авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«Герберт Маркузе Одномерный человек Введение ПАРАЛИЧ КРИТИКИ: ОБЩЕСТВО БЕЗ ОППОЗИЦИИ Не с л у ж и ...»

-- [ Страница 7 ] --

Далее, существует большой класс понятий — и, смеем утверждать, философски релевантных понятий, — в которых количественное отношение между всеобщим и особенны м приним ает качественны й аспект, и а б стр а к тн а я ка те го р и я, п о -в и д и м о м у, о б о з н а ч а е т потенциальности в конкретном, историческом смысле.

Однако понятия «человек», «природа», «справедливость», «красота» или «свобода» вполне поддаются определению, они синтезирую т опытное содерж ание в идеи, которые тран сцен ди р ую т свои частные реализации как нечто такое, что должно быть превзойдено, преодолено. Таким образом, понятие красоты о хваты вает всю еще не реализовавш ую ся красоту, а понятие свободы всю еще не достигнутую свободу.

Или д р у г о й п р и м е р : ф и л о с о ф с к о е п о н я т и е «человек» указывает на полное развитие человеческих способностей, которые являются его отличительными способностями и которые проявляются как возможности тех условий, в которых человек реально живет. Это понятие артикулирует качества, считающиеся «типично ч е л о в е ч е с к и м и ». Н е я сн о сть этой ф разы п о м о ж е т раскры ть двой ственн ость таких ф илософ ских оп ределений — а именно они со б и р а ю т качества, присущие все. людям в противополож ность другим живым существам и в то же время претендуют на то, чтобы бы ть н аи б о л ее ад екватн о й или н аивы сш ей реализацией человека.[189] 189 Эту интерпретацию, делающую упор на нормативный характер универсалии, можно соотнести с концепцией всеобщего в древнегреческой философии — а именно с понятием наиболее общего как высшего, первого по «совершенству» и, следовательно, как истинной действительности (the real reality): «...всеобщность — не субъект, а предикат, причем предикат первичности (firstness), присущей высшей, совершенной действительности (implicit in superlative excellence of performance). Всеобщность, так сказать, всеобща, именно потому и в той мере, по какой она «подобна» первичности. Она всеобща поэтому не в смысле логической категории или понятия класса, а в смысле нормы, которая как раз вследствие всеобщей связанности способна объединить множественность частей в единое Т а к и м о б р а з о м, т а к и е к а т е го р и и в ы с т у п а ю т к о н ц е п т у а л ь н ы м и и н с т р у м е н т а м и для п о н и м а н и я к о н к р е т н о г о с у щ е с т в о в а н и я в е щ е й в с в е т е их возможностей. Будучи одновременно историческими и сверхисторическими, они концептуализируют материал, из ко то р о го с о с т о и т п е р е ж и в а е м ы й мир, причем концептуализируют его с учетом его возможностей, ограничиваем ы х, подавляем ы х и отрицаем ы х действительностью. Ни опыт, ни суждение не являются частным делом. Философские понятия формируются и развиваю тся через осознание общ их условий в историческом кон ти н уум е;

они в ы р а б а ты ва ю тся с и н д и в и д у а л ь н о й п о зи ц и и вн утри о п р е д е л е н н о г о общества. При этом материал мышления — материал и с т о р и ч е с к и й, н е з а в и с и м о от т о г о, н а с к о л ь к о абстрактным, общим или чистым он может становиться в философской или научной теории. Абстрактно-всеобщий и в то же время исторический характер этих «вечных объектов» мышления осознан и ясно сформулирован в труде Уайтхеда «Наука и современный мир":[190] целое. Крайне важно понять, что отношение этого целого к своим частям не механическое (целое = сумме своих частей), а имманентно телеологическое (целое не = сумме своих частей). Более того, это имманентно телеологическое понимание целого как функционального, но не служащего внешней цели, при всей его релевантности для феномена жизни, не является исключительно или даже преимущественно «организмической» категорией. Оно коренится скорее в имманентной, внутренней функциональности совершенства как такового, объединяющего многообразное именно в процессе его «аристократизации», так что совершенство и единство являются условиями самой действительности многообразного как такового». Harold А.Т. Reiche, «General Because first»: A Presocratic Motive in Aristotle's Theology (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology, 1961, Publications in Humanities no 52), p. 105 f. — Примеч. авт.

190 Whitehead. Science and the Modern World. New York, Macmillan, 1926, p. 228 f. — Примеч. авт.

Вечны е объекты явля ю тся, по своей природе абстрактными. Под «абстрактным» я подразумеваю то, что вечный объект в себе — так сказать, по своей сущности — является познаваемым без соотнесения с каким-либо конкретным опытом. Быть абстрактным — зн а ч и т т р а н с ц е н д и р о в а т ь частн ы й случай в цепи д е й с т в и т е л ь н ы х со б ы ти й. Но т р а н с ц е н д и р о в а н и е реального события не подразумевает оторванности от него. Наоборот, я утверждаю, что каждый вечный объект сохраняет свою собственную связь с каждым таким событием, что я называю его способом проникновения в такое событие... Таким образом, метафизический статус вечн ого о б ъ екта — статус в о зм о ж н о сти для д е й ств и те л ьн о сти. Всякое реальное собы тие определяется в том, что для него характерно, тем, как эти возможности актуализируются в этом событии.

Элементы опыта, проектирования и предвидения реальны х возм ож ностей входят в ко н ц еп туальн ы е синтезы — в респектабельной форме как гипотезы, а в д искреди тированной ф орме как «м етаф изика». Им присущ и разли чн ы е степени н ер еал и сти н н о сти, поскольку они преступают пределы утвердившегося у н и в е р сум а п о в е д е н и я и д а ж е м огут бы ть нежелательными, если исходить из интересов ясности и точности. Конечно, в философском анализе, расширяя наш универсум включением в него так называемых возмож ны х сущ ностей, мы можем рассчиты вать на некоторое реальное продвижение, )1 но все зависит от ] т о го, как п р и м е н и т ь б р и т в у О к к а м а, т. е. ка ки е возможности следует отсекать. Возможность совершенно иной социальной организации жизни не имеет ничего общего с «возможностью» человека в зеленой шляпе, который появится во всех дверях завтра, но их трактовка с позиции одной и той же логики м ож ет служ ить дискредитации нежелательных возможностей. Критикуя введение возможных сущностей, Куайн пишет, что такой перенаселенный универсум непривлекателен по многим причинам. Он оскорбляет эстетическое чувство тех из нас, кто имеет вкус к пустынным ландшафтам, но это не самое худш ее. Такая свалка возм ож н остей — питательная среда для элементов беспорядка.

Соврем енная ф илософ ия знает немного таких формулировок конфликта между своим предназначением и с в о е й ф у н к ц и е й, к о т о р ы е б ы л и бы т о ч н е е вы ш е п р и в е д е н н о й. Л и н гви сти ч ески й синдром « п р и в л е к а т е л ь н о с т и », « эс те ти ч е ск о го чувства» и «пустынного ландшафта» напоминает об освежающем ветре мыслей Ницше, вторгшемся в Закон и Порядок, в то время как « п и т а те л ь н а я среда для эл е м е н т о в беспорядка» принадлеж ит язы ку авторитета Расследования и Справочного Бюро. То, что с логической точки зрения каж ется н е п р и в л е к а те л ь н ы м и б е с п о р я д о ч н ы м, вп о л н е м о ж е т за к л ю ч а т ь в себе п р и в л е к а т е л ь н ы е э л е м е н т ы и н о г о п о р я д к а и, с л е д о в а т е л ь н о, б ы ть с у щ е с т в е н н о й ч а ст ь ю то го материала, из которого создаются философские понятия.

Ни наиболее рафинированное эстетическое чувство, ни сам ое то ч н о е ф и л о с о ф ск о е пон яти е не о б л а д а ю т иммунитетом перед историей. Элементы беспорядка проникают и в самые чистые объекты мышления, ибо они (элементы) также отвлечены от социальной почвы, причем абстрагирование направляется содержанием, от которого они абстрагируются.

Таким образом, происходит взращивание призрака «историзма». Если мышление исходит из исторических условий, продолж аю щ их действовать в абстракции, с у щ е с т в у е т ли к а к о й - л и б о о б ъ е к т и в н ы й б а з и с, основываясь на котором, можно сделать различение между различными возможностями, проектируемыми м ы ш лением, — различение меж ду разны ми и к о н ф л и к т у ю щ и м и способам и понятийного трансцендирования? Более того, этот вопрос нельзя обсуждать, имея в виду только разные философские проекты[193] В той степени, в какой философский проект является идеологическим, он есть часть исторического проекта — т. е. он относится к определенной стадии и уровню развития общ ества;

критические же философские понятия относятся (не имеет значения, н аско л ько о п о ср е д о в а н н о !) к а л ь те р н а ти в н ы м возможностям этого развития.

Поиск критериев оценки различных философских проектов ведет поэтому к поиску критериев оценки р азли ч н ы х и стор и ч е ски х проектов и ал ьтер н ати в, различных наличных и возможных способов понимания и и зм ен ен и я ч ело века и п р и р о ды. Я п р и ве д у л и ш ь несколько положений, которые указывают на то, что внутренний исторический характер философских понятий вовсе не исключает их объективную значимость, но определяет ее основу.

Вы сказы ваясь и размы ш ляя от себя, ф илософ высказывается и мыслит с конкретной позиции в своем обществе, располагая при этом материалом, переданным и используемым этим обществом. Но тем самым он высказывается и мыслит, входя в общий универсум фактов и возможностей. Через посредство различных и н д и в и д у а л ь н ы х агентов и слоев опы та, через посредство разных «проектов», которые определяют способы мышления, начиная с забот повседневной жизни и з а к а н ч и в а я наукой и ф и л о с о ф и е й, п р о и с х о д и т взаимодействие между коллективным субъектам и общим миром, которое конституирует объективную значимость универсалий. Оно объективно:

(1 ) в с и л у с в о й с т в м а т е р и и ( в е щ е с т в а ), противостоящей понимающему и познающему субъекту.

Ф о р м и р о в а н и е пон яти й о п р е д е л я е т ся стр у кту р о й материи, нерастворимой в субъективности (даже если эта структура является всецело логико-математической). Ни одно понятие не мож ет быть зн а ч и м ы м, если оно определяет свой объект через не принадлежащие ему свой ства и ф ун кц и и (н ап р и м е р, и н ди ви да нельзя определить как способного стать тождественным другим индивидам;

человека как способного оставаться вечно молодым). Однако материя противостоит субъекту в историческом универсум е, поэтом у объективность, поскольку она возникает в открытом историческом горизонте, изменчива;

(2) в силу структуры специфического общества, в котором происходит развитие понятий структуры общей для всех субъектов в соответствующем универсуме. Эти последние существуют в одних и тех же природных условиях, в одном и том же режиме производства, при одной и той же форме эксплуатации общественного богатства и о б л а д а ю т одним и тем же наследием прошлого и одним и тем же спектром возможностей. В этих общих рамках и разворачиваются все различия и конфликты между классами, группами, индивидами.

Объекты мышления и восприятия, поскольку они являются индивидам прежде любой «субъективной»

интерпретации, имеют определенные общие первичные ка ч е ства, о т н о с я щ и е с я к сл е д у ю щ и м двум слоям д е й с тв и те л ь н о сти : (1) к ф и зи ч е ско й (п р и р о д н о й ) структуре материи, и (2) к форме, которую материя приобрела в коллективной исторической практике, превратившей ее (материю) в объекты для субъекта. Эти два пласта или аспекта объективности (физический и исторический) соотнесены таким образом, что не могут бы ть и зо л и р о в а н ы д р у г от друга;

эл и м и н и р о в а т ь исторический аспект настолько радикально, чтобы о ста л ся т о л ь к о « а б с о л ю т н ы й » ф и з и ч е с к и й слой, невозможно.

Н а п р и м е р, я п о п ы т а л с я п о к а з а т ь, что в технологической действительности объективный мир (включающий также субъектов) переживается как мир инструментальных средств. Форма данности объектов здесь предопределена технологическим контекстом. Так, ученому они a priori даны как свободные от ценности элементы и комплексы отношений, допускающ ие их организацию в эффективную логико-математическую систем у, зд р а в о м у см ы сл у ж е они явлены в виде материала для работы или досуга, производства или потребления. Таким образом, объект-мир — это мир специфического исторического проекта, и помимо этого организующего материю исторического проекта мир как таковой недоступен. При этом организация материи является одновременно и теоретическим, и практическим предприятием.

Я так настойчиво употребляю термин «проект», п о т о м у что он, как мне к а ж е т ся, н а и б о л е е ясн о подчеркивает специфический характер исторической практики. Проект — результат определенного выбора, с х в а т ы в а н и я о д н о г о из м н о ги х п уте й п о з н а н и я, организации и преобразования действительности. Этот п ер во н ач ал ьн ы й вы бор и о п р е д е л я е т спектр возможностей, открывающихся на этом пути, а также исклю чает ал ьте р н ати в н ы е, с ним н е со вм ести м ы е возможности.

Теперь я хотел бы предлож ить оп ределен н ы е критерии истинностной ценности различны х исторических проектов. Эти критерии должны относиться к способу, которым исторический проект реализует д а н н ы е в о з м о ж н о с т и — п р и ч е м не ф о р м а л ь н ы е возможности, но такие, которые связаны со способами человеческого сущ ествования. Такая реализация в действительности происходит в любой исторической ситуации. Всякое утвердившееся общество и есть такая реализация;

более того, она стремится формировать оценку рациональности возможных проектов, удерживать их внутри собственных границ. В то же время всякое утвердившееся общество сталкивается с действительностью или возможностью качественно иной исторической практики, способной разрушить рамки существующих институтов.

Современное общество уже продемонстрировало свою истинностную ценность как исторический проект.

Оно п р еусп ело в о р га н и зац и и борьбы человека с ч е л о в е к о м и с п р и р о д о й ;

б о л е е или м е н е е удовлетворительно оно воспроизводит и сохраняет человеческую жизнь (всегда за исключением жизни тех, кого объявляют изгоями, врагами-чужаками, а также других жертв системы). Но против этого проекта в его полной реализации выступают другие проекты, и среди них та ки е, ко то р ы е сп о со б н ы т о т а л ь н о и зм е н и ть р е а л и зо в а в ш и й ся. И м енно в со о тн е се н и и с таким трансцендентны м проектом можно сф ормулировать критерии объективной исторической истинности как критерии его рациональности:

(1 ) Т р а н с ц е н д е н т н ы й п р о е к т д о л ж е н соответствовать реальным возможностям, открывающимся на достигнутом уровне материальной и интеллектуальной культуры.

(2) Чтобы и зо б л и ч и ть у т в е р д и в ш е е с я целое, трансцендентный проект должен продемонстрировать собственную более высокую рациональность в том трояком смысле, что (a) он п р е д л а га е т п е р сп е к ти в у со х р а н е н и я и улучшения производственных достижений цивилизации, (b) он определяет существующее целое в самой его структуре, основных тенденциях и отношениях, (c) его реализация обещает больше шансов для умиротворения существования в рамках институтов, такж е о б е щ аю щ и х больш е ш ансов для свободного развития человеческих потребностей и способностей.

О ч е в и д н о, что это п о н я т и е р а ц и о н а л ь н о с т и включает в себя (особенно в последнем утверждении) ц ен н о стн о е су ж д е н и е, и (снова п о вто р яю то, что утверждал раньше) я полагаю, что в этом ценностном суждении берет свое начало само понятие Разума, от ценности которого неотделимо понятие истины.

« У м и ротворен и е», «свободное развитие человеческих потребностей и способностей» — эти понятия поддаю тся эм п и ри ческом у определению в терминах наличных интеллектуальных и материальных р е сур со в и в о зм о ж н о с т е й и их с и с т е м а т и ч е с к о го у п о т р е б л е н и я с ц е л ь ю о с л а б л е н и я б о р ь б ы за существование. Такова объективная основа исторической рациональности.

Если исторический континуум сам обеспечивает объ е кти вн ую о сн о ву для о п р е д е л ен и я истинности различных исторических проектов, не определяет ли он вм есте с тем их п о с л е д о в а т е л ь н о с т ь и гр а н и ц ы ?

Историческая истина познается в сравнении;

и так же как р а ц и о н а л ь н о с т ь в о з м о ж н о г о з а в и с и т от р а ц и о н а л ь н о сти д е й с т в и т е л ь н о го, так и сти н н о сть тр а н с ц е н д е н т н о го проекта за в и си т от и стинности р е а л и зо в а н н о го. А р и сто те л е в ск а я наука была опровергнута на основе ее собственных достижений;

и если капитализм будет опровергнут коммунизмом, то это п р о и з о й д е т т а к ж е б л а г о д а р я е го с о б с т в е н н ы м д о сти ж ен и ям. Через разры вы и сохраняется преем ственность: коли чествен н ое развитие превращается в качественное изменение в том случае, если оно затрагивает саму структуру существующей системы;

а утвердившаяся рациональность становится иррациональной тогда, когда в ходе ее внутреннего развития возможности системы перерастают институты, этой же системой сформированные. Такое внутреннее опровержение свойственно историческому характеру действительности, и такой же характер вследствие своей к р и т и ч е с к о й н а п р а в л е н н о с т и о б р е т а ю т п о н я ти я, познающие эту действительность. Они распознают и предвидят иррациональное в сущ ествую щ ей действительности — они проектируют историческое отрицание.

Является ли это отрицание «детерминированным»

— т. е. предопределяется ли необходимо внутренняя последовательность исторического проекта, поскольку она стала тотальностью, структурой этой тотальности?

Если бы это было так, то термин «проект» вводил бы в з а б л у ж д е н и е. Т о, что с о с т а в л я е т и с т о р и ч е с к у ю в о з м о ж н о с т ь, р а н о или п о з д н о с т а н о в и л о с ь бы д е й с т в и т е л ь н о с т ь ю ;

и о п р е д е л е н и е св о б о д ы как познанной необходимости имело бы репрессивны е коннотации, которых оно не имеет. Однако решающее значение имеет не это, а то, что такая историческая д е т е р м и н а ц и я о с в о б о ж д а л а бы (в о п р е к и л ю б о й утонченной этике и психологии) от ответственности за преступления против человечества, которые продолжает с о в е р ш а т ь ц и в и л и з а ц и я, и, т а к и м о б р а з о м, способствовала бы новым преступлениям.

Я пр едл агаю со ч е та н и е « д е те р м и н и р о в а н н ы й выбор» для того, чтобы подчеркнуть элемент вторжения свободы в историческую необходимость;

эта фраза — просто сжатое суждение о том, что люди творят свою историю, но творят ее в условиях, которые им даны.

Д етерм инированны м и являются (1) специф ические противоречия, развивающиеся внутри исторической с и с т е м ы как п р о я в л е н и е к о н ф л и к т а м е ж д у п о т е н ц и а л ь н ы м и р е ал ьн ы м ;

(2) м а те р и а л ь н ы е и интеллектуальные ресурсы, наличные в соответствующей системе;

(3) степень теоретической и практической свободы, совместимой с этой системой. Эти условия оставляют открытыми альтернативные возможности развития и исп ользования наличны х ресурсов, а л ь т е р н а т и в н ы е в о зм о ж н о сти « за р а б а т ы в а н и я на жизнь», организации борьбы человека с природой.

Таким образом, в рамках данной ситуации индустриализация мож ет происходить различны ми путями под коллективным или частным контролем, а под частным контролем даже в различных направлениях прогресса и с различными целями. Выбор в первую о ч е р е д ь (но т о л ь к о в п е р вую о ч е р е д ь ) я в л я е тся привилегией тех групп, которые получили контроль над процессом п р о и зво д ства. Они к о н тр о л и р у ю т и проектируют способ жизни для целого, и вытекающая из этого, порабощающая необходимость — результат их свободы. Возможная же отмена этой необходимости зависит от нового вторжения свободы — причем не какой угодно свободы, но свободы тех людей, которые видят в данной необходимости невыносимые страдания и при этом не находят ее необходимой.

Как процесс диалектический, исторический процесс включает в себя сознание: распознавание и овладение во зм о ж н о стям и осв о бо ж д е н и я. С л е д о ва те л ьн о, он вклю ч ает в себя свободу. В той степени, в какой сознание определяется потребностями и интересами существующего общества, оно «несвободно»;

но в той степени, в какой с у щ е с т в у ю щ е е общ ество иррационально, сознание становится свободным для более высокой исторической рациональности только в борьбе против существующего общества. В этой борьбе — разумное основание истины и свободы негативного мышления. Таким образом, согласно Марксу, пролетариат является освободительной исторической силой только как р еволю ц и он н ая сила;

реш и тел ьн ое отрицание капитализма происходит в том случае и тогда, если и когда пролетариат приходит к осознанию себя наряду с условиями и процессами, формирующими его общество.

Это осознание — о д н о вр ем ен н о и предпосы лка, и элемент отрицающей практики. Вот почему это «если»

существенно для исторического прогресса — как элемент св о б о д ы (и в е р о я т н о с т и у с п е х а ), о т к р ы в а ю щ е й возм ож ности победы над нео б хо ди м о стью д ан н ы х фактов. Без этого история вновь возвращается во тьму непокоренной природы.

Мы уже сталкивались с «порочным кругом» свободы и о св о б о ж д е н и я ;

здесь он снова проявляется как диалектика детерминированного отрицания.

Трансцендирование существующих условий (мышления и действия) предполагает Трансцендирование внутри этих условий. Эта негативная свобода — т. е. свобода от угнетающей и идеологической власти данных фактов — есть a priori исторической диалектики как составляющая выбора и реш ения внутри и против исторической детерминации. Ни одна из данных альтернатив сама по себе не является детерминированным отрицанием, до тех пор пока ею не овладевают сознательно для того, чтобы разрушить власть невыносимых условий и добиться более рациональны х, более логичны х условий, возможность которых определяется существующими. В любом случае рациональность и логика, вызванные движением мысли и действия, — это рациональность и логика д а н н ы х усл о в и й, которы е долж ны бы ть преодолены. Отрицание происходит на эмпирической почве;

это исторический проект внутри и за пределами уже действующего проекта, и его истинность — это вероятность успеха, определяемая именно на этой почве.

Однако, истинность исторического проекта не доказывается ex post успехом, так сказать, фактом его принятия и реализации обществом. Галилеевская наука была истинной, несмотря на ее осуждение;

марксистская т е о р и я б ы л а и с т и н н о й у ж е во в р е м е н а К о м м у н и с ти ч е ск о го М ан и ф еста;

ф аш и зм остается ложным даже тогда, когда он находится на подъеме в международном масштабе («истинный» и «ложный»

везде в смысле исторической рациональности, как она о п р е д е л е н а в ы ш е ). В н а с т о я щ и й п е р и о д вс е исторические проекты имеют тенденцию поляризоваться на два к о н ф л и к т у ю щ и х ц е л ы х — к а п и т а л и з м и коммунизм, и результат, по-видимому, зависит от двух антагонистичных рядов факторов: (1) большей силы разрушения;

(2) более высокой производительности, не связанной с разрушительными последствиями. Иными словами, исторически ближ е к истине та система, которая предлож ит большую вероятность умиротворения.

9. Катастрофа освобождения Позитивное мышление и его неопозитивистская философия сопротивляются историческому содержанию рациональности. Это содержание ни в коем случае не является привнесенным извне фактором или значением, которое можно включать или не включать в анализ;

оно входит в понятийное мышление как конститутивный фактор и определяет значимость его понятий. В той степени, в какой с у щ е с т в у ю щ е е общ ество и р р а ц и о н а л ь н о, ан а л и з в т е р м и н а х и сто р и ч е ско й рациональности вносит в понятие негативный элемент — критику, противоречие или трансцендирование.

Этот элем ент не мож ет быть ассим илирован с позитивным. Он изменяет понятие в его целостности, в его назначении, и значимости. Так, в анализе экономики (капиталистической или иной), которая действует как «независимая» надындивидуальная сила, отрицательные свойства (перепроизводство, безработица, отсутствие б е зо п а сн о сти, о тхо д ы, п о д а в л е н и е ) о ст а ю тс я, по существу, непознанными до тех пор, пока в них видят более или менее неизбеж ны е побочны е продукты, «обратную сторону» истории роста и прогресса.

Д е й ств и те л ь н о, тотал и та рн а я власть мож ет способствовать эффективной эксплуатации ресурсов;

военно-ядерный комплекс может обеспечивать миллионы рабочих мест посредством чудовищ ны х заказов на оружие;

тяжелый труд и социальные язвы могут быть побочным продуктом создания богатства и платеж еспособности;

а см ертоносны е ош ибки и преступления со стороны лидеров наций могут быть просто способом жизни. Экономическое и политическое безумие получает признание — и становится ходким товаром. Однако такого рода знание об оборотной сто р о н е яв л я ется н е о тъ е м л е м о й частью является н е о т ъ е м л е м о й ч а сть ю з а к о с н е в а н и я н а с т о я щ е г о положения дел, грандиозной униф икации противоположностей, противодействующей качественным изменениям, поскольку оно (знание) относится к абсолютно безнадежному или абсолютно преформированному существованию, обустроившему с в о й д о м в м и р е, где м е с т о Р а з у м а з а н я л а иррациональность.

Т е р п и м о с т ь п о з и т и в н о г о м ы ш л е н и я — это вынужденная терпимость — вынужденная не какой-то террористической организацией, но сокрушительной и анонимной силой и эффективностью технологического общества, которая пронизывает общественное сознание — и со з н а н и е кр и ти ка. П о г л о щ е н и е н е га ти в н о го п о зи ти в н ы м н ахо д и т свое н ачало и сан кц и ю в повседневном опыте, затемняющем различие между рациональной видимостью и иррациональной действительностью. Вот несколько банальных примеров такой гармонизации:

(1) Я еду в новом автомобиле. Я чувствую его красоту, яркость, мощность, удобство — но затем мне приходит в голову, что через относительно короткий срок он испортится и потребует ремонта, что его красота и внешний вид ничего не стоят, его мощность мне не нужна, а его размер просто нелеп;

кроме того, я не найду места для стоянки. Я начинаю думать о моем автомобиле к а к о п р о д у к ц и и о д н о й из Б о л ь ш о й Т р о й к и автомобильных компаний. Они-то и определяют внешний вид м оего а в т о м о б и л я и д е л а ю т его кр а си в ы м и дешевым, мощным и тряским, работающим и устаревшим. Пожалуй, я чувствую себя обманутым. Я уверен, что этот автомобиль не такой, каким он мог бы быть, что за меньшие деньги можно делать лучшие машины. Но другим тоже нужно жить. Зарплаты и налоги слишком высоки, и необходимо иметь оборот, а он у нас го р а зд о в ы ш е, чем р а н ь ш е. Н а п р я ж е н и е м е ж д у видимостью и действительностью тает, и оба чувства сливаются в одно довольно приятное ощущение.

(2) Я совершаю прогулку по сельской местности. Все так, как и должно быть. Природа в цвету. Птицы, солнце, молодая травка, за деревьями видны горы, вокруг никого, ни радио, ни выхлопных газов. Потом дорога с в о р а ч и в а е т и уп и р а е тся в ш оссе. Я снова среди рекламных щитов, станций техобслуживания, мотелей и закусочных. Я прогуливался по национальному парку, и теперь я знаю, что все это было не настоящее. Это был « з а п о в е д н и к », н е ч т о, с о х р а н я е м о е т а к ж е, как сохраняются вымирающие виды животных. И если бы не п р ави тельство, все эти мотели, р екл ам н ы е щ иты, за к у с о ч н ы е д а в н о бы уж е за х в а ти л и этот у го л о к Природы. Я начинаю исп ы ты вать благод ар н ость к правительству;

оно у нас гораздо лучше, чем прежде...

(3) Метро в вечерний час пик. Я вижу только у с т а л ы е л и ц а, н е н а в и с т ь и з л о б у. К а ж е т с я, что кто-нибудь мог бы в любой момент вынуть нож — просто так. Они читают или скорее они погружены в свои газеты, журналы или книжонки. И все же парой часов позже некоторые из них, освеженные душем, разодетые или о д е т ы е во чт о п о п а л о, п о ч у в с т в у ю т с е б я счастливы ми, будут способны проявлять нежность, непритворно улыбаться и забывать (или вспоминать). Но скорее всего большинство из них проведут время на каком-нибудь жутком сборище или дома в одиночестве.

Эти п р и м е р ы м о г у т с л у ж и т ь и л л ю с т р а ц и е й с ч а стл и в о го брака п о зи ти в н о го и н е га ти в н о го — объективной двойственности, присущей данным опыта.

Эта двойственность объективна, потому что сдвиг в моих ощущениях и размышлениях соответствует тому способу, которым наблю даем ы е факты соотнесены в д е й с т в и т е л ь н о с т и. Но, б у д у ч и п о з н а н н ы м, это переплетение разрушает гармонизирующее, сознание и его ложный реализм. Критическая мысль стремится определить иррациональный характер утвердившейся р а ц и о н а л ь н о с т и (к о т о р ы й с т а н о в и т с я все б о л е е очевидным) и те тенденции, которые приводят к тому, что эта рациональность порождает свою собственную трансформацию. «Свою собственную» — поскольку как и с т о р и ч е с к а я ц е л о с т н о с т ь она р а з в и л а си л ы и способности, которы е сами становятся проектами, выходящими за пределы нынешней целостности. Как возможности развитой индустриальной рациональности они связаны с обществом в его целом. Технологическая трансформация одновременно является политической т р а н с ф о р м а ц и е й, но п о л и т и ч е с к и е и з м е н е н и я перерастают в качественные социальные изменения лишь в той степени, в какой они изменяют направление те х н и ч е с к о го п рогресса — т. е. р а зв и в а ю т новую технологию. Ибо утвер ди вш аяся технология стала инструментом деструктивной политики.

Такие качественные изменения, т. е. использование техники для умиротворения борьбы за существование, ст а л и бы п е р е х о д о м к б о л е е в ы с о к о й с т у п е н и цивилизации. Подчеркивая импликации этого суждения, беру на себя смелость утверждать, что такое новое н а п р а в л е н и е т е х н и ч е с к о г о п р о г р е с с а б ы л о бы катастрофой для утвердившегося направления, — не просто количественной эволю цией преобладаю щ ей (научной и технологической) рациональности, но скорее ее катастрофической трансформацией, возникновением новой идеи Разу ма как т е о р е т и ч е с к о г о, так и практического.

Эта новая идея Разума вы раж ена в суж дении Уайтхеда: «Функция Разума заключается в содействии искусству жизни"[195] С точки зрения такой цели Разум является «направлением атаки на среду», которая вытекает из «тройного стремления: (1) жить, (2) жить хорошо, (3) жить лучше".[196] 195 Whitehead А. N. The Function of Reason. Boston. Beacon Press, 1959, p. 5. — Примеч. авт.

196 Ibid., p. 8. — Примеч. авт.

Суждения Уайтхеда, как нам кажется, описывают и реальное развитие Разума, и его неудачи. Точнее, они ведут к мысли, что Разум все еще ож идает своего исследования, познания и реализации, поскольку до сих пор и с т о р и ч е с к о й ф у н к ц и е й Ра зум а б ы л о т а к ж е подавлять и даже разрушать стремление жить, жить хорош о и ж ить лучш е — или хотя бы отсрочивать осуществление этого стремления, устанавливая для него непомерно высокую цену.

В определении функции Разума Уайтхедом термин «искусство» включает элемент решительного отрицания.

Разум в его применении к обществу был, таким образом, резко противопоставлен искусству, в то время как искусству была дарована привилегия быть несколько и р р а ц и о н а л ь н ы м — не п о д ч и н я т ь с я н а у ч н о м у, т е х н о л о г и ч е с к о м у и о п е р а ц и о н а л ь н о м у Ра з у му.

Рациональность господства разделила Разум науки и Разум искусства или нейтрализовала Разум искусства посредством интеграции искусства в универсум господства. Но вначале наука включала и эстетический Разум, и свободную игру, и даже безумство воображения и преображающую фантазию;

иными словами, наука занималась рационализацией возможностей. Однако эта свободная игра сохраняла связь с преобладаю щ ей несвободой, в которой была рождена и от которой абстрагировалась;

и сами возможности, с которыми играла наука, были также возможностями освобождения — возможностями более высокой истины.

Здесь — изначальная связь (в пределах универсума господства и нуж ды ) м еж ду наукой, искусством и ф и л о с о ф и е й. Это о с о з н а н и е р а с х о ж д е н и я м е ж д у действительным и возможным, между кажущейся и подлинной истиной, и попытка познать это расхождение и овладеть им. Одной из первоначальных форм его выражения было различие между богами и людьми, конечностью и бесконечным, изменением и п о сто я н ств о м )7] Н ечто из этой м и ф о л о ги ч е с к о й взаимосвязи между действительным и возможным все же сохранилось в научном мышлении, продолжая направлять его к более рациональной и истинной д е й с т в и т е л ь н о с т и. Так, ма т е м а т и к а сч ит а ла сь действительной и «хорошей» в том же смысле, что и платоновские метафизические Идеи. Каким же образом развитие первой впоследствии стало наукой, тогда как развитие последних оставалось метафизикой?

Н а и б о л е е о ч е в и д е н то т о т в е т, что н а у ч н ы е а б стр а к ц и и в з н а ч и т е л ь н о й сте п е н и во зн и кал и и доказывали свою истинность в процессе реального п о ко р е н и я и п р е о б р а зо в а н и я п р и р о д ы, что бы ло н е в о з м о ж н о дл я ф и л о с о ф с к и х а б с т р а к ц и й. Ибо покорение и преобразование природы происходило по закону и порядку жизни, который философия пыталась т р а н с ц е н д и р о в а т ь и п ривести к « благой ж и зн и », подчиняющейся иному закону и порядку. Причем этот иной порядок, который предполагал более высокую степень свободы от тяж елого труда, невеж ества и н и щ е т ы, б ы л н е д е й с т в и т е л ь н ы м к а к на з а р е философской мысли, так и в процессе дальнейшего ее развития, в то время как научная мысль по-прежнему была п р и м е н и м а ко все более м о гу щ е ств е н н о й и в с е о б щ е й д е й с т в и т е л ь н о с т и. Е с т е с т в е н н о, что философские понятия конечной цели не были и не могли быть вериф ицированы в терм инах утвердивш егося универсума дискурса и действия и, таким образом, оставались метафизическими.

Но если ситуация такова, то случай метафизики и особенно случай значения и истинности метафизических высказываний — случай исторический. Т. е. истинность и познавательную ценность таких высказываний о п р е д е л я ю т с к о р е е и с т о р и ч е с к и е, чем э п и с т е м о л о г и ч е с к и е у с л о в и я. П о д о б н о всем вы сказы ваниям, претендую щ им на истинность, они должны быть верифицируемыми;

они должны оставаться внутри универсума возможного опыта. Этот универсум никоим образом не сосущ ествует с утвердивш имся универсумом, но распространяется до границ мира, который может быть создан посредством преобразования у т в е р д и в ш е г о с я, п р и ч е м с р е д с т в а м и им ж е предоставляемыми или отвергаемыми. В этом смысле зона верифицируемости возрастает в ходе истории.

Таким образом, спекуляции по поводу Благополучной Жизни, Благополучного Общества, Постоянного Мира приобретают все более реалистическое содержание;

на технол огической основе метафизичес кое имеет тенденцию становиться физическим.

Более того, если и сти нн о сть м е та ф и зи ч е ски х в ы с к а з ы в а н и й о п р е д е л я е т с я их и с т о р и ч е с к и м с о д е р ж а н и е м (т. е. с т е п е н ь ю о п р е д е л е н и я ими исторических возмож ностей), то отнош ение между метафизикой и наукой является строго историческим. В нашей собственной культуре все еще считается само со б о й р а з у м е ю щ е й с я по к р а й н е й ме р е та часть с е н -с и м о н о в с к о г о за ко н а тр е х с т у п е н е й, которая утверждает, что метафизическая стадия цивилизации предш ествует научной стадии. Но является ли эта последовательность окончательной? Не содержит ли научн ое п р е о б р а зо в а н и е мира свою со б ств е н н ую метафизическую трансцендентность?

На развитой стадии индустриальной цивилизации научная рациональность, преобразованная в п о л и т и ч е с к у ю в л а сть, с т а н о в и т с я, п о - в и д и м о м у, р ешающим фактором в развитии исторических альтернатив. Возникает вопрос: не обнаруживает ли эта власть тенденции к своему собственному отрицанию — т. е. к содействию «искусству жизни»? Тогда высшей точкой применения научной рациональности, продолжающей развиваться в современном мире, стала бы всеохватная механизация труда, необходимого в плане социальном, но репрессивного в индивидуальном плане (« н е о б х о д и м о е в плане со ц и а л ьн о м » здесь включает все операции, которые могут быть выполнены машинами более эффективно, даже если эти операции производят предметы роскоши и безделуш ки, а не предметы первой необходимости). Но эта стадия была бы также целью и пределом научной рациональности в его существующей структуре и направлении. Дальнейший прогресс означал бы скачок, переход количества в качество, который бы открыл возможность существенно новой человеческой действительности — а именно жизни в с в о б о д н о е в р е м я на о с н о в е у д о в л е т в о р е н и я первостепенных потребностей, В таких условиях научный проект сам стал бы свободным для внеутилитарных ц е л е й и д л я « и с к у с с т в а ж и з н и » по ту с т о р о н у необходимости и роскоши господства. Иными словами, завершение технологической действительности было бы не только пр едп осы л кой, но такж е рациональны м основанием ее трансцендирования.

Это о зн а ч а л о бы п е р е в о р о т в т р а д и ц и о н н ы х отношениях между наукой и метафизикой. В результате научной трансф ормации мира идеи, определяю щ ие действительность в понятиях, отличных от понятий точных или бихевиористских наук, утратили бы свой метафизический и эмоциональный характер, и стало бы возможным проектировать и определять вероятную д е й с т в и т е л ь н о с т ь с в о б о д н о го и у м и р о т в о р е н н о г о существования именно с помощью научных понятий. Их р а з р а б о тк а о з н а ч а л а бы б о л ь ш е, чем э в о л ю ц и ю п р е о б л а д а ю щ и х наук. Это за тр о н у л о бы научную рац и он альн ость в целом, которая, таким образом, утратила бы связь с несвободным существованием и означала бы идею новой науки и нового Разума.

Если з а в е р ш е н и е т е х н о л о г и ч е с к о г о п р о е кта предполагает разрыв с господствующей технологической рациональностью, то этот разрыв, в свою очередь, зависит от продолжительного существования самого технического базиса. Ибо именно он сделал возможным удовлетворение потребностей и сокращение тяжелого труда — и остается базисом ни больше ни меньше как всех форм человеческой свободы. В его реконструкции — т. е. в его развитии с точки зрения различных целей — и состоит, по-видимому, качественное изменение.

Я подчеркнул, что это не означает возрождения духовны х или иных «ценностей», которые должны дополнять научную и технологическую трансформацию ч е ло века и п р и р о д ы.[198] Н а п р о ти в, и ст о р и ч е ск о е достижение науки и техники сделало возможным перевод ценностей в технические задачи — материализацию ц е н н о с т е й. С л е д о в а т е л ь н о, на ка р ту п о с т а в л е н о переопределение ценностей в технических терминах как элем ентов техн о л о ги ч еско го процесса. Становится возможным действие новых целей как технических не только в применении машин, но и в их проектировании и создании. Более того, новые цели могли бы утверждаться даже в построении научных гипотез — в чистой научной теории. Наука же могла бы перейти от квантификации вторичных качеств к квантификации ценностей.

Например, можно рассчитать минимум труда, с помощью которого (и степень, до которой) возможно было бы удовлетворение жизненных потребностей всех членов общества — при условии, что наличные ресурсы будут использоваться для этой цели без ограничения иными интересами и без помех накоплению капитала, необходимого для развития соответствующего общества.

Иными словами, исчислению поддается достижимый уровень свободы от нужды. Или можно высчитать, в какой степени при тех же самых условиях может быть обеспечена забота о больных, немощных и стариках — т. е. высчитать возможность уменьшения беспокойства, свободы от страха.

Т е п е р ь п р е п я т с т в и я, к о т о р ы е с т о я т на пути м а т е р и а л и з а ц и и, мог ут б ыт ь о п р е д е л е н ы как политические препятствия. Индустриальная цивилизация достигла точки, когда, учитывая стремление человека к человеческому существованию, абстрагирование науки от конечных (final) причин устарело с ее собственной точки зрения. Сама наука сделала возможным включить конечные причины в сферу науки в собственном смысле.

Общество должно рассматривать проблемы ф и н а л ь н о с т и [1" (finalit), о ш и б о ч н о п о л а га е м ы е этическими, а иногда религиозными, как технические вопросы посредством роста и расширения технической сферы. Незавершенность техники создает фетиш этих проблем и подчиняет человека целям, которые он мыслит как абсолютные.[200] В этом плане «нейтральный» научный метод и технология становятся наукой и технологией исторической фазы, которая преодолевается своими собственными достижениями — которая пришла к своему решительному отрицанию, Вместо того чтобы оставаться отделенными от науки и научного метода предметами субъективного предпочтения и иррациональной, трансцендентальной санкции, метафизические некогда идеи освобождения могут стать истинным объектом науки. Но это развитие ставит перед наукой неприятную задачу политизации, которая заключается в том, чтобы распознавать в научном сознании политическое со зн а н и е, а в научном п р е д п р и яти и п р е д п р и я т и е п о л и т и ч е с к о е. Ибо п р е о б р а з о в а н и е ц е н н о с те й в потребности, конечных причин в технические возм ож ности является новым этапом в овладении угнетающими, непокоренными силами и общества, и Природы. Это акт освобождения:

Ч е л о в е к о с в о б о ж д а е т с я из с и т у а ц и и с в о е го подчинения финальности всего, научаясь создавать ф инальность, организовы вать «ф инализированное»

целое, которое он подвергает суж дению и оценке.

Человек преодолевает порабощение путем сознательной организации финальности.[201] О д н а к о, к о н с т и т у и р у я себя м е т о д и ч е ск и как п о л и т и ч е с к о е п р е д п р и я т и е, нау ка и т е х н о л о г и я преодолевают свою нейтральность, вследствие которой они были подчинены политике и вопреки своим целям функционировали как политические инструменты, и входят в новый этап своего развития. Ибо технологическая переоценка и техническое господство (mastery) над конечными причинами есть созидание, развитие и использование ресурсов (материальных и и н теллектуальн ы х), которы е освобож дены от всех частных интересов, м е ша ю щ и х удовлетворению человеческих потребностей и эволюции человеческих способностей. Другими словами, это рациональное предприятие человека как человека, как человечества.

Технология, таким образом, обеспечивает историческую коррекцию преждевременного отождествления Разума и Свободы, в соответствии с которым человек мог стать и оставаться с в о б о д н ы м в п роце с с е самое себя увековечивающего производства на основе угнетения. Но в той мере, в какой технология развилась на этой основе, такая коррекция никогда не может быть результатом технического прогресса per se. Она предполагает также и политическую перемену.

Индустриальное общество владеет инструментом преобразования м етаф изического в ф изическое, внутреннего во внешнее, событий в сознании человека в события в сфере технологии. Такие пугающие фразы (и р е ал ьн о сть ), как « и н ж е н е р ы ч е л о в е ч е с к и х душ », « п е р е к а ч к а м о з г о в » ( head s h rin k e r s ), « н а у ч н о е управление», «наука потребления», дают (в убогом виде) набросок прогрессирующей рационализации и р р а ц и о н а л ь н о г о, « д у х о в н о г о » — о т к а з а от идеалистической культуры. Ибо перевод ценностей в потребности есть двоякий процесс: (1) материального у д о в л е т в о р е н и я (м а т е р и а л и з а ц и и св о б о д ы ) и (2) с в о б о д н о г о р а з в и т и я п о т р е б н о с т е й на о с н о в е удовлетворения (нерепрессивной сублимации). В этом процессе отношение между материальными и и н т е л л е к т у а л ь н ы м и п о тр е б н о с тя м и п р е т е р п е в а е т фундаментальное изменение. Свободная игра мысли и воображения предполагает рациональную и направляющую функцию в реализации умиротворенной ж и з н и ч е л о в е к а и п р и р о д ы. И тогда идеи справедливости, свободы и человечности обретают свою и ст и н н о с ть и ст а н о в я тс я с о в м е с т и м ы м и с чистой совестью на единственной почве, где это когда-либо было для них в о з м о ж н о, — в у д о в л е т в о р е н и и материальных потребностей человека и рациональной организации царства необходимости.

«Умиротворенная жизнь». Эта фраза довольно бедна, чтобы подытожить в форме одной ведущей идеи запретный и осмеянный конец технологии, скрытую п ервоп ри чи н у научного предприятия. Если бы эта п е р в о п р и ч и н а бы ла м а те р и а л и зо в а н а и стала бы эф ф ективной, Логос техники открыл бы универсум качественно иных отношений между людьми и между человеком и природой.

Но в этом месте н еоб ходи м о сделать строгое п р е д о с т е р е ж е н и е (ca v e a t) о т н о с и т е л ь н о л ю б о г о технологического фетишизма. Такой фетишизм (идеи будущего всемогущества технологизированного человека, «технологического Эроса», и т. д.) в последнее врем я р а с п р о с т р а н и л с я п р е и м у щ е с т в е н н о сред и марксистских критиков современного индустриального о б щ е с т в а. З е р н о и ст и н ы в э т и х и д е я х т р е б у е т н а п р а в л е н н о го р а зо б л а ч е н и я за к л ю ч е н н о й в них м и с т и ф и к а ц и и. Т е х н и к а, как у н и в е р с у м и н с т р у м е н т а л ь н о с т е й, м ож ет у в е л и ч и т ь как си л у человека, так и его слабость. На сегодняшнем этапе он, возможно, более бессилен перед своим собственным аппаратом, чем когда-либо раньше.

М и с т и ф и к а ц и я не у с т р а н я е т с я п е р е д а ч е й технологического всемогущества из рук отдельных групп в руки н ово го го су д а р ств а и ц е н т р а л и з о в а н н о го планирования. Технология сохраняет во всех отношениях свою зависимость от других, нетехнологических целей.

Ч ем б о л е е т е х н о л о г и ч е с к а я р а ц и о н а л ь н о с т ь, освобож денная от своих эксплуататорских качеств, определяет общественное производство, тем более она становится зависимой от политического направления — от коллективных усилий по достижению умиротворенной жизни, с целями, которые свободные индивидуумы могут перед собой ставить.

«Умиротворение существования» не подразумевает накопления власти (power), скорее наоборот. Мир и власть, свобода и власть, Эрос и власть — что может быть более несовместимым! Попытаюсь показать, что реконструкция материальной базы общества с точки зрения ум иротворения мож ет вклю чать в себя как количественное, так и качественное ослабление власти, создавая тем самым пространство и время для развития производительности по своим внутренним законам (under self-determined incentives). Понятие о таком изменении власти — важный момент диалектической теории.

В той мере, в какой цель умиротворения определяет Л о го с т е х н и к и, она и з м е н я е т о т н о ш е н и е м е ж д у технологией и ее изначальным объектом, Природой.

Ум иротворение предполагает овладение Природой, которая есть и остается объектом, противостоящ им познающему субъекту. Но возможны два вида овладения:

подавляю щ ее и освобож даю щ ее. П оследнее п о д р а зум е в а е т устр ан ен и е н ищ еты, насилия и жестокости. Как в Природе, так ив Истории борьба за с у щ е с т в о в а н и е я в л я е т с я п р и зн а к о м н е д о с т а т к а, страдания и нужды. Это качества слепой материи, царства непосредственности, в котором удел всего живого — пассивное страдание. Это царство постепенно опосредуется в ходе исторического преобразования Природы;

оно становится частью человеческого мира, и в си л у этого св о й ств а П р и р о д ы о к а зы в а ю тся историческим и. В процессе развития цивилизации Природа перестает быть просто Природой в той мере, в какой свет свободы служит познанию борьбы слепых сил и овладению ею.[202] История есть отрицание Природы. То, что является только природным, преодолевается и восстанавливается силой Разума. Метафизическое представление о том, что Природа в ходе истории приближается к себе самой, 202 Гегелевская концепция свободы предполагает сознание как вездесущное (в гегелевской терминологии: самосознание). Следовательно, «реализация»

Природы не является и никогда не может быть собственным делом Природы. Но поскольку Природа негативна в самой себе (т. е. несамодостаточна в своем собственном существовании), историческое преобразование Природы Человеком есть, как преодоление ее негативности, освобождение Природы. Или, словами Гегеля, Природа есть в сущности неприродное — «Дух» (Geist). — Примеч. авт.

у к а з ы в а е т на н е о св о е н н ы е п редел ы Разум а. Они утверждаются как исторические пределы — как задача, которая еще долж на быть выполнена, или, точнее, должна быть поставлена. Если Природа в себе является рациональным, легитимным объектом науки, то она также является легитимным объектом не только Разума как силы, но и Разума как свободы;


не только господства, но и освобождения. С появлением человека как animal ration ale, сп о со б н о го п р е о б р а зо в ы в а ть П ри род у в соответствии со способностями сознания и свойствами материи, просто природное, как субр ац иональное, приобретает негативный статус. Оно превращается в сферу, подлежащую познанию и организации Разумом.

И в той степени, в какой Разум преуспевает в подчинении материи рациональным нормам и целям, всякое су б р а ц и о н а л ь н о е сущ е ств о в а н и е вы гляд и т л иш ен и ем и н уж д ой, и их устр а н е н и е стан ови тся исторической задачей. Страдание, насилие и разрушение суть категории как природной, так и человеческой действительности, беспомощного и бессердечного мира.

И та пугаю щ ая мысль, что субрациональная ж изнь природы навсегда останется судьбой такого мира, исходит не от ф илософ ии и не от науки;

она была провозглашена другим авторитетом:

Когда Общество по предотвращению жестокости по отношению к животным обратилось за поддержкой к П а п е, он о т к а з а л в ней на том о с н о в а н и й, что человеческие существа не несут никакого долга перед н и зш и м и ж и в о т н ы м и и что п л о х о е о б р а щ е н и е с животными не является грехом, потому что животные не обладают душой[203] 203 Цитируется по: Russell, Bertrand. Unpopular Essays. New York: Simon and М а т е р и а л и з м, к о т о р ы й не и с п о р ч е н т а к и м идеологическим злоупотреблением душой, располагает более универсальной и реалистической концепцией спасения. Он допускает реальность Ада только в одном определенном месте: здесь, на земле, и утверждает, что этот Ад был создан Человеком (и Природой). Что же касается жестокого обращения с животными, это лишь часть этого Ада, дело рук человеческого общества, чья рациональность все еще остается иррациональной.

Всякая радость и всякое счастье берут начало в способности преодоления Природы — преодоления, в котором о в л а д е н и е П р и р о д ой сам о п о д ч и н е н о освобождению и умиротворению существования. Всякое сп о ко й ств и е, всякое н асл а ж д е н и е — резул ьтат сознательного опосредования, автономии и противоречия. Прославление естественного является частью идеологии, защищающей противоестественное общество в его борьбе против освобождения. Яркий пример тому — дискредитация контроля рождаемости. В некоторых отсталых уголках мира «естественным» также считается то, что черная раса ниже белой, что собакам достаются объедки и что бизнес должен продолжаться во что бы то ни стало. Когда больш ая рыба съ едает маленькую — это естественно, хотя и может казаться н е е с т е с т в е н н ы м м а л е н ь к о й р ы б ке. Ц и в и л и за ц и я производит средства для освобождения Природы от ее с о б с т в е н н о й ж е с т о к о с т и, ее с о б с т в е н н о й недостаточности, ее собственной слепоты благодаря познающей и преобразующей силе Разума. Но Разум м о ж е т в ы п о л н и т ь эту ф у н к ц и ю т о л ь к о как посттехнологическая рациональность, в которой техника са м а с т а н о в и т с я и н с т р у м е н т о м у м и р о т в о р е н и я, органоном «искусства жизни». Только тогда функция Разума сливается с функцией Искусства.

Предварительной иллюстрацией может служить греческое представление о родственности искусства и техники. Художник обладает идеями, которые в качестве конечны х причин направляю т конструирование определенны х вещей — точно так же как инженер обладает идеями, которые в качестве конечных причин направляют конструирование машины. Например, идея жилищ а для людей определяет строительство дома архитектором;

идея крупномасштабного ядерного взрыва определяет строительство аппарата, предназначенного для достижения этой цели. Акцентируя существенность связи между искусством и техникой, мы приходим тем самым к специфической рациональности искусства.

П о д о б н о т е х н о л о ги и, и ск у сств о т в о р и т иной универсум м ыш ления и практики, враждебный существующему, хотя и помещающийся внутри него. Но в противоположность техническому универсуму, универсум искусства — это универсум иллюзии, видимости (Schein), которая, однако, обладает сходством с действител ьностью, и сущ ествовани е которой — и у г р о з а, и о б е щ а н и е это й д е й с т в и т е л ь н о с т и [204] Художественный универсум организуют образы жизни без страха, скрытые за разнообразными формами маски и ум олчания, поскольку искусство не имеет силы ни преобразовы вать эту ж изнь, ни даж е адекватно ее представлять. И все же бессильная, иллюзорная истина искусства (которая никогда не была более бессильной и более и л л ю зо р н ой, чем сего д н я, когда она стала вездесущ ей составляю щ ей управляемого общ ества) свидетельствует о значимости его образов. Чем более кричаще иррациональным становится общество, тем значимее рациональность художественного универсума.

Технологическая цивилизация устанавливает между искусством и техникой специфическое отношение. Выше я уже упоминал о переворачивании Закона Трех Стадий и « пер еоц ен ке» (in validation) м етаф изики на основе научного и технологического преобразования мира. Это же понятие можно теперь распространить на отношение между наукой-технологией и искусством. Рациональность и с к у с с т в а, его с п о с о б н о с т ь с о з д а в а т ь « п р о е к т »

сущ ествования, определять еще не реализованны е возможности можно было бы тогда рассматривать как обосновываемую научно-технологической трансф орм ацией мира и ф ункционирую щ ую в ней.

Вместо того чтобы быть прислужницей утвердившегося аппарата, приукрашивающей его бизнес и его нищету, искусство стало бы техникой их разрушения.

Мы п о л а г а е м, что для т е х н о л о г и ч е с к о й рациональности искусства характерна эстетическая «редукция»:

Искусство способно редуцировать аппарат, который тр еб уется для внеш него вы р аж ен и я, с тем чтобы сохранить себя —. редуцировать до пределов, в которых внешнее может стать манифестацией духа и свободы По Гегелю, искусство редуцирует непосредственную случайность, которой подвержен объект (или некая 205 Hegel. Vorlesungen uber die Astetik, in: Smtliche Werke, red. H. Glckner.

Stuttgart: Frommann, 1929, Bd. XII, S. 217 w. — Примеч. авт.

совокупность объектов), приводя его к состоянию, в котором объект принимает форму и качество свободы.

Такая трансформация является редукцией, так как над случайной ситуацией довлею т внеш ние требования, п р е п я т с т в у ю щ и е ее св о б о д н о й р е а л и з а ц и и. Эти требования, поскольку они не просто естественны, но подлежат освобождению, рациональному изменению и развитию, конституируют «аппарат». Таким образом, хотя худ ож ествен н ая тр ан сф ор м ац и я и разруш ает природный объект, поскольку разрушаемое само связано с угнетением, эстетическое преобразование означает освобождение.

Эстетическая редукция проявляется в технологическом преобразовании Природы там, где ей удается связать процесс овладения с освобождением. В этом случае покорение П рироды, смягчая слепоту, ж е стоко сть и буйство, см ягч ает такж е ж естоко сть человека по отношению к Природе. Культивация почвы к а ч е с т в е н н о о т л и ч а е т с я от р а з р у ш е н и я п о ч в ы, извлечение природных ресурсов — от расточительной э к с п л у а т а ц и и, а р а с ч и с т к а л е с о в — о т их кр у п н о м а сш та б н о й вы рубки. Т а кж е и устр а н е н и е неплодородия, болезней и злокачественного роста, которые естественны, как и человеческие несчастья, служит освобождению жизни. Цивилизация достигла этой «иной», освобождающей трансформации в своих садах, парках и заповедниках. Но за пределами этих небольших защищенных уголков она обращается с Природой так же, как с человеком, т. е. как с инструментом деструктивной продуктивности.

Эстетические категории способны проникнуть в технологию ум иротворения в той степени, в какой создание производственной техники предусматривает с в о б о д н у ю и гр у с п о с о б н о с т е й. Н о, н е с м о т р я на «технологический Эрос» и подобные невразумительные понятия, «труд не может стать игрой...» Утверждение М аркса ж е ст к о о т к л о н я е т л ю б ы е р о м а н т и ч е с к и е интерпретации «освобож дения труда». Идея такого з о л о т о г о века т а к ж е и д е о л о г и ч н а в р а з в и т о й индустриальной цивилизации, как и в средние века, а мож ет быть, даж е в больш ей степени. Ибо борьба человека с Природой все более превращается в борьбу с обществом, чья власть над индивидом становится все б о л е е « р а ц и о н а л ь н о й » и, с л е д о в а т е л ь н о, б о л е е необходимой, чем когда-либо прежде. Однако, хотя эпоха ц арства н е о б хо д и м о сти п р о д о л ж а е тся, его организация, ориентированная на качественно иные цели могла бы изменить не только способ, но и объем о б щ е с т в е н н о н е о б х о д и м о го п р о и з в о д с т в а. А это и з м е н е н и е, в с в о ю о ч е р е д ь, п о в л и я л о, бы на человеческий ф актор производства и человеческие потребности:

свободное время превращ ает его обладателя в С у б ъ е к т а и н о г о т и п а, и он в с т у п а е т в п р о ц е с с непосредственного производства уж е в этом новом качестве[206] Я неоднократно подчеркивал исторический характер человеческих потребностей. После выхода человека из ж и в о тн о го со сто я н и я д а ж е п р е д м е ты ж и зн е н н о й необходимости в свободном и рациональном обществе будут иными, чем предметы жизненной необходимости, п р о и зв о д и м ы е в и р р а ц и о н а л ь н о м и н е св об о д н о м 206 Marx. Grundrisse der Kritik der politischen konomie, loc. cit, S. 559. — Примеч.


авт.

о б щ е с т в е и дл я э т о г о - о б щ е с т в а. И л л ю с т р а ц и е й опять-таки может служить понятие «редукции».

В современную эпоху победа над нуждой все еще ограничена небольшими островками развитого индустриального общества. Их процветание скрывает ад вн у т ри и за п р е д е л а м и их г р а н и ц, п о м о г а я е м у распространять репрессивную производительность и «ложные потребности». Оно репрессивно именно в той с т е п е н и, в какой с п о с о б с т в у е т у д о в л е т в о р е н и ю потребностей, необходимых для продолжения гонки с равными себе и с запланированны м устареванием, н а сл а ж д е н и ю св о б о д о й от н а п р я ж е н и я м озгов и созданию средств разрушения. Очевидные удобства, предлагаемые такого рода производительностью, и, более того, поддержка, которую она оказывает системе п р и б ы л ь н о го го с п о д с т в а, с п о с о б с т в у ю т э к с п о р т у последнего в менее развитые страны мира, где введение такой системы все еще означает колоссальный прогресс в техническом и человеческом смысле.

Однако тесная взаимосвязь между техническим и политико-манипулятивным ноу-хау, между прибыльной производительностью и господством дает победе над нуждой оружие для сдерживания освобождения. Это сдерживание в сверхразвитых странах обязано своей эф ф е к ти в н о сть ю в зн а ч и те л ьн о й степени им енно кол ичеству товаров, услуг, работы и отдыха.

Следовательно, качественное изменение, по-видимому, предполагает количественное изменение в развитом уровне жизни, т. е. сокращение чрезмерного развития.

Уровень жизни, достигнутый в наиболее развитых индустриальны х регионах, вряд ли мож ет служ ить подходящей моделью развития, если целью является умиротворение. Принимая во внимание то, что этот уровень сделал с Человеком и Природой, необходимо снова поставить вопрос, стоит ли он принесенных во имя него жертв. Этот вопрос уже не звучит несерьезно с тех пор, как « о б щ е с т в о и зо б и л и я » ста л о о б щ е с т в о м всеобщей мобилизации против риска уничтожения, и с тех пор, как спутниками продаваемых им благ стали оболванивание, увековечение тяжелого труда и рост неудовлетворенности.

В этих обстоятельствах освобождение от общества изобилия не означает возврата к здоровой и простой бедности, моральной чистоте и простоте. Напротив, отказ от п р и б ы л ь н о й р а с т о ч и т е л ь н о с т и у в е л и ч и л бы о б щ е с т в е н н о е б о г а т с т в о, п р е д н а з н а ч а е м о е для распределения, а конец перманентной мобилизации сократил бы общ ественную потребность в отказе от удовлетворения собственно индивидуальных потребностей — отказе, компенсацией которого ныне служит культ тренированности, силы и регулярности.

В настоящее время в процветающем государстве, ориентированном на войну и благосостояние, такие человеческие качества умиротворенного существования, как о т к а з от в с я к о й ж е с т к о с т и, п л а н о в о с т и, неповиновение тирании больш инства, исповедание страха и слабости (наиболее рациональная реакция на это о б щ е ств о), чув стви тел ьн ая и н те л л и ге н тн о сть, испытывающая отвращение к происходящему, склонность к неэффективным и осмеиваемым акциям протеста и о т р е ч е н и я,— кажутся асоциальны м и и непатриотичными. И эти выражения человечности не смогут избежать искажающего воздействия компромисса — необходимости скрывать свое истинное лицо, быть способным обмануть обманщиков, жить и думать вопреки им. В тоталитарном обществе человеческое поведение имеет тенденцию к принятию эскапистских форм, как бы следуя совету Сэмюэла Беккета: «Не жди, пока за тобой начнут охотиться, чтобы спрятаться...»

Д аж е такое о ткл он ени е личной ум ствен н ой и ф и з и ч е с к о й э н е р г и и от с о ц и а л ь н о т р е б у е м о й деятельности и позиции возможно сегодня лишь для немногих;

это лишь частный аспект перераспределения энергии, которое долж но предш ествовать умиротворению. Самоопределение предполагает наличие свободной энергии, не расходуемой в навязываемом физическом и умственном труде за пределами личной сферы. Эта энергия должна быть свободной еще и в том смысле, что она не направляется на работу с товарами и услугами, удовлетворяющими потребности индивида, делая его в то же время неспособным к формированию собственной жизни, неспособным оценивать возм ож н ости, о тн и м а ем ы е этим уд о вл етво р е н и е м.

Комфорт, бизнес и обеспеченная работа в обществе, готовящемся к ядерному уничтожению, могут служить универсальным примером порабощающего довольства.

Освобождение энергии от действий, предназначенных для поддержания деструктивного процветания, означает понижение высокого, уровня рабства, что позволит индивидам развить ту рациональность, которая может сделать возможной умиротворенное существование.

Новый жизненный стандарт, приспособленный к умиротворению существования, в будущем предполагает также сокращение населения. Вполне понятно и даже разумно, что индустриальная цивилизация полагает законным уничтож ение миллионов людей в войне к е ж е д н е в н ы е ж е р твы в л иц е всех тех, кто л и ше н необходим ой поддерж ки и защ иты, но вы ставляет напоказ свои моральные и религиозные колебания, когда вопрос касается ограничения производства новой жизни в обществе, которое до сих пор приводится в движение запланированным уничтожением жизни в Национальных Интересах и незапланированным лишением жизни во имя частных интересов. Эти моральные колебания вполне понятны и разумны, поскольку такое общество нуждается во в се в о з р а с т а ю щ е м к о л и ч е с т в е к л и е н т о в и сторон ников;

необходи м о р егули ровать постоянно возобновляемый излишек.

Однако требования прибыльного массового производства не обязательно совпадаю т с нуждами человечества. Проблема состоит не только (и, вероятно, не главным образом) в необходимом пропитании и обеспечении увеличивающегося населения — она прежде всего в числе, в простом кол и честве. О бви нен и е, провозглашенное Стефаном Георге пол века назад, звучит не просто как поэтическая вольность: «Schon eure Zahl ist Frevel !"[207] Преступление общества состоит в том, что рост населения усиливает борьбу за существование вопреки возможности ее ослабления. Стремление к расширению «ж изненного пространства» действует не только в международной агрессии, но и внутри нации. Здесь экспансия всех форм коллективного труда, общественной ж и з н и и р а з в л е ч е н и й в т о р г л а с ь во в н у т р е н н е е п р о стр а н ств о л и ч н о сти и п р акти ч е ски и склю чи ла возм ож ность такой изоляции, в которой предоставленный самому себе индивид может думать, спрашивать и находить ответы на свои вопросы. Этот вид уединения — единственное условие, которое на основе удовлетворенных жизненных потребностей способно придать смысл свободе и независимости мышления, — уж е д а в н ы м -д а в н о стал с а мым д о р о ги м т о в а р о м, д о ступ н ы м то л ько очень богаты м (которы е им не пользую тся). В этом отнош ении « культура» такж е о б н а р уж и в а е т свое ф е о д а л ьн о е п р о и схо ж д е н и е и ограничения. Она может стать демократической только посредством отмены демократии масс, т. е. в том случае, если общество преуспеет в восстановлении прерогатив уединения, гарантировав его всем и защищая его для каждого.

С отказом в свободе, даже в возможности свободы согласуется дарование вольностей (свобод — liberties) там, где они способствуют репрессии. Такие свободы, как право нарушать спокойствие там, где мир и спокойствие ещ е су щ е ств ую т, быть ур о д л и в ы м и урод овать о к р у ж а ю щ е е, и с т о ч а т ь ф а м и л ь я р н о с т ь (to o o z e familiarity), разрушать прекрасные формы, пугают. Ибо в этом выражается узаконенное и даже организованное усилие, наступающее на права Другого, препятствующее его автономии даже в малой, оговоренной сфере жизни.

В сверхразвитых странах все большая часть населения п ревр ащ ается в одн у о гр ом н ую то л п у пл енников, плененных не тоталитарным режимом, а вольностями гражданского общества, чьи средства развлечения и создания душ евного подъема принуж даю т Д ругого разделять их звуки, внешний вид и запахи.

Имеет ли право общество, неспособное защитить частную жизнь личности даже в четырех стенах его дома, разглагольствовать о своем уважении к личности и о том, что оно — свободно? Разумеется, свободное общество определяется более фундаментальными достижениями, чем личная автономия. И все же отсутствие последней делает недействительными даже наиболее заметные институции экономической и политической свободы, так как о тр и ц а е т ее г л у б и н н ы е о сн о в а н и я. Мас с ов ая с оциализация начинается в д о м а ш н е м кругу и з а д е р ж и в а е т р а з в и т и е с о з н а н и я и с о в е с т и. Для достижения автономии необходимы условия, в которых подавленные измерения опыта могут вернуться к жизни, но о св о б о д и ть эти п о сл е д н и е н ел ьзя, не у щ е м и в гетерономные нужды и формы удовлетворения потребностей, организующие жизнь в этом обществе.

Чем более они становятся личными нуждами и способами удовлетворения, тем более их подавление кажется почти роковой потерей. Но именно в силу такого рокового характера оно может создать первичные субъективные предпосылки для качественного изменения, а именно — переоценки потребностей (redefinition of needs).

Приведу один (к сожалению, выдуманный) пример:

простое отсутствие всех рекламных и всех независимых средств инф орм ации и развлечения погрузило бы ч е л о в е к а в б о л е з н е н н ы й ваку ум, л и ш а ю щ и й его возможности удивляться и думать, узнавать себя (или с к о р е е о т р и ц а т е л ь н о е в себе) и свое о б щ е с т в о.

Л иш енны й своих лож ны х отцов, вож дей, друзей и представителей, он должен был бы учить заново эту азбуку. Но слова и предложения, которые он сможет построить могут получиться совершенно иными, как и его устремления и страхи.

Разумеется, такая ситуация была бы невыносимым ко ш м а р о м. Пока люди могут п о д д е р ж и в а т ь п р о д о л ж аю щ е е ся со зд ан и е яд е р н о го воор уж ен и я, радиоактивных веществ и сомнительной пищи, они не смогут (именно по этой причине!) смириться с лишением развлечений и форм обучения, делающих их способными воспроизводить меры, необходимые для своей защиты и/или разрушения. Отключение телевидения и подобных ему средств информации могло бы, таким образом, дать то л ч о к к н ачалу того, к чему не см огли привести коренны е противоречия капитализм а — к полному разрушению системы. Создание репрессивных потребностей давным-давно стало частью общественно необходимого труда — необходимого в том смысле, что без него нельзя будет поддерживать сущ ествующ ий способ производства. Поэтому на повестке дня стоят не проблемы психологии или эстетики, а материальная база господства.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ В ходе своего развития одном ерное общ ество изменяет отношение между рациональным и иррациональным. В сравнении с ф антастическими и безум ны м и сторон ам и его р ац и о н ал ьн о сти, сф ера и р р а ц и о н а л ь н о г о п р е в р а щ а е т с я в дом п о д л и н н о р а ц и о н а л ь н о го — тех идей, которы е могут «способствовать искусству жизни». Если установившееся общ ество управляет любым нормальным общ ением, д е л а я его с у щ е с т в е н н ы м или н е с у щ е с т в е н н ы м в соответствии с социальны ми требованиям и, то для ценностей, чуждых этим требованиям, вероятно, не остается другого средства общ ения, кроме « н е н о р м а л ь н о г о », т. е. с ф е р ы в ы м ы с л а. И м е н н о эстетическое измерение по-прежнему сохраняет свободу вы р аж ени я, п о зв ол яю щ ую писателю и худ о ж н и к у называть людей и вещи своими именами — давать название тому, что не может быть названо другим способом.

Истинное лицо нашего времени показано в новеллах Сэмюэла Беккета, а его реальная история написана в пьесе Рольфа Хоххута «Наместник». Здесь уже говорит не воображение, а Разум., говорит в том мире, который оправдывает все и прощает все, кроме прегрешений п р о т и в его д у х а. Д е й с т в и т е л ь н о с т ь э т о г о м и р а превосходит всякое воображение, а потому последнее отрекается от нее. Призрак Освенцима продолж ает являться, но не как память, а как деяния человека:

полеты в косм ос, косм ические ракеты и ракетны е вооружения;

«подвальные лабиринты под Закусочной»;

а к к у р а т н ы е, ч и с т ые, г и г и е н и ч н ы е, с ц в е т о ч н ы м и клум бам и эл е ктр он н ы е заводы ;

о тр авл яю щ и й газ, который «в общем-то» не вреден для людей;

атмосфера секретности, которой мы все способствуем. Такова реальность, окружаю щ ая великие достижения человеческой науки, медицины, технологии;

е д и н с т в е н н о е, что д а е т н а д е ж д у в этой катастроф ической дей стви тел ьн ости — это усилия с о х р а н и т ь и у л у ч ш и т ь ж и з н ь. С в о е в о л ь н а я игра фантастическими возможностями, способность дей ство вать с чистой совестью contra naturam, 208] экспериментировать с людьми и вещами, превращать иллюзии в действительность и выдумку в истину — все это свидетельствует о том, насколько Воображ ение превратилось в инструмент прогресса. Как и многое другое в существующем обществе, оно стало предметом методического злоупотребления. Определяя движение и сти л ь в п о л и т и к е, сила в о о б р а ж е н и я по у м е н и ю манипулировать словами, обращая смысл в бессмыслицу и бессмыслицу в смысл, оставила далеко позади Алису в Стране Чудес.

Под воздействием техники и политики происходит слияние ранее антагонистических сфер — магии и науки, жизни и смерти, радости и страдания. Красота обнажает свой пугающий лик, когда сверхсекретны е ядерные установки и лаборатории превращ аю тся в «И ндустриальны е Парки» с приятным фоном;

штаб граж дан ской обороны д е м о н стр и р у е т « р о скош н о е у б е ж и щ е от р а д и о а к ти в н ы х осад ков» со стенам и, увешанными коврами («мягкими»), шезлонгами, телевизорами и надписью: «проект предусматривает совмещение семейной комнаты в мирное время (sic!) с семейным убежищем на время войны"[2° И если такие произведения не будят в человеке уж ас, если это воспринимается как само собой разумеющееся, то только потому, что эти достижения (а) совершенно рациональны с точки зрения существующего порядка и (Ь) служат признаками человеческой изобретательности и силы, которые превосходят традиционны е пределы воображения.

Непристойное слияние эстетики и действительности опровергает всякую философию, противопоставляющую «поэтическое» воображение научному и эмпирическому Разуму. По мере того как технологический прогресс сопровождается прогрессирующей рационализацией и даже реализацией воображаемого, архетипы ужасного и радостного, войны и мира теряют свой катастрофический характер Их проявление в повседневной жизни человека уже не выглядит проявлением иррациональных сил, ибо современным воплощением последних теперь служат элементы и атрибуты технологического господства.

Сократив и едва не упраздн ив ром антическое пространство воображения, общ ество вынудило его искать для своего утверждения новую почву, на которой образы переводятся в исторические возможности и проекты. Но этот перевод будет таким же плохим и искаж енны м, как и осущ ествляю щ ее его общ ество.

Отделенное от сферы материального производства и материальных потребностей, воображение было просто игрой, не принимаемой всерьез в сфере необходимости и связываемой лишь с фантастической логикой и 209 Согласно «Нью-Йорк тайме» за 11 ноября 1960 года, представление происходило в Нью-Йоркском городском штабе Гражданской Обороны, на Лексингтон-авеню и 55-й улице. — Примеч. авт.

ф антастической истиной. Но технический прогресс упраздняет это разделение и наделяет образы своей собственной логикой и своей собственной истиной, урезывая свободные способности сознания. Однако он тем самым сокращает также разрыв между воображением и Разумом. Соприкасаясь на общ ей почве, эти две антагонистические способности становятся в з а и м о з а в и с и м ы м и... Не я в л я е т с я ли в с в е т е возможностей развитой индустриальной цивилизации всякая игра в о о б р а ж е н и я игрой с т е х н и ч е с к и м и возможностями, которые могут быть проверены в смысле возможности их реализации? Тем самым романтическая идея «науки Воображения», по-видимому, приобретает все более эмпирические очертания.

Научный, рациональный характер Воображения давно признан в математике, в гипотезах и экспериментах естественны х наук. Точно так же он признан в психоанализе, который представляет собой теорию, основанную на допущ ении специф ической рациональности иррационального;

познание превращает воображение, меняя его направление, в терапевтическую силу. Но эта терапевтическая сила способна на гораздо большее, чем просто лечение неврозов. Вот перспектива, нарисованная отнюдь не поэтом, а ученым:

Полный материальный психоанализ... может помочь нам излечиться от наших образов или по крайней мере о г р а н и ч и т ь власть этих о б р а з о в над нами. А впоследствии можно надеяться, что мы будем способны сделать воображение толь- ко счастливым, примирить его с чистой совестью, предоставив ему полную свободу в развертывании всех его средств выражения, всех материальных образов, возникающих в естественных снах, в нормальной деятельности сновидения. Сделать воображение счастливым, высвободить все его богатство — означает именно сообщить воображению его истинную функцию как психологического импульса и силы.[210] В оображ ение не остается невосприим чивы м к процессу овеществления. Наши образы владеют нами, и мы страдаем от своих собственны х образов. И это я в л е н и е, и его п о с л е д с т в и я х о р о ш о изв естны психоаналитикам. Однако «давать волю воображению в средствах выражения» было бы регрессом. Искалеченные во в с е х о т н о ш е н и я х ( в к л ю ч а я и с п о с о б н о с т ь воображения) индивиды способны и организовывать и разрушать даже в большей степени, чем им позволено сейчас. Такое высвобождение было бы неослабевающим ужасом — не катастрофой культуры, но разгулом ее наиболее репрессивных тенденций. Рационально то воображение, которое может стать a priori реконструкции и п еревод а п р о и зв о д и те л ь н о го а п п ар ата в русло умиротворенного существования, жизни без страха. Но это не мож ет быть воображ ение тех, кто одерж им образами господства и смерти.

Освободить воображение и вернуть ему все его средства выражения можно лишь через подавление того, что служит увековечиванию репрессивного общества и что сегодня пользуется свободой. И такой переворот — дело не психологии или этики, а политики в том смысле, в котором этот термин использовался в данной книге:

практика, развивающая, определяющая, сохраняющая и изм еняю щ ая основны е соц иальны е институты. Эта практика — дело индивидов, независимо от того, как они организованы. Таким образом, необходимо еще раз 210 Bachelard, Gaston. La Matrialisme rationnel. Paris: Presses Universitaires, 1953, p.

18. (Курсив Башляра). — Примеч. авт поставить вопрос: как могут управляемые индивиды, которые превратили процесс своего увечения в свои собственные права, свободы и потребности, воспроизводимые в расширяю щ емся масштабе, освободить себя от сам их себя и от своих хозяев?

Представимо ли вообще, чтобы этот замкнутый круг был разорван?



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.