авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«ЕВРОПЕЙСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЕвропЕйская пЕрспЕктива БЕларуси: интЕллЕктуальныЕ модЕли ВИльНюС ЕГУ 2007 г. УДК ...»

-- [ Страница 6 ] --

В первом кадре звёзды Евросоюза, как диск восходящего солнца, подвешены в мрачном «изначальном хаосе» с мерцающими точками и тревожными споло хами тёмно-синего света (напоминающими цвет ночи в триллерах). Застрявшее на горизонте новое «солнце» не в си лах наполнить мир стабильным све том. Это солнце «ущербное», с от сутствующим сегментом, оно так и не обретает полноту своей формы.

(В этом смысле телекартинка кон нотирует скорее с новым «закатом Европы», словно флаг Евросоюза с тяжкой медлительностью развева ется, мерно погружаясь во тьму.) Сами звёзды напоминают вырезанный тра Илл. 1 фарет, сквозь который струится свет:

они не столько светят сами, сколько заслоняют настоящий источник света, на ходящийся за ними, в своём вращении вокруг собственной оси и по часовой стрелке вокруг центра круга сдерживая и регулируя световой поток. (Илл. 1) В этом «доисторическом» пространстве раздаётся Слово, и в кадр вплывает текст. Слова плывущего в кадре текста, с одной стороны, проясняют идею фильма и параллельно служат подсознательным объяснением самой картинки – изна чально постулируемой тревожной неполноценности Единой Европы. В своём объяснительном движении снизу вверх они буквально затыкают «дырку в солнце» – отсутствующий сегмент в звёздном круге Евросоюза. (Илл. 2) Вот что «гласит» постоянно повторяемый эпиграф ко всему сериалу в целом и к каждой серии в отдельности: «Идея Единой Европы в последние десятилетия становится весьма популярной. Политики сходятся во мнении, что уравнове сить однополярный мир и конкурировать с мировым лидером – США – может только Европейский Союз. По аналогии его иногда называют Соединёнными Штатами Европы. Но Евросоюз весьма неоднороден. Быстрое расширение ЕС Белорусское телевидение: окно в Европу или зеркало для героя разделило его на два лагеря: на раз витые западноевропейские страны и новичков из Восточной и Централь ной Европы. “Здоровое дитя за один месяц не смогут выносить даже девять беременных женщин”, – так коммен тируют эксперты последнее расши рение ЕС, произошедшее в мае 2004 г.

Первые итоги жизни стран-новичков в Евросоюзе, провал единой Консти туции летом 2005 г., судьба общей Илл. денежной единицы “евро”, конкури рующей с американским долларом, – об этом в документальном сериале “Разъе динённые Штаты Европы”». Гипнотически плывущие в кадре слова, дублируемые чуждым любому сомнению голосом за кадром, как семена, падают и прорастают в визуально удобренной почве. Становится понятно, что «хаос» возник в резуль тате исходной травмы, задающей точку отсчёта повествования: одно «божество»

одержало верх, пожрало другое «божество», вместо инь и ян, земли и неба, света и тьмы, СССР и США – остался один термин оппозиции, мир стал дисбалан сированным, «однополярным». Отсюда базовая мотивировка всего хода пове ствования – необходимость «уравновешивания», восстановления утраченного баланса мировых сил.

Евросоюз вводится как неудач ный герой в этой мифологической повествовательной схеме. Он из начально не обладает самотожде ственностью – «весьма неоднороден»

(позднее мы увидим кадр с фрагмен тированной Европой в виде кубиков (илл. 3)), а значит, в соответствии с онтологическим аргументом, не вполне обладает и признаком бытия.

Илл. Он отчасти не существует, выполняя функцию «призрачного брата» (О. Ранк) некоего настоящего героя, который и восстановит глобальное равновесие и гармонию.

Визуальная тема ущербности, несостоятельности современного Евросоюза подхватывается и развивается вербально в терминах нездоровья – ЕС шифру ется в тексте как создание недоношенное, то есть изначально обречённое быть больным («здоровое дитя не родишь за один месяц»). К фразе «первые итоги Андрей Горных жизни стран-новичков» тут же прилагается слово «провал» (относящееся к Евро конституции). Вместе с этим «провалом» в качестве темы всего цикла анонсиру ется судьба европейской «общей денежной единицы», конкурирующей с долла ром. Идея Европы, таким образом, кодируется в сознании зрителя как создание неполноценного, нездорового единства, конкретным выражением которого выступает общность денег, а не общность людей. Последующие кадры празд нования вступления новых членов в Евросоюз сопровождаются развивающим эту идею комментарием. Сущностью торжественного момента, выдержанного в классическом европейском ключе с симфонической музыкой и фейерверками, объявляется неуклюжее мелкобуржуазное предательство неких революцион ных идеалов. Это предательство кодируется языком патриотической детской литературы сталинского СССР: «Восьмёрка мальчишей, окончательно растоптав ненавистные будёновки, отправилась в трудный путь за буржуинским варе ньем», – комментирует голос за кадром. Тезис о попранных идеалах, казалось бы, задаёт основу для принципиальной оценки новой Европы с совершенно особой точки зрения Беларуси. Однако «попранные идеалы» упоминаются лишь в форме ёрнического намёка (что это за люди в будёновках, за что они – в иде але – боролись?) в первый и последний раз. Все остальные упрёки и разоблаче ния будут касаться не самого факта смены будёновки на банку варенья, но того, что европейская «банка варенья» оказалась не полнее и не слаще собственной.

Белорусская идеология, раз за разом стремясь сходу сформулировать какое-то принципиальное антизападное различие, опереться на некое некапиталистиче ское прошлое, явно не находит точки опоры и сразу скатывается к сравнитель ной «аналитике» мелких выгод.

Симптоматично в этом контексте, что идея Соединённых Штатов Европы в фильме упоминается в связи с кем угодно (от средневековых королей до Чер чилля), только не с лениным, который своей работой О лозунге «Соединённые Штаты Европы» (1915), собственно, и утвердил её в политологическом оби ходе. Это вполне объяснимо, учитывая идеологическую прямоту ленинского марксизма, который последовательно называл любую попытку говорить от имени всего народа (а не от имени своего класса) буржуазной уловкой, а клю чевой революционной идеей объявлял фундаментальное изменение структур социально-экономического обмена (подрыв товарного фетишизма, а не про сто стабильную сытость). На фоне этих сильных теоретических тезисов цен тральные положения белорусской идеологии о «народности» и «социальной ориентированности» гегемонистского Государства своей блеклостью и бессо держательностью скорее разоблачают, нежели прикрывают мелкобуржуазную, чуждую любой революционности сущность существующего политического ре жима. В рамках белорусской идеологии марксизм становится особым объектом Белорусское телевидение: окно в Европу или зеркало для героя вытеснения: близким, но непонятным и поэтому опасным магическим предме том предков.

После невнятных отсылок к преданной революционной идее в сухом остатке остаётся только одно: основным фактором, движущим народы в Европу, является мелкая – неразумная, нерас чётливая в своей мелочности – ко рысть без примеси культурной тра диции или политических интересов.

Это тут же наглядно демонстрируется на примере литвы, в которой голос «за» единую Европу фактически поку пается всего за одну бутылку пива или пачку стирального порошка. (Илл. 4) Всё последующее развитие сериала превращается в сплошную калькуля Илл. цию: кто кому сколько дал и кто от этого выиграл – «старая» или «новая» Европа. Тщательно подсчитывается баланс субсидий и налогов, дотаций и упущенных выгод, доходов и косвенных убыт ков. Бесконечно перечисляется, что и насколько подорожало – от колбас до недвижимости. Монтажные перебивки считаемых на машине денег, денежные выкладки в комментариях автора, «простые люди», занятые подсчётом своих ку пюр и монет, – всё это образует основной лейтмотив фильма.

Начав со слабого тезиса о том, что «неизвестно чего больше – плюсов или минусов» от объединения для новичков Евросоюза, авторы фильма тут же уси ливают тезис. Для «простых людей» плюсов не обнаруживается вообще: рост цен – «катастрофичен», последствия расширения – «трагичны», в самом лучшем случае – в Единой Европе «ничего не изменилось». Ключевой приём визуальной репрезентации Европы на фоне такого комментария – монтаж живых общих планов городов и улиц, наполненных прогуливающимися «простыми людьми», и изображений властных институций. Европейские властные институты репре зентированы с помощью монтажных «двухходовок»: внешний вид властных учреждений стыкуется с картинами внутренней жизни в них. И внешний вид, и внутренняя жизнь в данном случае имеют специфический вид.

Снаружи европейская власть напоминает герметичные архитектурные ко коны, покрытые зеркально-стеклянным панцирем. (Илл. 5) Эти самодостаточ ные, глухие и слепые коконы возвращают внешнему миру его искаженные отра жения, не пропускают ничего извне и не выпускают изнутри. Моменты, точки и ракурсы съёмки подчёркивают безлюдность и пустоту вокруг европейских «оча гов власти». Время от времени у глухих зеркальных или каменных стен симво Андрей Горных лического центра Европы появляется отечественный журналист со своими комментариями. Это появление отсы лает к иконографии выхода рыцаря к неприступным стенам вражеской крепости, чтобы бросить вызов и проявить собственную храбрость.

Внутреннее пространство ев робюрократии геометризировано и пронумеровано, оно пропитано поэтикой тех безжизненных схем, Илл. 5 которые без всяких объяснений и комментариев разрабатывают политики и навязывают идущей где-то вдалеке от них жизни, с которой они никогда не смешиваются. (Илл. 6, 7) И внешнее и внутреннее пространство отмечено визуальными знаками власти – знамё нами, гербами, логотипами. Это как бы публично предъявляемые «благородные»

метки постмодернистского политического процесса, сутью которого является постоянное перераспределение невидимых для публики денежных потоков.

Собственно постмодернистская политика и сводится к тому, чтобы генериро вать и комбинировать эти внешние качества (цвета флагов, рисунки гербов, пар тийные логотипы, картинно правильные лозунги), чтобы прикрыть «скучную»

для массового зрителя (электората) силовую борьбу властных группировок за контроль над денежными потоками.

В итоге монтажный образ Европы складывается из аморфной массы обыва телей, безразлично потребляющих товары и услуги или высказывающих индиви дуальные жалобы (касающиеся наполнения собственного кошелька), и далёкой чуждой власти, находящейся где-то посреди этих масс. В центре воображаемой Европы, в некой зоне отчуждения от простых людей располагаются «ко коны» власти, внутри которых проис ходит комбинаторика знаков власти, а результаты лишь предъявляются публике. Простые люди уже ничего не понимают в этом политическом визуальном тексте – ибо его конеч ное содержание (содержимое ко шельков граждан) вполне автономно от формы. Визуальный текст вла сти – подвижные комбинации флагов Илл. Белорусское телевидение: окно в Европу или зеркало для героя и логотипов, схем и графиков, лиц и жестов политиков – служит скорее сбивающей с толку «легендой» к той карте повседневной экономической жизни, с которой блуждает на «мест ности» обыватель.

Беларусь же репрезентирована без посредников-журналистов в ка дре – она сама говорит за себя. Основ ное отличие в репрезентации ещё не вошедших в Евросоюз бывших стран Илл. соцлагеря и республик СССР – образы их близости к естественным источникам изобилия, органической «плодотворно сти» суверенитета. Экономическая жизнь представлена изобильными потоками естественных богатств: стали, хлеба, вина. (Илл. 8, 9) В то время как новые члены Евросоюза репрезентированы стерильными, автоматическими, «дегуманизиро ванными» пространствами перерабатывающей промышленности. (Илл. 10) Бе ларусь на телекартинке выглядит как маленькая восточно-европейская страна:

ратуша, католические храмы, двух-, трехэтажные предместья (президентский дворец является чуть ли не единственным советским сооружением, попадаю щим в кадр в данной монтажной нарезке). (Илл. 11, 12) Этот монтажный образ Беларуси, облик которой определяется исключительно городским духом XVII– XIX вв., сопровождается закадровым комментарием о том, что Беларусь давно «созрела» для Европы – и даже в большей степени, чем те постсоветские респу блики, которые надеются в обозримом будущем получить в ней место. Вышед шая в этом виде на поверхность вера в избранность обнажает парадокс, пита тельный для идеологического воображения: мы тем вернее причастны к Европе, чем менее она нам нужна.

Между репрезентированными таким образом Беларусью и Европой пролегает особая граница. Ключевые параметры воображения этой гра ницы задаются образами Игналин ской АЭС и старых бытовых вещей, перемещаемых из старой в новую Европу. Закрывающаяся Игналинская АЭС трансформируется в огромное захоронение радиоактивных отходов прямо на границе литвы и Беларуси, Илл. Андрей Горных куда, как полагают герои сериала, скорее всего будут свозить радиоак тивные отходы и из других стран Ев ропы. Поток вещей, бывших в употре блении в старой Европе – от одежды и бытовой техники до подержанных автомобилей, – движется к перифе рии новой Европы и оседает на её границах в виде свалок, от которых, таким образом, разгружается старая Европа. Такова отечественная версия Илл. 9 западного неоколониалистского ути литаризма, понимаемого в буквальном смысле как утилизация отходов за счёт новых территорий. Европа, таким образом, отделяется от Беларуси растущим валом из худших и опасных отбросов своей экономики, валом омертвевшей ма териальной цивилизации. Этот вал, помимо функций утилизации и освобожде ния жизненного пространства для старой Европы, играет также роль инертного «буфера», как говорится в сериале, между западной и незападной (Россия, Азия) цивилизациями. Беларусь, с советских времен сохраняющая, по словам авторов, «девственную чистоту» (очевидно, как в экологическом смысле, так и в смысле идейного пуризма), вынуждена со своей стороны подпирать этот буферный вал, чтобы поток западного подержанного ширпотреба, а вместе с ним и узко утили тарных западных принципов не вышел из своих берегов. За спиной же ЕС мая чит настоящий враг – безличный, милитаризированный, Единый: Соединённые Штаты Америки. (Илл. 13, 14) Это единство со знаком минус, которому вся Ев ропа не может противопоставить ничего существенного. Таков «видимый мир»

с точки зрения белорусской ТВ-идеологии. Попробуем указать на некоторые механизмы, которые задействованы для его конструирования.

Илл. Белорусское телевидение: окно в Европу или зеркало для героя Идеологическая проекция «Противоположность между индивидуальной психологией и социальной психологией (или психологией масс), кажущаяся на первый взгляд весьма значительной, – пишет Фрейд, – оказывается при тщательном исследовании не столь резкой».1 В нашем случае воображение белорусской ТВ-идеологии обнаруживает много общего с инди видуальной невротической фанта зией. Представленное выше видение Европы явственно содержит в себе свойства защитного механизма про екции, описанного в психоанализе.

При проекции определённые внутренние влечения и желания (ли бидо), ощущаемые как опасные и не возможные для субъекта, выносятся вовне и, найдя «подходящий» объект в реальности, заземляются на него. Илл. Фрейд выделяет две фазы проекции: «Первая осуществляет вытеснение и перевод либидо в страх, связанный с внешней опасностью. Вторая заключается в выдви жении всех предосторожностей и предупреждений, благодаря чему предотвра щается столкновение с этой опасностью, которая считается внешней»2. Наделяя внешний объект фобическим содержанием (переводя его в план воображаемых объектов), социальный идеологический субъект, так же как и невротик, разво рачивает вокруг него целую систему «предосторожностей и предупреждений», систему интерпретации этого объекта, объясняющую его опасность и пред писывающую способы её избегания (к чему, собственно, и сводится основной корпус идеологии). При этом тоталь ность, «стройность» и «непротиво речивость» системы идеологической интерпретации опасного объекта, с лёгкостью вписывающей любой но вый факт в свою систему в качестве подтверждающего аргумента, явным образом граничит с параноидаль ными симптомами: с чрезмерным, как говорят психоаналитики, увле чением интерпретаторством, весьма связным по форме, но неадекватным Илл. Андрей Горных в исходной посылке и направленным сугубо на объект фобии.

Без всяких полутонов и ис ключений – первый стилистиче ский признак идеологической про екции – белорусское телевидение, концентрированно отразившись в магическом кристалле нового жанра «документального сериала», изобра жает Новую Европу как опасный объ ект. Всё, о чем идёт речь в сериале, на Илл. 13 правлено в одну сторону, ложится на одну чашу весов, является бесконечным повторением одного и того же тезиса:

простому человеку жить в Новой Европе неуютнее, нестабильнее, беднее – ко роче, во всех смыслах слова, себе дороже. Сначала это сообщение в самых раз нообразных упаковках подаётся авторским голосом, ему вторят простые люди на улицах, затем то же самое и порой в ещё более примитивной форме повто ряют «эксперты» сериала3.

Понятен нехитрый агитпроповский расчёт на эффективность такого по вторения в отношении населения, в советские времена почти безгранично до верявшего печатному слову, а ещё недавно с таким же доверием относившегося к телевизионному слову реклам финансовых пирамид. В данном случае нам интересен сам идеологический субъект: в каком отношении он находится с ге нерируемым дискурсом, какие функции этот дискурс выполняет по отношению к этому субъекту. Под идеологическим субъектом здесь понимается собиратель ный образ человека, причастного к реальной власти в Беларуси и пытающегося так или иначе дискурсивно её легитимировать. Понятно, что сегодня во власти (и не только белорусской) находятся далеко не идеалисты, а, скажем, жёст кие прагматики. Понятно, что друг с другом они общаются на другом языке, отличающемся от того языка, на котором они разговаривают с «народом». Естественно, что львиная «доля» белорусского идеологического субъекта – это голый расчёт и техно логии (по ту сторону всякой «фило Илл. Белорусское телевидение: окно в Европу или зеркало для героя софии») удержания власти. Но психоанализ учит видеть человеческое в любом субъекте.

Можно предположить, что подобные идеологические продукты не менее, если не более, нужны как защитные механизмы для самих идеологов режима, этих невротиков-в-законе. Ведь, зомбируя население, они и сами постоянно переживают процесс «идеологического обращения»: ни один субъект не может опереться внутри себя на твёрдое ядро достоверности, делающее его убежде ния незыблемыми, а сознание счастливым. Он может это только имитировать с прогнозируемыми невротическими последствиями. Формула идеологического обращения проста, как тибетский молитвенный барабан, о котором говорит Славой Жижек в Возвышенном объекте идеологии: «Оставьте рациональную аргументацию и просто подчинитесь религиозному ритуалу, найдите забвение в повторении бессмысленных жестов, ведите себя так, как будто уже верите, и вера придёт к вам сама собой»4.

Вряд ли белорусские идеологи и их ближайшие социальные «собратья» (бю рократы и менеджеры среднего и высшего звена) одержимы идеей народного блага или верой в качественно иное Будущее так же, как ими были одержимы, например, первые большевики. По уровню благосостояния и стилю жизни они всё больше тяготеют к типичному буржуазному среднему классу (не считая еди ниц, которым дозволено быть «выше среднего» в буржуазном отношении). И народная стихия с её невзыскательными вкусами и «идеологией» мясомолочной стабильности, и тоталитарные фигуры правителей, позиционирующих себя как воплощение этой стихии, в принципе одинаково чужды для этого класса. Это становящееся классовое сознание, внутренняя «жизнь влечений» белорусской протобуржуазии всё чаще сталкивается с фрустрационными тупиками идентич ности. Навязчивые попытки стимулировать всенародную подозрительность, дистанцирование и уклонение в отношении Европы могут быть также поняты как формы психоаналитического отрицания, то есть негативного признания собственных бессознательных тревог. Иными словами, в результате проекции «Я ведёт себя так, словно опасность нарастания тревожного страха обусловлена не динамикой влечений, а внешним восприятием, и, стало быть, можно реаги ровать на эту внешнюю опасность попытками бегства, фобическим уклонением от “опасности”» (Фрейд З. Бессознательное. 1915)5. На наш взгляд, невозможно полноценное объяснение упорного, систематического «уклонения» от Европы (не прямой конфронтации или железного занавеса, а именно «уклонения»), ого ворок типа: «Я за цивилизованным миром свою страну не поведу», приписывае мых белорусскому президенту, и множества других симптоматических действий со стороны белорусского идеологического субъекта – без учёта подобных ме ханизмов проекции. Все комментарии и сама тематическая траектория сери Андрей Горных ала – из гущи европейский интеграционных процессов через анализ ещё неза тронутых этими процессами бывших советских республик к независимой ни от кого Беларуси – подчиняются логике уклонения от объекта, который обладает особой, зачаровывающей опасностью, в силу невозможности отойти от него на безопасную дистанцию.

В классической работе О. Ранка Миф о рождении героя анализируются архаические повествовательные схемы в качестве способов защиты от такого травматического объекта. Этот объект – прежде всего различные патерналист ские фигуры (тотем, отец и т. д.) – вызывает несовместимые амбивалентные чувства: благодарности и страха, гордости и стыда. Эти чувства испытываются и одновременно «разрывают» Я изнутри. Для разрешения этого противоречия воображение генерирует особый тип мифа о герое. В нарративной структуре такого мифа изначальный немыслимый травматический объект подвергается расщеплению. Так, например, патерналистский персонаж удваивается на при ёмного и настоящего родителя: на заботливого Отца и деспотичного Пресле дователя. В напряжении этого расщепления на месте травматического объекта генерируется мифологический сюжет о рождении героя, который сводится к следующей схеме: а) герой приходится сыном очень знатным родителям, но его рождение, по тем или иным причинам, становится нежелательным;

героя младенца преследуют, пытаясь лишить семейного очага и самой жизни, б) героя спасают и вскармливают люди низшего происхождения;

выросший герой со вершает подвиги, узнаёт о своём происхождении и возвращает себе своё по ложение. В эту схему укладываются самые разнообразные повествования – от драмы Царь Эдип Софокла и эпоса о Зигфриде до пушкинской Сказки о царе Салтане.

Белорусский идеологический миф постоянно отсылает к распаду СССР как космической драме утраты мирового баланса, как потере единой могуще ственной семьи. Патерналистская фигура «Москвы» в отечественном политиче ском бессознательном расщепляется на официальный Минск и официальный Брюссель. Официальный Минск выступает чем-то вроде любящего, но незнат ного приёмного родителя для бывших советских граждан. Функции коварного Преследователя в белорусском идеологическом мифе берёт на себя Брюссель, что особенно акцентирует сериал «Разъединённые Штаты Европы». Полити ческой сутью расширения Европы авторы сериала объявляют смену восточно европейскими странами «Хозяина» – Брюссель заступает на место Москвы. Ведь малым странам не выжить без Патрона, утверждается в фильме. Просто новый «союзный» лидер более хитрый и более мощный, нежели социалистическая Москва. Но, как отмечают эксперты сериала, современный Брюссель всё более походит на прежнюю Москву, а евробюрократия – на советскую номенклатуру:

Белорусское телевидение: окно в Европу или зеркало для героя та же командная система, избыточная формализация и мелочная опека, недемо кратичность и закрытость. Современная же Москва двоится в сознании белорус ского идеологического субъекта: с одной стороны, она выступает самым верным братом, чуть ли не близнецом Минска, с другой – в виде прочно окопавшихся в самом центре, в Кремле, антибелорусских сил она берёт на себя функции Пре следователя, пытающегося помешать восходящей славе Героя.

Вообще, идея Европейского Союза, его расширения в конечном счёте трак туется, с одной стороны, как несовершенное повторение опыта Советского Союза («у нас была гораздо более близкая и органичная интеграция между со циалистическими республиками»), с другой – как усугубление распада СССР.

Сериал полнится комментариями о том, что ситуация в расширенном Евро союзе похожа на ту, когда распался Советский Союз: раздрай и обнищание.

Идея Союза европейского парадоксальным образом предстаёт как второй и окончательный этап распада Союза социалистического. А Союз – это атрибу тивная форма социально-политического бытия вообще (и в частности, учиты вая существование заокеанского Недруга). Так что распад Союза – это коллапс самой социально-экономической структуры общества. Если при распаде Совет ского Союза в бывших союзных республиках (в данном случае упор делается на страны Прибалтики) закрылись крупные предприятия, то при вступлении в Европейский Союз, утверждают авторы сериала, в массовом порядке закрыва ются предприятия средние и мелкие, не выдерживая конкуренции. Если сначала были уничтожены колхозы и совхозы, потом сельские кооперативы, то теперь в странах бывшего соцлагеря, и особенно в бывших советских республиках, при шла очередь разорения индивидуальных фермеров.

Образ изначального, мощного и благородного Союза, таким образом, расщепляется на два «персонажа» белорусского идеологического нарратива.

Первый персонаж – Беларусь: скромно, но праведно живущий «простолюдин», обогревший и накормивший истерзанного ветрами перемен советского обы вателя. Простой и тёплый образ советского обывателя героизируется в фигуре Президента, нарративная функция которого состоит в том, чтобы постсовет ский обыватель, лишённый иллюзий своего величия, связанного с принадлеж ностью к привилегированному классу-гегемону или к великой державе, снова начал смутно ощущать себя Героем. Второй персонаж, «Брюссель», играет роль царственного Преследователя этого Героя.

«Брюссель» выступает исконным врагом нашего Героя: в других продуктах белорусской ТВ-идеологии в качестве фундаментального обоснования этого те зиса используются славянофильские доктрины о различных народных «инстин ктах» Запада и Востока (в частности, концепция Данилевского). «Брюссель» вся чески старается помешать расширению власти лукашенко и процветанию его Андрей Горных страны. Расширению влияния белорусского президента в восточном направле нии, в направлении его происхождения (СССР), противостоит и постсоветская Москва (в лице «Кремля», «олигархов» и пр.). Брюссель и отчасти Москва берут на себя нарративную функцию врагов Героя;

эти «враги хотят сохранить фик цию его низкого происхождения для того, чтобы пресечь его законные притя зания на престол или несметные богатства»6. В то время как сам Герой всё более ощущает «необычность» своего происхождения и свою высшую избранность, совершая один подвиг за другим. Перечень этих подвигов также укладывается в традиционную схему: победа над внутренней «гидрой» (оппозицией), надежный заслон внешним врагам, обеспечение мирного труда хлебопашца. По ходу этих подвигов фигура Героя, всё явственнее воплощаясь в Президенте Беларуси, об ретает неуязвимость для врагов, а в пределе – бессмертие (политическое).

Такая нарративная структура мифа о герое, по мнению Отто Ранка, ана логична структуре мании преследования и/или величия: она представляет из себя «эгоцентричную систему», в которой утрата и возвеличивание родителей является средством собственного возвеличивания эго как защитного образова ния по отношению к травматическому объекту, лежащему в основе его проис хождения. Если миф о герое – это удавшаяся психологическая защита от пере живаний, связанных с травматическим объектом, то мания преследования или величия – это защита, по разным причинам проваленная. Но, как подчёркивает психоанализ, грань, отделяющая здесь норму от патологии, весьма условна и подвижна.

Ранк связывает генезис мифа о герое со становлением индивидуальной психики ребёнка: мифы создаются взрослыми, но на основе «ретроградных фантазий». На определённом этапе взросления ребёнок сталкивается с боль шим затруднением: привыкший рассматривать родителей как всемогущих, «царственных» особ, он так или иначе убеждается в их «простом» происхожде нии и в необходимости выбора самостоятельного пути. Но этот путь принимает форму поиска настоящего Отца, который, будучи найден, оказывается «мёрт вым», изначально отсутствующим. На месте этого психического напряжения возникает протонарративный компенсаторный сюжет: «убивая» Отца, ребёнок не заступает на его место, но становится Героем. Иными словами, самоутвержда ясь, он мстит своему Отцу дважды по взаимоисключающим поводам: за то, что он был грозным преследователем, и за то, что как таковой он утрачен. В этом смысле «эго ребёнка ведёт себя так же, как герой мифа, и в действительности героя следует рассматривать как коллективное эго, вооружённое всем необхо димым мастерством»7. Само генерирование в рамках белорусского агитпропа подобных мифологических схем показывает, что коллективное эго белорусской Белорусское телевидение: окно в Европу или зеркало для героя идеологии блуждает в поисках самоутверждения в круге детских комплексов, связанных с распадом Союза, переживаемого как двойная утрата Отца.

С одной стороны, «Москва» как ядро патерналистской фигуры могуще ственного Союза угрожает изначальному существованию Героя. Это означает, во-первых: Беларусь не была бы независимым государством, что составляет де кларируемую абсолютную ценность для отечественной идеологии. Во-вторых, сам президент лукашенко и его окружение наверняка не стали бы Героями, пере скочив через множество ступеней советской номенклатурной карьеры, каждая из которых была бы для них труднопреодолимым барьером. Наконец, можно сказать, что обычный советский обыватель действительно был мотивирован «жаждой смерти» СССР (хотя желание это, конечно, никогда не осознавалось, как, например, в разнообразных интеллигентских движениях диссидентов). Со ветское государство помыкало обывателем, жёстко администрируя его сверху, оно клеймило его за мещанство, выводило из себя дефицитом и очередями на фоне двуличных призывов к чему-то большему, нежели стабильная индивиду альная сытость.

С другой стороны, официальный Минск постоянно испытывает ни с чем не сравнимую ностальгию по СССР. Более того, культовой фигурой для бело русской идеологии становится не кто иной, как Сталин, реанимируемый в идео логическом Воображаемом в качестве величайшего духовного лидера славян ского народа. Протянутая в белорусском идеологическом сознании цепочка «СССР – Москва – Сталин» раскрывает природу официальной белорусской но стальгии «по советскому». В её основе лежит не утопическая тоска по дефетиши зации общественных отношений, но любовь к Тирану, которая, как показывает психоанализ, возможна только в том случае, если тиран мёртв. То есть если он изначально воспринимается не как исторический персонаж (которого даже Мо сква с позором исключила из пантеона поставщиков постсоветской идентич ности), а как мифологический утраченный Отец.

СССР «породил» белорусского Героя собственной смертью (концом проекта «другого модерна», концом Утопии). Для нашего нарождающегося в качестве Героя постсоветского обывателя распад СССР подготовил необходимую почву для запуска механизмов проекции. По отношению к мёртвому Отцу в глубине практик скорби, как аргументирует Фрейд в Тотеме и табу, «дети» всегда ис пытывают мучительно переживаемое бессознательное удовлетворение в связи со смертью и даже задним числом, в форме навязчивого комплекса вины, же лание этой смерти. Не в силах ассимилировать эти чувства, субъект отвергает собственную враждебность Отцу и переносит её на умершего. Как пишет Фрейд, этот «процесс переживается благодаря особому психическому механизму, кото рый в психоанализе обыкновенно называют проекцией. Враждебность, о кото Андрей Горных рой ничего не знаешь и также впредь не хочешь знать, переносится из внутреннего восприятия во внешний мир и при этом отнимается от самого себя и приписывается другим. Не мы, оставшиеся в живых, радуемся теперь тому, что избавились от покойника;

нет, мы оплакиваем его, но он теперь странным образом превратился в злого демона, который испытывал бы удовлетворение от нашего несчастия и старается принести нам смерть.

Илл. Оставшиеся в живых должны теперь защищаться от злого врага;

они свободны от внутреннего гнёта, но заменили его угрозой извне»8.

«Оставшиеся в живых» белорусские идеологические «дети» СССР в сериале «Разъединённые Штаты Европы» внутреннюю «Москву» выносят вовне в каче стве Брюсселя (второй же половиной расщеплённой Москвы выступает Минск).

Тотальность мелкобуржуазного экономического существования вне всяких культурных контекстов и политических интересов, превалирование заботы о молочно-колбасной стабильности и обывательского рытья в собственных ко шельках – всё это становится сутью новой Европы. Отсутствие разделения вла стей? Парламент не выполняет никаких функций и не владеет никакими полно мочиями? Нерасторопные, недалёкие чиновники и забюрократизированное государство? Зависимость от старшего Патрона (газа, политической опеки)?

Культура секонд-хэнда и подержанных «иномарок»? Рост цен? Особенно на не движимость? – Всё это Новая Европа. Даже типажи, которые используются в ка честве голоса народа Новой Европы, зеркально напоминают белорусский элек торат власти. (На илл. 15–17 полный ряд респондентов одного из опросов:

четыре пожилые женщины невысо кого материального достатка и один пенсионер высказываются сдержанно плохо и очень плохо о своём новом европейском доме, одна молодая ди намичная женщина, попавшая в этот ряд, наоборот, исполнена ервоопти мизма.) Таким образом, государственный телевизионный сериал «Соединён Илл. Белорусское телевидение: окно в Европу или зеркало для героя ные Штаты Европы» обнажает па раметры переживания белорусским идеологическим субъектом внутрен него раскола. О глубине и силе этого раскола свидетельствуют те «детские»

защитные механизмы, которые за действуются по отношению к нему.

Идеологический субъект Беларуси не признаёт те антиномии, из которых сделан он сам: прежде всего, любовь и страх по отношению к СССР, но также Илл. 17 стремление к нехитрой зажиточной жизни и высокий накал духовности, желание тихо жить своим маленьким па триархальным домом и странные постимперские амбиции, бряцание оружием, культ Силы. Механизмы проекции выносят всё мешающее идеологическому субъекту помыслить себя цельным и непротиворечивым образом на внеш нюю фигуру, которая сразу же расщепляется на два персонажа в соответствии с мифом о рождении героя. Это повторение одного и того же нарративного паттерна в политическом бессознательном9 указывает на существенное затруд нение в отношениях белорусского идеологического субъекта с собственной историей, на сбои в том, что лакан называл «реинтеграцией истории»: «Про шлая ситуация безотчётно переживается субъектом в настоящем лишь в той мере, в какой историческое измерение им не признано»10. В той мере, в которой в новом историческом материале всё настойчивее заявляет о себе одна и та же мифологическая (невротическая) структура, можно говорить о том, что у бело русского идеологического субъекта происходит бессознательное короткое за мыкание, блокирующее ощущение истории: он сам хотел бы быть собственной «Москвой», собственным Отцом.

Проекция, которая работает в недрах белорусской идеологии, – это от каз признать нечто существенное относительно самого себя, своего «проис хождения». Результатом такой проекции является образ Другого – как носителя свойств, нежелательных для идентичности самого Героя. При этом важно учи тывать эпистемологическую диалектику проекции, которая, по мысли лапланша и Понталиса, есть «особый способ непонимания, нежелания знать, парадоксаль ным образом предполагающий понимание в Других именно того, что субъект отказывается видеть в себе»11. Идеологический субъект белорусского политиче ского режима демонстрирует многие справедливые прозрения в отношении за падноевропейского капитализма, пусть и в свойственной ему безыскусной дра Андрей Горных матической форме, рассчитанной на сельского жителя. Но дело в том, что это знание Европы оказывается скорее формой отказа от познания самого себя.

Примечания Фрейд З. «Я» и «Оно». Труды разных лет. Кн. 1. Тбилиси: Мерани, 1991. С. 71.

Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. М.: Наука, 1989. С. 262.

2 Вот пример «экспертной» оценки отношения к новой Европе со стороны рыбаков, данной доцентом белорусского университета: «Рыбаки это одна… один, наверное, из тех социальных слоёв, кто выступил против, потому что проблема улова, э-э, квот и так далее… их тоже, в общем-то… боязнь того, что они потеряют и… привело к тому, что именно вот эти слои населения проголосовали против».

Жижек С. Возвышенный объект идеологии. М.: «Художественный журнал», 4 1999. С. 46.

Цит. по: Лапланш Ж. Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу. М.: Высшая школа, 1996. С. 381.

Ранк О. Миф о рождении героя. М.: Рефл-бук, 1997. С. 246.

6 Там же. С. 223.

7 Фрейд З. «Я» и «Оно»… С. 256.

8 В соответствии с концепцией политического бессознательного Фредрика 9 Джеймисона (см.: Jameson F. The Political Unconscious. Narrative as a Socially Symbolic Act. Ithaca, New York: Cornell University Press, 1981), можно было бы обрисовать следующую структуру протонарративной фантазии белорусской идеологии: Автократия Минск Вашингтон Духовность Богатство Москва Брюссель Бюрократия Лакан Ж. Семинары. Кн. 1: Работы Фрейда по технике психоанализа. М.: 10 Гнозис, Логос, 1998. С. 149.

Лапланш Ж. Понталис Ж.-Б. Указ. соч. С. 384.

От СОвЕтСкОй РЕтРОСПЕктИвы к ЕвРОПЕйСкОй ПЕРСПЕктИвЕ Анатолий Паньковский БуфЕРНыЕ фОРмы:

в ЕвРОПу чЕРЕз ОтРИцАНИЕ ЕвРОПы Для Беларуси, как и для большинства стран бывшего СССР, «европейский выбор» или «европейская перспектива»

остаются туманными – в том смысле, что в действительно сти они никогда не осмысливались на предмет уточнения и детализации, то есть не проходили испытание политической экспертизой. В отличие от ряда стран Центральной и Вос точной Европы (далее ЦВЕ), таких как Чехия и Польша, здесь эти перспективы никогда не принимали форму политической программы и фигурировали скорее в качестве «утопического горизонта», смутно предвосхищаемого в качестве единого про странства либеральной демократии – для одних;

как время (если следовать З. Бауману) глобального капитализма – для других;

как «общечеловеческий» пакет ценностей или же ка талог интеллектуальных дискурсов – для третьих;

наконец, просто как «качество жизни» или же как набор данностей, как то, что выбору не подлежит, – культурная, историческая и географическая смежность и близость.

Неверно полагать, что белорусское общество принци пиально разобщено, разделено по критерию отношения к «Европе» (Евроатлантическому миру, широко понимаемому Западу), хотя характер этого позиционирования, разумеется, варьируется. И вместе с тем: «мы – часть Европы» и «мы – не доевропейцы» – под двумя этими констатациями готов под писаться представитель любой социальной группы. Включая представителей правящего класса, использующего в качестве центральной стратегемы два взаимоисключающих положе ния: а) мы защитили вас от ужасов западного общества, б) все вскоре будем жить как на Западе. «Недоевропа», нацеленная в принципе на превращение в полноценную часть Европы («ми Буферные формы: в Европу через отрицание Европы рового сообщества»), – вот образ Беларуси, который имеют в голове практиче ски все белорусские «классы на бумаге».

Такая, на первый взгляд, парадоксальная самоидентификация характерна, с другой стороны, для всех стран бывшего СССР, включая государства Кавказа и Центральной Азии (но исключая страны Балтии и Туркмению, которые сразу определились с выбором перспектив). Во всех этих случаях Европа мыслится как пункт окончательной приписки: достаточно сказать, что все государства СНГ имеют оформленные по европейскому шаблону демократические консти туции и не торопятся отказываться от международных обязательств, принятых в момент вступления в европейские институции (ОБСЕ, Совет Европы и пр.). В высшей степени показательно, что идеологические учебники «последней дик татуры Европы» – хотя само их существование претит принципам демократии по-европейски – присягают этой последней в лояльности.1 Хотя и настаивают на необходимости специфических отклонений и культурных девиаций на пути демократического транзита, тем самым стремясь легализовать – хотя бы вре менно – «белорусскую модель». Транзитология оказывается удобной доктриной, отчасти позволяющей обосновать «целесообразность» задержек на пути рыноч ных реформ и демократических преобразований – вплоть до полного их сво рачивания. Предполагается, что страны СНГ, прежде чем войти в европейскую семью народов, должны «окуклиться» в пределах постсоветского пространства и как бы дозреть до суверенной кондиции.

Таким образом, существует своего рода перспектива в перспективе, кон текст в контексте – постсоветикум в Большой Европе (от Ванкувера до Влади востока), – в пределах которого «белорусская модель» выглядит не столько экс цессом, отклонением (если её рассматривать, например, на фоне стран ЦВЕ), сколько правилом.2 Уже это обстоятельство вынуждает нас, прежде чем выстраи вать «европейскую перспективу» в пространстве воображаемого, вообразить по ложение Беларуси в пространстве реального.

Постсоветикум – это не просто возникшая на руинах имперского комплекса пустота, не просто пространство, в котором действуют какие-то инерционные силы. Скорее это совокупность пространств – структур и «сопряжённых» с ними полей (точнее сказать, площадок), – обладающих собственной процессуальной логикой и находящихся в сложных взаимоотношениях друг с другом. Назовём эти структуры буферными формами, поскольку постсоветикум, помимо про чего, – это своего рода коллективный экран, опосредующий взаимоотношения между «глобальными» процессами, или «вызовами», как их здесь чаще именуют, и «глокальными» ответами. Наша задача – исследовать логику развития, изо морфную для этих буферных форм, которая, с другой стороны, позволила бы Анатолий Паньковский отчасти специфицировать «белорусский случай», т. е. попросту понять, что он необъясним ни сам из себя, ни из европейской перспективы.

1. СНГ: площадка легитимации суверенитетов Если бы «постсоветское пространство» являлось чем-то вроде судна без переборок, оно затонуло бы давно, скажем, к концу 1990-х – моменту «окон чательного» оформления суверенитетов. Однако постсоветский ковчег устроен более хитроумно, что позволяет ему некоторым образом удерживаться на плаву – несмотря на затопление отдельных отсеков. А ведь именно это обстоя тельство – наличие различного рода интеграционных структур с взаимоисклю чающими и пересекающимися функциями – долгое время было предметом под слеповатой (как сегодня можно утверждать) критики и самокритики.

1.1. легализация/легитимация разделов Об отношениях между государствами постсоветикума друг с другом и внеш ним для них миром уместнее всего было бы говорить в терминах шантажа. Дей ствительно, разве не бесконечными «торгами» сопровождались и сопровожда ются все, даже наименее значимые, интеграционные инициативы – от газового сотрудничества до учреждения различного рода структур?

Термин «шантажистское государство» был применён американским поли тологом К. Дарденом в отношении так называемых «гибридных» режимов на территории бывшего СССР.3 По Дардену, определённым образом легитимиро ванный, то есть государственный, шантаж является основным средством вос производства властной системы в постсоветских государствах. Сама система базируется на трёх «функциональных» опорах: 1) механизм «поощрения» кор рупции;

2) унаследованный от СССР аппарат слежки для «конденсации» раз личного рода компромата (КГБ, МВД, различные службы безопасности, а также новая опричнина в лице «налоговой инспекции»);

и, наконец, 3) вольная мани пуляция законами, которые, таким образом, становятся исключительно мягкими для «своих» (политически и экономически лояльных) и чрезвычайно жёсткими для «чужих» (оппозиционеров и иных отступников).

Представленная модель выглядит довольно убедительно, хотя ей, на наш взгляд, недостаёт ещё одной опоры, а именно – институтов «внешней» легити мации системы, в роли которых выступают различного рода союзы и, в част ности, СНГ, ныне главный гарант (si generis) «тождества» воли доминирующего меньшинства и воли масс. Сложнее согласиться с утверждением Дардена, что данная система достаточно устойчива и в видимой перспективе не будет подвер Буферные формы: в Европу через отрицание Европы жена существенной коррозии. Дело в том, что устойчивость подробной системы определяется не только её специфическим характером (скажем, потенциалом внутренней «прочности»), но и тем, насколько ей удаётся скрыть собственную специфику. В этом смысле «слабые» звенья описываемой системы – Грузия, Украина и, возможно, Молдова – в конечном счёте, способствуют тому, что скрытые её стороны всё чаще оказываются в зоне публичного обозрения.

Итак, начать следует с Содружества независимых государств (СНГ) – струк туры, призванной «структурировать» серию «бесхозных» пространств, по деленных между новыми независимыми государствами (ННГ). Следовало бы напомнить, что Соглашение о создании Содружества независимых государств (от 8 декабря 1991 г.) предусматривает сохранение единого оборонного про странства, единых вооружённых сил, единого гуманитарного пространства, отсутствие таможенных границ и много такого, чего в настоящий момент не сохранено, не создано, а в конечным счете – не предусматривается.

Это, разумеется, не означает, что сегодня между постсоветскими государ ствами не реализуется более или менее полноценного сотрудничества в различ ных сферах, однако все эти обмены (от торговых до гуманитарных) осущест вляются преимущественно по «лучевому» (Россия – ННГ), либо «региональному»

(прямые межгосударственные отношения по типу Беларусь – Украина, Казах стан – Киргизия) принципам. Картина несколько осложняется за счёт сети отношений, реализуемых на базе межправительственных и межведомствен ных контактов и договоренностей, а также различного рода «фракционных»

объединений «со смещённым центром тяжести» (Союзное государство России и Беларуси, Единое экономическое пространство, Организация договора кол лективной безопасности, Евразийское экономическое сообщество), которые на деле сложно провести «по балансу» СНГ по той простой причине, что они не предполагают – даже в перспективе – общих обязательных нормативов для всех участников Содружества. Этим СНГ, в частности, отличается от ЕС, по ша блону которого, как ранее напоминали его архитекторы, оно создавалось.

Несложно предположить, что полная ликвидация СНГ вовсе не приведёт к тому, что перестанут ходить поезда или начнутся перебои с поставками угля и углеводородов. Серия протоколов по безвизовым передвижениям граждан либо о взаимном признании дипломов, в конечном счёте, также не требует визирова ния чиновников СНГ. Между тем отсутствие «реальной» отдачи от СНГ вовсе не означает, что оно было и остаётся полностью дисфункциональным институтом, существующим (и финансируемым) неизвестно ради какой цели. Словом, име ется какая-то важная функция (группа функций), которая реализуется только и исключительно за счёт инстанции Содружества.

Анатолий Паньковский Если проводить различие между законностью и легитимностью, то некий скрытый смысл Содружества станет более или менее прозрачным. «Законное»

требует прописки в Законе, т. е. определённой ратификации решения, притя зающего на всеобщность, в то время как «легитимное» некоторым образом ра тифицировано до и вне зависимости от оформления в виде всеобщего Закона.

Вместе с тем можно согласиться с Пьером Бурдье, настаивающим, в противовес Максу Веберу, на том, что признание легитимности не является свободным ак том сознания, поскольку «коренится в непосредственном согласовании инкор порированных структур, ставших бессознательными»4.

Акт денонсации Договора об образовании СССР (1922) можно признать законным, поскольку, являясь «свободным актом сознания», он, с другой сто роны, сам по себе являлся законом (поспешно ратифицированным всеми го сударствами бывшего СССР). Но он не был легитимным, поскольку не согласо вывался с «инкорпорированными структурами, ставшими бессознательными»:

граждане СССР настолько привыкли к тому, что они граждане СССР, что не пред ставляли себя в качестве каких-то других граждан и в этом смысле были верны «своему стилю». Можно также вспомнить о том, что решение о «самороспуске»

СССР было принято вопреки итоговому резюме референдума, на котором пода вляющее большинство граждан проголосовало за сохранение СССР (советских республик в составе СССР). Хотя и в полном соответствии с провозглашёнными почти всеми союзными республиками декларациями о государственном суве ренитете.

Однако реальной изнанкой акта денонсации Договора об образовании СССР явился акт провозглашения СНГ. Собственно говоря, это был единичный акт, состоящий из двух синхронных акций, причём, если можно так выразиться, законная нелегитимность первой подпиралась незаконной легитимностью дру гой. Таким образом, СНГ перенимало символический капитал СССР, изначально выполняя специфическую компенсаторную функцию, связанную, во-первых, с необходимостью сохранения «опосредующего» центра, без которого все симво лические и физические обмены представлялись немыслимыми, и, во-вторых – с необходимостью восполнения недостатка суверенитета всех ННГ. Что касается других капиталов – экономических, культурных и пр. (так называемое «на следство СССР»), то они подлежали немедленному дележу, что, собственно, и схватывалось образом «бракоразводной конторы». Образом, слегка вводящим в заблуждение.

Некоторые участники вискулевской интермедии, возможно, изначально предполагали, что символическая (номинативная) функция СНГ впослед ствии – когда локальные элиты оформятся в государственные элиты, а ННГ станут реальными субъектами международного права – также будет подлежать Буферные формы: в Европу через отрицание Европы «перераспределению». либо замещению, сопровождающемуся роспуском Со дружества. Во всяком случае, показательно, что первоначальное наименование «Союз независимых государств» было заменено «Содружеством». Трудно сказать, в какой стадии находились в тот момент проекты в части различных атрибутов суверенитета (национальные валюты, посольства, флаги, гимны и пр.), однако по всему было видно, что сам процесс низложения имперского центра пере живался непосредственными участниками этого события как радикальный, «не имеющий аналогов в истории».


Между тем логика такого процесса не является чем-то «из ряда вон». Пре красной иллюстрацией сценария распада имперского комплекса может служить анализ заката Могольской империи, проделанный Музафаром Аламом. «В усло виях разгула политического и военного авантюризма, – отмечает автор, – со провождавшего императорскую власть и приведшего к её упадку, ни один из авантюристов не был настолько силён, чтобы свергнуть императорскую власть и заставить подчиниться других. Все они боролись отдельно, чтобы нажить лич ное состояние, и угрожали позициям и достижениям друг друга. Некоторые из них, однако, сумели установить своё доминирование над другими. Когда они добились институционального признания своих завоеваний, им понадобился центр, чтобы узаконить эти приобретения».5 Как демонстрирует М. Алам, упадок императорской власти при одновременном усилении автономии провинций ведёт к тому, что местная знать продолжает соотноситься через «некую види мость имперского центра», которому придаётся легитимирующая функция.

В строгом смысле аналогичную модель мы имеем и в случае СНГ: недо статочно располагать необходимыми номинальными и морфологическими (конституция, парламент, национальная валюта, территория, население и пр.) признаками суверенитета, необходимо также, чтобы всё это признавалось с «внешней», так сказать, стороны. Президент республики, – напоминает Джон Остин, – это тот, кто считает себя президентом республики, хотя в отличие от сумасшедшего, принимающего себя за Наполеона, за ним признаётся основание так считать. Таким образом, символическую функцию компенсации/восполне ния СНГ реализовывало не только в том смысле, что напоминало гражданам ННГ о «семье народов», но и в том смысле, что восполняло, заделывало бреши в национальных суверенитетах. Если, например, бывший секретарь ЦК КПСС в условиях самороспуска партии превращается в главу государства и, стало быть, некоторым образом наследует партийные капиталы, то некую видимость закон ности сделке подобного рода может придать лишь внешний легитимирующий центр. Этот центр, собственно, и играет роль того основания, о котором го ворит Остин: так агент одной элиты (Ельцин, Шеварднадзе и пр.) загадочным Анатолий Паньковский образом вдруг превращается в лидера новой элиты, за которой закрепляется определённая доля в некогда общем «имуществе».

Из сказанного, по меньшей мере, следует, что СНГ никогда не являлось «ин тегративной» структурой, и в этом отношении всегда являлось чем-то прямо противоположным образованиям вроде ОДКБ и ЕЭП, поскольку налагало пря мые ограничения на различного рода централизацию и унификацию. Договор об СНГ – это своего рода договор о разделе сфер влияния и зон обладания, фиксирующий определённое соотношение сил между прямыми конкурентами.

Можно сказать, что с задачей «восполнения» суверенитетов СНГ справилось от носительно успешно – особенно если сравнивать с аналогичным процессом распада югославии. Остаётся ряд нерешённых проблем, связанных с взаим ными притязаниями стран Содружества (проблема Черноморского флота, во прос белорусско-украинской границы и пр.), большинство из которых, впро чем, сегодня квалифицируется в качестве «межгосударственных». Вместе с тем, установив определённый «внешний» предел объединения, проистекающий из взаимного соотношения политических сил, признанных в качестве националь ных, СНГ не устанавливает пределов распада, автономизации «вглубь», как бы оставляя эти проблемы на усмотрение сотоварищей-участников СНГ. Здесь до статочно уяснить, что центральный костыль империи – КПСС – был выдернут одновременно на всех уровнях.

Серия парламентских кризисов, через которые независимо друг от друга в 1990-е прошли многие независимые государства, – свидетельство того, что мы имеем дело не просто со случайным стечением обстоятельств, но с опреде лённой структурной логикой «суверенизаций»/«распадов» того, что в строгом смысле никогда не представляло собой единств типа «нация», «общество» или «государство». Практически во всех постсоветских государствах в какой-то мо мент была создана «сильная» президентская власть – чаще всего на руинах битв между бывшими совминами и бывшими советами либо между парламентами и президентами, чьё предназначение, казалось бы, заключалось в посредническом присутствии «над схваткой».

1.2. площадка «преемственности»

«Сильная» президентская власть, хотя и располагает серьёзными преимуще ствами по отношению к другим центрам власти, однако – в условиях отсутствия реальных противовесов – грозит преобразоваться в виртуальный центр по об разу и подобию СНГ. Упомянем Нагорный Карабах, Чечню, проблемы взаимо отношений центра с регионами. Возможно, высшим воплощением процесса автономизации (т. е. борьбы за власть между местными элитами и местных Буферные формы: в Европу через отрицание Европы элит – против центра) можно назвать требование юрия лужкова, обращённое к федеральным органам, платить арендную плату за пользование «его», то есть лужкова, зданиями и сооружениями. Имелись в виду Кремль и ряд других по добных строений. Исход этой борьбы, как правило, завершавшийся в пользу «ствола», в наибольшей степени располагавшего ресурсами для победы, нередко требовал в качестве последнего аргумента признания этих завоеваний со сто роны сотоварищей по клубу СНГ. Разумеется, не все участники этого клуба, с одной стороны, нуждались в подобном аргументе, а с другой – не все соблюдали определённые джентльменские соглашения. Так, например, Туркменбаши, как только назвал себя «отцом всех туркмен», вообще перестал нуждаться в любой внешней легитимации. Он строил восточную сатрапию и любой внешний леги тимат воспринимал скорее как угрозу.

логика сохранения Содружества требовала некоторого преобразования его осевой функции «легализации развода». Такая перспектива нарисовалась, как только перед постсоветскими лидерами встала проблема «преемственности»

(т. е. сохранения освоенных капиталов) – в форме обнаружения «преемников»

либо в форме прямой пролонгации президентских полномочий. Именно Мин ску – в ситуации обострения конфликта с Консультативно-наблюдательной группой Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (КНГ ОБСЕ) в канун президентских выборов 2001 года6 – выпало предложить небольшую «техническую» новацию, которая, впрочем, изначально задумывалась как полно ценная символическая функция СНГ. Неслучайно о «кризисе СНГ» впервые все рьёз заговорили в тот момент, когда некоторые из подписантов Алма-Атинской декларации (21 декабря 1991) – Каримов, Назарбаев и Акаев – отслужили два среднестатистических президентских срока, но до сих пор не нашли приемле мых преемников. Вообще говоря, почти все постсоветские лидеры имели те или иные проблемы с институтами ОБСЕ, посланники которых никак не могли по нять, что выборы внутри Содружества являются невероятно «честными», очень «прозрачными» и совершенно «добровольными». Почему лукашенко первым забил в колокол? Потому что с этими, с позволения сказать, двойными стандар тами он столкнулся уже осенью 1996 г., когда решил немного подправить Кон ституцию в той части, где трактовалось про власть. То обстоятельство, что бело русский референдум не был признан ОБСЕ, но получил признание со стороны СНГ, и предопределило появление идеи о необходимости создания института наблюдателей СНГ.

Эта идея была сформулирована 1 июня 2001 г. в Минске, во время саммита глав государств СНГ (за три месяца до президентских выборов в Беларуси), – и тут же получила единодушное одобрение. СНГ де-факто реформируется: за ин ститутом закрепляется монополия легитимной номинации как (воспользуемся Анатолий Паньковский определением Бурдье) «официального – эксплицитного и публичного – благо словения легитимного видения социального мира»7. Это власть чудовищной силы, поскольку теперь не те или иные «внешние» инстанции, но именно участ ники СНГ располагают монопольным правом определять, что есть хорошо, а что плохо. Во всяком случае, до 2001 г. никто из уполномоченных лиц СНГ не осмеливался открыто заявлять о том, что существует «западная демократия», но имеется также и «восточная». Глава российского ЦИК, по совместительству глава временных миссий наблюдателей СНГ, А. Вишняков пообещал разработать специфическую «конвенцию о стандартах свободных и демократических выбо ров в рамках СНГ» – хотя соглядатаи приступили к соглядатайству, так сказать, в режиме перманентного кредита (в смысле: позитивное заключение утром, стан дарты – вечером). И механизм заработал: «легитимируются» президентские, парламентские выборы и референдум в Беларуси, выборы в Армении, Грузии, Азербайджане, Украине или даже президентские выборы в Чечне. Апогей этой истории – ультиматум, направленный летом 2004 г. лидерами СНГ в офис ОБСЕ и содержащий требование немедленной «реформы». Между тем «повторное» становление Содружества совершается отчасти под прикрытием недоразумений, порождённых тем обстоятельством, что можно с чистой совестью описывать проблемные и неоднозначные струк туры постсоветского, светского и национального государства на определённом языке – языке права, тяготеющего к всеобщности, а не к «модельности» (напри мер, белорусской), – который сообщает им совершенно иное основание и тем самым готовит их преодоление. Адекватного восприятия этих недоразумений вполне достаточно для уяснения того факта, что «неожиданные» революции в Грузии и Украине, а затем в Киргизии не были столь уж неожиданными. В слу чае с Молдовой речь, разумеется, идёт вовсе не о революции, но об адаптации системы, усвоившей уроки «оранжевого кризиса». Мишень, которую выбирает Воронин & конкуренты с целью предвыборной атаки, показательна сама по себе – это уполномоченные временной миссии неправительственной органи зации по наблюдению за выборами в странах СНГ (IS/O) – той самой орга IS/O) /O) O) ) низации, которая осенью 2004 г. признала законность победы Виктора Януко вича на президентских выборах в Украине. В итоге г-да Саакашвили, ющенко и Воронин больше ничем не обязаны СНГ, поскольку законность и легитимность их власти находит опору вовсе не в ортопедическом центре легитимации вроде Кремля или Содружества. Отчасти эти законность и легитимность увязаны с признанием со стороны куда более обширного сообщества, чем СНГ (страны СНГ, напомним, также являются участниками этого сообщества). Таким обра зом, «цветные революции» намечают тот предел, после которого, собственно, и оформляется «европейский выбор».


Буферные формы: в Европу через отрицание Европы Итак, излюбленные «транзитные» аргументы Содружества перестают дей ствовать внутри Содружества: если ранее все говорили о том, что «мы не со зрели», что у нас «особое пространство» и пр., то теперь, как говорится, нет кво рума. В чём состояла прелесть Содружества? В том, что это была надстройка (или основание) «для всех» и «во имя всех»: мощь единогласия говорила вместо всякой единичной и случайной воли народа. Но сегодня, когда г-н лукашенко заявляет, что Запад имеет к нему претензии из-за дружбы с Россией, то остаётся необъяснимым: почему из-за дружбы с Россией Запад не критикует Украину?

Дело, наконец, ещё и в том, что события в Грузии, Украине и Молдове некотором образом обнажают основное, хотя и неписанное предназначение СНГ. Успех же символического (идеологического) производства в духе «наблюдений» и «но минаций» СНГ во многом определялся тем, что его осевая функция оставалась незамеченной (по той простой причине, что наиболее эффективно работает то, что не контролируется сознанием).

Фундаментальный парадокс СНГ можно сформулировать следующим об разом: являясь защитным «экраном» от демократии, СНГ – в силу заявленных целей – способствует демократизации входящих в него государств. Те государ ства, которые достаточно эмансипировались и в целом достигли целей, прямо сформулированные в знаменитом Соглашении о создании СНГ9, выходят из Содружества. Принципиальная логика Содружества, в конечном счёте, состоит в том, что его участники в конечном итоге начинают действовать в прямом со ответствии с буквой и духом закона, которому – быть может, в силу какого-то недоразумения, – присягнули.

2. Площадка обороны, или Жизнь и смерть военных союзов В 1945 г. знаменитый гегельянец Александр Кожев в аналитической записке, адресованной французскому правительству, обосновывает невозможность реа лизации отдельными государствами суверенной политики в ядерную эпоху. Будущее, утверждает Кожев, принадлежит крупным квазигосударственным объ единениям. Это своего рода негативное резюме под социально-политическими убеждённостями «раннего модерна» (что государства-нации представляют собой высшую и «последнюю» форму социальной организации;

что индустриальные общества сделают войну анахронизмом и пр.) быстро подкрепляется группой позитивных проектов. Через 6 лет после создания НАТО (4 апреля 1949) заклю чается Варшавский договор (14 мая 1955), а спустя 37 лет и один день – Договор о коллективной безопасности (15 мая 1992).

Анатолий Паньковский 2.1 «средний модерн»: глобальное подозрение Принимая всерьёз «факт» заката «ялтинского мира», следовало бы, однако, остановиться на базовой презумпции этого мира, которая принимается как sine qua non мира современного. Ялтинское соглашение 1945 г., «закрывающее»

эпоху «Тридцатилетней войны», как иногда именуют период от начала Первой до конца Второй мировой войны, легализует процесс, предполагающий частич ный отказ государств от суверенитета в пользу устойчивых (и «неслучайных») военно-политических союзов. Возникновение двух военно-политических бло ков – НАТО и Варшавского договора (ВД) – это первая фаза формирования та ких объединений (назовём её «средним модерном»).

логика Ялты – это прежде всего логика размежевания, установления новых границ внутри Европы (Одер-Нейсе), разделённой на блоки. Эта модель разме жевания предписывается и неевропейскому миру (мировой периферии), кото рый становится своего рода продолжением Европы и её внутренних конфлик тов. Каждый из блоков имеет своим центром сверхдержаву и структурирован в виде иерархии суверенитетов – более жёсткой в случае с ВД, менее жёсткой в случае с НАТО. Сосуществование национальных государств внутри военно политических блоков позволяет не только нейтрализовать потенциальную агрессивность отдельных наций, но и минимизировать возможность нападения со стороны внешнего агрессора: нападение на любого участника альянса рас сматривается как нападение на альянс. В этом состоит позитивный опыт со существования. Негативный опыт состоит в том, что региональные конфликты, спроецированные в пространство глобального конфликта двух систем – капи талистической и социалистической, – катализируют гонку вооружений и вза имное недоверие и страх.

«Разрядка» – это, по-видимому, ключевое слово, маркирующее переход от форм организации «среднего модерна» к альянсам и мезальянсам «позднего», или «высокого, модерна». Процесс разрядки, являющийся лишь одним из из мерений переделывания системы межблокового противостояния во что-то иное, в равной степени затронул США и СССР, однако для последнего утрата гегемонии внутри ВД означала аннулирование соответствующего проекта и утрату внешнеполитической легитимности СССР – знаки грядущего развала. Не заостряя внимания на причинах и особенностях этого развала, заметим: по сей день в Москве и Минске господствует ложное убеждение, что демонтаж ялтин ской системы требует возврата к политике национального суверенитета. Кризис ялтинского мира между тем не отменяет процесса купирования суверенитетов и движения от национально-государственных образований к крупным (регио нальным par excellence) объединениям.

Буферные формы: в Европу через отрицание Европы 2.2. «высокий модерн»: ризома ОДКБ ведёт своё начало от Ташкентского договора о коллективной безопасности (ДКБ), подписанного в мае 1992 г. Спустя десять лет на основе нормативно-правовой базы ДКБ создаётся ОДКБ, намечающая продолжение политики урезания/компенсации суверенитетов в части безопасности. В этом смысле ОДКБ обнаруживает преемственность с известными альянсами, хотя её учредители любят подчёркивать, что организация не является ни римейком ВД, ни копией НАТО. Следовало бы настоять на том, что само НАТО не является копией собственной предыдущей версии, поскольку цели этой организации пересмотрены сообразно изменениям системы международных отношений и характера угроз.

В случае ОДКБ мы также имеем дело с новой расстановкой акцентов в перечне угроз. Принципиальным является включение в Устав ОДКБ положения о том, что одной из целей организации и одним из направлений её деятель ности является координация и объединение усилий в борьбе с терроризмом и другими нетрадиционными угрозами безопасности. Учредительные доку менты ОДКБ не предусматривают противостояния другим военным союзам и государствам и рассматривают саму организацию как региональный фрагмент формирующейся мировой системы безопасности. В более узком смысле целями ОДКБ являются создание системы коллективной безопасности на постсовет ском пространстве и военно-политическая интеграция государств-участников для совместного предупреждения угроз. Хотя в ДКБ специально оговаривается, что его участники «не будут вступать в военные союзы или принимать участие в каких-либо группировках государств» (ст. 1 договора), сотрудничество с по следними предполагается (ст. 8 договора, ст. 4 устава). Некоторые участники (в частности, Минск) склонны усматривать в ОДКБ потенциальную защиту от зачисток, подобных югославской или иракской. Та кой «перспективизм» побуждает комментаторов классифицировать ОДКБ как «второе издание Варшавского договора», хотя и карикатурного типа – особенно если иметь в виду эффективность этой организации. Можно вкратце остано виться на той неформальной программе ВД, которая, собственно, и позволила однажды наблюдать организацию в действии. Речь идёт о низложении режима Дубчека (1968), когда СССР вынудил коллег по ВД поучаствовать в «наведении порядка» в Чехословакии. Удержание Европы в сфере советского влияния и про филактика социального бунта – вот неписанные «свойства» договора. Подоб ные негласные цели приписываются и ОДКБ. Между тем ни один из участников ОДКБ (включая Россию) не получил коллективной военной помощи – косвен ное свидетельство того, что организация мало озабочена проблемой коллек Анатолий Паньковский тивной защиты. По этой причине Молдова, Грузия, Азербайджан и Узбекистан вышли из договора.

В аспекте своей эффективности ОДКБ вполне соответствует стандартам других межгосударственных союзов – СГ, СНГ, ЕврАзЭС, ЕЭП. И «стандарты» эти структурно предопределены решительным зазором между декларативными це лями данных организаций и «фигами в карманах» их участников. Несложно уви деть, каким образом на «экран» ОДКБ проецируются надежды и страхи его чле нов. Так, например, для России ОДКБ – одно из средств сохранения влияния в окрестных пространствах и «буферизации» этих пространств, т. е. превращения их в буфер между Федерацией и прочим миром (сегодня это называется «поду шкой безопасности»). По той же, в общем, причине, по которой Россия является основным финансовым донором организации (50%-я доля), она не принимает близко к сердцу проблемы, с которыми приходится иметь дело её партнерам, и, того более – способствует усугублению или замораживанию этих проблем.

Буфер, он и есть буфер.

По мнению белорусской стороны, создание ОДКБ призвано усилить военно-политическую составляющую ДКБ с учётом «процессов, в ходе которых определённые силы предпринимают попытки слома системы миропорядка». В рассуждениях г-на лукашенко, с их полупрозрачными ссылками на «опреде лённые силы», мы без труда опознаем риторические акценты эпохи «среднего модерна» с его центральной озабоченностью «системным» противостоянием. С «внешней» точки зрения попытка Беларуси выставить себя в качестве послед него оплота на пути продвижения НАТО выглядит, конечно, довольно затейли вой: РФ обставлена базами НАТО со всех сторон, и уж совсем в светлую голову западёт мысль о том, что НАТО всенепременно будет ломиться в белорусский «коридор» (навязчивая тень минувшей войны).

Третий показательный пример – это Казахстан (и другие страны Централь ной Азии). На наш взгляд, точка зрения Казахстана на безопасность является наиболее современным и адекватным восприятием специфики эпохи «высокого модерна». Казахстан состоит одновременно в ОДКБ, ОБСЕ и Шанхайской орга низации сотрудничества (ШОС), активно сотрудничает с НАТО, США и Россией в военной сфере – иными словами, пытается сформировать вокруг себя мно гослойную систему безопасности. Достоинством такого подхода является, во первых, избежание сценариев глобальных противостояний (наваждение «сред него модерна»), и, во-вторых, минимизация угрозы превращения территории страны в арену противостояния внешних сил (казус РБ). Наконец, Казахстан, по всей видимости, близок к артикуляции стратегии «селективного подбора» струк тур безопасности в зависимости от их осевой специализации. В частности, дея тельность ОДКБ, полагают в Астане, должна быть преимущественно посвящена Буферные формы: в Европу через отрицание Европы проблемам наркотрафика и терроризма. Высока вероятность того, что позиция Казахстана возобладает – и тогда ОДКБ со временем преобразуется в региональ ную систему безопасности, основательно интегрированную в мировую систему.

Уже сегодня на территории Киргизии и других государств Центральной Азии соседствуют базы США и России. Это и есть значимый симптом эпохи «высо кого модерна». В подобных «соседствах» нет никакого скандала: взаимное на ложение систем безопасности, их децентрированная структура (которой лучше всего подходит образ ризомы) на деле способствуют разрядке и снижению вза имного недоверия и страха. Словом, вопреки всем «фигам в карманах» ОДКБ, по всей видимости, рано или поздно достигнет своих декларативных целей. В том и состоит урок Варшавского договора.

Задним числом констатируем, что историческая миссия Варшавского дого вора была всё же реализована – в том смысле, что она парадоксальным образом совпала с его декларативным намерением, состоящим в «создании общеевро пейской системы безопасности». Сегодня, спустя 50 лет после учреждения ВД, эта (многослойная) система фактически создана: все страны Европы – от Атлан тики до Урала – входят в ОБСЕ, подавляющее их большинство являются членами НАТО или сотрудничают с альянсом. Остаётся вопрос ориентации ОДКБ.

С этим пока ещё не всё ясно, однако показательна инициатива по изъятию из документов ОДКБ понятия «постсоветское пространство», что прежде всего означает: геном «общей истории» (происхождение из СССР) более не является основой и гарантом военно-политического партнёрства. Иными словами, не гласно признаётся, что противниками стран-участниц Договора могут высту пить, в том числе, и некоторые бывшие участники Содружества. Между тем тер мину «постсоветское пространство» не найдено адекватной замены, и это суть свидетельство того, что с объединительным принципом пока не всё ясно. Как и с образом врага, на который – по старинке – напрашивается основной партнёр ОДКБ – НАТО.

3. Кратко:

площадка экономическая Подобно ОДКБ, ЕврАзЭС содержит в себе известные родовые пороки, специфичные для интеграционного объединения данного типа (на сей раз «торгово-экономического», а не «военно-политического»). Так же, как и ОДКБ, эта организация позиционируется относительно собственной «потенциаль ной угрозы» – Всемирной торговой организации (ВТО), вступление в которую, впрочем, включено в актуальную повестку дня. Более того, вступление в ВТО сегодня организует эту повестку. В ВТО хотят и Россия, и Беларусь, и другие Анатолий Паньковский участники ЕврАзЭС – и по этой причине они стремятся окуклиться в пределах пространства льгот, преференций, гарантированного сбыта и пр. И поскольку нормативы унификации (таможенного законодательства, налоговых кодексов, банковских систем и т.д.) оказываются в ведении ВТО, на попечении ЕврАзЭС (так же, как и ЕЭП, шевеление в которой на время прекратилось вследствие «чи сто инструментального» подхода Украины) остаётся «спецификация». То есть:

возведение таможенных заборов, введение ограничительных мер против това ров стран-участниц (вплоть до объявления торговой войны), но также (и это очень важно) организация прямых президентских поставок крупных товарных партий и других полезных инициатив в обход «невидимой руки рынка».

Неэффективность этой структуры (если эту «неэффективность» мыслить узко экономически) – вопреки расхожему мнению – проистекает не из струк турных различий, но, напротив, из сходств социально-экономических укладов, структурообразующий принцип которых довольно прост: доля общественного богатства, достающаяся индивиду, прямо зависит от его положения в полити ческой иерархии. Так конкуренция национальных экономик преобразуется в конкуренцию национальных элит, вполне резонно принимающих те или иные экономические интересы (с национальной привязкой) за свои собственные.

Подобно всем другим постсоветским интеграционным «точкам роста», ЕврАзЭС никогда не являлся в строгом смысле экономическим союзом, но всегда – по литической площадкой для выражения воли к союзу. На площадках ЕврАзЭС и ЕЭП мы говорим о воле к экономическому объединению, на площадке ОДКБ – о воле к формированию пространства коллективной безопасности, на всех пло щадках (посредством различного рода эвфемизмов) – об угрозе утраты власти и связанных с ней привилегий, а равным образом – о более конкретных и по нятных всякому опытному президенту вещах.

В отличие от других подобных объединений (например, Союзного госу дарства, ЕЭП или СНГ), ЕврАзЭС является субъектом международного права (организация зарегистрирована в ООН), и это обстоятельство актуализирует известный мотив, связанный с тем, что с коллективным субъектом считаются в большей степени, нежели с субъектом единоличным. Правда, последний мотив скорее умозрительный, нежели руководящий: в случае с постсоветскими стра нами принцип «максиминимум», известный из теории игр, чаще всего не рабо тает. Так, например, каждый из участников ЕврАзЭС стремится вступить в ВТО быстрее других, разорвав порочный круг гласных и негласных договоренно стей. В данном случае выполнение подобных договоренностей парадоксальным образом зависит не столько от договаривающихся сторон, сколько от ВТО.

Буферные формы: в Европу через отрицание Европы 4. Еще короче: «союзное государство»

Можно утверждать, что количество объединений «постсоветикума», в ко торых участвует государство, прямо пропорционально, с одной стороны, его неготовности осуществлять полноценную суверенную политику, с другой – не обходимости некоторым образом избегать полной политической изоляции.

Беларусь, как известно, состоит во всех постсоветских альянсах – это дополни тельный момент, затуманивающий «европейскую перспективу», отодвигающий её на неопределённый срок.

«Союзное государство» (СГ) – это, пожалуй, самое загадочное государство в мире, поскольку негласно признаётся, что способ его существования не под даётся определению: оно нигде не зарегистрировано в качестве субъекта между народного права (в частности, в ООН). Подавляющее большинство решений по Союзному государству принимаются от имени Беларуси и России как не зависимых государств, а не от имени СГ. Все три узловых проекта данного го сударства – Конституционный акт, единая газотранспортная система и единая валюта – так и остались проектами на бумаге, вернее, даже на бумаге эти про екты недостаточно детально прописаны. Между тем СГ существует в виде чисто идеологического, медийного феномена, площадки для встреч президентов двух стран, время от времени актуализирующих одну из трёх проблем: Конституции, валюты, газотранспортного предприятия. Всякий раз каждый из этих проблем ных проектов используется в качестве инструмента шантажа, свого рода сред ства, позволяющего держать ситуацию под «контролируемым давлением»: когда до конфликта остаётся совсем чуть-чуть;

разрядка конфликтной ситуации вос принимается как очередной «шаг навстречу друг другу».



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.