авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«РЕФЕРАТ Отчет 222 с., 3 ч., 0 рис., 3 табл., 449 источн., 0 прил. НЕГАТИВНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ, КРИЗИС КУЛЬТУРЫ, МОДЕРНИЗАЦИЯ, ГЕТЕРО- НОМИЯ, АВТОНОМИЯ, ОБЩЕСТВО ...»

-- [ Страница 2 ] --

II Культурологический анализ механизмов негативной мобилизации 2.1. Тенденции негативной мобилизации в посттоталитарном обществе Нельзя не обратить внимания на позитивные изменения, связанные с демократизацией со временного российского общества – деидеологизацию общественной жизни, развитие критическо го отношения к идеологемам прошлого, постепенное формирование открытого информационного пространства (прежде всего в сети Интернет, в которой получают возможность свободно разви ваться самые различные дискурсы). Однако наряду с положительными мы, к сожалению, наблю даем и целый ряд негативных тенденций, свидетельствующих о том, что переход от тоталитарного к демократическому обществу ещё далеко не завершен. Это сложный и длительный процесс, на пути которого стоят упорно не желающие исчезать «пережитки прошлого» – в первую очередь изоляционизм, национализм, ксенофобия. Современное российское общество продолжает оста ваться посттоталитарным со всеми вытекающими из этого последствиями.

Ряд авторов даёт довольно пессимистичную оценку происходящему, считая возможным го ворить о «посттоталитарном синдроме». Так, Б. Дубин и Л. Гудков указывают на «массовое рас пространение ксенофобии, антизападничества, агрессивного национализма и компенсаторного неотрадиционализма» и полагают, что изоляционизм и негативная мобилизация (попытки сплоче ния общества на основе общей ненависти к чему-либо) труднопреодолимы, поскольку составляют основу легитимности российской власти [Гудков, Дубин 2007, с. 19, с. 27]. Б. Дубин говорит о том, что современная ситуация характеризуется вытеснением позитивного образа Другого в сочетании с риторикой особости и мифологией изоляционизма [Дубин 2005]. В.А. Сендеров, рассуждая о постсоветском консерватизме, пользуется такими терминами, как «…логика суперизоляционизма»

и «ультраизоляционистский третьеримский фантом» [Сендеров 2007, с. 10 – 11]. Н.А. Хренов в дискуссии о кризисе культуры обращает внимание на то, что идеализация негативного прошлого и стремление его вернуть в сочетании с дезориентацией, «смутой в умах людей» представляют со бой серьезное препятствие на пути становления российской культуры нового типа. Одного лишь проведения реформ, подчеркивает ученый, недостаточно для культурного прогресса [Какой тип культуры… 2010, с. 100].

Специфика подобного мифотворчества вызывает сегодня интерес многих исследователей, в центре внимания которых – межнациональные отношения, этнические и культурные стереоти пы, проблемы преодоления ксенофобии [Горин 2010;

Данилова 2010;

Дукельский, Юренева 2006;

Силаков 2009 и др.]. К примеру, З.А. Данилова в статье, посвящённой отношению забайкальцев к мигрантам, подчёркивает, что «особенно настороженно относятся к китайским гражданам учащи еся, молодые люди в возрасте от 15 до 29 лет», и лишь респондентов отмечают дружеское от ношение к иностранным мигрантам [Данилова 2010, с. 513 – 514]. Проблема ксенофобии, таким образом, остается актуальной даже в зоне трансграничья, где, казалось бы, частые контакты с представителями другой культуры должны способствовать большему взаимопониманию. Ю.А.

Зубок и В.И. Чупров, основываясь на социологических исследованиях, отмечают, что период начала 2000-х гг. характеризуется «значительным ростом экстремальных настроений практически во всех сферах жизнедеятельности молодых людей» [Зубок, Чупров 2008, с. 41]. Анонимное анке тирование, проведенное нами в рамках проекта на базе Забайкальского государственного гумани тарно-педагогического университета, также позволило получить данные, указывающие на широ кое распространение негативных гетеростереотипов (что чаще выражается в представлении Дру гого как Врага), а также на весьма высокий индекс интолерантности в среде молодежи.

При ответе на вопрос «Есть ли национальности, которые вызывают у Вас симпатию / анти патию?» лишь 43 % респондентов в возрасте 17 – 23 лет (всего 75 опрошенных) оставили бланк пустым или указали на некорректность такой постановки вопроса. Студенты в данном случае под черкивали, что было бы неправильным разделять людей на «хороших» и «плохих», основываясь на национальном признаке: «Я не расист и не националист», «Положительные качества человека не зависят от национальности», «Все по-своему симпатичны», «Симпатии и антипатии нацио нальности не вызывают, все зависит от характера человека». Такие аргументы, несомненно, свиде тельствуют об осознании недопустимости расистских установок, наличии четкого представления о том, что это абсолютно неприемлемо в современном обществе. Но, к сожалению, многие воспри няли вопрос как самый обычный, перечислив всех тех, кто вызывает у них неприязнь из-за своей этнической принадлежности. Несмотря на то, что небольшой процент опрошенных указал на сим патию (например, за сохранение традиций, почтение к старшим, трудолюбие и т.д.) к кавказцам ( %) и китайцам (10 %), именно к представителям этих народов молодежь проявляет наибольшую враждебность. В нелюбви к народам Кавказа признаются 32 %, к китайцам – 19 %, к американцам – 8 %. В отдельных случаях респонденты использовали в качестве ответа оскорбительную лексику («чурки», «ниггеры») либо эмоционально окрашенные выражения («терпеть их не могу»). Поло жительно либо нейтрально к избранию нерусского президентом Российской Федерации отнеслись бы 17 % (2 % – положительно и 15 % – нейтрально), отрицательно воспринимают такой вариант 71 %. 36 % опрошенных студентов выступает за ограничение въезда иммигрантов в страну. 52 % согласны с утверждением, что люди нерусских национальностей пользуются сейчас в России слишком большим влиянием. 32 % полностью (9 %) либо частично (23 %) согласны с тем, что ин тересы русской нации более важны, чем интересы других российских наций. Больше половины участников анкетирования (55 %) уверены, что приезжие «гастарбайтеры» чаще совершают пра вонарушения, чем коренные россияне.

Ответы студентов показали, что среди молодежи по-прежнему довольно широко распро странены стереотипные представления о Западе как о чем-то враждебном. Так, на вопрос «Со гласны ли Вы с утверждением, что за рубежом в целом отрицательно относятся к российской культуре и религии?» утвердительно ответили 48 % опрошенных. Более половины опрошенных (55 %) полагают, что Запад, в частности, США, насильно навязывает остальному миру свои цен ности. Около 60 % полностью или частично согласны с тем, что у россиян более высокие нрав ственные ценности, чем у европейцев и американцев (для сравнения: отвергают подобную пози цию лишь 34 %). 77 % респондентов разделяют мнение о том, что ключевыми ценностями запад ной цивилизации сегодня являются деньги и удовольствия. 27 % указывают, что не были бы про тив запрета в России иностранных праздников типа дня Валентина и Хэллоуина. 76 % согласны с утверждением о том, что Россия есть и должна быть великим государством, которого должен бо яться весь мир. Более половины опрошенных уверены, что у России имеется немало врагов, в чис ле которых были названы, к примеру, Белоруссия, Грузия, Украина, «весь Дальний Восток», стра ны Евросоюза, страны НАТО, Япония, но в первую очередь США и Китай. Лишь 5 % считает, что внешний враг отсутствует. 52 % уверены, что существует некий антироссийский заговор.

Полученные данные позволяют говорить о тенденции к негативной самоидентификации в сознании молодежи. Возможно, было бы неправомерным однозначно утверждать, что данная тен денция являются сегодня доминирующей (поскольку анкетирование проводилось на базе одной возрастной и социальной группы, с ограниченным числом опрашиваемых). Тем не менее, ответы демонстрируют чёткую тенденцию к некритичному восприятию распространенных стереотипов (готовность воспринимать в качестве врага негативно репрезентируемые, например, в СМИ, груп пы / государства) в сочетании с отсутствием самостоятельного мышления и скорее пассивным, зрительским восприятием действительности. Ярко выраженный этноцентризм и нетерпимость к инаковости сопровождаются готовностью к силовому решению проблем – устранению нежела тельных явлений, нарушающих однородность культурного пространства, административными ме тодами (запреты, ограничения получают позитивную оценку). Многие студенты в беседе отмеча ют, что были бы не против введения цензуры и регламентации досуга молодежи. На то, что свобо да слова стала к концу 1990-х гг. оцениваться как скорее вредная, указывает и социолог Б. Дубин [Дубин 2005].

Мы понимаем, что подобные взгляды и настойчивый поиск врагов могут иметь место прак тически в любом современном обществе, чему может способствовать, к примеру, социально экономическая напряженность. Речь идет о степени влияния этого явления на общую социальную динамику общества и его нравственное состояние – не подменяет ли оно собой реального разви тия?

Отметим, что официальный дискурс в современной России позиционирует себя как демо кратический, хотя и с оговоркой о «суверенном», самобытном характере демократии;

подчеркива ется необходимость формирования открытого гражданского общества, готового к диалогу. Так, в выступлениях В. Суркова говорится о том, что «не выпасть из Европы, держаться Запада – су щественный элемент конструирования России» [Сурков 2008, с. 56]. Подчеркивается важность предпринимательства, конкуренции и личной инициативы. Национал-изоляционисты подвергают ся критике как люди, «которые муссируют дешевый тезис, что и Запад – это страшно… и ки тайцы на нас наступают…». «Назову их изоляционистами, потому что слово „патриот“, кото рое они сами к себе прилагают, я бы об них не пачкал» [Сурков 2008, с. 146]. Образ либерала как политического противника не наделяется явными чертами Врага, хотя и представляется в основ ном негативным, о чем свидетельствует использование сниженной и иронической лексики: «либе ралы с бантиками», «крикливая фракция „интеллектуалов“, для которых солнце восходит на За паде», «либеральный фундаментализм», «адепты… либерального мракобесия», «ортодоксально либеральный», «У фальшивых либералов и настоящих нацистов все больше общего – общие спон соры зарубежного происхождения. Общая ненависть к путинской, как они говорят, России, а на самом деле к России как таковой» [Сурков 2008, с. 30, 45, 60, 140, 182, 188]. С одной стороны, сторонники либерализма изображены некомпетентными и несерьезными конкурентами власти.

Но, с другой стороны, они репрезентируются как агенты влияния Запада, которые «проповедуют целесообразность поражения собственной страны» [Сурков 2008, с. 182], то есть по меньшей мере как пособники не упоминаемого прямо Врага. Подобный взгляд на Запад как одновременно дружественный (эксплицитное выражение) и враждебный (имплицитное выражение) России дела ет официальный дискурс противоречивым. В нем прослеживаются элементы негативной мобили зации, хотя и в несколько смягченном либо завуалированном виде.

Скорее всего, во многом именно глубокое укоренение элементов тоталитарного мышления в сознании россиян является основной причиной культурного кризиса современности;

тоталитар ное сознание не позволяет ни возродить традиционные ценности и нормы, ни успешно осуществ лять процесс модернизации. Лишь «детоталитаризация» даст возможность выхода на новый уро вень развития.

Конструирование действительности в тоталитарном дискурсе предполагает редукционизм, мифологизацию, а также сочетание маргинальности и архаики. Можно говорить о доиндустриаль ном уровне общественных отношений в тоталитарном обществе. На это указывает в первую оче редь упорное сопротивление инновациям. Такие ценности модерна, как свободное познание, лич ная свобода и ответственность, индивидуализм, толерантность, труд как самоцель и т.д., подвер гаются дискредитации. Им противопоставляются «имперский» стиль мышления, национализм и антифедерализм, репрезентируемые как позитивные ценности. Контрмодернизация, тем не менее, не свидетельствует о традиционализме в привычном смысле этого слова. Тоталитарная культура базируется на разрыве связей с традицией, являясь по сути своей маргинальной. Сочетание анти модернизационной и маргинальной направленности (одновременный отказ от сохранения старого и создания нового) определяет тупиковость тоталитарного мышления, его обреченность на кризис, стагнацию.

Еще один важный компонент тоталитарной картины мира, отраженный в анализируемых текстах, – негативная идентификация. Позитивный образ Я строится на контрасте – Другой пред стает как Враг. На основе анализа ряда культурных текстов можно утверждать, что практически любые проявления инаковости (физическое, половое различие и т.д.) маргинализируются в тота литарном дискурсе, хотя и не всегда эксплицитно. Откровенная неприязнь, как правило, имеет ме сто по отношению к модерну. Не случайно основным Врагом становится Запад как один из цен тров модернизации. Институты западного общества нередко подвергаются критике как абсолютно чуждые российскому менталитету и неприемлемые для нашей страны. Посттоталитарное состоя ние общества предполагает сохранение значительной части вышеупомянутых элементов тотали таризма.

Сохранение тоталитарных идеологических конструктов, их внедрение в демократический контекст может приводить к определенной дезориентации: самые различные и иногда противоре чащие друг другу дискурсивные поля сливаются в единое целое. Речь идет в определенном смысле о синкретизме мировосприятия, свидетельствующем о незавершенности посттоталитарного пери ода. Смешение разнородных элементов в современном российском социокультурном дискурсе по рой становится причиной неспособности различать между политизированным и нейтральным, стереотипизацией и объективностью. В результате формируется довольно амбивалентный образ Другого. В качестве примера можно привести популярные сегодня дискуссии вокруг женского идеала в российском и западном обществе. Как правило, антизападнически настроенные авторы критикуют куклу Барби за ее «безнравственность», подчеркнуто сексуальную внешность, модную одежду. Высказываются опасения, что Барби негативно повлияет на развитие девочки, сделав из нее «пустышку», жертву моды, интересы которой ограничены покупками и мужчинами;

утвер ждается, что Барби – отражение западных «феминистских» идей. Однако, когда речь заходит о внешности реальных людей, то европейки подвергаются осуждению как раз за «отсутствие жен ственности», стремление ставить карьеру на первое место, пристрастие к стилю унисекс и отказ от пользования декоративной косметикой. Стереотипный образ европейской женщины в сознании российских граждан, таким образом, является полной противоположностью Барби. Тем не менее, культ Барби и идеи феминизма нередко рассматриваются в массовом сознании как явления одного порядка, их противоречия игнорируются. В данном случае мы имеем дело с отторжением чужого как такового, с отказом от осознания различий между Другими.

Противоречат себе и авторы многих научных и публицистических текстов. Так, в статье, посвященной спорту в России, автор ратует за формирование принципиально отличной от запад ной модели общества, в которой здоровый образ жизни будет всячески поощряться. Однако тремя страницами ранее он высказывает пожелание того, чтобы «наши мужчины по примеру своих евро пейских сверстников стали бегать по утрам и меньше себя травить» [Баранов 2009, с. 73]. За падное выступает, таким образом, и как образец для подражания, и как нечто чуждое и нежела тельное. Российские знаменитости, высказывания которых о патриотизме составили сборник «“Звезды“ о России. Знаменитые люди о Родине», также иногда выражают подобные противоре чивые суждения. Музыкант Б. Гребенщиков, размышляя о путях выхода из кризиса, и указывает на необходимость для России «тысячелетней династии» с властью, переходящей по наследству, и сожалеет об отсутствии у нас независимого радио, которое существует «во всех цивилизованных странах в отличие от России» [Гребенщиков 2006, с. 23 – 24]. Критика Запада за повышенный интерес к материальным ценностям соседствует у него с восхищением иностранными СМИ, уде ляющими внимание некоммерческому искусству. Другой известный представитель российской эстрады высказывает следующую точку зрения на природу патриотических чувств: «Если мы го ворим, что нам мало платят и нам такая страна не нужна, это тоже патриотично – пускай те, кто управляет, задумаются, как сделать так, чтобы мы гордились своей страной, чтобы мы жили не бедно» [Газманов 2006, с. 44]. Цитата демонстрирует практически неприкрытый цинизм – любовь к Родине понимается не как естественное чувство каждого, а как то, что должно подпиты ваться финансовыми вливаниями. Патриотизм выступает как любовь и уважение к тем, кто готов за них заплатить, что выделяется на фоне фраз автора о превосходстве всего отечественного над иностранным и необходимости любви к «родному».

Авторы философской статьи, затрагивающей проблему кризиса современной культуры, от мечают, что культурная деградация в России является прямым следствием внешнего влияния, ве дущего к утрате духовности [Бирюков, Прядко 2008, с. 104]. Либерализм подвергается в тексте осуждению как явление безнравственное и ведущее к вырождению. В качестве доказательства своей правоты авторы приводят, как это ни странно, мировую статистику убийств и самоубийств, согласно которой в России в 2004 г. было зафиксировано почти в 4 раза больше трагических слу чаев, чем в США. Однако если вслед за авторами ставить уровень насилия в прямую зависимость от «цивилизованности», которая понимается как отход от веры и традиций, то остается непонят ным, почему Запад, где идеи либерализма, по утверждению авторов, доминируют, настолько от стает по этим показателям от России, репрезентируемой ими как один из последних оплотов тра диции.

Неоформленный характер современного ценностно-смыслового поля, хаотичное смешение в нем элементов самых разных дискурсов – один из маркеров современного культурного кризиса.

Опасность такой путаницы смыслов состоит в потенциальной утрате способности выявлять в об щем потоке идеологически маркированные единицы (тоталитарного, националистического, ра систского дискурсов) и, таким образом, в невозможности сопротивляться этим идеологемам.

Сайт электронной библиотеки www.knigafund.ru, на котором размещен большой объем учебной литературы для вузов, предлагает в аннотации к дореволюционному журналу «Наблюда тель» информацию о том, что журнал «стоял на твердых православно-монархических позициях, разоблачал антирусскую деятельность иудейских и либерально-космополитических организаций».

Неподготовленный читатель может воспринять антисемитские и шовинистические идеи как вари ант нормы, поскольку воспринимает их не в праворадикальной прессе, не в речи расиста, а в офи циальном описании библиотечного текста [Книгафонд 2011].

Преподаватели вузов отмечают, что студенты, будь то в письменных работах или устных докладах, часто используют информацию из сильно устаревших источников, не видя разницы между объективным анализом творчества поэта и советской политизированной критикой его как «буржуазного» литератора. Эта разница не осознается, так как в современной культуре сложилось неоднозначное отношение к тоталитарному прошлому, которое во многих сферах культуры про должает оставаться настоящим.

Тексты тоталитарные и современные рассматриваются как части одного дискурса, что, воз можно, связано и с отсутствием в современном российском обществе четко и последовательно проводимой политики «десоветизации» культуры. Лишь в 2011 г. Президентским Советом по раз витию гражданского общества и правам человека был предложен проект масштабной десталини зации, который подвергается сегодня агрессивной критике со стороны целого ряда маргинальных партий и общественных движений. М.А. Федотов подчеркнул в своем выступлении, что «оконча тельное расставание с тоталитаризмом потребует ещё много времени и много сил от всех нас. Но, не избавившись от стереотипов тоталитарного мышления, имея в голове представления типа „нет человека – нет проблемы“, „кто не с нами, тот против нас“ и тому подобное, невозможно зани маться модернизацией страны» [Стенографический отчет… 2011].

Неприязнь к Другому зачастую носит иррациональный характер, попытки как-либо оправ дать негативное отношение к нему либо отсутствуют, либо представляют собой стереотипные утверждения «бездуховности» и агрессивности Запада. При анализе текстов следует обратить внимание прежде всего на попытки возведения нетерпимости в ранг культурных ценностей.

Агрессия, отказ от диалога, установка на конфликт часто получают положительную оценку: так, герой книги Н. Зерваса «Дети против волшебников» «не умеет общаться с удавами и гадюками.

При встрече он просто рубит их лопатой» (реклама книги в журнале «Лиза», 2005 г.).

Такого рода видение проблемы диалога культур весьма популярно и говорит о распростра ненности националистических идей, сторонники которых полагают, что существование нации не возможно без наличия врага, называя единственной альтернативой закрытой идентичности этноса идентичность «против кого-то», то есть негативную идентичность [Холмогоров 2006, с. 114].

Сходным образом К.С. Гаджиев в своем учебном пособии по политической философии утвержда ет, что стремление подчинить Другого является естественной, заключается в самой природе чело века. Согласно Гаджиеву, разделяющему взгляды К. Шмитта, войны и ненависть к чужому в принципе непреодолимы [Гаджиев 2004, с. 291]. Отказ от диалогизма, негативная трактовка само го понятия толерантности характерны не только для политологического дискурса. Например, в заметке, посвященной недавнему культурологическому конгрессу, один из участников упрекает организаторов в «многоцветии», «крене к диалогу» и излишней толерантности, вопрошая: «Где монолог великих культур, где их опыт и проповедь? Где русскость? Где, в конце концов, нетоле рантность?» [Некрасов 2009, с. 10]. Восприятие Другого как чему-то не стоящего внимания ста новится понятным в следующем шовинистическом высказывании: «Пока мы имеем дело с куль турками – с ними вступаем в диалог, их изучаем и не замечаем, как сами становимся культуркар ликами» [Некрасов 2009, с. 11]. Диалог с Другим, таким образом, видится здесь не как обогащаю щий мое Я новым опытом, а скорее как угроза.

Беспокойство вызывает тот факт, что крайне негативное отношение к Другому, тенденция к стереотипизации, односторонний взгляд на проблемы межкультурного взаимодействия обнаружи ваются не только в повседневном или публицистическом дискурсе, но и в учебных и научных текстах, как правило, претендующих на то, чтобы репрезентировать истинное знание. Как прави ло, речь идет о гуманитарных науках, в сфере которых довольно явственно обнаруживает себя кризис современного российского общества.

2.2. Я и Другой в современном российском гуманитарном дискурсе Учебная литература Проблема содержания учебных текстов является сегодня предметом довольно жарких дис куссий, участниками которых становятся как ученые, так и педагоги, политики, деятели культуры.

Наиболее обсуждаемыми сегодня являются в основном школьные учебники по истории и пособия по основам православной культуры, в содержании которых порой усматривают пропаганду наци онализма и культурного расизма [Берелович 2002;

Шнирельман 2008]. Однако идеи изоляциониз ма и ксенофобии, представления о непреодолимости культурных различий встречаются и в вузов ских учебниках, что ставит перед преподавателями гуманитарных дисциплин требование особо тщательного выбора текстов, рекомендуемых ими для самостоятельной работы студентов.

И.А. Бутенко обращает внимание на этноцентризм и абсолютизацию норм собственной культуры в учебниках по культурологии, связывая недостатки современной учебной литературы с изменениями, которые претерпевает сегодня российское общество [Бутенко 2001]. Содержание некоторых пособий заставляет культурологов поставить вопрос о проблеме некачественной учеб ной литературы, написанной непрофессионалами [Мосолова 2009]. «…одномерное видение соци окультурных процессов искажает живую реальность, представленную взаимопроникновением культур, культурной гибридизацией и бикультурализмом. Вместо этого оно создает картину мира, в основе которой лежит образ якобы неизбежной борьбы между культурами (или цивилизация ми)… К сожалению, именно такие идеологемы эксплицитно или имплицитно представлены иной раз на страницах российских учебников», – полагает В. Шнирельман, анализирующий современ ные учебники истории [Шнирельман 2008, с. 90].

С целью выявить тенденции репрезентации Я и Другого, а также установить наличие эле ментов негативной мобилизации, мы подвергли анализу содержание ряда учебников и учебных пособий по некоторым дисциплинам гуманитарного цикла (культурология, философия, история мировой культуры и т.п.). Именно эти дисциплины призваны расширять кругозор студента, сфор мировать терпимость к Другому, готовность к взаимопониманию и диалогу, обогащая таким обра зом личность [Скрипник 2006, с. 6]. Тем более недопустимыми являются в них рассуждения явно го националистического / изоляционистского характера. Для исследования нами отдавалось пред почтение прежде всего легкодоступным текстам, чаще всего используемым студентами в силу их относительно низкой стоимости, наличия в библиотеках города или в электронных библиотеках типа www.knigafund.ru.

Авторы целого ряда учебных пособий по гуманитарным дисциплинам, продолжая традиции советских идеологов, нередко демонстрируют открытую неприязнь к западному миру, в частно сти, к капиталистической экономике: рынок, предпринимательство, частная собственность описы ваются как исключительное зло. «На Западе воплощением смысла жизни стали оценки рынка, бо гатство, в то время как у нас сближение сущего и должного было реализовано в форме коллек тивного движения к лучшему будущему, в идеалах социальной справедливости» [Шишова и др.

2000, с. 215];

«Плохо искусству не только в тоталитарных режимах… Плохо ему и в условиях рыночной экономики, которая никак не заинтересована в его развитии и процветании», «…в условиях современной рыночной экономики деторождение стало «невыгодным» предприятием»

[Нижников 2006, с. 317];

«Бизнес устраивает такой образовательный уровень народа, чтобы он был достаточен для чтения рекламных слоганов и распознавания названий фирм на упаковках и «лейблах» потребительских товаров. Коммерциализация и приватизация – однопорядково тре вожные, нежелательные, но, к сожалению, более чем реальные явления…» [Соловьев 2006, с.

316];

«Псевдосознание барышников по отсутствию высшей сферы не отличается от псевдосо знания животного, но превосходит последнее по хитрости в достижении целей, связанных с удо влетворением материальных потребностей. Деятельность, направленная на заведомо примитив ные локально-проматериальные цели, в ущерб интересам культуры, рода, космоса – в сущности своей пустая, бессмысленная активность, дорога в никуда» [Чернокозов 1997, с. 104].

Образ врага как «капиталистического хищника» не устарел и после распада мировой систе мы социализма. Фигура собственника, предпринимателя, как и рынок в целом, остаются негативно коннотированными и в современной российской культуре. Частное предпринимательство обычно представлено как дело нечестное, грязное;

оно противопоставляется деятельности государства, направленной на «справедливое перераспределение» благ. Следует отметить, что врагом коммер сант / рынок выступает не только в сфере обыденного сознания. Стереотипные утверждения тако го рода можно обнаружить и в ряде общественно-политических текстов. Так, Н.С. Михалков заяв ляет: «Мы не нация торгашей, мы нация героев! В этом – главное условие экономического роста, гарантия внутриполитической стабильности и источник внешнеполитического могущества»

[Михалков 2010]. Здесь явно прослеживается стремление не только возвысить Я, но и принизить Другого – экономические успехи Запада, к примеру, понимаются как признаки «торгашества».

Еще одной мишенью для критики становится либеральная демократия, часто понимаемая как навязываемая извне разрушительная идеология вседозволенности, распущенности, бездухов ности, как нечто абсолютно чуждое российской культуре. Она характеризуется либо как «ради кально-либеральное хозяйство с метанием эгоистических хозяйчиков» [Кохановский 1998, с. 559], либо как «власть нетворческого большинства, не способного подняться над миром повседневно сти» [Чернокозов 1997, с. 376]. В учебном пособии Л.И. Михайловой, рекомендованном Мини стерством Образования РФ, автор, несмотря на признание демократического пути развития опти мальным, сожалеет о том, что «демократия, предполагающая свободный выбор, ограничивает средства и возможности воздействия на культурное развитие человека» [Михайлова 2004, с. 61].

«Негуманный, антинародный характер так называемых либеральных реформ пробуждает раз рушительные, опасные инстинкты наживы любой ценой, насилия и жестокости, морального разложения», – утверждает автор одной методической разработки, выпущенной Дипломатической Академией МИД России и находящейся в открытом доступе на сайте www.knigafund.ru [Лаптев 2008, с. 10].

Нередко авторы противоречат сами себе, чередуя шаблонные фразы о совершающемся пе реходе от тоталитаризма к демократии с шовинистическими / изоляционистскими высказывания ми. Так, в тексте А.И. Чернокозова после критики демократии как управляемой «чернью» и спо собствующей «культивированию посредственной субъективности» речь идет о том, что «преоб разование тоталитарного общества в демократическое – сложный этап в его развитии» [Чер нокозов 1997, с. 161, 242]. В пособии В.Б. Лаптева слово «демократия» получает позитивную окраску, что нивелируется присутствующими в тексте обвинениями СМИ в трансляции зарубеж ной продукции, а мигрантов в распространении наркотиков, а также высказываниями автора о необходимости оградить информационное пространство России от разного рода «подрывной» ин формации. Будучи явно антидемократическими по сути, эти эмоционально окрашенные суждения ставят под вопрос демократическую направленность издания. Слово «демократия», таким обра зом, во многом продолжает оставаться клише, лишенным какого-либо смыслового наполнения.

К сожалению, антилиберализм и антикапитализм – это далеко не все негативные тенденции современного гуманитарного дискурса. Дискредитации может подвергаться практически все «чу жое», включая искусство и религию;

какие-либо логические аргументы при этом отсутствуют, за меняясь оценочными суждениями, порой совершенно абсурдными: «Сюрреалисты претендуют на освоение высшей реальности, но в действительности открывают двери низшим инстинктам – разрушительности, агрессии, сексуальной распущенности. Сюрреализм как художественное явление не имел и не мог иметь будущего» [Чернокозов 1997, c. 179];

«Абстракционизм разруша ет личность, разрушает искусство, уродует эстетические вкусы» [Чернокозов 1997, c. 174];

«низкопробные творения массовой культуры – американские и подобные им фильмы» [Сущенко 2005, с. 231];

«американская цивилизация… лишена пиетета духовности, открытости, которые присущи цивилизации российской» [Эренгросс и др. 2005, c. 95];

«язычество знает человека толь ко в той его части, что „ниже сердца“. Сердце, дух, душа, интеллект – эти атрибуты христи анской культуры – воспринимаются как „рудименты“ чего-то далекого и несколько странного»

[Культурология 2004, с. 376];

«Американская религиозность, которая всячески подчеркивается, во многом является внешней. В ней нет достаточной глубины и искренности. Видимо, поэтому американские храмы легко превращаются в дискотеки. Примерно такое же положение наблюда ется в искусстве» [Багновская 2011, с. 381 – 382].

Неприязнь к чужому соседствует с ярко выраженным антимодернизмом. Атрибуты совре менной культуры могут вызывать стойкое неприятие и желание идеализировать прошлое, в том числе советское. В пособии Л.И. Михайловой мы узнаем, что компьютер вытесняет традиционную культуру, «ослабляет воображение», а также «инициативу, самостоятельность и другие свой ства». Компьютеризация, по мнению автора, является причиной искажения этических норм, «так как техника не знает понятий морали, ответственности, здравого смысла, добра и зла» [Михай лова 2004, с. 107 – 108]. В другом учебнике современная любовь понимается как менее «возвы шенная», чем любовь в старину, поскольку «теперь, имея сотовый телефон, почту и другие сред ства связи, нашим влюбленным нет необходимости долго переживать волнение, охватившее их во время первого свидания, так как за ним стремительно следуют второе, третье… совершают ся все новые и новые события, и часто у них просто не остается времени, чтобы разобраться в собственных чувствах» [Гуревич 2007, с. 13].

Серьезную проблему учебных текстов, на наш взгляд, представляет тенденция к стереоти пизации, к упрощению реальности и сведению культурной сложности к системе бинарных оппо зиций (духовность – бездуховность, самобытность – глобализация, соборность – либеральная де мократия, человечность – техника и т.п.). Наиболее распространенными клише в учебниках гума нитарного цикла, кроме популярных сегодня теорий заговора, можно назвать тезисы о доминиро вании материальных ценностей на Западе, а духовных – на Востоке и в России, о безнравственно сти и примитивизме массовой культуры, которая традиционно противопоставляется элитарной и описывается почти исключительно в негативных терминах. Приведенные нами выше примеры представляют собой большей частью именно стереотипные утверждения, распространенные в массовом сознании и редко имеющие серьезное обоснование. В учебных текстах мы встречаемся с обыденными стереотипами, просочившимися из повседневной сферы в область гуманитарного знания и свидетельствующими о сближении и взаимопроникновении этих дискурсов.

«Вряд ли можно ожидать толерантности по отношению к приезжим с Кавказа от жи телей российских городов, где имели место теракты. Нервозная атмосфера, ожидание новых взрывов или захватов заложников плюс недовольство коренного населения засильем так называе мых черных – богатая питательная среда для усиления ксенофобии», – полагает В.М. Соловьев [Соловьев 2006, с. 43]. Едва ли в учебнике культурологии допустимы столь некорректные утвер ждения, по сути оправдывающие насилие в отношении приезжих. «Представьте себе трамвай, в который на остановке входит пьяный. Едущие в трамвае люди поведут себя no-разному, не рас суждая, не задумываясь, а просто в силу культурно обусловленной матрицы поведения. Русский пожалеет, татарин брезгливо отойдет в сторону, немец позовет милиционера, а грузин, скорее всего, ответит физической агрессией», – так в курсе лекций по культурологии объясняются куль турные различия [Шатило и др. 2007, с. 114]. Учащемуся навязываются расхожие представления о «типичном» поведении представителей различных этнических групп, причем лишь «культурно обусловленная матрица» собственной группы репрезентирована позитивно, как наиболее человеч ная. Подобным образом формируются автостереотипы и гетеростереотипы в рекомендованном для вузов учебнике по социологии культуры: основными чертами западного человека названы «эмоциональная черствость», «склонность к публичности и театральности», «чувство превос ходства над другими народами», «склонность управлять другими более сильная, чем у других народов». Здесь же говорится о том, что «многие исследователи отмечают в русском характере преобладание нравственного начала, внимание к смысложизненным проблемам. Русский человек обладает особенно чутким различием добра и зла…» [Ирхин 2006, с. 150 – 151, 234].

Более того, в отдельных учебных текстах присутствуют и попытки создать позитивный об раз тоталитаризма, в частности, возвеличить либо оправдать деятельность Сталина. «Только трем российским правителям (киевскому великому князю Владимиру, Петру Великому и И.В. Сталину) удалось модернизировать российскую цивилизацию и вывести ее на ведущие позиции в мире. Но не всегда цель оправдывала средства. К тому же их преемники не были такими же сильными лично стями и «проматывали» достигнутые результаты. Только, пожалуй, Екатерине Великой и Алек сандру II удалось частично осуществить модернизацию российской цивилизации. Но им, как и со ветским и постсоветским лидерам России, не хватило последовательности, глубины замыслов и стремления к достижению поставленных целей, каковыми обладали киевский великий князь Вла димир, Петр Великий и И.В. Сталин», – рассуждает автор одного из современных учебников по культурологии [Викторов 2005, с. 103].

Мы не утверждаем, что приведенные в качестве примера учебные тексты насквозь прони заны идеями изоляционизма и ксенофобии;

за некоторыми исключениями, они в общем вполне корректны. Шовинистические высказывания в них могут появляться неожиданно, как правило, когда речь заходит об актуальных вопросах современности, волнующих автора и побуждающих его озвучить собственную позицию по вопросу (глобализация, экология, демография, нравствен ный кризис, пути развития России и т.д.). Мы предполагаем, что многие авторы (не обязательно намереваясь оскорбить представителей другой культуры) в ущерб теоретизации прибегают к рас пространенным идеологическим клише, которые достаточно долго путешествуют из дискурса в дискурс и в результате воспринимаются многими некритично, как своего рода «общие места». Это говорит о глубокой укорененности стереотипного образа Другого как врага: то, что Америка враждебна России / бездуховна рассматривается как данность, не подвергаемая сомнению;

нега тивные коннотации могут не осознаваться как таковые. В результате мы сталкиваемся с отказом от собственно познавательных задач и (намеренной или ненамеренной) политизацией гуманитар ного образования и культурных исследований в целом.

Многие учебники не затрагивают или лишь вскользь упоминают проблемы российской культуры, часто отсутствует анализ наиболее дискуссионных ее аспектов – так, рассуждая о со ветской культуре, авторы имеют тенденцию опускать тему тоталитаризма, в основном говоря об успехах СССР в промышленности, науке и литературе. Иногда даже предпринимаются попытки дискредитации советских диссидентов как маргиналов, осуществляющих подрывную, антинарод ную деятельность: «„Андеграунд“, оказалось, ничего не имел, кроме „лагерной“ тематики и ан тисоветских пасквилей», – заявляет автор современного учебного пособия [Культурология 2004, с. 378]. У читателя создается впечатление, что история отечественной культуры ХХ века лишена всяких противоречий, и чуть ли не единственный негативный период – это 1990-е годы, когда окончательно исчезли всякие преграды для контактов с зарубежной культурой. Оценочные сужде ния, выдаваемые за аксиомы, порой даже выделяются курсивом либо жирным шрифтом как наиболее значимые места в тексте, подобно тому, как это обычно делается с правилами правопи сания и математическими формулами в школьных учебниках [см. напр. Культурология 2004].

Когда теория и серьезная исследовательская работа над конкретными проблемами культу ры подменяются идеологическими спекуляциями, познавательная функция науки сводится к ми нимуму. Речь часто идет далеко не о том, чтобы научить студентов самостоятельно, творчески и непредвзято мыслить, а о том, чтобы привить им упрощенный, однополярный взгляд на мир. От сутствует побуждение к дискуссии, к осмыслению актуальных проблем современной культуры, философии, теории культуры. Во многих учебных изданиях совершенно отсутствуют проблемные вопросы и задания, учащимся предлагается лишь набор категоричных стереотипных утверждений, требующих усвоения.

Научный дискурс Можно допустить, что авторы некоторых учебных текстов, в попытках (пусть и не всегда удачных) «популярно» изложить сложную проблему, рассчитывая на неподготовленную аудито рию, прибегают к упрощенным формулировкам. Однако «черно-белое» видение мира, четкое де ление его на своих и чужих, отказ от объективного познания и логической аргументации, замена их прямой пропагандой собственных взглядов характерны и для многих научных публикаций, предполагающих более высокий теоретический уровень. Кризис гуманитарных и общественных наук сегодня проявляется не только в интеллектуальной стагнации [Розов 2008], но и в этноцен тризме, нетерпимости, предвзятости, в подмене основной цели науки – поиска научной истины – политизацией гуманитарного знания. Б.С. Ерасов еще в начале 1990-х говорил о такой проблеме, как недостаток профессионализма в описании явлений культуры, проявляющийся, в частности, в пользовании экспрессивными терминами в ущерб строгому научному мышлению [Ерасов 1994, с.

11]. В своем исследовании, посвященном месту науки в современном российском обществе, А.В.

Юревич и И.П. Цапенко приходят к выводу о том, что доверие к науке, равно как и уважение к ней, сегодня утрачивается;

границы между наукой и псевдонаучными областями нередко размы ваются [Юревич, Цапенко 2010].

С целью выявления механизмов негативной мобилизации в научных текстах гуманитарного профиля нами было проанализировано содержание ряда «рейтинговых» журналов, рекомендован ных ВАК для публикации основных научных результатов диссертаций («Вопросы культурологии»

2009 – 2010 гг., «Вопросы философии» 2007 – 2008 гг., «Социологические исследования» 2007 – 2008 гг.). Это позволило сделать выводы о специфике репрезентации Я и Другого, а также об определенных стратегиях преодоления культурного кризиса.

Пути дальнейшего развития России, ее взаимоотношение с мировым сообществом, пробле ма переосмысления собственного прошлого, – эти и многие другие актуальные проблемы нахо дятся в центре внимания современных гуманитариев. У многих авторов присутствует ощущение кризиса современной культуры, часто сопровождаясь неудовлетворенностью, ностальгией, чув ством дезориентации;

в осмыслении же причин кризиса наблюдается отказ от рационализации, желание вытеснить все то, что противоречит привычной точке зрения. Четко прослеживается тен денция к поиску причин кризиса вовне (в первую очередь на Западе), что находит свое выражение в формировании образа Врага. Типичные составляющие этого образа уже назывались выше (либе ральная демократия, капиталистическая экономика и т.д.). Стереотипное противопоставление Рос сии и Запада как добра и зла, а нередко и прямые угрозы в адрес «врага» постепенно становятся «общим местом» в гуманитарном дискурсе. Сфера науки, таким образом, превращается в арену идеологической борьбы. Критика «рыночно-демократического фундаментализма» [Гаджиев 2008, с. 26] и «антихристианской сущности капитализма» [Климов 2009, с. 73], заявления о том, что за рубежом «духовное начало человека подавляется, каналы для реализации духовной активности отсутствуют» [Сапожников 2007, с. 60], а «рыночная экономика основана на особой асоциальной системе ценностей…» [Климов 2009, с. 76], как правило, не сопровождаются аргументацией, вос принимаясь авторами как нечто само собой разумеющееся.

Образ врага, формируемый в гуманитарном дискурсе, довольно расплывчат, но очевидно, что доминирует тенденция к поиску противника на Западе. Критика в адрес так называемых «охранительных» групп (неонацисты, российские левые и правые радикалы), как правило, встре чается гораздо реже. Агрессивная лексика, используемая сегодня для дискредитации западной культуры, иногда заставляет вспомнить тексты советской пропаганды: «священники превращают ся в ливрейных лакеев государства и культуры милитаризма…» [Задорожнюк 2008, с. 67];

«сверх разбогатевшая, ожиревшая и самодовольная цивилизация Севера…» [Семенов 2007, с. 101]. «Для нас ведь почти во всем Запад – западня», – убежден один из авторов [Пилецкий 2009, с. 69]. Ис пользование таких слов, как западня, экспансия, навязывание, угроза, навязываемая идеология, противодействие, защитная реакция, естественный протест и т.п. указывает на стремление представить Другого агрессором, а себя – жертвой, вынужденной принимать ответные меры [см.

напр. Гранин 2008]. Несмотря на то, что основным Врагом, практически абсолютным Злом пред стает именно Запад, прослеживается тенденция к негативному изображению всякой инаковости.

Собственная группа конституируется как внутренне однородная, и любой Другой, таким образом, может быть представлен как нечто привнесенное либо получающее поддержку извне: так, К.С.

Гаджиев говорит о неприятии «западных ценностей и институтов, в том числе широкомасштаб ного феминизма, лесбо-гомосексуализма, феноменов герл- и бойфрендизма и т.д.» [Гаджиев 2007, с.12]. Внутренними врагами оказываются как феминисты и представители меньшинств, так и ми гранты, «иноверцы» (российские протестанты или католики), правозащитники, либеральная оппо зиция, причем все они в массовом сознании также представлены некой однородной субстанцией, непонятной, не вызывающей доверия, враждебной. Вспомним, что сегодня распространенными ругательствами в адрес либералов и правозащитников являются «толерасты» и «либерасты», а на популярных карикатурах в интернете образ антифашиста часто совмещает черты гея и кавказца. В первую очередь именно инаковое обвиняется во всех проблемах общества. Так, о трудностях внедрения «Основ православной культуры» в российских школах в статье А.Л. Панищева гово рится следующее: «Не последнюю роль в отказе от введения этого предмета в школьную про грамму сыграли проживающие на территории РФ не столь уж многочисленные протестанты, общины которых финансируются из стран НАТО» [Панищев 2010, с. 61]. Протестанты представ лены здесь и как чужие (они не россияне, а лишь «проживающие на территории РФ»), и как враги православия, и как враги России в целом (указание на связь с НАТО как намек на то, что к данной группе следует относиться с подозрением).

Распространенное средство выражения авторской иронии – кавычки. Речь может идти о «государствах, упорно именующих себя „правовыми“», «“цивилизованной“ Балтии» [Лактионова 2009, с. 60, 62], готовности Америки идти на «“священные“ жертвы ради свободы» [Задорожнюк 2008, с. 67], «либерально-демократических „ценностях“ Запада» [Сидоров 2008, с. 111], «право защитниках» [Бирюков, Прядко 2008, с. 97]. Употребление кавычек в данном случае свидетель ствует о стремлении, с одной стороны, отказать Другому в наличии определенных достоинств, и, с другой стороны, дискредитировать сами понятия / ценности, представляющиеся чуждыми. Так, говоря о «правозащитниках», авторы подчеркивают и то, что те на деле занимаются чем-то иным, нежели защитой прав человека, и то, что сама правозащитная деятельность является чем-то со мнительным.

В текстах, опубликованных во многих центральных рецензируемых изданиях, претендую щих на то, чтобы называться научными, мы порой наталкиваемся на откровенную диффамацию:

«Либерализм, как известно, предполагает примат и верховенство свободы во всех ее проявлениях, в том числе и свободу дурачить других, жульничать и мошенничать… виртуозно, ловко и непри нужденно „разводить лохов“, то бишь нас с вами, „на бабки“» [Пилецкий 2009, с. 66];

«Тысяче летия европейский человек преодолевал в себе религиозность, сменив ее сначала культом челове кобожия… затем отбросив эту веру ради значительно более страшной: веры в человека-зверя, в человека-насекомое…» [Абрамов, Маняхина 2010, с. 67];

«…правовые нормы европейцев зачастую противоречат элементарным христианским канонам» [Панищев 2010, с. 63];

«…идеями же либе рализма и демократии агрессивно и лицемерно воспользуются те, кто, по сути, утратил челове ческую природу и возненавидел то светлое и доброе, что может храниться в душах людей» [Па нищев 2009, с. 79].

Нетерпимость, к сожалению, по-прежнему понимается многими как синоним принципи альности, а очернение Другого – как патриотизм. Мы не спорим с тем, что цензура неприемлема в демократическом обществе, однако, представляется, области публицистики и научного знания следует четко разграничивать: публицистика, допускающая субъективно окрашенные идеологизи рованные высказывания, не должна подменять собой объективную науку.

III Социально-философский анализ механизмов негативной мобилизации 3.1. Механизмы негативной мобилизации в философских текстах Вышеуказанные культурные механизмы негативной мобилизации имеют внутреннюю вза имосвязь и составляют единый мировоззренческий конструкт. Структура данного конструкта та кова: «враждебный мир» – «сильное государство и сильная страна», понимаемые во внешнем ас пекте как «военная мощь», во внутреннем – как «сильная власть» – либерализм, индивидуализм, демократия и рынок как «зло», идущее, главным образом, с Запада и угрожающее российской ци вилизации. В данной части мы увидим, как этот конструкт действует на научно-философском уровне – при интерпретации российскими учеными проблемы взаимоотношения России с внеш ним миром.

Каждый из авторов, разумеется, имеет право на свою точку зрения, и мы никоим образом на нее не посягаем. Автор может прийти в том числе и к «патриотическим» выводам в своем ис следовании именно научно. Такое вполне возможно, отчасти для опровержения таких взглядов, мы включаем теоретический раздел в структуру данной работы. В эмпирической части работы мы обращаем внимание прежде всего на те случаи, когда патриотизм не выводится аналитически, а постулируется, проводится ненаучно при помощи психолого-лингвистических приемов.

Начнем с философского уровня, но обратим внимание, что перед нами – анализ совершенно случайной выборки из журналов.

В.Н. Порус с опорой на анализ работ С.Л. Франка говорит о кризисе культуры в XX веке [Порус 2008]. Особую ценность данного примера представляет собой то, что механизмы негатив ной мобилизации здесь носят скрытый характер. На вид статья вполне нейтральна и объективна.

Лингвистические приемы формирования образа врага отсутствуют, но есть контекстуальное отне сение всего «зла», происходящего в современной культуре к Западу. Так, перечисляя «реальное»

зло «некалендарного XX века» [Порус 2008, с. 52], автор касается преимущественно фашизма, о подобных явлениях в России (большевистская диктатура, гражданская война с элементами со словно-классового геноцида, репрессии и ГУЛАГ) прямо не говорится.


Хотя прямого указания на это нет, создается впечатление, что Россия и ее православная культура и философия находятся вне этого «зла», борются с ним, предупреждают о нем мир, который сам этого не видит. Однако эти предупреждения остаются «плохо услышанными» [Порус 2008, с. 64]. Данный прием – представ ление русской философии и русской культуры как чего-то, находящегося вне области причин гло бальных деструктивных процессов – весьма характерен для современного российского общество ведения. Русско-российская философия и культура как бы со стороны, а то и сверху (с высоты своей, недостижимой для Запада, духовности), наблюдают за всеми негативными процессами, пы таются противопоставить им некий другой образ жизни, исключающий «зло», но остальной мир, прежде всего Запад, эти самоотверженные попытки игнорирует. Таким образом, формируется этическая картина мира, замешанная на геополитике, – все, что есть в мире хорошего, находится «у нас», все плохое – «у них». Следующим шагом будет формирование образа Врага при помощи явных лингвистических приемов.

Ю.Д. Гранин претендует на объективное исследование процесса глобализации, однако в работе присутствует неприкрытое антизападничество, хотя и без явных приемов формирования образа Врага [Гранин 2008]. Приемом дискредитации Запада является, например, упоминание о свободном движении капиталов, при котором выражение «свободное движение» взято в кавычки [Гранин 2008, с. 3]. Кавычки используются для того, чтобы показать, что движение капитала сво бодным отнюдь не является, и это якобы не требует доказательств. Но именно данное, одно из ключевых для автора, утверждение (из подобных сентенций вытекает «неправедность» западной модели глобализации) требует доказательств, причем серьезных и с опорой на экономическую теорию. И если возможна здесь философская постановка вопроса, то только о том, что есть свобо да движения капиталов, каковы ее цели, если таковые имеются, смысл, содержание и моральные, этические, политические, экономические ограничения. В любом случае, без серьезного исследова ния не обойтись. Но такое исследование отсутствует;

для того и требуется кавычки – они демон стрируют то, что, по мнению автора, общеизвестно и не требует доказательств.

Здесь мы подходим к главному: к смыслу такой постановки вопроса для современного рос сийского мыслителя. Выявить противопоставления России мировому сообществу не означает до казать факт наличия механизма негативной мобилизации. Здесь необходимо указать на структур ную взаимосвязь данного – антизападнического – концепта с антимодернизационным. Для этого обратимся к положениям, которые воспроизводятся в отношении к проблеме внутреннего разви тия российского общества.

Очевидная для автора «неправедность» западного пути развития, «навязываемая» всему миру, не требует доказательств, он исходит из нее как из факта, и смысл заключается в том, чтобы ее изменить, причем радикально. При этом в постановке вопроса речь идет не о механизмах про изводства мирового богатства, а о его распределении. Именно под таким углом автор смотрит на проблему глобализации, безусловно, философскую, открывающую очень широкие перспективы мышления, но для него и большого количества других авторов сводящуюся к проблеме геополи тики и геоэкономики, взятой исключительно в одном ее аспекте – распределении мирового богат ства.

О том, что целью работы автора является не истина, о теоретическое обоснование необхо димости перераспределения, говорит его следующее суждение. Западно-ориентированная глоба лизация (вестернизация) не разрушает «планетарную иерархию различных народов и наций» [Там же], а напротив, закрепляет ее. Однако к этому выводу следовало бы прийти, а не исходить из не го. К тому же философские исследование должно было бы поставить вопрос прежде всего о сути «планетарной иерархии» (мы пользуемся здесь исключительно терминологией автора – Д.Т.), о свободе и необходимости данной иерархии, о поведении субъекта (народа или нации) в ней. Из вестно, что иерархия может быть политической, культурной, экономической, правовой и всякой другой;

в какие-то периоды она оправдана и необходима, а в какие-то становится тормозом обще ственного развития. О какой именно иерархии говорит автор, видно из общей проблематики рабо ты. Скорее всего, об экономической и все в том же аспекте потребления.

Но даже если речь пойдет об одном только потреблении, сложно опровергнуть неизбеж ность иерархии для таких стран как, например, Россия (ВВП по данным 2001 г. составляет долларов на душу населения), Сингапур (21810 долларов) и Япония (34340 долларов). Мы наме ренно не приводим здесь данные по США и странам ЕС, дабы не провоцировать дискуссию в рам ках цивилизационных противопоставления Восток – Запад, и обратить внимание на то, что геопо литикой эта проблема не исчерпывается. Картина будет и вовсе контрастной, если мы вспомним, из чего складываются вышеуказанные цифры в этих странах, а также соответствующие показатели производительности труда, которые, помимо всего прочего, отражают трудолюбие, упорство и терпение. Не является ли справедливым такой путь глобализации, в котором изначально заложен механизм относительно бесконфликтного повышения статуса (положения в «планетарной иерар хии» словами автора) того субъекта, который существенно вырос в плане производства мирового богатства? (Мы говорим здесь о рыночном механизме). И не потому ли против этого механизма выступает наш автор, что рано или поздно он покажет (уже показывает) истинное положение Рос сии в планетарной иерархии труда? В конце концов, этот механизм, при всех его недостатках (о которых, кстати, говорят больше, чем о преимуществах, в том числе на Западе), есть одно важное достоинство – он способен обеспечить удовлетворение материальных потребностей и создать условия для удовлетворения духовных, если только включится механизм экономической самоор ганизации у субъекта. Об этом автор ни слова не говорит, а стоило бы: заметное улучшение уров ня жизни в пореформенной России достигнуто именно благодаря этому механизму, а отнюдь не благодаря росту экономической активности россиян (мировой экономический бум, снижение цен на промышленную продукцию при стремительном взлете цен на сырье и энергоносители).

В априорном эгалитаризме рассуждений автора заметно влияние коммунистической идео логии, не преодоленное до сих пор и усугубленное ныне синдромом «павшей державы». Именно поэтому в работе столь остра и негативна окраска политических и культурных механизмов запад но-ориентированной глобализации, которые автор характеризует как «превращенную форму национализма» [Там же]. Главное обвинение, а обвинение является главной составной частью этой и других работ, состоит в навязывании всему миру исключительно западного пути развития.

Мы не будем опровергать здесь эту точку зрения, отметим только, что прошло всего два десятиле тия лет с тех пор, как мы сами навязывали всему миру свою модель развития, считая ее лучшей, и позволяли себе в том числе и силовое воздействие. Общественное сознание постсоветской России по-прежнему носит коммунистические черты, возможно, остается таковым в своей основе. Мы не собираемся в данной работе говорить о причинах – было бы наивно полагать, что оно может ради кально измениться в столь короткие сроки без глубоких социальных потрясений. Мы лишь демон стрируем, как элементы этого сознания – догматизм, монизм, односторонность, некритичность и отсутствие рефлексии – влияют на содержание современного российского обществознания.

Содержание работы может быть и нейтральным, но даже при этом многим авторам не уда ется избежать «воинствующей» риторики. «Вызывает тревогу», «российская культура цивилизация вступает в сражение», «обезоруженной», «беззащитной» – такими метафорами опи сывает О.А. Кармадонов социокультурную ситуацию в современной России на фоне мировых гео культурных процессов [Кармадонов 2008, с. 39]. Между тем, говорить о культурном вакууме со временной России, о ее культурной «обескорененности» можно и при помощи нейтральной лекси ки. Здесь очевидно, как форма влияет на содержание. Нейтральная лексика направила бы поиск причин такого состояния российской культуры внутрь самого российского общества, в его не слишком отдаленную историю. Мы не спорим, мировое культурное пространство не столь без обидно и идиллично. Здесь существует противоборство культур, их соперничество, отбор и сохра нение наиболее эффективных. Но такая – естественнонаучная – лексика, на наш взгляд, больше сообразна целям научной работы. Слова же, подобные слову «обезоруженный», заставляют искать того, кто обезоружил и кому это выгодно, что отнюдь не способствует задачам научного исследо вания проблемы.

Черты негативной мобилизации, подменяющие научное исследование, могут быть абсо лютно незаметными. Так, А.С. Нариньяни, сравнивая экономические системы Советского Союза и Запада, пишет о «цивилизованных» странах и СССР [Нариньяни 2008, с. 11]. Это – явное указание на то, что эти страны цивилизованными не являются, во всяком случае, по сравнению с СССР. Ав тор считает, что советское общество имело значение в смысле определения путей развития миро вой цивилизации, что единственным существенным различием между СССР и странами Запада было различие в организации экономки – в одном случае это было плановое производство, в дру гом – стихийное. Наблюдая сегодняшнее преодоление этой стихийности в западных экономиках (здесь следовало бы это доказать), говорит о возможном слиянии двух систем. Между тем, пред ставляется, что это отличие не главное. Главным являлась не степень централизации управления экономикой, а наличие или отсутствие частной собственности и, следовательно, экономической активности и инициативы субъектов производства (степень централизации определяется количе ством самостоятельно хозяйствующих субъектов). В целом, такие мысли – о возможном слиянии двух систем в нечто новое – уже были озвучены не раз (теория конвергенции и индустриализм), но они были опровергнуты самой историей. Именно потому, что система социализма исключала творческую активность, и в этом параметре социализм был прямо противоположен капитализму, никакого слияния и никакого прогрессивного развития социалистической системы произойти не могло. Современная экономическая система не является результатом синтеза двух прежних си стем, автор делает очередную неудачную попытку задним числом оправдать социализм, найти в нем положительные моменты. В силу сказанного, ирония над западными странами, создавшими, условно говоря, несравнимо более эффективную и жизнеспособную экономическую систему, не уместна. По сравнению с СССР как минимум в экономическом смысле, а именно об этом говорит автор, они являются цивилизованными безо всяких кавычек.


С другой стороны, антизападничество как механизм негативной мобилизации часто содер жится и в текстах, абсолютно не имеющих никакого, даже косвенного отношения к проблеме вы бора пути (о принципиально антизападнических работах, когда обоснование «особого» пути ис черпывает весь смысл философствования, мы здесь не говорим). Удручает то обстоятельство, что не составляет труда обнаружить такие примеры. Так, в одном из Вестников РФО авторы статьи о впечатлении от Южной Кореи (XXII Всемирный Философский Конгресс в Сеуле) пишут много хорошего и теплого о корейцах, но тут же затрагивают американцев, хотя до этого о них не было ни слова, и данное суждение не вписывается в повествовательную логику статьи [Мацкевич 2008].

О корейцах: «Они не улыбаются нарочито притворно, как американцы, они спешат по своим де лам, и в любую секунду готовы оказать вам посильную помощь» [Мацкевич 2008, с. 28]. В сле дующем же предложении – еще один, плохо скрываемый выпад против Запада и указание на не кий антизападнический альянс с Востоком: «Несмотря на плохое знание английского языка (впро чем, это обоюдно по отношению к нам, так что нам было одинаково нетрудно друг друга понять) они всегда приходили к нам на помощь…». В конце статьи пишется о разделе Кореи, авторы вы сказывают сожаления по этому поводу и надежду на объединение, указывают на «могуществен ные страны», ставшие виновниками раздела, но ни словом не упоминают о той роли, которую сыграл Советский Союз в разделе страны [Мацкевич 2008, с. 29].

Необходимо отметить, что многие авторы за пределами данной тематики (проблема совре менного развития мировой цивилизации и России) так или иначе склонны актуализировать свои исследования за счет этой темы, даже если их область исследования не имеет к ней никакого от ношения. Содержанием этой актуализации является, как правило, искусственное противопостав ление России Западу, основания для этого ищутся буквально во всем. Скажем больше: противопо ставление Россия – Запад становится едва ли не обязательной составной частью любого социаль ного исследования, что особенно заметно на уровне начинающих ученых.

Следующая статья относится к той категории работ, в которых неприемлемость западного пути развития для России не постулируется, а выводится из ложного суждения о результатах де мократических реформ в России [Зеленко 2008]. По своему стилю статья корректна, открытой профанации западного мира при помощи лексических приемов нет, но есть иронизирование над реформаторами 90-х гг.: «либеральные реформы», «демократы» (с. 8), «капиталистическое «бы тие»» [Зеленко 2008, с. 3, 8]. Разумеется, даже эта ирония не была бы недостатком (любой автор имеет на это право), будь здесь достаточное ее теоретическое обоснование. Однако в своей оценке результатов реформ автор не идет далее расхожего мнения о развале страны, об «экономической разрухе», об «обнищании и бесправии большинства населения». Мы не ставим себе целью опро вергать сейчас эту точку зрения, отметим только, что такая оценка событий начала 90-х гг. в Рос сии является «общим местом» в современной литературе. Главная ее черта – преобладание эмо ций, отсутствие аналитики и рефлексии собственной позиции, что понижает современное россий ское обществоведение до обыденного уровня сознания, особенно когда речь идет о таких болез ненных вопросах, как распад СССР или результаты либеральных реформ. Между тем, объектив ный анализ социальной, экономической и политической ситуации конца 80-х – начала 90-х гг. в России мог бы привести к совершенно неожиданным для автора результатам. Но в данной работе такой анализ и не нужен, поскольку ее цель заключается в обосновании неприемлемости для Рос сии западного пути развития, причем как политического, так и экономического. Именно потому «обнищание» и «экономическая разруха» становятся на первое место при оценке демократических реформ в России.

Не столь бесспорны и теоретические рассуждения автора, хотя в данной части работа до статочно аналитична. С большинством теоретических посылов автора мы согласны. Трудно не со гласиться с утверждением, что нет «единого стандарта демократии» [Зеленко 2008, с. 7], что демо кратия, как и любое социологическое понятие, является веберовским «идеальным типом» (как, собственно, и «рыночная экономика», и «капитализм»). И что в реальном мире этой самой идеаль ной демократии нет и быть не может, и что каждое общество идет к данному «идеалу» под влия нием своих, исторически сложившихся, факторов и порождает свой тип данной идеальной формы.

Но автор почему-то не берет во внимание, что любой идеальный тип, как и любое понятие, возни кает в результате обобщения ряда существенных качеств или свойств предмета. И именно по этим качествам и необходимо оценивать уровень, или характер демократии в той или иной стране. По этим избранным качествам тот или иной режим вполне может быть квалифицирован как близкий к идеалу, или весьма далекий от него. И на очень точную формулировку автора об отсутствии еди ного стандарта демократии стоит ответить словами Р. Дарендорфа: «Есть только одна свобода, как бы многообразны не были варианты ее выражения в различных обществах» [Дарендорф 2002, с.

143].

Далее, при оценке демократии в России автор вновь вполне логичен, и с ним сложно спо рить: сложившаяся в России форма далека от идеала, но нужно принимать ее таковой, каковая она есть. Она есть результат исторического развития и отражает ту политическую ситуацию, которая сложилась на настоящий момент. Однако при такой лояльности автора к политическим реалиям нашего общества кажется странной его нетерпимость к экономическому положению 90-х гг. А чем, собственно, оно не результат так же исторически сложившихся обстоятельств – экономиче ского коллапса социализма, крайне низкой экономической активности постсоветского общества и столь же низкого уровня его самоорганизации, финансовой и трудовой дисциплины? Оставляя в стороне это противоречие (такими же противоречивыми, если не сказать больше, являются утвер ждения о развале «мощной» советской экономики небольшой горсткой реформаторов), вернемся к утверждению автора о том, что нужно принимать такую демократию в России, которая сложилась.

Полагаем, для того, чтобы безошибочно ответить на вопрос о том, какая на данный момент России нужна демократия, необходимо выйти за пределы политического опыта, и подумать, зачем она нужна. Каковы ее цели, и каковы цели тех, кто осуществляет реальную власть в стране? Еще Ари стотелем было замечено, что не столь важна форма власти, сколько ее содержание. На это красно речиво указывает опыт недемократических модернизаций некоторых стран Латинской Америки, Китая и Юго-Восточной Азии. Если результатом недемократического правления становится еже годный прирост ВВП более чем на 20%, превращение страны в индустриального гиганта, завоева ние внешних рынков высокотехнологичных отраслей промышленности, если пусть медленно и пока незначительно, но повышается уровень жизни, вопрос о неприемлемости демократии если не снимается, то становится менее актуальным. Если же продолжается начатое еще при тоталита ризме превращение страны в сырьевой придаток, общества – в маргинальную массу иждивенцев собственной природной основы, если его великодержавный шовинизм и пренебрежение ко всему миру растут прямо пропорционально росту зависимости от мировых цен на энергоносители, то возникает вопрос – та ли это «недемократия», которая нужна стране? Мы допускаем, что в наших рассуждениях также содержится эмоциональная оценка, но зато есть и самокритика, чего начисто лишены все подобные работы.

Возвращаясь к строгой теории, следует сказать, что нельзя отделять политическую подси стему от экономической при осмыслении данной проблемы. Смысл демократизации общества по мимо решения собственно политических задач состоит в формировании самостоятельной, эконо мически активной и ответственной личности. Без такой личности бессмысленны любые провоз глашенные формы демократии, в том числе «суверенные». Либеральные реформы, независимо от целей, которые ставили политики, объективно выполняли именно эту задачу и дали дорогу про цессу, хотя и весьма болезненному, становления в России современного общества. Отказ от дан ного курса, как в экономике, так и в политике означает одно – отказ от развития.

Завершить анализ философских работ хотелось бы статьей, в которой конструкты негатив ной мобилизации присутствуют как в открытом – семиотическом виде, так и в скрытом [Гаджиев 2008]. Автор критикует книгу «Открытое общество и его враги», оправдывает Платона, обвиняет Поппера в необъективности, в нарушении профессиональной этики, в «идеалистической ангажи рованности», «неразборчивости в выборе средств и приемов», в «очернении», в «огульно» «зубо дробительном разоблачении» [Гаджиев 2008, с. 15]. Все это – о Поппере. О Платоне: «великий мыслитель», «божественнее всех богов» (без кавычек!), который «старался вникнуть в великие тайны мироздания», «делал великие ошибки, которые порой бывают важнее тех маленьких истин, которые могут предложить миру наследники Поппера», «слишком крупная и значимая», «слиш ком сложная, многосторонняя и трудно поддающаяся разгадке величина», «богатство», «разнооб разие», «сложность» [Там же].

Фраза «слишком крупная и значимая» по отношению к Платону очень напоминает отноше ние к основоположникам марксизма-ленинизма в советской науке. Мысль автора о том, что Пла тон «слишком сложная, многосторонняя и трудно поддающаяся разгадке величина» и вовсе, по добно тютчевскому «умом Россию не понять», никак не ориентирует на критическое восприятие и рефлексию. Платон защищается в данной статье уж очень отчаянно, это бросается в глаза даже на фоне русской философской традиции с ее пристрастием к морализованному умозрению. Почему автору столь претит попперовская критика Платона, мы видим, когда он сетует на «однополярный мир, на вершине которого восседает дядя Сэм» [Там же, с. 18]. Очень напоминают советскую ри торику «определенные силы на Западе» [Там же], «определенные круги Запада» [Там же, с. 23].

При этом автор приписывает Западу те недостатки, которые в большей мере относятся к совре менному российскому обществу, а в целом никогда не были западными: «полная никем и ничем неограниченная свобода» (!), «перенесение на общество пресловутого закона выживания силь нейшего» (!!). Есть интересные цифры о жертвах: Дж. Буш убил сотни тысяч, Саддам Хусейн – только десятки [Там же, с. 20];

какие-либо ссылки, разумеется, отсутствуют.

Данная дискуссия на философско-идеологическом уровне – вечный спор и теоретически настолько же бессмысленный. На то они и ценности как предельные обоснования наших поступ ков и суждений, что их невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Действительно, сложно дока зать значение ценностей человеческой личности и свободы тому, для кого они ценностями не яв ляются. Однако представляется, что научно-философский уровень должен присутствовать в ста тье, опубликованной в центральном научном издании по философии. Он мог бы заключаться в максимально научном обобщении именно научной информации о мировой геокультурной дина мике с объективными оценками всех значимых процессов и тенденций. Этого всего, разумеется, в статье нет. И мы не просто констатируем этот факт, мы утверждаем, что научной рефлексии здесь и не может быть, так как она вытеснена механизмами негативной мобилизации.

3.2 Механизмы негативной мобилизации в научных текстах В центре нашего внимания – научная интерпретация проблемы российско-китайского вза имодействия на востоке страны (Забайкалье и Дальний Восток). Тексты по данной проблеме пред ставляются репрезентативными и весьма эффективными в плане обнаружения как самого меха низма контрмодернизации, так и культурного механизма негативной мобилизации. Данная тема соединяет собой социально-практический и теоретический уровень освоения действительности, поскольку затрагивает социально важные проблемы – проблему миграции и гастарбайтеров, депо пуляции восточных регионов России, ослабления ее экономического, культурного и политическо го потенциала на фоне усиления сопредельной – китайской – стороны.

Обратим внимание и на то, что здесь мы имеем дело с комплексными научными (географи ческими, демографическими, экономическими, геополитическими, социологическими) исследова ниями, а не философскими. Это именно та область, которая благодаря соединению внутренних и внешних аспектов социального бытия, позволяет выявить, как работает механизм негативной мо билизации на научном уровне.

Конструкты «устойчивое развитие» и «возврат к социализму»

Первое, что следует отметить в исследовании обозначенной проблемы: абсолютизация субъекта. Оттолкнемся от одной из наиболее значимых работ [Приграничные и трансграничные территории… 2010]. Как и заявлено в аннотации, в ней преобладает скорее практико ориентированная цель, нежели теоретическая познавательная. И на первый взгляд кажется, что именно это и стало причиной внесения весомого субъективного компонента в осмысление данной проблемы. Проблема российско-китайского трансграничья осмысливается не так, как она есть, а с точки зрения стремления к желаемому и под влиянием неудовлетворенности имеющимся. Это подтверждается постоянной апелляцией к субъективному фактору – различного рода планам, про граммам, идеям «устойчивого», «сбалансированного» развития, – и эта сторона проблемы абсо лютизируется, причем на теоретико-методологическом уровне. Складывается впечатление, что современная ситуация в трансграничье, разумеется далекая от совершенной, есть результат ис ключительно субъективных факторов, чаще всего – невнимания центрального правительства к трансграничному региону. При этом под объективным фактором мы понимаем процессы в обла сти динамики социально-экономических и социально-политических систем сопредельных стран, например, темпы и направленность трансформации социальных отношений, изменения в расста новке политических сил, экономического влияния и проч. Под субъективным понимаются наме рения и результаты осознанной и целенаправленной деятельности конкретных личностей и групп, находящие свое отражение в политических курсах и программах.

Увлечение планами и проектами прослеживается во многих текстах, что если не ставит под сомнение, то серьезно сужает познавательные перспективы исследования именно как фундамен тального. Например: «В современных условиях развития интеграционных взаимодействий… при граничные территории могут рассматриваться как единые трансграничные территории, для кото рых необходима разработка согласованных между странами программ развития» [Бакланов, Туло хонов, Раднаев 2010, с. 5]. С этим сложно спорить, но в конце концов создается впечатление, что только так проблема и рассматривается. «Большое разнообразие трансграничных территорий тре бует дифференцированного перечня требований и информации для формирования программ устойчивого развития приграничных территорий» [Там же, с. 5]. «Итогом интегрирования целей ландшафтного и социально-экономического планирования развития территорий может стать раз работка наиболее адекватной стратегии оптимизации территориальной организации на уровне районных муниципальных образований» [Там же, с. 6].

Само по себе это не кажется недостатком разработки теоретико-методологических основ, пока мы не видим конкретных результатов: методологических и практических.

В методологическом плане – нарушение логики построения и выполнения исследователь ской задачи. Это стремление выйти на практический уровень решения проблемы (программы раз вития) с эмпирического (сбор фактов и описание ситуации), минуя теоретический, состоящий в обнаружении существенных и повторяющихся связей между явлениями и их формулировке в за коны.

В практическом же отношении – это почти повсеместное перекладывание ответственности на внешний субъективный фактор – правительство (местное и центральное), противоположную сторону в системе взаимодействия, и даже третью силу (как правило, Запад и НАТО). Не слишком заметное как недостаток и даже не бросающееся в глаза на первый взгляд, это обстоятельство направляет познание в сторону абсолютизации внешних причин и не позволяет дать максимально объективной оценки происходящего. Именно здесь и содержится, на наш взгляд, не кажущаяся, а реальная причина абсолютизации субъекта – перед нами все тот же механизм негативной мобили зации, действующий на научно-теоретическом уровне.

Требует своего критического осмысления и само понятие «устойчивое развитие» (а также «органичное развитие», «сбалансированное развитие»), которое часто употребляется клиширован но и под которым формально понимается государственное регулирование социальных, экономи ческих и культурных процессов, а реально – подмена этих объективных процессов активностью субъекта. Мы полагаем, что такое понимание полностью исключает социальное развитие как объ ективный процесс, ведущий к трансформации социальных систем, включая и их прогрессивные изменения. А когда это понимание феномена развития покидает познавательный уровень действи тельности и переходит на собственно социальный, т.е., словами марксистов, «овладевает масса ми», оно превращается в реальную социальную силу, или фактор, не сдерживающий развитие, а попросту его отменяющий. Результат – крайне низкая социальная, экономическая, политическая творческая активность населения – реального субъекта общественных отношений, надежда на «хорошее» правительство, «правильную» программу, которая решит все проблемы и изменит си туацию в лучшую сторону.

Полагаем, именно в силу абсолютизации субъективного фактора остается без определения причины то, что констатируют авторы: «приграничные территории Азиатской России в социаль но-экономическом плане как отставали по темпам развития, так и продолжают отставать даже от прилегающих регионов. В этом плане мы наблюдем резкую асимметрию развития наших пригра ничных районов по сравнению с такими же территориями сопредельных стран» [Бакланов, Туло хонов, Раднаев 2010, с. 7]. Это отставание авторы пытаются решить привлечением субъективного фактора, мы же полагаем, что упомянутое ими социально-экономическое – это как раз то, что яв ляется основой объективного развития общества.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.