

О д н а к о это р а з л о ж е н и е с а м о д о л ж н о б ы ть поставлено под сомнение — и не только от имени философа, но и от имени обычных людей, в чьей жизни и дискурсе такое разложение происходит. И не их поступки или слова тому причиной: они втянуты в это насильно, так как в ы н у ж д а ю т с я « о б с т о я т е л ь с т в а м и »

идентиф ицировать свое сознание с мыслительными процессами, а свое Я с ролями и функциями, которые им приходится выполнять в их обществе. Если философия не в и д и т т о г о, ч т о эти п р о ц е с с ы п е р е в о д а и и д е н т и ф и к а ц и и я в л я ю т с я с о ц и а л ь н ы м и — т. е.

к а л е ч е н и е м с о з н а н и я (и т е л а ) и н д и в и д о в их общ еством, — то философ ия борется всего лишь с призраком той субстанции, демистифицировать которую она стремится. Мистифицирующий характер присущ не понятиям «ум», «Я», «сознание» и т. п., а скорее их бихевиористскому переводу. Этот перевод ложен именно потому, что он без колебаний переводит понятия в ф ормы д е й с т в и те л ь н о го п о ве д е н и я, скло н н о сти и п р е д р а с п о л о ж е н и я и тем с а м ы м п р и н и м а е т за д е й с тв и те л ь н о ст ь и зувеч ен н ую и о р га н и зо в а н н у ю поверхность явлений (которые сами по себе вполне реальны!).


Однако даже в этой битве призраков мы находим пр и зы в к си л ам, ко то р ы е могли бы п ри вести эту н ад ум ан н ую вой н у к концу. Одна из т р е в о ж а щ и х аналитическую философию проблем — это проблема высказываний с такими категориями, как «нация», «государство», «Британская конституция», «Оксфордский у н и в е р с и т е т », « А н г л и я " [182] Э ти м к а т е го р и я м не соответствуют никакие конкретные данности, и все же вп олн е им еет см ы сл и д а ж е н е о б х о д и м о сл е д у е т говорить, что «нация» мобилизована, что «Англия»

о б ъ я в и л а в о й н у, что я у ч и л с я в « О к с ф о р д с к о м университете». Любой отредактированный перевод таких высказываний, по-видимому, меняет их смысл. Мы можем с к а з а т ь, что У н и в е р с и т е т не я в л я е т с я к а к о й -т о 182 См.: Ryle, Gilbert. The Concept of Mind, loc. cit. p. 17f. и далее;

Wisdom J.

Metaphysics and Verification // Philosophy and Psycho-Analysis. Oxford, 1953;

Flew A.G.N. Introduction to Logic and Language (First Series). Oxford, 1955;

Pears D. F.

Universal // Ibid., Second Series. Oxford 1959;

Urmson J. 0. Philosophical Analysis.

Oxford 1956;

Russell B. My Philosophical Development. New York, 1959, p. 223 f.;

Laslett, Peter (ed.) Philosophy, Politics and Society. Oxford, 1956, p. 22 ft. — Примеч.

авт.

конкретной данностью помимо его различных колледжей, б и б л и о т е к и т. п., но в с е г о л и ш ь с п о с о б о м, организующим эти последние, и точно такое же, только модифицированное объяснение мы можем приложить к д р уги м в ы с к а з ы в а н и я м. О д н а к о сп о со б, котор ы м организуются, объединяются и управляются такие вещи или люди, выступает как целое (entity), отличное от его составных частей — причем в такой степени, что она может распоряжаться жизнью и смертью, как в случае нации и конституции. Люди, приводящие приговор в исполнение, если их личность вообще можно установить, делают это не как индивиды, а как «представители»

Н ации, К о р п ор ац и и, У н и в е р си те та. К онгресс С о е д и н е н н ы х Ш т а т о в, с о б р а в ш и й с я на с е с с и ю, Центральный Комитет, Партия, Совет Директоров и Управляющих, Президент, Попечители и Факультет, заседание и принятие решений в политике являются вполне осязаемыми цельностями (entities) помимо и сверх составляющих их индивидов. Их осязаемость — в протоколах, в результатах их реш ений, в ядерны х вооружениях, которые они заказывают и производят, в назначениях, заработной плате и требованиях, которые они устанавливают. Заседая в ассамблее, индивидуумы ста н о вятся п р е д ста в и те л я м и (часто н е о со зн а н н о ) институтов, а также влияний, интересов, воплощенных в организациях. Их реш ениями (в виде голосования, давл ен и я, п р оп аган д ы ) — которы е сами являю тся результатом конкурирующих институтов и интересов — Нация, Партия, Корпорация, Университет приводятся в д в и ж е н и е, с о х р а н я ю т с я и в о с п р о и з в о д я т с я как (о тн о си тел ьн о) зако н ч ен н ая, ун и в ер сал ьн ая действительность, господствующая над конкретными институтами или людьми, ей подчиненными.

Эта навязываемая сверху действительность приняла ф орм у независим ого сущ ествования;

поэтом у высказывания, которые к ней относятся, подразумевают реальное общее понятие и не могут быть адекватно переведены в высказывания относительно частных явлений. И все же потребность в таком переводе, протест против его невозможности указывают, что здесь не все однозначно. Понятия «нация» или «Партия»

должны быть переведены на язык своих составных частей и компонентов. И то, что этого не происходит, — исторический ф акт, с которы м сталкивается лингвистический и логический анализ.

Д исгарм ония м еж ду и ндивидуал ьны м и и общ ественны м и потребностям и и недостаток представительных учреждений, в которых индивиды работали бы для себя и высказывались бы за себя, ведет к действительности таких категорий, как Нация, Партия, Конституция, Корпорация, Церковь — действительности, которая не совпадает ни с одной конкретной данностью (entity) (индивидом, группой или учреждением). Такие категории вы р аж аю т различны е степени и формы овещ ествления. Их независимость, пусть реальная, одновременно неподлинна, поскольку это независимость определенных сил, организующих общество как целое.

По-прежнему сохраняется необходимость в обратном п е р е в о д е, к о т о р ы й бы р а з р у ш и л н е п о д л и н н у ю с у б с т а н ц и а л ь н о с т ь к а т е г о р и и, — но э т о у ж е политическая необходимость.

Они верят, что они умирают за Класс, а умирают за партийных лидеров. Они верят, что они умирают за Отечество, а умирают за Промышленников. Они верят, что они умирают за свободу Личности, а умирают за Свободу дивидендов. Они верят, что они умирают за Пролетариат, а умирают за его Бюрократию. Они верят, что они умирают по приказу Государства, а умирают за деньги, которые владеют Государством. Они верят, что они у м и р а ю т за н а ц и ю, а у м и р а ю т за б а н д и то в, затыкающих ей рот. Они верят — но зачем верить в такой тьме? Верить, чтобы умирать? — когда все дело в том, чтобы учиться жить?[183] Вот п о д л и н н ы й « п е р е в о д » г и п о с т а з и р у е м ы х категорий на язы к ко н кретн о сти, которы й все же признает реальность категории, называя ее при этом настоящ им им енем. Ги п остази руем ое целое со п р о ти вл яется ан а л и ти ч е ско м у р азлож ен и ю и не потому, что оно п р е д ста в л я е т собой м и ф и ч ескую с у щ н о с т ь, с т о я щ у ю за о б ы ч н ы м и я в л е н и я м и и д е й с т в и я м и, а п о то м у, что в нем — к о н к р е тн а я, объективная основа их функционирования в данном социальном и историческом контексте. Как таковое, оно — реальная сила, которую чувствуют и осуществляют и н д и в и д ы в св о и х д е й с т в и я х, о б с т о я т е л ь с т в а х и отношениях. Они соучаствуют в нем (в очень неравной м е р е );

о н о о п р е д е л я е т их с у щ е с т в о в а н и е и их возможности. Таким образом, призрак реален, ибо это призрак действительности, признающей только силу, — т. е. отделившейся и независимой власти целого над и н д и в и д а м и. П р и ч е м э т о ц е л о е — не п р о с т о в о с п р и н и м а е м ы й G e s ta lt (ка к в п с и х о л о г и и ), не м е т а ф и з и ч е с к и й а б с о л ю т ( к а к у Г е г е л я ) и не тоталитарное государство (как в скудной политической н а у к е ) — это с у щ е с т в у ю щ е е п о л о ж е н и е д е л, определяющее жизнь индивидов.

Однако даже если мы приписываем такого рода реальность этим политическим категориям, значит ли это, что все остальные категории обладают совершенно иным статусом? Да, это так, но их анализ слишком легко удерживается в рамках академической философии.

Последующее обсуждение не претендует на вхождение в «проблему универсалий», но лишь пытается осветить (искусственное) ограничение масштаба философского анализа и указать на необходимость выйти за пределы этих о гр а н и ч е н и й. О б су ж д е н и е будет снова сосредоточено на субстанциальных — в отличие от логико-математических категорий (множество, число, класс и т. д.), — причем прежде всего на наиболее абстрактны х и спорны х понятиях, являю щ их собой реальный вызов философскому мышлению.

С у б с т а н ц и а л ь н а я к а т е г о р и я не п р о с т о абстрагируется от конкретной сущности, она также обозначает иную сущность. Сознание не совпадает с осознанными действиями и поведением. Его реальность можно попытаться описать как способ или форму, в которы х эти отдел ьн ы е действия синтезирую тся и интегрируются индивидом. Соблазнительно было бы сказать — a priori синтезируются «трансцендентальной апперцепцией», в том смысле, что интегрирую щ ий синтез, который делает частные процессы и действия возможными, предшествует им, формирует их и отличает их от «других сознаний». Однако эта формулировка была бы насилием над понятием Канта, поскольку приоритет такого рода сознания эмпиричен и включает в себя с в е р х и н д и в и д у а л ь н ы й о п ы т, идеи и у с т р е м л е н и я определенных социальных групп.

С учетом этих характери стик сознание вполне м о ж н о б ы л о бы н а з в а т ь с к л о н н о с т ь ю, предрасположенностью или способностью. Однако это не одна склонность или способность человека среди других, но, в строгом см ы сле, общ ая склон н ость, которая присуща в различной степени членам одной группы, класса, общ ества. На этой основе различие между истинным и ложным сознанием приобретает большое значение. Первое должно синтезировать данные опыта в понятиях, отражающих, насколько возможно полно и а д е кв а тн о, д а н н о е о б щ е ств о в д а н н ы х ф актах. Я предлагаю это «социологическое» определение не из-за какого-либо предубеждения в пользу опыта, а из-за фактического вторжения общества в данные опыта.

Следовательно, репрессия общества в формировании понятий равносильна академическому ограничению опыта, урезыванию значения.

Б о л е е т о го, н о р м а л ь н о е о г р а н и ч е н и е о п ы та порож дает всепроникаю щ ее напряж ение, даже конф ликт, меж ду «сознанием» и психическими процессами, м еж ду «сознанием » и сознательны м и действиями. Если я говорю о сознании человека, я имею в виду не просто его психические процессы, как они обнаруживаются в его выражении, речи, поведении и т. д., не просто его склонности или способности как п е р еж и ваем ы е или вы вод и м ы е из опыта. Я такж е подразумеваю то, чего он не выражает, к чему он не вы к а зы в а е т ск л о н н о сти, но что, несм отря на это, присутствует и определяет в значительной степени его поведение, его понимание, формирование и масштаб его понятий.

Таким образом, это «негативно присутствующее»

суть специфические силы «окружающей среды», которые п р е ф о р м и р у ю т с о з н а н и е и н д и в и д а, п р и уч а я его спонтанно отбрасывать определенные факты, условия, о т н о ш е н и я. О ни п р и с у т с т в у ю т как о т в е р г а е м ы й материал. Само их отсутствие (abscence) — реальность, п олож ительны й ф актор, о бъясн яю щ и й актуальны е психические процессы индивида, значение его слов и п о в е д е н и я. З н а ч е н и е д л я к о го ? Не т о л ь к о д л я профессионального философа, чьей задачей является и сп р а вл е н и е той н еп р авд ы, которая п р о н и зы в а е т универсум повседневного дискурса, но и для тех, кто страдает от этой неправды — для Джо Доу и Ричарда Роу. Современный лингвистический анализ устраняется от этой задачи, интерпретируя понятия в терминах обедненного и преформированного сознания. На карту поставлена неурезанная и неочищенная направленность о п р е д е л е н н ы х о с н о в н ы х п о н я т и й, их ф у н к ц и я в свободном от репрессии понимании действительности — в нонконформистском, критическом мышлении.

П р и л о ж и м ы ли т о л ь к о что п р е д с т а в л е н н ы е замечания относительно действительного содержания таких категорий, как «ум» и «сознание», к другим понятиям, таким как абстрактные и в то же время самостоятельные категории Красоты, Справедливости, Счастья и их противоположностей? Нам кажется сам тот факт, что эти непереводимы е категории постоянно оказываются узловыми пунктами мышления, отражает несчастное сознание разделенного мира, в котором «то, что есть», меньше, чем «то, что может быть», и даже о т р и ц а е т его. Н е у с т р а н и м о е р а з л и ч и е м е ж д у универсалией и соответствующ ими ей конкретными данностями, по-видимому, укоренено в первичном опыте непреодолимого различия между потенциальностью и актуальностью — между двумя измерениями единого переживаемого мира. Универсалия охватывает в одной идее возможности, реализованные и в то же самое время замороженные (arrested) в действительности.

Говоря о красивой девушке, красивом пейзаже, красивой картине, я, безусловно, подразумеваю весьма различные вещи. Общее для всех них — «красота» — не какая-то таинственная сущность или таинственное слово.

Напротив, вероятно, нет ничего более непосредственно и ясно переж иваем ого, чем явлен н ость «красоты » в различных красивых объектах. Юноша и философ, артист и гр о б о в щ и к м огут « о п р е д е л и ть » ее со в е р ш е н н о различным образом, но все они определяют одно и то же состояние или условие — определенное качество или качества, в силу которых красивое контрастирует с д р у ги м и о б ъ е к т а м и. В этой н е о п р е д е л е н н о с т и и непосредственности красота переживается в красивом — т. е. она видится, слышится, ощущается как запах и п р и к о с н о в е н и е, ч ув ств у е тся, п о сти га е тся. Она п е р е ж и ва е тся почти как п о тр ясен и е — вероятно, благод ар я к о н т р а ст и р у ю щ е м у х а р а к те р у красоты, которая прорывает повседневного опытами открывает (на краткий миг) иную действительность (возможно, включающую в себя испуг как структурный элемент).[184] Это описание носит именно тот метафизический х а р а к т е р, ко то р ы й п о з и т и в и с т с к и й а н а л и з х о ч е т устранить с помощью перевода, но перевод устраняет то, что требовалось определить. Существует множество более или менее удовлетворительных «технических»

определений красоты в эстетике, но, кажется, только одно сохраняет переживаемое содержание красоты и поэтому является наименее точным — красота как «promesse de bohnheur".[185] Оно схватывает связь с состоянием людей и вещей и с отношениями между ними, которые мгновенно возникают и исчезают, которые проявляю тся в таком множ естве различны х форм, ско л ько с у щ е ст в у е т л ю д е й, и ко то р ы е своим исчезновением открывают видение возможного.

Протест против неясного, скрытого, м етаф изического характера таких универсалий, н а с т о й ч и в о е т р е б о в а н и е зн а к о м о й и б е зо п а с н о й надежности здравого и научного смысла до сих пор об н ар уж и ваю т нечто от той первобы тной тревоги, которая именно и направляла заф и кси ро ван н ую в п и сьм е н н ы х и сточ н и ках ф и л о со ф ск ую мысль в ее эволюции от религии к мифологии и от мифологии к логике;

защ ищ енность и безопасность по-прежнему составляют важнейшую часть как интеллектуального багажа, так и национального бюджета. Нам кажется, что неочищ енны й опыт ближ е к абстрактном у и универсальному, чем аналитическая философия, ибо он причастен метафизическому миру.

У н и в е р са л и и п р е д с т а в л я ю т собой п е р ви ч н ы е элементы опыта — универсалии не как философские понятия, а как качества самого мира, с которым мы ежедневно сталкиваемся. В наши переживания входит нечто: например, снег, дождь или жара;

улица;

офис или босс;

л ю б о в ь или н е н а в и с т ь. К о н к р е т н ы е вещ и (данности) и события появляются только в пучке и континууме отношений, как происшествия и части в общей структуре, с которой они неразрывно связаны;

они не могут появляться никаким другим способом, не теряя своей самотождественности. Как конкретные вещи и события они существуют только на общем фоне, который является не просто фоном — но конкретной основой, на которой они вырастают, существуют и проходят. Эта основа структурирована такими универсалиями, как цвет, форма, плотность, твердость или мягкость, свет или тьма, движение или покой. В этом смысле универсалии, по-видимому, обозначают «вещество» мира:

Вероятно, мы могли бы определить «вещество»

мира как то, что обозначается словами, которые при правильном употреблении вы ступаю т как субъекты предикатов или термины отношений. В этом смысле следовало бы говорить, что вещество мира состоит скорее из таких вещей, как белизна, чем из объектов, обладающих свойством быть белыми... Такие качества, как б е л о е, т в е р д о е или с л а д к о е, т р а д и ц и о н н о р а с с м а т р и в а л и с ь к а к у н и в е р с а л и и, но е с л и вышеприведенная теория верна, они синтаксически более близки к субстанциям.[186] Субстанциальный характер «качеств» указывает на опытный источник возникновения субстанциальны х универсалий, на способ, которым понятия возникают в непосредственном опыте. Гумбольдт в своей философии языка подчеркивает опытный характер понятия в его связи со сл о во м, что ведет к п р е д п о л о ж е н и ю об изначальном родстве не только между понятиями и словами, но и между понятиями и звуками (Laute).

Однако если слово как носитель понятий является реальным «элементом» языка, оно не передает понятие готовы м и не со д е р ж и т его в уж е за ко н ч е н н о м и 186 Russell, Bertrand. My Philosophical Development. New York: Simon and Schuster, 1959, p. 170-171. — Примеч. авт.

«замкнутом» виде. Слово лишь подсказывает понятие и соотносится с универсалией.[187] Но именно отношение слова к субстанциальной универсалии (понятию) делает невозможным, по мнению Гумбольдта, представить происхождение языка сначала как введение слов для обозначения объектов, а потом дальнейшее их комбинирование (Zusammenfugung):

В д е й ств и те л ь н о сти речь не скл а д ы ва е тся из п р едш ествую щ и х ей слов, совсем наоборот: слова возникают из целого речи (aus dem Canzen der Rede)1 8] «Целое», о котором здесь идет речь, должно быть очищено от всех недоразумений в смысле независимой сущ н ости, « геш тал ьта» и т. п. П онятие каким и-то образом вы р аж ает различие и н ап ряж ен и е меж ду потенциальностью и актуальностью — и тождество в этом различии. Оно проявляется в отношении между качествами (белое, жесткое;

но такж е и красивое, свободное, справедливое) и соответствую щ им и понятиями (белизна, твердость, красота, свобода, справедливость). Абстрактный характер последних, по-видимому, обозначает более конкретные качества как частичные реализации, аспекты, проявления более универсального и более «превосходного» качества, которое может переживаться в конкретном.

В силу этого отнош ения конкретное качество, по-видимому, представляет собой в такой же мере отрицание, как и реализацию универсалии. Снег белый, 187 Humboldt, Wilhelm v. Uber die Verschiedenheit des menischlichen Sprachbaues...

loc. cit, S. 197. — Примеч. авт.

188 Ibid., S. 197. — Примеч. авт.

но не «белизна»;

девушка может быть красивой, даже красавицей, но не «красотой»;

страна может быть свободной (в сравнении с другими), потому что ее народ обладает определенными свободами, но она не является воплощением самой свободы. Более того, понятия имеют смысл только в опытном сопоставлении со своими противоположностями: белое с небелым, красивое с некрасивы м. О тр и ц ател ьн ы е вы сказы вания иногда поддаются переводу в положительные, «черное» или « серое» для « н е б е л о го », « б е зо б р а зн о е » для «некрасивого».

Эти формулировки не меняют отношения между абстрактным понятием и его конкретной реализацией.

Всеобщее понятие обозначает то, что одновременно и я в л я е т с я и не я в л я е т с я о т д е л ь н о й с у щ н о с т ь ю.

П ереф ормулируя значение в нетротиворечивом суждении, перевод может устранить скрытое отрицание, но непереведенное высказывание отражает реальную необходимость. Абстрактные существительные (красота, свобода) — « больш е», чем качества («красивое», «свободное»), приписываемые конкретному человеку, вещи или состоянию. Субстанциальная категория имеет в виду качества, превосходящие любой индивидуальный о п ы т и п р и с у т с т в у ю щ и е в со зн а н и и не как плод воображения и не как более логичные возможности, а как «вещество», из которого состоит наш мир. Как снег не является чисто белым, так никакой жестокий зверь или человек не являет собою всей жестокости, известной людям — известной, как неистощимая сила в истории и воображении.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.