авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«РЕФЕРАТ Отчет 222 с., 3 ч., 0 рис., 3 табл., 449 источн., 0 прил. НЕГАТИВНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ, КРИЗИС КУЛЬТУРЫ, МОДЕРНИЗАЦИЯ, ГЕТЕРО- НОМИЯ, АВТОНОМИЯ, ОБЩЕСТВО ...»

-- [ Страница 3 ] --

Причина расхождения и в другом. Экономическое и социально-экономическое трактуется [Задорожный 2010] как экономическое в технолого-экономическом аспекте (предприятия, струк тура экономики) и вытекающее из него социальное (занятость, уровень доходов, следовательно, уровень удовлетворения социальных потребностей: школы, больницы, детские сады). Это харак терно для «потребительского» рассмотрения экономики, когда она рассматривается исключитель но как способ приобретения благ. При рассмотрении же экономики как одного из образующих компонентов системы окажется необходимым в первую очередь учет социально-классовой струк туры общества, ее динамики в сторону современных форм. Социально-экономическое здесь пони мается как социальные отношения, сложившиеся на основе определенного экономического спосо ба производства.

Именно поэтому авторы в числе причин сложившейся ситуации на региональном уровне видят то, что либо является следствием, либо вообще не имеет отношения к проблеме: «дефицит трудовых ресурсов», «сокращение населения», «нерациональное использование природных ресур сов», «отсутствие комплексного подхода к освоению минерального сырья и других природных ре сурсов», вывоз из России сырья, становящийся «частью государственной политики экономической политики Китая» [Бакланов, Тулохонов, Раднаев 2010, с. 8]. Все это, пишут авторы, «приводит к заведомому отставанию приграничных территорий приграничных регионов России» (Курсив наш – Д.Т.) [Там же, с.8]. Выделенное курсивом должно подчеркнуть именно внешний, субъективный характер причины сложившегося положения дел, а, возможно, и намеренный. Любопытно, что по отношению к данному тезису в примечании редакции говорится, что дефицит кадров относитель ный, а главный вопрос заключается в качестве трудовых ресурсов [Там же].

Поэтому, несмотря на заявление авторов о том, что разработка «научных основ программы устойчивого развития» требует учета «социально-экономических факторов» [Там же], именно этот фактор сложно считать в полной мере учтенным. Так П.Я. Бакланов и С.С. Ганзей выделяют семь факторов, обусловливающих специфический потенциал пограничных территорий [Бакланов, Ган зей 2010, с. 14], среди которых рынок двух стран – значительно расширяющий возможности раз вития и тех, и других, являющийся, хотим мы этого или нет, основой взаимодействия современно го мира, – находится на шестом месте. И здесь же опять отмечается необходимость разработки совместных международных программ [Там же, с. 15].

Поясним нашу позицию. Мы не оспариваем важность разработки программ развития, в том числе международного взаимодействия, но само понятие «программа развития» есть диалектиче ская пара. Понятие «развитие» отвечает за объективно происходящие в обществе процессы, слово «программа» отражает стремление субъекта повлиять на данный процесс. При этом мы глубоко убеждены, что второе не может подменить собой первое. Вопрос состоит не в том, нужно ли вли ять на происходящее в сторону, кажущуюся нам лучшей, вопрос в том, есть ли в наличии это про исходящее. Вопрос в том, к чему, к какому объективному движению общества эту программу приложить, чтобы в результате слияния объективного и субъективного факторов получить желае мый результат. Вопрос, наконец, в том, есть ли активное и трудоспособное население (разумеется, речь идет о российской стороне), которое может осуществить данные программы, есть ли то его движение, которое мы хотим подкорректировать своими программами?

Мы обращаем внимание на традиционное понимание данной проблемы в российском об щественном сознании. Как правило, «программы устойчивого развития» воспринимаются как то, что должно сверху, без особых потерь для нашего привычного образа жизни решить наши про блемы. Именно здесь личная инициатива и личное изменение подменяются инициативой государ ства или краевого правительства. Если сказанное покажется спорным, обратим внимание на то, что является целью подобных программ. Их целью является стабилизация социального положе ния, следовательно, смягчение социальных противоречий, которые, как бы мы к этому не относи лись, являются одним из ключевых факторов становления современного общества.

Обратим внимание на трактовку авторами экономического фактора асимметрии развития российских и китайских территорий [Задорожный 2010]. Автор дает анализ экономического раз вития Забайкальского края, что, безусловно, является весьма полезным и нужным для оценки си туации в регионе. Однако, как нам представляется, избранная концептуальная основа не позволяет подойти к решению проблемы асимметрии. Основные данные могут быть полезны, да и вообще имеют значение исключительно в рамках государственно-дистрибутивной раздаточной парадигмы развития экономики и общества. Отсутствуют вообще или не уделяется должного внимания таким показателям современной экономики, как предпринимательская активность и ее динамика, произ водительность труда, конкурентоспособность товаров и услуг, произведенных в российской части трансграничья, процент высокотехнологичного производства, и самое главное, отсутствует их сравнение с соответствующими показателями на сопредельной стороне. Даже если смежные пока затели и факторы приводятся и анализируются, результат выдается односторонний: вновь выявля ется внешняя причина. Так, единственной причиной неудач предшествующих попыток развития на основе рыночных механизмов автор называет рост цен на продукцию естественных монополи стов: энергетики, транспорта, нефтедобывающей и газовой промышленности [Задорожный 2010, с.

542]. Ни экономическая активность, ни качество труда, ни уровень квалификации и ответствен ность самих производителей анализу не подвергаются.

С сожалением мы должны констатировать, что данные аспекты мало или совсем не интере суют российских авторов, пишущих по проблемам не только трансграничного развития, но и раз вития регионов. Вполне объяснимо в связи с этим, что критически оцениваются концепция «сжа тия экономического пространства» и теория «ресурсного проклятья» [Задорожный 2010, с. 541 – 542], а между тем именно эти подходы являются обоснованными и сформулированными как зако ны на фундаментальном уровне [Гуриев, Егоров, Сонин 2007;

Гуриев, Сонин 2008;

Полтерович, Попов, Тонис 2007]. На наш взгляд, именно они наиболее адекватно объясняют то, что происходит сегодня в современной российской экономике.

Именно в силу данного обстоятельства остается без ответа вопрос о причинах неудовлетво рительного положения дел в экономике Забайкальского края: «Тенденция роста удельного веса добывающих отраслей промышленности сохранится до середины текущего столетия. Объясняется это тем, что развитие экономики края связывается исключительно с развитием добывающих от раслей промышленности» [Задорожный 2010, с. 544]. Возникает вопрос: кем связывается и кто, если не само население качеством своего труда и уровнем его организации, определяет, способно оно производить продукцию на уровне мировых требований к качеству, или способно только до бывать сырье?

Полагаем, что потенциал экономической географии в решении этих проблем ограничен, что связано как с постановкой проблемы в рамках концепции устойчивого развития, так и с отсутстви ем выхода на фундаментальные закономерности социально-исторических процессов. Концепция устойчивого развития рождалась на Западе и стала результатом трансформации именно западного общества. Она напрямую связана с тем, что мы называем сегодня «постиндустриальным обще ством» и «посткапиталистическими тенденциями». Насколько применим данный конструкт в рам ках современной российской реальности, можно судить исходя из тех смыслов, которые заклады ваются в понятие устойчивого развития у нас. Одно дело – переходить к данной стратегии, имея развитую, способную к конкуренции на мировом уровне экономику и ее субъекта – постиндустри альное общество, другое дело – базируясь на распадающейся государственно-дистрибутивной экономике с его субъектом – посттоталитарным обществом.

Чаще всего авторы экономических работ используют привычные клише. Так, называя пози тивные и негативные аспекты российско-китайского сотрудничества на Дальнем Востоке, среди позитивных упоминают либо вызывающие сомнение («высокий научно-образовательный потен циал населения приграничных субъектов Тихоокеанской России») [Романов, Корниенко 2010, с.

370], либо не зависящие от нас («уникальность природы» и «выгодное экономико-географическое и транспортно-географическое положение региона») [Там же, с. 369]. Среди негативных – либо особенности другой стороны («китайский экспорт продукции легкой, текстильной, промышленно сти и сельского хозяйства», «низкое качество части завозимых Китаем товаров», «конкуренция с другими регионами России» [Там же, с. 370], либо внешние по отношению к экономике факторы («слабая законодательная база», «высокий уровень коррупции и преступности») [Там же, с. 370 – 371]. Среди прочих упоминается и низкая конкурентоспособность, но причина не называется, а связывается она только с инфраструктурой. Почему в таком случае китайские товары низкого ка чества оттесняют отечественные даже на внутреннем российском рынке – остается неясным.

Между тем дается положительная оценка российско-китайскому сотрудничеству в регионе, гово рится лишь о необходимости ужесточения контроля и регулирования [Там же, с. 377]. Парадок сально, но ни в одном из исследований мы не обнаружили оценки качества труда россиян. Даже когда работы посвящены изучению динамики рабочей силы [Долгушева, Лазарева 2010], авторы, высоко оценивая трудоспособность и трудолюбие китайцев, сравнивают их исключительно с дру гими гастарбайтерами. Как правило, при оценке национальной рабочей силы авторы избегают объективных данных.

Обратим внимание еще на одну работу [Глазырина 2006]. Обоснование необходимости введения экологической экспертизы экономических проектов И.П. Глазырина начинает с конста тации факта ограниченности природных ресурсов. «К концу второго тысячелетия ограниченность природных активов стала существенным лимитирующим фактором экономического развития»

[Глазырина 2006, с. 47]. С этим сложно спорить, однако нельзя упускать из виду, что ограничен ность природных ресурсов была всегда, а не только в конце второго тысячелетия, не только лими тирующим, но прежде всего интенсифицирующим фактором развития. Если учесть, что ключевые сдвиги в развитии общества, приведшие к радикальному изменению положения человека на пла нете (неолитическая революция, модернизация как трансформация аграрного общества в инду стриальное, информационная революция), происходили как ответ социальных систем на факт ограниченности ресурсов (разумеется, помимо действия многих других факторов), то окажется, что перед нами – механизм двойного действия. Он накладывает свое ограничение на экономиче ский рост и одновременно является стимулом экономической интенсификации с последующей со циальной трансформацией в сторону современных общественных форм. И такая постановка про блемы, полагаем, намного более актуальна, поскольку дает выход на проблему асимметрии рос сийско-китайского взаимодействия, которую мы понимаем не как количественную асимметрию, а как качественную, в том смысле, что Россия и Китай как субъекты трансграничного взаимодей ствия все отчетливее проявляют себя как субъекты исторически различного типа взаимодей ствия.

Автор отмечает, что экономический рост – лишь средство, а целью является «достижение благосостояния в широком смысле слова, способного обеспечить высокое качество жизни, сво бодное развитие личности и реализацию творческого потенциала каждого человека» [Глазырина 2006, с. 47]. Но и эту, на первый взгляд правильную, мысль мы считаем не доведенной до конца, хотя с ней согласится подавляющее большинство экспертов. Неочевидная истина состоит в том, что экономическое развитие – это не только условие, но и средство, сам механизм формирования такого свободного, творческого человека (в том смысле, что свободный и творческий человек по является не как результат высокого экономического развития, а как его творец, как создатель). От сюда нетривиальный вывод: совместные экономические проекты и инициативы должны включать в себя обязательно активно производящее, а не потребительское участие российской стороны. Со здание «тепличных условий» экономической деятельности, а именно на это указывает лозунг «ка чество жизни», сводит к нулю механизм социальной и экономической интенсификации для рос сийской стороны, следовательно, еще больше увеличивает разрыв, качественную асимметрию. Ни для кого не секрет, что малочисленное население российской части трансграничья с его огромны ми ресурсами и высокими ценами на них на мировом рынке находится в несравнимо лучших со вокупных стартовых условиях, чем население Китая. Но на темпах экономического развития и темпах модернизации как социальной трансформации это отражается обратным образом.

Главная задача научного исследования проблемы, следовательно, привлечения вышеука занных теоретических положений, – избавление от мифов и штампов, среди которых центральное место занимает тезис о ведущей роли государства в международном взаимодействии. Наша пози ция состоит в следующем. При понимании всей важности политического фактора мы убеждены, что решение проблемы невозможно без формирования на российской территории полноценного, способного к саморазвитию индустриального общества. И никакие государственные программы развития и поддержки не подменят собой этой необходимости. Более того, есть основания утвер ждать, что и дискурс «устойчивого развития», и государственнический подход к решению мест ных проблем способны повернуть вспять или существенно затормозить решение данной пробле мы, поскольку уводят как научную и общественно-политическую, так и обыденную мысль от по нимания необходимости внутреннего развития. Среди прочих штампов не последнее место зани мают суждения о том, что в основе нынешних успехов китайской модернизации лежит государ ственная политика, и в равной мере о том, что причиной катастрофического положения дел в Рос сии стал распад СССР и либеральные реформы.

Здесь мы подходим вплотную к еще одному компоненту структуры негативной мобилиза ции – реанимированию советского опыта. Апелляция к нему нарастает, что видно из уже отмечен ного «социалистического» понимания экономики, стремления к централизации управления и его научного обоснования, из попыток обоснований антизападнических геополитических доктрин.

Зачастую апелляция к советскому опыту воспроизводится как нечто само собой разумеющееся и не требующее доказательств. Так, один из авторов в ответ на активизацию строительства в при граничных районах Китая предлагает приступить к строительству городов на нашем Дальнем Во стоке и в Восточной Сибири, и даже прикидывает, как это можно организовать: «Это могут быть всероссийские молодежные стройки» [Селиванов 2008, с. 26]. По мнению автора, это решит поли тические, демографические и экономические проблемы развития российских регионов.

Одно из наиболее распространенных заблуждений состоит в высокой оценке политики СССР в отношении приграничных регионов, да и вообще советского опыта индустриализации, а также в тезисе о возможности целесообразности его использования сегодня. Избегая идеологиче ской дискуссии, отметим, что при всех высоких достижениях советской экономической системы, она оказалась неспособной работать в новых условиях именно в силу предельной централизации управления и внеэкономичности, которая стала результатом особого – коммунистического – виде ния проблемы отчуждения. Будучи относительно результативной на среднеиндустриальной ста дии развития общества, она оказалась недееспособной в позднеиндустриальной, а, тем более, не может сегодня стать основой постиндустриальной экономики. По своим характеристикам она про тиворечит одному из главных свойств позднеиндустриальных и постиндустриальных экономиче ских систем: гибкости и предельной дифференциации.

Чем дальше мы уходим от экономической ситуации 80-х гг., тем больше говорим об эконо мической состоятельности социализма, забываем, что фактической причиной распада СССР стал экономический коллапс социализма. При построении же футуристских проектов, касающихся пу тей развития российского общества, этот, на первый взгляд, недостаток становится фальсифика цией истории. Коллапс (мы не вправе употреблять по отношению к советской экономике понятие «кризис») показал несостоятельность государственнической модели и невозможность осуществ ления т.н. «китайского пути» конкретно для России. В таких проектах слишком много «если». Ес ли бы советская партийная элита пошла на коренное реформирование социализма, если бы она осознала самую необходимость реформ, если бы она оказалась настолько организованной и ком петентной, чтобы эти реформы провести и настолько же ответственной, чтобы отказаться от части привилегий и власти, если бы, наконец, в позднем советской обществе нашелся достаточно много численный класс, настолько активный, предприимчивый и трудолюбивый, чтобы воспользоваться предоставленными экономическими свободами, тогда осуществление «китайского пути» было бы возможно. Слишком много «если» и «бы». Произошло то, что произошло, и для этого были при чины.

Данные проекты мало отличаются от патриотических текстов о «развале» страны внутрен ними врагами, но и те, и другие могут быть опровергнуты логикой, в частности законом достаточ ного основания в применении к обществу. Если Советский Союз был настолько силен и жизне способен, почему его не стало в результате деятельности горстки реформаторов-демократов? В лице данных авторов мы имеем дело с такой идеализацией прошлого, которая активизируется в годы кризисов и потрясений. Для «патриотической» части российской интеллигенции это не что иное, как реваншизм, попытка вернуть «украденную» державу, которой можно было гордиться, а вместе с ней – относительно стабильное и бесконфликтное существование.

Использование «советского» аргумента является наиболее распространенным в текстах, по священных самым разным проблемам развития современной России. Однако мы имеем дело с ме ханизмом, который из осмысления прошлого превращается в фактор будущего.

Образ Врага, «от Запада к Востоку», «сильное государство»

Второе серьезное замечание касается комплекса геополитических исследований междуна родного взаимодействия. Приходится констатировать, что отечественной научной мысли не уда лось уйти от образа Врага, в том числе при разработке методологических оснований исследова ний. «Враг» присутствует, как зримо, так и незримо, в значительном числе работ по геополитике.

Так, называя страны НАТО «традиционным противником России» не где-то, а во введении к комплексному географическому исследованию [Бакланов, Тулохонов, Раднаев 2010, с. 6], авто ры, хотят они этого или нет, задают соответствующее направление мысли.

С одной стороны, некоторые авторы весьма справедливо утверждают, что приграничные территории всегда являются «заложниками большой политики» [Новиков 2010, с. 22], следова тельно, положение в них определялось государством из центра, и, наверное, стоит заметить, это положение не всегда было удовлетворительным, равно как решения центра – оправданными, ра циональными и справедливыми. С другой стороны, по традиции положительно оценивается роль государства в охране природы и «укреплении рубежей» [Там же, с. 28].

Мы далеки от того, чтобы оценивать роль государства исключительно положительно, как в ведении вопросов внешней политики, так и в отношении к природе и природным ресурсам. Во всяком случае, российская история не дает существенных оснований для такого рода суждений.

Единственная роль государства здесь может быть в том, что только оно в состоянии сконцентри ровать нужные ресурсы для решения геополитических проблем. Но каково будет само понимание и, соответственно, решение этих проблем? Всегда ли это понимание, и, соответственно, принятые государством решения являются оптимальными? Настолько ли бесспорен тот тезис, что государ ство принимает решения именно в национальных интересах? Наиболее внятно сформулировал эту проблему Н. Розов: «На мой взгляд, бояться нам нужно не внешнего «империализма», который, конечно же, блюдет свою выгоду, в том числе и относительно богатой ресурсами России. Бояться нужно монополии распоряжения национальными богатствами и бесконтрольности наших же рос сийских властей, которые всегда бесчинно выгребали из России и из Сибири в особенности все, что пользуется внешним спросом» [Розов 2000].

Один из авторов пишет о том, что НАТО «создает угрозу национальной безопасности нашей страны и вносит напряженность в геополитическую ситуацию» [Новиков 2010, с. 25], хотя при этом остается непонятным, какое отношение это имеет к ситуации дисбаланса в российско китайских отношениях. Сложно согласиться и с тем, что у России «нет необходимости подчинять себе соседние страны» [Там же] в смысле использования их в качестве буферных зон. Это клиши рованное суждение весьма близко к официально проводимым и довольно распространенным в идеологических текстах точкам зрения об «исконно мирной политике России».

Во-первых, сами буферные зоны есть реальность тоталитарного прошлого, они необходи мы в том случае, если политическая, социально-экономическая и культурная система данного гос ударства резко отличается от окружающих, иначе говоря, когда принципом существования явля ется «железный занавес», а внутренняя политика характеризуется закрытостью. Только в этом случае необходимы буферные зоны, которые предохраняют тоталитарную систему от распада:

всякое, как извне, так и изнутри инициированное, изменение грозит такой системе уничтожением.

Современные общества функционируют на принципах открытости: контакты, внешние воздей ствия для них есть залог развития. Отсюда ясно, что если мы хотим идти вперед, нам необходимо избавиться от «буферной» риторики, тем более на уровне научных разработок.

Во-вторых, сложно объяснить в таком случае многие шаги российского правительства в но вейшей истории, равно как необъяснимым становится беспокойство самого автора по поводу по пыток блока НАТО «лишить Россию ее внешних буферных зон» [Там же]. Мы оставляем без ком ментариев этическую сторону этих рассуждений, скажем только, что в значительной мере разру шение этого «исторически накопленного геополитического ресурса» было обусловлено не пресло вутым наступлением НАТО на восток, а собственным выбором суверенных стран – бывших рес публик Советского Союза, и немалую роль в этом выборе сыграло отношение к ним Москвы.

Надо сказать, что само слово «безопасность» является здесь идеологемой, применение ко торой заставляет искать проблемы не внутри общества, а вовне. Результат не заставляет себя ждать. Когда нужно назвать причину существующего положения дел, она подменяется следстви ем: «Использование сопредельных территорий России в качестве сырьевых придатков Китаем из менило экономико-географическое положение Забайкальского края» [Там же, с. 27]. «Китай с каждым годом усиливал его (давление), формируя территориальную систему китайских рынков в населенных пунктах России» [Там же]. Как сложилась ситуация, что Китай смог осуществлять та кую политику, а российское общество не смогло этому противостоять, автора не интересует. Фра за построена именно так, что исключается объективная сторона сложившейся ситуации и полно стью снимается ответственность российского общества.

Автор вводит весьма удачные, на наш взгляд, понятия «экономическое давление» и «эко номическое притяжение» в зоне трансграничного взаимодействия, однако их использование также вызывает вопросы. Ограничение торговли иностранцев на территории России он рассматривает как вполне логичный акт сдерживания экономического давления на нашу территорию [Там же].

Между тем следовало бы помнить, что дисбаланс есть результат не только повышенного давления с одной стороны, но и недостатка давления – своеобразного вакуума – с другой. Изменение «эко номико-географического положения Забайкальского края» началось отнюдь не с планов китайско го правительства по вывозу ресурсов и ввозу готовой продукции на территорию России, а с краха советской социалистической экономики, с экономического коллапса, который в конце 80-х – начале 90-х гг. привел к стихийному заполнению извне сложившегося в России товарного вакуу ма. Разумеется, китайская сторона постаралась извлечь все плюсы из данной ситуации, но к при чинам самой ситуации она не имеет никакого отношения. Следовательно, и путь решения пробле мы необходимо искать в себе самом. И это решение состоит, на наш взгляд, не в запретительно ограничительных мерах сверху, а в росте социально-экономической активности снизу.

Таким же клишированным и направляющим поиск причин неудовлетворительного положе ния дел вовне представляется понятие «духовная безопасность», разумеется, если применять его к проблеме трансграничья [Горина, Новиков 2010, с. 454]. Так, пишут авторы, православная церковь выполняет функцию «духовной безопасности страны», укрепляет ее границу [Горина, Новиков 2010, с. 454]. Полагаем, для этого утверждения и введения самого понятия необходимо указать на источник «духовной опасности» и доказать, что эта опасность исходит из-за границы. Весьма странной представляется в этом случае асимметрия российско-китайского трансграничья. В мате риальном плане, в плане развития экономики, следовательно, в отношении к труду, в уровне пре ступности и коррупции, в уровне алкоголизации и наркомании, в плане демографической динами ки мы наблюдаем явный положительный перевес на стороне Китая, но из него же исходит «духов ная опасность», от которой нас призвана защитить православная церковь. Возникает вопрос: в чем состоит социальное выражение искомой духовности?

Отсюда вытекает необходимость радикального пересмотра взгляда на феномен междуна родного взаимодействия в целом. Сопредельная сторона есть не область, из которой исходит по тенциальная угроза, не проблема, а возможность развития. Но актуальной она станет только в том случае, если в самом обществе есть собственные, внутренние предпосылки к развитию. Глав ные риски и угрозы открытости порождены не тем, что находится за границей, а собственной не готовностью к успешному и конкурентоспособному взаимодействию.

Использование образа Врага и отождествление его с Западом порождает ряд противоречий, которые выявляются из анализа текстов. В них Запад представляет собой исконного врага, спасе ние от которого Россия «вынуждена» искать на Востоке. «Поворот на Восток» – вторая по важно сти склейка структуры негативной мобилизации в геополитическом аспекте. Проводится офици ально-популярная точка зрения на проблему расширения НАТО и соответствующий взгляд на итоги и суть демократизации и либеральных реформ 90-х гг., которые «разрушили экономику Со ветского государства» [Тулохонов 2010, с. 38], а также на гумилевскую «Великую Степь» и «евразийское экономическое сотрудничество» как некую альтернативу западной интеграции. Од нако утверждение автора, что ШОС может стать «рычагом противодействия блоку западных стран» [Там же], равно как и суждение о необходимости такого рычага вызывают серьезные со мнения. В понимании автора «блок западных стран», которому следует противостоять, представ ляет собой такую угрозу, перед которой бледнеют все риски и угрозы российско-китайского трансграничья с его почти катастрофической для России демографической и экономической асимметрией. Так, при разработке экологического аспекта проблемы указывается на недопустимое отношение китайской стороны к проблеме экологии, при разработке правового аспекта проблемы в качестве положительного примера интеграции приводятся страны Европы, но при всем этом важнейшей геополитической угрозой остается Запад. Вполне логично, что в реформах П.А. Сто лыпина видится только одна положительная сторона – переселение крестьян в Сибирь и на Даль ний Восток, а никак не попытка введения этим реформатором западной системы землевладения и землепользования [Там же, с. 39].

В чем состоит познавательная проблема использования образа Врага, становится видно, ко гда из всех потенциально возможных политических, геополитических, геокультурных, экономиче ских и экологических угроз и рисков в поле зрения авторов попадают только те, что исходят от Запада и «западной глобализации», от неправедного государства, несправедливо распределяющего доходы [Там же, с. 40], федеральных органов, которые «полностью не осознают необходимость развития приграничных территорий» [Там же, с. 43], от противоположной – китайской – стороны [Там же, с. 41].

Если учесть, что отношение к Западу как к «исконному» врагу России – наиболее распро страненный стереотип, исходный для многих исследователей, его значение обнаруживается уже на уровне общетеоретических методологических и философских разработок проблемы. Так, М.Ю.

Шинковский пишет об «эпистемологической непродуктивности» европоцентрической концепции интеграции. Европейские авторы не правы, по его мнению, когда говорят о фундаментальной вза имосвязи процесса демократизации и интеграции [Шинковский 2010, с. 14]. Вместо «европоцен трической» «интеграции» автор предлагает работать с альтернативной «глокализацией». Мысль представляется достаточно простой и логичной: есть наша, особенная «суверенная интеграция», которая не посягает на «исконность» политического строя незападных стран. Результат, как нам представляется, тоже ясен: отказ от либерально-рыночного варианта развития регионов и, следо вательно, соответствующих принципов трансграничного взаимодействия и перенос всей ответ ственности на государство. А первой из заявленных автором целей государства является «сохра нение постоянного населения, повышение качества его жизни, развитие человеческого капитала»

[Там же, с. 32].

Автор приводит пример интеграции АСЕАН, в рамках которой «мирно сосуществуют аб солютно рыночная экономика города государства Сингапур и режим военной хунты в Мьянме»

[Там же, с. 14], что, во-первых, представляется некорректным сравнением, поскольку политиче скому признаку противопоставляется социально-экономический, во-вторых, стоило бы довести сравнение до конца и узнать, что дает эта интеграция населению Мьянмы под властью военной диктатуры (одна из беднейших стран Восточной Азии), и что она дает населению демократическо го Сингапура (практически – постиндустриальная страна в высочайшим уровнем образования и доходами населения).

Как и везде в подобных работах, ответственность возлагается на Другого, а причина рисков обнаруживается где угодно, только не в самом российском обществе. Так, автор подчеркивает, что пока Россия «неплохо зарабатывает» на росте товарооборота из Китая в страны Центральной Азии и Европы, но инициатива Китая и других стран по строительству «Нового шелкового пути» и Транскорейской железнодорожной магистрали приведет к резкому сокращению грузоперевозок по Транссибу, а то и к полному исключению России из ключевых «транспортных держав» конти нента. Другим странам априорно приписываются «черные замыслы» в отношении России, эконо мическая сторона вопроса (стоимость и качество перевозок по территории России) во внимание не берется, актуализируются исключительно геополитические мотивы данных проектов, в то время как в первую очередь они коммерческие.

Редкое исследование геополитического аспекта проблемы обходится без образа Врага именно потому, что он скрепляет в связку идеологемы «сильное государство» и «национальная безопасность». Не лишним будет обратить внимание и на метафизические обоснования данного конструкта (угроза с Запада – национальная безопасность – сильная власть – поворот на Восток).

Выбор вполне ожидаем: из всего философского наследия в качестве оснований служат идеи евразийства и современного ультрапатриотизма, авторитеты, к которым обращается один из авто ров, – П. Савицкий, Л. Карсавин, А. Панарин, А. Дугин, А. Проханов [Хобта 2010].

Наличие Врага предполагает наличие сильного государства. Чаще всего, однако, обоснова ние необходимости государственного регулирования регионального международного взаимодей ствия напрямую обращается к штампам, минуя какие-либо теоретические основания и философ ские изыски: «…состояние региональной безопасности не позволяет расширять межрегиональное сотрудничество силами муниципальных властей и населения приграничных территорий, и основ ной силой развития трансграничного сотрудничества являются центральные правительства» [Зы ков 2010, с. 120]. Это выводится из особенностей географического положения региона, его геост ратегической значимости и проч. «Как следствие, совершенствование международного сотрудни чества и региональной интеграции осуществляется исходя из насущных потребностей простран ственного развития страны при строгом правительственном контроле сопутствующих трансгра ничному взаимодействию угроз национальной безопасности» [Там же].

Обратим внимание на родство содержания рационального и эмоционального уровней отра жения действительности – приведем следующую цитату из художественного произведения ста линского периода: «Немало мы получили от Москвы, я чаю, – получим и еще. Всей Руси Москва мать, владычица и заступница. Скажет слово свое – получим мы еще из Тулы мушкетов добрых, пушек новых, ядер. Еще слово скажет – пойдут нам полки в помощь. Еще скажет – пришлют нам мастеров славных, умельцев, художества знающих, как стены крепостные выводить, дабы ядра неприятельские их не рушили, а увязали в них. Много чего может дать Москва-матушка сыну сво ему Архангельску… всей Руси здесь крепость!» [Герман 1989, с. 480]. Иллюзии, что регионы яв ляются самоцелью российской политики, исчезают, если вспомнить исход петровских реформ в отношении Архангельска и других городов, развивавшихся как трансграничные торговые центры до прихода туда казенного интереса. Из исторического опыта начала XVIII века видно, что про цветание частной торговли и, соответственно, населения ни на Белом море, ни в каких-либо дру гих регионах (включая дальневосточный и забайкальский) целью московской политики никогда не были.

Весьма характерным для геополитических исследований является стремление подменить внутренние проблемы страны внешними: «большинство внутренних проблем России и конфлик тов на ее периферии являются геополитическими по своей природе и, следовательно, могут быть решены на основе объединяющего геополитического видения и стратегии, а не индивидуально по мере их накопления» [Волынчук 2010, с. 156]. Авторы полагают, что геополитический аспект, ко торым они занимаются, позволяет не обращать внимания на факт внутренней деградации россий ского общества, но при этом упускается из виду, что прежде чем садиться за карту и рассуждать о противоборстве «центров силы» в АТР и в мире [Цыгаков 2003], необходимо трезво оценить воз можности самого субъекта геополитического действия. Большинство же авторов исходят из того, что российское население с его отношением к труду, с господствующими в его сознании мировоз зренческими и нравственными установками является «игроком», равным таким «игрокам» АТР, как китайцы, японцы, корейцы.

Разумеется, авторы не обходят стороной социальные и экономические проблемы России в регионе (прежде всего сокращение населения и экономическую стагнацию), но глубинные факто ры и причины данного положения дел остаются без внимания, поскольку в качестве причины та кого положения дел в подавляющем большинстве случаев приводится штамп. В качестве причин называется государство, оставившее без своего внимания Дальний Восток, и либеральные рефор мы 90-х гг. Несмотря на то, что идеологический диапазон работ довольно широк, апелляция к гос ударству как главному механизму трансграничного взаимодействия остается почти повсеместной.

«Сегодняшние проблемы национальной безопасности России в АТР обусловлены в т.ч. и недоста точным вниманием федеральных властей в предыдущие периоды к государственным, в том числе геополитическим интересам страны здесь, что проявлялось в недостаточном финансировании про грамм социально-экономического развития приграничных регионов» [Бакланов, Романов 2010, с.

78].

Касаясь геополитики и ее значения в оценке трансграничного взаимодействия, следует по яснить, что мы признаем наличие геополитических интересов других стран на российской терри тории и, возможно, где-то идущих вразрез с национальными интересами России. Но за этим фак том нельзя забывать о проблеме внутреннего и самостоятельно развития российского общества, ибо только способное к взаимодействию на мировом уровне общество может стать весомым субъ ектом геополитики. Но какое отношение к геополитике имеют проблемы духовно-нравственной деградации, алкоголизма и наркомании, неуклонного снижения экономической и социальной ак тивности, ответственности и трудолюбия? Наблюдается и другой интересный момент. Большин ство авторов восхищаются или как минимум не отрицают больших успехов современного Китая на геополитической арене. Однако практически все игнорируют тот факт, что их геополитический успех не предшествует экономическому и культурному, а является их следствием. При осмысле нии же проблем России авторы подчас возводят геополитику в абсолют, видят в ней причину не удовлетворительного положения дел в самом российском обществе.

Ход мыслей геополитиков очень прост, но он же указывает на тупик, в который нас заводит абсолютизация внешнего фактора. Заметим, что гипертрофированное внимание к геополитике в современной России, как на научном, так и на обыденном и политическом уровнях уже само по себе указывает на тенденцию негативной мобилизации. Вместо поиска внутренних причин неудо влетворительного положения дел в обществе, сознание россиян то и дело пытается обратиться к внешним.

Так, С.В. Синякин пишет, что в Азиатско-Тихоокеанском регионе необходимо создание та кой системы международных отношений, «в которой России была бы гарантирована достойная роль, соответствующая ее геостратегическому положению в этой части мира» [Синякин 2010, с.

495]. Какова цепь рассуждений? У России уникальное положение в уникальном и перспективном регионе, и надо обеспечить ей в этом регионе достойное существование. Возникает вопрос: нужно ли научное исследование для такого рода суждения, и существует ли геополитика как наука, если в ней возможен такой ход мыслей? Мировая история, а тем более история «новых индустриальных стран» в АТР – регионе, интересующем авторов в первую очередь, – подсказывает, что «достойная роль» той или иной страны не гарантируется ни системой международных отношений, ни фактом уникальности ее положения. Она гарантируется только высокими темпами экономического разви тия, заметим, внутренне и объективно обусловленного, качественным и ответственным трудом и конкурентоспособностью на мировом рынке. То есть факторами и процессами, ведущими к ста новлению современного индустриального общества, отнюдь не безболезненного во всех отноше ниях – геополитическом и внутриполитическом (через периоды кризисов и утраты положения ре гионального или мирового лидерства), культурном и психологическом (через кризисы идентично сти и периоды роста коллективных фобий и фрустраций), социальном (через глубокие социальные потрясения, связанные с глубинной трансформацией общественной системы). Заменить этот про цесс трансформации не представляется возможным никакими «системами международных отно шений».

Одним из ключевых в рассуждениях геополитиков является понятие «национальный инте рес» и/или «национальная безопасность». Так, А.А. Тушков в споре с западными концепциями ин теграции стремится доказать факт существования национальных интересов и обосновывает необ ходимость данного понятия и данного дискурса [Тушков 2010б]. Автор констатирует, что «для определения национальных интересов необходимо исходить из позиций национально государственных интересов (наций-государств)» [Там же, с. 522]. Далее государственническая по зиция смягчается поворотом в сторону свободы личности. Под национальными интересами России автор понимает «свободу, процветание и безопасность нации, ее индивидов и сообщества в целом, т.е. совокупность сбалансированных причинно обусловленных потребностей и неотъемлимых ценностей личности, общества и государства…» [Там же]. Принимать или не принимать геополи тику национального государства, в число ценностей которого свобода и достоинство личности не входят? Интересно, что южное направление российской геополитики в трактовке данного автора обнаруживает серьезные, мы бы сказали, сущностные противоречия. Одним из интересов России автор считает «сохранение мира и стабильности в Кавказском регионе, построение отношений между Россией и закавказскими государствами на основе взаимного учета интересов», «разреше ние конфликтных ситуаций с Грузией», но при этом не последним в списке «интересов» значится «поддержка пророссийски настроенных сил в Южной Осетии и Абхазии» [Тушков 2010а, с. 533].

Следующая работа дает представление о том, насколько далеко от реальности могут нахо диться геополитические исследования трансграничья. «Россия уже сегодня и лично сам Путин яв ляет пример чести и стремления к справедливости в международных делах», пишет автор [Жамса ранов 2006, с. 82]. Он рассуждает о геополитических процессах с точки зрения принципа «спра ведливости», но принцип этот понимается исключительно с позиций перераспределения мирового богатства. В частности, автор пишет о том, что будет, если Европа, «привыкшая к очень высокому уровню жизни, не пожелает поделиться частью своего довольства» [Там же]. Очевидно, что и этот автор, и значительное число других даже не ставят вопрос об источнике происхождения этого «высокого уровня жизни», равно как о природе социально-исторических трансформаций, об их факторах. Мировая экономика в этих представлениях является в виде некого пирога, который нужно правильно («справедливо», «праведно», «в соответствии с истинными духовными ценно стями», «в интересах трудящихся») поделить, и в этом заключается решение проблемы. Отрица тельные коннотации в адрес наличного миропорядка – «несметные богатства», «золотая элита», «абсолютное равнодушие к судьбам остальной части мира» и т.п. – свидетельствуют о сильной идеологической интоксикации, которая не позволяет даже приблизиться к научному пониманию проблемы. Ясно, что такая региональная интеграция (о ней заявлено в названии работы) превра щается в свою противоположность – государственную централизацию, которую возглавляет спра ведливый и мудрый лидер, стремящийся повернуть глобальный процесс в «правильном» направ лении. Регионализация, объективно требующая становления общества индивидуальной ответ ственности, сводится к тому, что богатый Запад должен поделиться с бедными странами, а Москва должна позаботиться о периферии.

Идеологические штампы и мифы о «золотом миллиарде» и его несметных богатствах по прежнему сильны в посттоталитарной России, и на данном конкретном примере видна их «рабо та». Они не просто препятствуют научному исследованию проблемы, они исключают его. Но, по вторим, речь идет не только о научном освоении действительности. Охватывая значительное чис ло людей, эти мифы обретают «материальную силу», а в совокупности с почти неограниченными природными ресурсами порождают соответствующие проблемы российского общества.

Справедливости ради следует признать, что в нашем распоряжении имеются реальные оценки геополитического положения России в восточном трансграничье и вполне адекватное по нимание геополитики как фактора общественного развития. Это работы, вносящие большой вклад в преодоление привычных штампов и мифов, поскольку их авторы ставят проблему достаточно объективно.

Так, В.В. Желтов утверждает, что война как способ решение политических и геополитиче ских проблем уходит в прошлое, она теряет нравственную легитимацию, превращается в крими нальное действие [Желтов 2010, с. 64]. Автор связывает это с процессами демократизации. «Ныне границы призваны соединять людей, нации, сообщества», «границы должны становиться симво лами, а не барьерами» [Там же].

Л.Н. Гарусова подчеркивает опасность сырьевой направленности экономики, и что очень важно – роста антизападнических и антиамериканских настроений. «Если Россия останется в пле ну антиамериканских иллюзий и настроений, то она отстанет от процесса конструктивного взаи модействия с США и Западом в надежде укрепить дружбу с Китаем. Это уменьшит конкурентные преимущества России и ослабит ее политические позиции, в том числе в Восточной Азии» [Гару сова 2010, с. 193]. При этом справедливо отмечается, что по мере укрепления экономических и политических позиций КНР интерес к России будет неуклонно снижаться. Не исключено, что Рос сия окажется на большем расстоянии от Запада и США, чем современный Китай, и никакие анти американские лозунги этого положения не выправят.

Эти суждения способны, на наш взгляд, развеять иллюзии сторонников военного и полити ческого сотрудничества России с Китаем против Запада и США. Данные иллюзии являются про изводными от наиболее часто проводимой идеи, напрямую связанной с отождествлением Запада с Врагом – идеи переориентации российской внешней политики с Запада на Восток [Ермолаев 2010;

Тулохонов 2010;

Цыганков 2003;

Шинковский 2006]. Представляется, что предсказанное Л.Н. Га русовой во многом уже сбылось, и по ряду существенных показателей, в том числе в плане ста новления постиндустриальной экономики, Китай далеко обогнал Россию. В этой связи важно по кончить еще с одной иллюзией – иллюзией безоговорочной заинтересованности Китая и других стран Востока в союзе с Россией. Учитывая стремительно нарастающее технологическое, эконо мическое, а не за горами и научное отставание России, сомнительно, что военно-стратегический союз с ней так уж привлекателен для Китая, особенно в виду наличия в России огромных запасов сырья и ресурсов. Это, конечно, наихудший сценарий развития событий, но не напоминает ли се годняшняя Россия Османскую империю XIX – начала XX века, когда никто из европейских дер жав не стремился связывать себя с нею союзническими обязательствами ввиду перспективы ее бу дущего раздела? И здесь, все дальше вступая в противоречия с Западом, не попадает ли Россия в «восточную ловушку», когда она окажется один на один с экономически и военно-политически мощным Китаем, гегемоном азиатского континента, да еще и вне западной системы ценностей?

Здесь важно подчеркнуть и то, что автор не стремится отводить геополитическому фактору внимания больше, чем он того заслуживает, и говорит о необходимости продолжения в России рыночно-демократических преобразований [Гарусова 2010, с. 194]. И здесь хотелось бы привести еще одно соображение. Если Россия не в состоянии конкурировать с Западом ни в одном из сег ментов мирового рынка, и именно потому отечественные стратеги упорно пытаются переориенти ровать ее на Восток, то откуда взялась иллюзия, что конкурировать с восточными, а особенно дальневосточными субъектами мировой экономики, такими как Китай, Япония, Южная Корея, бу дет легче? От внимания геополитиков, на наш взгляд, ускользнул тот факт, что капитализм, от ко торого бежит Россия с Запада, давно стал принципом глобального сотрудничества на Востоке, и восточные страны показывают в этом взаимодействии очень и очень большие способности.

В целом же, в силу всех вышеуказанных причин, среди которых наиболее важной является подмена теоретизирования привычными штампами геополитики, выводы в большинстве работ предсказуемы, если не сказать банальны, и мало отличаются от популистских заявлений в госу дарственных средствах массовой информации: для исправления ситуации нужно увеличивать уро вень благосостояния населения, справедливо распределять доходы от продажи ресурсов, государ ство должно обеспечить экономический рост и безопасность. Возникает вопрос – зачем нужно научное исследование того, что является очевидным на обыденном уровне?

Критический анализ геополитического направления исследований трансграничья мы бы хотели закончить работой, отличающейся высоким научным уровнем [Розов 2006]. Автор стре мится дать анализ и оценку современным тенденциям в российско-китайском трансграничье, тео ретической и методологической базой выступают работы в области исторической макросоциоло гии и теоретической истории. Отталкиваясь от обобщающих концепций западных социологов в области геополитики [Стинчкомб 2003;

Коллинз 1998], автор призывает рассматривать феномен трансграничья в контексте «большой истории». В наиболее общем смысле трансграничье предста ет у него как «регион, объединяющий приграничные области двух и более государств в условиях тесного многостороннего взаимодействия» [Розов 2006, с. 109]. Появление этого феномена он свя зывает с возникновением на политической карте мира национальных государств, приводит ряд ис торических аналогий российскому трансграничью. Далее, основываясь на идеях и метафорах Цымбурского («острова», «твердые платформы», «материки», «проливы», «лимитроф») [Цымбур ский 1993], он вводит исследование в сферу геополитики, предлагая использовать в качестве тео ретической и методологической базы современные наработки в области исторической макросо циологии. Оценивая ситуацию в российско-китайском трансграничье как «не повод для паники и уж конечно не для закрытия границ, но для серьезной тревоги и вдумчивой геополитической экс пертизы любых решений» [Розов 2006, с. 111], автор пишет о том, чего делать нельзя, и что сде лать желательно.


Главная идея, которая делает его рекомендации нетривиальными, и, скажем больше, непо пулярными – укрепление связей с Западной Европой, включая совместное освоение природных ресурсов, наведение коммуникаций, которые соединили бы собой Западную Европу и Россию на дальневосточных рубежах и в Сибири в единое целое и составили бы некий противовес нараста нию влияния Китая. Попутно затрагиваются геоэкономические и геокультурные аспекты. Смысл последнего состоит в том, чтобы российско-китайское трансграничье стало форпостом «великой русской и великой европейской культуры» [Розов 2006, с. 113].

3.3 Механизмы негативной мобилизации в массовой культуре Наиболее часто воспроизводимый механизм негативной мобилизации в этой области куль туры – патриотизм и тема Великой отечественной войны. Борьба за историю как средство обосно вания определенного пути развития общества (в данном случае – его отрицания) достигает своего максимального размаха. Можно сказать, что российское общество продолжает воевать. Находясь в состоянии кризиса идентичности, российское сознание все чаще обращается к прошлому.

Кризис идентичности обнаруживается в почти маниакальном обращении к теме войны, ко торая нужна современному российскому сознанию и без которой он не видит смысла своего суще ствования. Прошлое здесь наполняет значимостью современность («нам есть, чем гордиться»), точнее, даже подменяет ее, поскольку подлинная значимость – реальные достижения в науке, культуре, экономике – отсутствуют. Иначе говоря, апелляция к прошлому, как правило, являюща яся его идеализацией, выполняет компенсаторную функцию. Она восполняет отсутствие полноты жизни современной. Одновременно активизируется другой ключевой механизм негативной моби лизации – образ врага, т.к. на данный объект национальной гордости – «нашу историю» – кто-то посягает. И мы говорим здесь не только о политическом кризисе, кризисе легитимности власти, которая, не имея реальных успехов, вынуждена мифологизировать прошлое и выступать его за щитником от всякого рода посягательств. Речь идет о совокупной социальной стратегии.

При этом поведение российского общественного сознания напоминает поведение подрост ка, испытывающего возрастной кризис идентичности. Никто не обращает на него внимания, ка жется, что жизнь проходит мимо. Ведь любое существование является нам только в системе от ношений;

человек существует только тогда, когда его замечают. Но современный мир выстроен так, что замечают того или иного актора социального действия только в том случае, если он вно сит более-менее серьезный вклад в мировое социокультурное производство, а сделать это непро сто. Тогда и предпринимаются действия, чтобы его «заметили».

Мы видим, что имеем дело не просто с преодолением кризиса идентичности, который мож но было бы назвать «болезнью роста». Роста нет, есть только болезнь, следовательно, перед нами – контрмодернизационная стратегия. Поэтому совершенно не случайно популярными в обществе становятся не все достижения российской истории, например, не «золотой век» русской культуры, а такие успехи, как социалистическая индустриализация, победа в Великой отечественной войне, которые стали результатом гибели большого количества людей, мобилизации за счет подавления человеческой личности и свободы. Особенно показательны здесь результаты голосований в раз личных ток-шоу по историческим и политическим проблемам, например, в известном телепроекте «Суд времени».

Следует отметить трансформацию в кинематографе во второй половине 1980-2000-х гг. от постановки нравственно-исторических и социально-нравственных проблем в 80-90-х гг. («Холод ное лето 53-го», «Утомленные солнцем», «Маленькая Вера» и мн. др.) к «снятию» этих проблем борьбой с общим врагом («Штрафбат», «Апостол», «Утомленные солнцем-2»). Со всей очевидно стью просматривается эта динамика на примере популярных фильмов, таких как «Брат» и «Брат 2». Если в первом имеется некоторая постановка этического вопроса – как жить человеку в обще стве постсоветской России, то во втором вопрос уже не ставится, на него дается очень неглубокий и примитивный ответ – источник зла за океаном.

Разумеется, здесь, в «тренде» Великой отечественной войны, тоже наличествует стремле ние власти обрести легитимацию за счет приобщения к победе советского народа над фашизмом.

Это касается и помпезного празднования 9 мая, и многочисленных обещаний позаботиться о вете ранах, и огромного количества фильмов о войне, снимающихся при поддержке бюджета. Однако при этом нельзя сказать, что мотив исключительно политический. Полагаем, неофициальный «за каз» на такого рода продукцию идет снизу, от самого общества, испытывающего на фоне отсут ствия экономических и иных успехов глубокий экзистенциальный кризис. Главный вопрос, кото рый сегодня интересует российское общественное сознание – куда идти? Ответ на него то и дело находят в прошлом, и прежде всего в том, чем российское общество привыкло гордиться. Наибо лее ярко этот неглубокий поиск демонстрируют такие фильмы, как «Мы из будущего» и «Туман».

Их герои – люди никчемные и пустые, а порой и просто безнравственные, – попадая в обстоятель ства Великой войны, обретают и смысл жизни, и силы, и совесть. Вывод неутешителен: чтобы быть честными, любить родину и не совершать низких поступков, необходим Враг и война с ним.

Зачастую авторы подобных произведений не проходят мимо столь характерного для массо вой культуры приема, как упрощение. Именно так режиссер последней экранизации повести Н.В.

Гоголя «Тараса Бульба» усилил действие образа Врага убийством матери Остапа и Андрия. При этом нам приходилось слышать мнение, что этот весьма примитивный прием является удачной (!) режиссерской находкой. Налицо не просто усиление влияния образа Врага и использование для его создания старых, классических образцов литературы, а их явное упрощение. Если у Гоголя, даже при всем его радикальном русско-православном патриотизме все же есть рассуждение, по становка проблемы, в фильме уже никакой проблемы нет, а есть четко определенный враг. И в этом случае даже рассуждения Андрия о «своих» и «чужих», которых тоже нет в повести, сводят ся к нулю вышеуказанной сценой. После нее поступок Андрия становится явно предательским, а не наталкивающим на какие-либо размышления.

Возникает еще один, важный на мировоззренческом уровне вопрос: имеем ли мы в данном случае дело с патриотизмом? «Казенный патриотизм» обесценивает саму идею патриотизма, лю бовь к родине перестает быть тем, что она есть – индивидуальным эмоциональным переживанием, идущим из глубины души. А в сочетании с современными средствами массовой информации, с их коммерциализацией, он закладывает в сознание людей очень странные комбинации идей. Так, по мере приближения Дня Победы увеличивается количество фильмов и сюжетов о войне по телеви дению, но все они включены в общие, разумеется, в подавляющем большинстве развлекательные, программы, следовательно, не могут восприниматься серьезно. Так, на Пятом канале заставка «Родное кино» (кино о Великой отечественной войне) в доли секунды сменяется рекламой раз личных товаров, разумеется, преимущественно западных. Сложно представить себе сознание мало читающего или не читающего вовсе ребенка или подростка, перед которым калейдоскопически проносятся картинки военного подвига народа, различных ток-шоу и реклам гигиенических про кладок и нижнего белья. Почти ни у кого уже не вызывает вопросов георгиевская ленточка на зер кале иностранного автомобиля, а тем более Мерседеса или БМВ. 9 мая 2011 года на канале СТС трансляция «минуты молчания» («памяти героев, павших в борьбе с фашизмом») была вставлена в программу между двумя частями фильма «Трансформеры».

Разумеется, и здесь, и во всех других случаях необходимо говорить о комплексе обстоя тельств. Налицо не только негативная мобилизация, но и явное снижение интеллектуального уровня образцов массовой культуры. Особенно это касается телевидения и кинематографа. Со вершенно не случайно многие авторы – социологи, философы, культурологи – поднимают сегодня проблему культурного коллапса, культурного вакуума современной России. Многие из них отме чали и отмечают полное отсутствие всяких перспектив развития, модернизации российского об щества именно в связи с его культурно-нравственным состоянием.

В то время как современная российская культура и ее недавнее прошлое – советская – в со держательном смысле не может предложить ничего, отрицается и та система ценностей, которая является своего рода очагом модерна. Обратимся к интересному примеру. Телевизионная про грамма Первого канала 31.12.2009 г. в программе «Новости» включала сюжет о фильме-сказке «Морозко». Ведущая говорила о том, как популярна она в России и странах Восточной Европы и как не понимают ее американцы с их рационализмом и прагматизмом. Последние якобы не в со стоянии понять поступки героев сказки. Но вслед за этим по программе шел американский мульт фильм «Ледниковый период», несущий, как показывает аксиологический анализ, целый набор традиционных ценностей, включая такие, как дружба, взаимопомощь, ответственность за судьбу близких.


Полагаем, что результаты анализа и других современных российских и западных фильмов для детей («Гарри Поттер», «Властелин Колец», «Книга мастеров») на предмет наличия новизны и оригинальности, ясных представлений о системе основополагающих ценностей, целостности или фрагментарности/компилятивности, отсутствия крайностей, надрыва, истерии будет не в пользу отечественного кино. Мы полагаем, это не случайно, поскольку в конечном итоге имеем дело с кризисом культуры как неспособностью воспроизводить новые образцы, следовательно, с отсут ствием развития самого общества. Вопрос же о том, не связан ли с этим социокультурным коллап сом рост популярности советских культурных образцов – риторический.

Если исходить из того, что в качестве конкретных культурных образцов мы имеем дело в конечном итоге с языком культуры, то очень уместно вспомнить о сущности взаимодействия язы ка с самой социальной деятельностью. Без социальной динамики нет развития языка, и динамика должна быть позитивной. «Негативная» – это как раз та, что связана с возрождением советских культурных образцов, соответствующих культурных ценностей и, следовательно, смыслов нега тивной мобилизации, мобилизации «против». Это как раз то, против чего выступает М. Мамарда швили, настаивая на необходимости отказа от «советского» языка, целиком состоявшего из «не подвижных потусторонних блоков, не поддающихся развитию», «языковых опухолей, которыми нельзя было оперировать» [Мамардашвили 1991]. Однако не язык меняет общество на поворотных моментах истории, каким является модернизация, а общество – язык. Стагнация языка есть свиде тельство стагнации общества. Для того, чтобы преодолеть стагнацию языка, необходимо преодо леть стагнацию общества: «…язык всегда останавливается в своем развитии, как только нация в целом перестает жить деятельной внутренней жизнью в качестве массы, в качестве нации» [Гум больдт 1985, с. 289].

Коллапс современной российской культуры есть результат отсутствия социальной динами ки. Социальная стагнация порождает культурную стагнацию. Если нет динамичного развития об щества, смены его форм и каждодневного решения нравственных вопросов, и именно позитивно го, т.е. открывающего новое состояние, то бессмысленно ждать производства новых культурных образов. При этом только то может называться «позитивным» решением проблемы, что открывает дорогу новому. В противном случае преобладающей формой культуротворчества будет фрагмен тарное и/или полное воспроизводство старых форм (рецидив советской культуры и «фрагменты культуры» Б. Дубина), либо культуротворчество (культурогенез) будет замещено культурной диффузией, что, собственно, и происходит теперь с нынешней российской культурой.

Сам механизм культурной динамики, в данном случае культурогенеза и культуротворче ства, заключается в каждодневном решении социальных противоречий, а не их отрицании или бегстве от них. Модернизация по капиталистическому пути означает каждодневную, ежесекунд ную постановку нравственных вопросов и каждодневное, ежесекундное их решение конкретными людьми, втянутыми в эти отношения. Не уход от них в «коллективистический рай», не игнориро вание, а именно каждодневное решение каждым из людей. И именно в этом состоит социальная динамика, переходящая в культурное творчество. Отсюда очевидно, к чему должна была привести попытка единомоментного решения проблемы общественных противоречий: к стагнации сферы культуротворчества, не говоря уже о других последствиях.

Отчет по обобщению и оценке результатов исследований Обобщение результатов исследования Обобщение результатов первого и второго этапов исследования (см. п. 1 отчета за 3-й этап) и 3 этапа философской части исследования (см. п. 2-3 отчета за 3-й этап) позволяет говорить о наличии в современном российском обществе тенденции негативной мобилизации, понимаемой как стратегия контрмодернизации, избираемой обществом в условиях культурного кризиса. По следний трактуется как кризис модернизации, т.е. кризис, порожденный несоответствием совре менной российской культуры объективным задачам модернизации как магистрального пути ста новления современного общества. Данная стратегия обнаруживает себя как в тенденциях социаль ного, экономического и политического развития России [Трубицын 2010а, 2010б], так и в совре менных культурных текстах [Дорогавцева 2010а, 2010б]. Социально-философское исследование проблемы модернизации России позволяет утверждать, что данная стратегия является субъектив ным компонентом механизма контрмодернизации.

Трактовка контрмодернизационного механизма вытекает из понимания модернизации как интенсификации экономики и общественных отношений, необходимость которой приходит толь ко по наступлении кризиса старого – экстенсивного – способа производства, причина которого но сит социально-экологический характер. Предполагается, что в данном случае необходимо диффе ренцировать факторы модернизации/контрмодернизации, выявляя в ее механизме объективную и субъективную стороны.

Объективный механизм может быть описан при помощи таких теоретических конструктов, как «стесненность», «сжатие», «социально-экологический кризис». Они указывают на то, что ре сурсы и территории являются не косвенным, не сопутствующим, а прямым фактором модерниза ции. Важнейшим ее аспектом является интенсификация общественных отношений, включая тех нологическую (индустриализация), социально-экономическую (становление капиталистических отношений), социальную (утверждение индивидуалистического общества), культурную (децен трализация, деидеологизация и разгосударствление сферы производства образцов), политическую (демократизация, либерализация), административную (децентрализация исполнительной власти, федерализм) стороны.

Объективный механизм модернизации/контрмодернизации действует независимо от обще ства и его устремлений, выраженных в государственной политике. Дефицит природных ресурсов и территорий по отношению к потребностям общества есть необходимая, но не достаточная причи на модернизации. Он отвечает за необходимость ее наступления, но ни в коей мере не удачного завершения. Даже при наличии этой объективной предпосылки все будет зависеть от действия субъективного механизма – поведения общества, состояния его культуры, геополитического по ложения и прочих обстоятельств и факторов. Действие данного – субъективного – механизма контрмодернизации можно описать при помощи таких понятий, как «интенсивная и экстенсивная доминанты развития», «интенсивная и экстенсивная динамические стратегии», «адаптационный и эволюционный типы развития цивилизаций», «долговременные стратегии», «габитус», «установ ка», «негативная мобилизация», «негативная идентичность», а также таких метафор, как «колея», «перевал».

Предельно формализуя имеющиеся данные, мы имеем основания определить данный меха низм как социокультурную субсистему общества, находящуюся внутри всей общественной си стемы, представленную определенными социальными акторами (классами, стратами, группами, конкретными лицами), идеологиями и культурными образцами, тяготеющую к прежним принци пам, механизмам и структурам организации общества, и возвращающую их к жизни при опреде ленных условиях.

Соотношение и действие этих обстоятельств и факторов в разных вариациях подчинено в конечном итоге закономерности: действие субъективного механизма не может подменить собой объективного. Если нет дефицита природных ресурсов и территорий, выраженного в кризисе ста рого – экстенсивного – способа производства, то действие социального и политического субъекта, даже при его стремлении к модернизации, к модернизации не приводит. Без экономической (как технолого-экономической, так и социально-экономической) интенсификации модернизация не происходит.

Соотношение действий объективного и субъективного механизмов модерниза ции/контрмодернизации обусловлено действием закона минимальной трансформации, который гласит, что, в силу естественного сопротивления общественных форм изменениям, в процессе раз вития всякое общество трансформируется ровно настолько, насколько это необходимо для его дальнейшего существования.

Объективным фактором, сдерживающим модернизацию России, равно как и конечной при чиной периодических срывов модернизации России является наличие огромных запасов природ ных ресурсов и географического пространства, не обуславливающих необходимость перехода к более интенсивной стратегии хозяйствования и организации общественной жизни. Данная причи на реализуется посредством субъективного социокультурного механизма, который всякий раз на очередном витке относительно удачно начатых либеральных преобразований (1861 – 1917 гг., 1985 – 1999 гг.) производит реакцию и «откат» к прежней форме организации общества и произ водства. Есть основания полагать, что этот процесс тождественен процессу «реставрации азиат ского способа производства», что вытекает из попытки рассмотрения социально-исторической ди намики России в контексте социально-политической и социально-экономической истории стран Востока [Трубицын 2010в]. В ходе осуществления этой попытки были обнаружены существенные сходства развития России с развитием т.н. «восточных гигантов» в эпоху средневековья и нового времени (Индия, Китай, Иран, Япония, Османская империя). Данный механизм (равно как и ре ставрация азиатского способа производства) неоднократно имел место в истории России и стран Востока, его действие связано со стратегией поведения общества, условно называемой «нега тивная мобилизация».

На первом этапе культурологической части была намечена общая методология исследова ния приемов репрезентации инакового / несистемного, уточнено содержание понятия «враг», вы делен ряд функций образа врага в тексте, подвергнуты анализу ведущие приемы его конструиро вания. Все это легло в основу примененного на последующих этапах алгоритма анализа и интер претации культурного текста.

Для получения ясного представления о картине реальности, конструируемой текстом, ока зался необходим анализ идеологем (мифологем), обнаруживающихся в текстах, определение их функций, способов репрезентации Я и Другого, а также выяснение того, что именно в Другом вос принимается как враждебное, как сопоставляются свои и чужие нормы и ценности, какова мо дальность высказываний.

На втором этапе культурологической части исследования были подвергнуты анализу тек сты, предположительно являющиеся носителями комплекса идеологем / мифологем негативной мобилизации. Основным объектом анализа выступил популярный советский исторический роман как глубоко идеологизированный текст, построенный на распространенных мифологемах тотали тарной культуры. Задачей текста такого рода является легализация определенного видения исто рии [Дубин 2004], что делает его одновременно отражением и важным средством формирования тоталитарного мировоззрения. В ходе исследования были выявлены механизмы негативной моби лизации в идеологическом тексте, установлена антимодернизационная направленность тоталитар ного мышления. Тоталитарный текст был охарактеризован как не только активно формирующий образ Врага, но и как отрицающий ценности современного общества и представляющий картину мира маргинальной группы.

С целью установления наличия тенденций негативной мобилизации в современной культу ре (на примере молодежной среды), было организовано анкетирование студентов ЗабГГПУ. Ре зультаты анкетирования, в процессе которого учащимся предлагалось либо согласиться с рядом стереотипных утверждений, либо отвергнуть их, демонстрировали высокий уровень стереотипи зации в восприятии молодежью реальности, готовность к некритичному восприятию идеологем, тенденцию к оценке инакового как враждебного (наличие элементов негативной идентификации).

Полученные данные, позволяя делать предварительные выводы, указывают на необходимость проведения в дальнейшем более глубокого социологического и культурологического исследова ния в данной области.

В ходе заключительного этапа исследования были установлены некоторые закономерности конструирования образа Другого в посттоталитарной культуре, в первую очередь связанные с формированием негативных стереотипов и образа Врага. Было выявлено наличие ярко выражен ных антимодернизационных тенденций в современных текстах, указывающее на стремление к ре ставрации тоталитарного общества и отторжение изменений как первостепенные причины совре менного культурного кризиса.

Обобщение результатов культурологического исследования позволяет сделать выводы о степени распространенности тенденции негативной мобилизации в культурном пространстве со временной России, прежде всего в области гуманитарного знания.

Обобщение результатов синтеза социально-философского исследования и культурологиче ского позволяет утверждать о совпадении содержания идеологии контрмодернизации и негатив ной мобилизации, что вытекает из наличия в образе Врага – одного из главных компонентов нега тивной мобилизации – черт общества модерна [Дорогавцева 2010а, 2010б]. Развернутый анализ текстов современной российской культуры, затронувший все наиболее значимые сферы жизни общества (политику, массовую культуру, науку и образование), позволил подтвердить выдвину тое главное предположение – гипотезу негативной мобилизации как сущностной контрмодерни зационной стратегии, а также подтвердил ряд других тезисов:

О природе происхождения данной стратегии, о том, что образ Врага не только явля 1) ется средством манипулирования общественным сознанием и легитимации власти, т.е. спускается «сверху», но и формируется самим обществом «снизу». Он только тогда формируется сверху и только в том случае эта стратегия власти имеет успех, когда она востребована в «низах».

Образ Врага является не просто защитным механизмом на уровне коллективно 2) психического, порожденным кризисом идентичности и/или временной социальной деструкцией, а осознанно избираемой стратегией, т.е. главным компонентом негативной мобилизации как страте гии контрмодернизации.

Это требует более серьезного к нему отношения, т.к. он является не «болезнью ро 3) ста», а причиной «болезни». Он компенсирует не утрату идентичности и постимперское разочаро вание и уныние, а подменяет собой реальное развитие общества, исключает его за счет демоти вации активной созидательной деятельности и отмирания саморефлексии.

Выявленные в ходе исследования культурные механизмы негативной мобилизации, 4) – «патриотическая» идея, идея «особого пути» развития России, идеализация прошлого, лозунги и идеи «сильной власти», «суверенной демократии», «стабильности», «социального государ ства», концепция «устойчивого развития» – имеют одновременно и содержание, прямо противо положное задачам модернизации. Было доказано, что они не просто совпадают, но одно является функциональным механизмом другого.

В силу вышесказанного оценка результатов исследования может быть озвучена как поло жительная.

Подтверждение достоверности На достоверность указывает частичное совпадение полученных результатов с результатами ряда других исследований современного российского общества и культуры, использование в каче стве идейной, теоретической и методологической основы трудов и положений известных и обще признанных научных авторитетов в области философии, культурологии и социологии культуры, эмпирической и теоретической истории, исторической макросоциологии, филологии и лингвисти ки. Результаты исследования опубликованы и находятся в открытом доступе в журналах ВАК («Гуманитарный вектор»), в изданиях РАН («Социс»), в ведущих изданиях страны по направлени ям наук («Вопросы культурологии», «Полис», «Философские науки»).

Рекомендации к педагогическому использованию Результаты исследования в социально-философской части вошли в программу учебных курсов «Проблемы модернизации незападных стран» (квалификация – бакалавриат, специальность «Культурология»), «Основные тенденции и проблемы развития теории и истории культуры» (ква лификация – магистратура, специальность «Педагогическое образование», магистерские програм мы «Философско-культурологическое образование», «Художественно-культурологическое обра зование»). Результаты исследования использованы при составлении учебно-методического посо бия «Проблемы теории и истории культуры» [Трубицын 2010] для учащихся магистратуры по направлению «Педагогическое образование», магистерских программ «Философско культурологическое образование», «Художественно-культурологическое образование».

Изучение студентами таких проблем, как динамика культуры, типология и морфология культуры, культурная политика, а прежде всего – проблемы состояния культуры современного российского общества и проблемы его модернизации невозможно без ознакомления с понятиями «негативная идентичность», «негативная мобилизация», «коллективный цинизм», без их концеп туализации на философском уровне и на уровне конкретного культурологического исследования в текстах. Рекомендации и основные понятия вошли в вышеуказанное пособие и программы. Ис пользование результатов исследования требует:

1) ссылок на работы, опубликованные в научных изданиях [Трубицын 2010а, 2010б, 2010в], рекомендации их в качестве основной или дополнительной литературы к курсу;

2) коллективного обсуждения проблем, обозначенных в данных работах, и самих работ на семинарских занятиях, использование этих материалов при написании курсовых и дипломных ра бот и магистерских диссертаций;

3) использования учащимися магистратуры по специальности «Педагогическое образова ние» данных материалов при разработке учебных курсов в рамках школьной программы обучения при прохождении практики;

4) практической (лабораторной) работы учащихся магистратуры и бакалавриата с куль турными текстами (современных российских СМИ, учебников и пособий, политических программ партий и др.) с целью выявления элементов негативной мобилизации;

5) практической работы учащихся по анализу и оценке реальной ситуации в современной российской культуре, социальной, экономической и политической сферах.

Результаты культурологического исследования текстов отечественной культуры могут найти применение не только в области культурологического знания, но и в филологических дис циплинах (филологический анализ текста, интерпретация текста), этике, межкультурной комму никации. Возможно использование результатов исследования в учебном процессе в университете, при разработке соответствующих факультативных учебных курсов и курсов по выбору. Результа ты исследования уже нашли практическое применение при разработке учебных программ, лекци онных и семинарских занятий по дисциплинам «Проблема Другого в современной культуре (кур сы по выбору)», «Культура социальных групп и движений», «Межкультурная коммуникация».

Применение в учебном процессе предполагает в первую очередь ознакомление с теоретико методологическими основами исследования негативной идентификации, а также самостоятельный анализ и интерпретация студентами различных текстов с целью определения специфики констру ирования Своего и Чужого. Это может способствовать решению ряда воспитательных и развива ющих задач, повышая культуру чтения студентов, позволяя выйти на более высокий уровень по нимания текста, обучая критичному восприятию текстов и самостоятельному выявлению в них завуалированных идеологем и стереотипов.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.