авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«ЕВРОПЕЙСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЕвропЕйская пЕрспЕктива БЕларуси: интЕллЕктуальныЕ модЕли ВИльНюС ЕГУ 2007 г. УДК ...»

-- [ Страница 7 ] --

Когда Сергей лавров заявляет о том, что «демократические принципы нельзя развивать извне», то в свете предполагаемого наличия СГ это, по всей ви димости, можно было бы истолковать таким образом, что демократизация воз можна «изнутри». Действительно, Договор 1999 года предусматривает подобную демократизацию: «Союзное государство является светским, демократическим, правовым государством, в котором признаются политическое и идеологиче ское многообразие, многопартийность» (ст. 5). И поскольку одной из целей СГ является «неуклонное соблюдение основных прав и свобод человека и гражда нина в соответствии с общепризнанными принципами и номами международ ного права» (ст. 2)12, то выполнение сторонами соответствующих обязательств не следует истолковывать как навязывание демократии «извне». Таким образом, существует один-единственный способ реализовать договоренности СГ: превра тить его участников в полноправных членов евроатлантического сообщества.

Анатолий Паньковский 5. И чтобы закончить Велик соблазн обозначить происходящее в пределах пространства, высту пающего «правопреемником» пространства постсоветского (которое, напом ним, являлось «правопреемником» пространства строго советского;

сегодня, в строгом смысле, в него входят шесть стран – Армения, Беларусь, Киргизия, Казахстан, Россия, Таджикистан) в качестве процесса дезинтеграции посред ством интеграции. В таком случае речь велась бы о том, что каждый после дующий интеграционный проект, с одной стороны, сужает число участников, отсеивая «маргиналов» и «несправившихся», а с другой – перехватывает функ ции организаций-предшественников (которыми иной раз являются те же самые организации, но «старого типа»). Но это была бы половина правды. Ибо вторая её половина состоит в том, что выбывшие из игры участники – это прежде всего те, кто эмансипировался достаточно, чтобы формировать собственный нацио нальный проект, самостоятельно выбирать судьбу, в том числе – совершая «ев ропейский выбор». И в таком случае мы также имеем дело с процессом эманси пации посредством интеграции: различного рода объединительные проекты позволяют дозреть национальным суверенитетам до кондиции, позволяющей расценивать их в качестве таковых. В практическом смысле позитив партнёр ского и союзнического (интеграционного) взаимодействия состоит в том, что подобное «взросление» осуществляется относительно безболезненно, то есть, с одной стороны, без серьёзных региональных конфликтов, с другой – с сокра щением числа «потерянных душ» (ситуация «государств вне союзов» – Корея, Куба, Туркмения). При всех оговорках.

Примечания См., напр.: Яскевич Я. С. Основы идеологии белорусского государства. Мн.: ТетраСистемс, 2004.

В действительности, если избегать общих ссылок на географическую и 2 культурно-историческую близость, контекстуальную привязку Беларуси к Европе вообще и ЦВЕ в частности обнаружить сложно. Весьма показательно то обстоятельство, что у белорусских элит – как в «позитивной», так и в «протестной» их части – не существует признанной концепции взаимоотно шений с ближайшими соседями. Для Беларуси существуют лишь «страны СНГ» и «остальной мир». Единственной значимой попыткой что-либо изме нить в этом отношении можно считать учреждение Центрально-европейской инициативы с подачи экс-министра иностранных дел Ивана Антоновича. Следует сказать, что и для стран ЦВЕ, в свою очередь, не существует какого либо регионального среза: имеются лишь ЕС (внутри которого – например, Буферные формы: в Европу через отрицание Европы Вышеградская группа), с одной стороны, и «постсоветские страны» – с дру гой.

Darden K. A. Blackmail as a tool of state domination: Ukraine under Kuchma // East European Constitutional Review. Vol. 10. № 2–3 (Spring Summer 2001);

http://www.law.nyu.edu/eecr/vol10num2_3/focus/darden.html.

См.: Бурдье П. Дух государства: Генезис и структура бюрократического 4 поля // Поэтика и политика. Альманах Российско-французского центра со циологии и философии Института социологии РАН. М.–СПб., 1999. С. 125– 166.

Alam M. The Crisis of Empire in Mughal North India, Awadh and the Penjab.

1708–1748. Oxford-Delhi: Oxford University Press, 1986. Р. 17.

31 декабря 2001 истёк четырёхлетний срок полномочий первого главы КНГ 6 ОБСЕ Ханса-Георга Вика, на место которого руководство ОБСЕ предло жило бывшего посла Германии в Украине Эбергарда Хайкена. Официальный Минск не принял нового главу КНГ и потребовал пересмотреть мандат мис сии. С 1 января 2002 обязанности главы КНГ исполнял Мишель Риволье. Виза у дипломата истекла 15 апреля. Белорусские власти её не продлили, а 1 июня фактически выдворили Эндрю Карпентера. Финальным аккордом в необъявленной войне против КНГ ОБСЕ стали засекреченные слушания, состоявшиеся 22 мая в Палате представителей, по ситуации, сложившейся вокруг миссии. Главным докладчиком выступал председатель КГБ Беларуси Леонид Ерин. 28 мая Центр информации и общественных связей КГБ Бела руси распространил пресс-релиз, в котором передавался смысл выступления Ерина в парламенте. КГБ в очередной раз обвинило КНГ ОБСЕ в Минске во вмешательстве во внутренние дела страны. Леонид Ерин заявил, что КНГ ОБСЕ с самого начала деятельности на территории Беларуси в 1997 находи лась под полным контролем США.

Бурдье П. Социология политики. М.: Socio-Logos, 1993. С. 72.

7 Ультиматум, адресованный ОБСЕ, вдохновлён идеей расщепления вопросов 8 «подлинной» безопасности (предотвращение угроз незаконной миграции, терроризма и пр.) и «вторичной» гуманитарной проблематики. Смысл этого ультиматума, возможно, представляется несколько туманным для европей цев, которые не вполне понимают, каким образом можно отделить проблемы безопасности от проблем гуманитарного цикла или шире – проблем демокра тии, которая мыслится в качестве предусловия безопасного мира (или мира, более или менее безопасного).

«Мы, Республика Беларусь, Российская Федерация, Украина как государства 9 учредители Союза ССР … стремясь построить демократические право вые государства … подтверждая свою приверженность целям и принципам Устава Организации Объединённых Наций, Хельсинского заключительного акта и других документов Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, обязуясь соблюдать общепризнанные международные нормы о пра вах человека и народов, договорились о нижеследующем… » (Соглашение о Анатолий Паньковский создании Содружества независимых государств. Преамбула: http://cis.minsk.

by/main.aspx?uid=176).

См.: Погорельский А. Восточноевропейская мечта // Политический журнал.

10 2005. № 21(61);

http://www.politjournal.ru/index.php?action=Articles&dirid= &tek=3667&issue=106.

Пакет документов к проекту Закона РБ «О ратификации Устава Органи зации Договора о коллективной безопасности»: http://www.mizinov.net/ articles/3232.

Договор о создании Союзного государства: http://www.rg.ru/oficial/doc/sng/ 12 dog.htm.

Алексей Пикулик ДРугАя ЕвРОПА. БЕлАРуСь кАк уНИкАльНый СлучАй ДвОйНОй тРАНСфОРмАцИИ Светлой памяти Багиры, кошки из Пьяна дель Муньоне, которая умела бодаться Данный текст является попыткой вписать особый случай Беларуси в контекст трансформаций стран Центральной и Восточной Европы. В чём именно заключается особенность белорусского пути и какие теоретические модели лежат в основе анализа ситуации в стране в контексте других случаев трансформации? Основной целью данной работы является создание теоретического фрейма, в рамках которого «особен ность» белорусского пути станет максимально операционали зированным конструктом.

Введение Хитрый Путин не похож на хитрого Саакашвили. Злой лу кашенко не похож на доброго Клауса (не Санту, а Вацлава). Да и на Санта-Клауса он тоже, кстати, совсем не похож. «Оранже вый» Киев не похож на «розовый» Тбилиси, а вступивший в Ев росоюз Бухарест не похож на не собирающийся никуда всту пать Ашхабад. Монструозные библиотеки («shi, hey landed!») не впишутся в 80 000 страниц «acquis communautaire»2, а Евро комиссия никогда не откроет нормальный офис в Бобруйске или Путрышках.

Постсоветское пространство через пятнадцать лет после начала переходного периода всё ещё представляется гетеро генным. Знаменитая фраза льва Толстого: «Все счастливые семьи счастливы одинаково, каждая несчастливая семья не счастлива по-своему» – отлично характеризует разницу между Алексей Пикулик эволюциями постсоветских стран. Так, траектория развития государств Цен тральной и Восточной Европы (ЦВЕ) коренным образом отличается от траек торий развития постсоветских республик. Оттолкнувшись от одной и той же структуры (СССР), обладая при этом различными степенями интегрированно сти в советскую систему, все эти страны начали свой путь из автократического государственного социализма в консолидированную либеральную демократию по политической оси и из плановой экономики в рыночную – по оси эконо мической. (Естественно, начало трансформации не является ситуацией tabula rasa.) Практически все страны ЦВЕ через пятнадцать лет политических и эконо ) мических реформ пришли к общему знаменателю, став членами Европейского Союза. В этих странах политическая демократизация была успешно совмещена с экономической либерализацией. Здесь большую роль сыграли внешние фак торы: левередж международных финансовых институтов и интеграционная политика Евросоюза, усиленные внутренними общественными желаниями «возврата в Европу». Кроме того, эти страны и в советские времена отличались определённой либерализацией рынков, там существовали относительно ав тономные от государства общества. Таким образом, большинство стран ЦВЕ очутились в «пункте назначения», который можно охарактеризовать как кон солидированная либеральная демократия, совмещённая с общественно регу лируемой рыночной экономикой. И незначительные временные отклонения, как, например, Словакия мечьяровских времен, были исключениями из правил.

«Конец истории» всё же наступил на значительной территории бывшего социа листического блока.

Пути (pahways) развития «проблемной» группы постсоветских республик привели к иным результатам, судя по тем ингредиентам, которые смешаны в коктейлях новых «гибридных режимов».3 Согласно рейтингам демократизации, составляемым организацией Freedom House, в 2006 г. из 12 постсоветских респу блик (не считая Балтийских стран) пять являлись консолидированными автори тарными режимами (Беларусь, Казахстан, Туркменистан, Киргизия, Узбекистан), пять – частично консолидированными авторитарными режимами (Россия, Азербайджан, Таджикистан, Армения) и три – так называемыми «гибридными режимами» (Молдова, Грузия и Украина). В том, что касается рейтинга «эконо мических свобод», согласно Heritage Foundation, три страны имеют частично свободные экономики (Армения, Грузия, Казахстан), семь – «несвободные экономики» (Киргизия, Молдова, Таджикистан, Азербайджан, Россия, Украина, Узбекистан) и две – «репрессированные экономики» (Беларусь, Туркменистан).

Авторитаризм в этих странах зачастую сосуществует с плюрализмом, либераль ные рыночные экономики подчас содержат элементы плановых механизмов.

Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации И в этой пёстрой компании непохожих семей Беларусь занимает уникальное место.

«Уникальность Беларуси» стала притчей во языцех в узких и широких ис следовательских кругах нашей страны. Беларусь обозначают то «последней диктатурой в Европе», то «султанистским режимом», то «авторитаризмом», «пер соналистской автократией», «странным соседом Евросоюза». Данные опреде ления соревнуются за звание лучшей метафоры, но, увы, лишь поверхностно затрагивают саму суть белорусской проблемы. Авторитаризм и диктатура per se не являются новыми феноменами или чем-то, что было изобретено в лесах и на болотах могилёвщины. Скорее это старый паттерн4 институционального развития некоторых политических систем. Более того, история знает многочис ленные неудачные демократизации – как в странах латинской Америки, так и в постсоветских республиках (страны Центральной Азии, Украина, Россия). Ав торитарные тенденции периодически проявлялись и в удачных случаях транс формации (Словакия – самый яркий тому пример, в меньшей степени – Ру мыния и Болгария), однако временные отклонения практически никогда не приводили к изменению уровня либерализации экономик.5 Так, усиление авто ритарных тенденций в России и построение госкапитализма практически не отразились на общем уровне либерализации экономики России. Фасадная ре демократизация политического режима с сохранением либеральной рыночной экономики характеризует опыт Украины времён ющенко. либерализация ры ночной экономики при сохранении старой автократической системы – это то, что объединяет пути Казахстана, Киргизии и Узбекистана. Наконец последний пример – демократизация системы с уже существующей либеральной рыноч ной экономикой – является историческим примером институциональной ди намики некоторых стран латинской Америки. Однако ни в одной стране мира изначальное построение капитализма не имело обратной динамики. Иными словами, только в Беларуси процесс коэволюции политической демократиза ции и экономической либерализации сменился процессом кодекомпозиции в обеих плоскостях: произошёл откат к авторитаризму одновременно с делибера лизацией экономики.

Политологические работы о Беларуси зачастую регрессируют к плотному описанию и нарративным экзерсисам. Вполне очевидно, что для символиче ского преодоления границ «необитаемого острова» и нанесения этого острова на географическую карту требуется, как минимум, следовать единым стандартам геодезии и картографии. Более того, позиционирование Беларуси в общих си стемах координат необходимо для осуществления компаративного анализа, а для этого, в свою очередь, требуется сделать шаг на лестнице абстракций.

Алексей Пикулик В значительной части независимых исследовательских работ о Беларуси (в части политологии, по крайней мере) феноменальность пути Беларуси рас крывается через отсылку к двум сценариям. Первый: объяснение белорусского случая через уникальный набор структур, которые практически полностью пре допределили как скатывание страны в авторитаризм, так и невозможность соз дания институтов современного капитализма. Подобного рода анализ рискует стать редукцией к структурному детерминизму и фатальной предопределённо сти, в нём не предусмотрена роль агентов (политиков). Кроме того, здесь есть опасность «упустить» из виду каузальный механизм, то есть тот набор факторов и переменных, которые «переводят» причины (зачастую отдалённые во вре мени и в пространстве) в следствие, то есть в конкретную институциональную динамику. Акторы в данной парадигме лишь действуют рационально в рамках экзогенных по отношению к ним структур. Тем не менее, определённые формы демократии и капитализма зачастую возникали и в тех странах, в которых для этого практически отсутствовали какие-либо значимые предпосылки.

Обратный – второй – сценарий (ориентированный на роль агентов) также проблематичен по своей сути, так как гиперрационализирует политиков и на деляет их безграничной трансформационной способностью, которой они за частую попросту не обладают в связи с ограничениями, наложенными внеш ними структурами. Так, лукашенко принято изображать лесником из анекдота про Чапаева, который «пришёл и всех прогнал». Естественно, восприятие его как deus ex machinа скорее подходило бы для создания конспирологической теории, чем для научного объяснения.

Думаю, что более правильной логикой исследования Беларуси является со вмещение двух данных подходов, предполагающее аналитическое преодоление как роли предопределённости, обращением к которой грешит первый подход, так и роли случайности (coningency), которая неизменно встроена во второй подход. Я же исхожу из того, что структуры как ограничивают выбор агентов, так и наделяют их новыми возможностями выбора. Не структуры строят демо кратии и рыночные экономики, а агенты. Весь вопрос в таком случае заключа ется в соотношении агентов и структур и в том, насколько структуры делают определённые выборы более вероятными и предсказуемыми. То есть здесь мы говорим уже о «структурированной неопределённости». Зачастую первые шаги и выборы, случайные по сути, приводят к последствиям, изменяющим данные детерминистские структуры и их воздействие. В следующем раунде новые струк туры наделяют властью новых игроков, которые, тем не менее, могут совершать случайные действия. Наконец, определённые выборы и изменения приводят к действию path-dependency (зависимость от колеи), и на следующих этапах река тивные цепочки приносят игрокам повышающуюся прибыль.

Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации Итак, данная статья является скромной попыткой вписать путь развития Беларуси (рассмотренный в динамике) в контекст теорий трансформации и ча стично проиллюстрировать эту динамику на фоне двух других стран – России и Украины. Менее скромной является попытка создать фрейм с учётом как каче ственных определений – типологий, так и количественных измерений – индек сов, которые могут быть в дальнейшем использованы для ряда компаративных исследований, оперирующих большим количеством переменных. В завершаю щей части я также рассмотрю европейскую перспективу Беларуси через призму институционального status-quo, сложившегося в Беларуси, и ещё раз продемон стрирую определённые сложности потенциальной двойной трансформации Беларуси.

1. Совместимы ли демократия и капитализм при трансформации?

Поскольку основной проблемой этой статьи является именно коэволю ция политических и экономических институтов в рамках белорусского случая, начну с самой возможности совмещения капитализма и демократии в рамках трансформационного процесса. Данная проблема, увы, мало рассматривалась в транзитологической или экономической литературе. «Транзитологи» (Шмит тер6, Оффе7, О’Доннелл8), уделяя значительное внимание политическому аспекту трансформации государств и режимов, недооценивали экономическую детер минанту изменения политической системы. Специалисты в области экономиче ской трансформации (кроме теоретиков так называемого «поствашингтонского консенсуса») останавливались на разгосударствлении экономик и базовых ре комендациях «вашингтонского консенсуса», игнорируя институциональную де терминанту и вынося за скобки трансформации в политическом поле.

Дебаты о совместимости капитализма и демократии изначально появились в литературе, посвящённой латинской Америке. Теоретики первого лагеря, или «теории предпосылок» (pre-condiions), заявляли, что оба процесса являются со pre-condiions), -condiions), condiions), ), вместимыми только благодаря глобальным социальным и экономическим из менениям. Совместимость здесь означает совмещение «правильных» паттернов интересов, норм, поведения, институтов, которые требуются для того, чтобы демократизация и создание капитализма могли сосуществовать. В альтернатив ной версии «оптимистического аргумента» (согласно О’Доннеллу и Шмиттеру9) совместимость скорее детерминирована интеракциями и координационными процессами (через конфликт и консенсус) между широкими политическими силами, заинтересованными либо в сохранении прежнего режима, либо в его изменении. Кроме того, в отсутствие высоко стратифицированного рыночного Алексей Пикулик (капиталистического) общества с большим количеством потенциальных транс формационных бенефициаров демократизация и либерализация будут несо вместимы.

Согласно ласло Брусту (Brsz), «совмещать капитализм и демократию – не то же самое, что совмещать демократию с капитализмом» 10. Скорее всего, речь здесь идёт о последовательности преобразований и подразумевается вот что:

расширять демократические права при работающей рыночной экономике (Латинская Америка) не то же самое, что расширять экономические права сразу после перехода к демократии (Восточная Европа). Практически все страны Центральной и Восточной Европы и постсоветского пространства на чали с быстрых демократических реформ и в первые же месяцы оказались в по лиархической системе, иначе говоря – в системе институционализированной демократии. В подобной последовательности содержался определённый риск.

По мнению Старка и Бруста, этот риск формулируется следующим образом (Sark, Brsz11): каким образом можно продолжать реформы, когда «проиграв шие» от начальной экономической реформы народные массы имеют возмож ность блокировать ход реформ, используя вновь обретённые демократические права? Иначе говоря, перераспределение ресурсов после начала реформ приво дит к накоплению оных в руках небольшой группы «ранних бенефициаров», в то время как критическое большинство оказывается проигравшим. Именно дан ное недовольное большинство может обладать мобилизационной способно стью, необходимой для блокирования или, в крайнем варианте, реверса реформ.

Таким образом, одновременная политическая демократизация и экономическая либерализация могут быть двумя антагонистическими процессами. Различные теоретики и практики предлагали преодолевать данный возможный тупик за счёт создания компенсационных пакетов для проигравших, регулирования скорости проведения реформ (градуализм или шоковая терапия) и включения проигравших в политический процесс.

Другая опасность одновременного построения демократии и капитализма заключалась не в обнищавших народных массах, а, наоборот, в ранних побе дителях, которые могут, используя кредитный рычаг по отношению к слабому государству и неэффективной бюрократии, максимально искажать ход реформ и приводить их к так называемому нижнему уравнению. Рациональность такой стратегии для бенефициаров заключается в широких арбитражных возможно стях и рентоориентированном поведении, которые как раз возникали из ча стичной реформы (например, либерализация без макроэкономической стаби лизации и «выгодная» гиперинфляция).

В политэкономической литературе, посвящённой постсоветской транс формации, также встречаются два варианта ответа на вопрос о совместимости Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации капитализма и демократии. Пессимистичный вариант: вследствие отсталости и искажённости экономических и социальных структур и отсутствия стратифи цированного капиталистического общества новые демократии вынуждены вы бирать между продолжением демократизации и капиталистической трансфор мацией. Оптимистичная версия (здесь я опираюсь на работу Бруста12) состоит в том, что в случае создания адекватного правового поля и принятия необходи мых институциональных мер предпосылки для совместимости капитализма и демократии будут воссозданы. Это достигается через создание стратифициро ванного общества с «правильным распределением преференций» и контролем над «бенефициарами от реформ», а также компенсацией потерь потенциальным проигравшим с включением их в политический процесс. Для этого, естественно, требуется сильное правовое государство с «правильным конституционным ди зайном», которое позволит сосуществовать различным центрам по репрезента ции общественного интереса в рамках демократической политики. Кроме того, подобное государство должно быть способно создавать прозрачные обществен ные правила игры в экономике, что позволит бюрократии как сохранять авто номию от различных рыночных групп, так и удерживаться от хищничества по отношению к экономическому полю, прежде всего по отношению к частному сектору.

2. Демократия и демократизация В данном фрагменте статьи речь пойдёт о политическом аспекте трансфор мации. Начнём с того, что такие широкие определения, как «демократия» или «авторитаризм», не способны в полной мере отразить разницу между «гибрид ными» постсоветскими режимами. Для этого требуются более точные инстру менты, ведь речь идёт о степени присутствия тех или иных атрибутов и инсти тутов демократии и автократии в гибридной системе.

В политологической литературе встречается огромное количество попыток создать классификации подобных «гибридов». Так, Коллиер и левитски (ollier and evisky,, 1997) проанализировали 150 научных статей, посвящённых совре менным гибридным режимам, и нашли 550 вариантов определений. Большин ство определений подходят для рассмотрения постсоветских режимов через призму «демократии минус», то есть для представления их как незавершённой, неконсолидированной демократической системы. Другие теоретики, как, на пример, люкан Уэй (Way13) и лэрри Даймонд (Diaond14), в теории «соревно вательных авторитаризмов» исходят из того, что постсоветские режимы явля ются скорее особой формой неполного авторитаризма, нежели «демократиями минус». В рамках данной теоретизации различия между «соревновательными Алексей Пикулик авторитаризмами» заключаются в сферах, внутри которых оппозиция имеет возможность бросать вызов авторитарной власти: масс-медиа, суды, выборы и законодательство. Иначе говоря, соревновательные авторитаризмы отличаются друг от друга степенью свободы слова, независимостью судебных и законода тельных властей и степенью свободы выборов. Несмотря на очевидные преи мущества именно такой теоретизации (к слову, она лишена «демократической предвзятости»), в данной статье я буду следовать парадигме «транзитологии»

(прежде всего в связи с наличием соответствующих индексов и данных).

Концепт демократии совершил длительную карьеру в социальных науках, периодически приобретая новые смыслы, зачастую противоречащие друг другу.

Я начну с минималистской концепции Йозефа Шумпетера;

продолжу тео рией полиархии Роберта Даля и завершу теоретизацию концепцией Гильермо О’Доннелла.

В изначальной дефиниции, предложенной Шумпетером, «демократиче ский метод является институциональным построением, дающим возможность политическим акторам принимать политические решения, борясь за голоса избирателей»15. Таким образом, демократия в данном так называемом «минима листском подходе» редуцируется к избирательному процессу, режим является демократическим либо недемократическим в зависимости от следования ин ституционализированной практике проведения честных и открытых выборов.

Данное определение стало своеобразным фундаментом в теории демократии, и дальнейшая теоретизация в значительной степени развивалась вокруг критики Шумпетера. Минималистский подход подчёркивает лишь способ легитимации власти волеизъявлением избирателей, однако упускает из виду проблему исклю чения некоторых групп из участия в выборах, равно как и не учитывает возмож ность появления Центральной избирательной комиссии с особой логикой под счёта голосов. Кроме того, ритуал выборов как механизм легитимации власти присутствует во многих режимах и системах, в том числе и авторитарных (так, широко известна любовь многих диктаторов к проведению референдумов – от Наполеона до Чаушеску и лукашенко). Таким образом, для демократии только лишь наличие шумпетеровского «демократического метода» недостаточно.

Поднимаясь по «лестнице абстракции» на один шаг, мы приходим к необ ходимости расширенного определения демократии, которое можно найти в концепции «полиархии», созданной Робертом Далем. Полиархия является опре делённого рода компромиссным вариантом либеральной демократии, так как последняя, по мнению Даля, не существует в реальном мире. К критериям по лиархии относятся следующие: свобода создавать организации и вступать в них;

свобода слова;

право голосовать;

право избираться;

право политических лидеров соревноваться за голоса избирателей;

существование альтернатив Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации ных средств получения информации;

существование свободных и честных вы боров;

зависимость политики правительства от преференций избирателей. Роберт Даль, оставаясь верным концепции Шумпетера, придал ей определён ную функциональность, обратившись к тем условиям, которые необходимы для честных и свободных выборов. Гильермо О’Доннел17 предположил, что даже данный функциональный аппарат не будет работать без соблюдения послед него условия – «верховенства закона» по отношению ко всем членам данного общества. Иначе говоря, в разговоре о демократических режимах и у Даля и у О’Доннела появляется новая составляющая – либеральное государство, способ ное как обеспечить процедуру проведения выборов демократическими инсти тутами (критерии полиархии), так и быть достаточно сильным для поддержания верховенства закона.

Наконец, в область дефиниций необходимо включить различение между политическим либерализмом и политической демократией. По мнению Шмит тера и О’Доннела18, несмотря на то что процессы демократизации и либера лизации исторически зачастую совпадают, тем не менее, они различаются по своему содержанию и не являются синонимичными. Таким образом, политиче ская либерализация не всегда соответствует демократизации и наоборот. Пер вое (либерализация) означает создание гарантий, которые защищают индивида или социальные группы от арбитражных или нелегальных действий, иницииро ванных государством или другими акторами. Демократизация является, по сути, созданием структур, альтернативных власти, цель которых – поддерживать принцип подотчётности (acconabiliy) самой власти обществу. Вкратце идея подотчётности состоит в том, что субъекты власти должны ipso jure отвечать за свои действия либо бездействия перед другими субъектами. Иными словами:

возможно разделение на вертикальную и горизонтальную подотчётность. В вер тикальной системе субъекты власти «отчитываются» перед избирателями, и те решают, оставить в силе контракт с политиком (переизбрав его/её) либо рас торгнуть его. Речь здесь идёт не только о выборах и ex post ретроспективной подотчётности, но и о подотчётности ex ante, когда избиратели могут «выкинуть любого политика из его резиденции», не дожидаясь окончания действия ман дата. Горизонтальная подотчётность относится к принципу разделения ветвей власти и к наделению различных субъектов власти достаточными полномочи ями для создания системы «балансов и сдержек».

В случае если демократизация не следует за либерализацией, мы можем го ворить о либеральном авторитаризме. В подобной системе, которую Шмиттер и О’Доннелл назвали «dichtablanda», наличие некоторых гарантированных по литических прав граждан сочетается с отсутствием механизма подотчётности и контроля над властью. Другим примером может служить традиция конститу Алексей Пикулик ционного либерализма в условиях монархии (Великобритания позапрошлого века). В другом сценарии либерализация может не последовать за демократи зацией. В этом случае мы можем говорить о нелиберальной демократии. Эту систему Шмиттер и О’Доннелл назвали «democradura». В подобном политиче ском режиме механизм подотчётности сосуществует с ограниченными полити ческими правами граждан. Ещё одна версия этого режима трактуется как «деле гативная демократия» (О’Доннелл, Фиш19, Закария20). В этом случае граждане не вмешиваются в действия власти ex ante, жертвуя частью своих прав, но гаран тированно могут прийти к избирательным урнам после окончания иммунитета правителей и принять меры ex post.

Таким образом, я предлагаю следующую типологию политических режи мов: 1) нелиберальный авторитаризм, 2) либеральный авторитаризм, 3) не либеральная демократия и 4) либеральная демократия21 – в зависимости от сочетания признаков либерализма/авторитаризма в политическом режиме.

Созданные дефиниции я предлагаю перевести в «количественное измерение»

при помощи индексов Freedom House22. Рейтинги этого агентства в целом соот ветствуют критериям полиархии. Freedom House ранжирует режимы по шкале свободы–несвободы за счёт пары индексов: гражданские/политические права.

Под «политическими правами» понимаются: электоральный процесс, система подотчётности правительства народу и индекс деятельности правительства. Под «гражданскими правами» – свобода самовыражения, право на участие в ассоци ациях и организациях, верховенство закона, личная автономия и индивидуаль ные права. 3. Экономическая трансформация В предыдущем фрагменте я предложил типологию политических режимов.

В этом речь пойдёт о типологии экономических режимов. Сразу оговорюсь, что различные аспекты экономических систем я свожу скорее к структурно институциональному уровню – интеракции между рынком и государством. Более того, в своём определении я уделяю особое внимание сосуществованию трёх составных частей: 1) уровня расширенности экономических прав;

2) эф фективности расширенных экономических прав (то есть их реализация);

3) общественного регулирования экономики (подотчётность частного сектора экономики общественности).

Начну с определения капитализма. В своих работах социолог М. Вебер не изменно обращался к структурным компонентам капиталистической системы:

рынкам, государству, а также понятию рациональности. Согласно Веберу25, ка питализм присутствует там, где индустриальное обеспечение потребностей Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации групп людей осуществляется посредством рационального просчитанного пред приятия (raional calclaive enerprise). Капитализм включает в себя следующие основные компоненты и условия: свобода рынка, рациональная технология, просчитываемый закон и свободная рабочая сила вкупе с коммерциализа цией экономической жизни. Вебер имплицитно включает роль государства в экономике в дискуссию о капитализме, говоря о «рациональном государстве».

Таким образом, законы и правила в веберианской парадигме должны распро страняться на всех без исключения и должны быть администрированы таким образом, чтобы сделать действия, осуществляемые в соответствии с экономиче скими контрактами, и обеспечение прав высокопредсказуемыми.26 Тем не менее, видение экономики у Вебера остается формой laissez-faire координации. Такая государственная система является основной составляющей капитализма, вклю чающего расширенные права собственности, распределение данных прав и их трансфертность посредством финансовых инструментов и банковских опера ций, формальную свободу наёмных работников и юридически защищённые рынки.

В литературе по экономической либерализации присутствуют три основ ных подхода к проблеме построения капитализма.

1. неолиберализм. Расцвет неолиберализма в Восточной и Центральной Европе пришёлся на начало 1990-х гг. Основным постулатом этой доктрины яв ляется «маркетизация» экономики посредством разгосударствления (de-saiza de-saiza -saiza saiza ion). Говоря очень коротко, неолиберализм исключает государство и власть из процесса маркетизации и освобождает экономику от государства.

2. вашингтонский консенсус (вк). Веберианский, по сути, подход, ко торый очень условно можно определить как «неолиберализм плюс». Этим «плю сом» является роль государства как гаранта прав собственности. Второй подход, как и первый, по сути опирается на принцип laissez-faire в экономике. Вашинг тонский консенсус27 возник как доктрина для реформирования стран латинской Америки такими институциями, как МВФ и Всемирный банк. ВК включает сле дующие правила для государств: либерализация, приватизация, стабилизация, дерегулирование экономики государством и защита частных экономических прав. Цитируя Бальцеровича, «вашингтонский консенсус» сводится к принципу:

«меньше государства, больше частного сектора», репрезентируя форму ограни ченного правления (liied governance). 3. поствашингтонский консенсус (пвк). Данный подход фокусируется на создании институтов рыночной экономики и предполагает наличие «регу лятивного» государства, в котором акторы могут получать прибыль только от рационального предприятия (перефразируя Вебера), а не от коррумпирования Алексей Пикулик рынков. Таким образом, в поствашингтонский консенсус «возвращается» госу дарство.

По мнению Бруста, 1) государство в рамках ПВК должно обладать способно стью поддерживать общие права экономических акторов и создавать предска зуемую среду для их действий;

2) не допускать использования государственных институтов частными группами для переформулирования правил экономиче ской игры исключительно «под себя»;

3) регулировать и устанавливать отноше ния между экономическими акторами так, чтобы исключить злоупотребление неравномерным распределением экономической и информационной власти. Более того, Бруст дополняет определение Вебера о «рационально просчитывае мом предприятии» существенным посылом: акторы должны получать прибыль только от рационального предприятия, а не от коррумпирования системы и ис пользования асимметрий информации и доступа к политической власти. Таким образом, роль государства (в концепции синтезированного «поствашингтон ского консенсуса») состоит в создании не только прозрачных правил рыноч ной игры, но и механизмов, способных не допустить вмешательства сильных экономических групп в работу государства (не допустить «захвата государства»), а также коррумпирование рынков сильнейшими игроками. Последнее дости гается благодаря общественному регулированию экономики – созданию про зрачности и подотчётности и иных конвенций, которые позволяли бы поддер живать состояние баланса между всеми экономическими акторами.

Термин «регулирование экономики» здесь следует пояснить. В европейской традиции к регулированию относятся практически все формы координации экономик – реформы, преобразования, правление и социальный контроль. В американской модели (Майоне30) «регулирование экономики» – это более узкий термин, который означает целенаправленный контроль общественных органи заций над экономическими действиями и их результатами, которые рассматри ваются как предпочтительные для общества. В данной трактовке общественное регулирование экономики напрямую связано с общественным интересом. Есте ственно, что для осуществления подобного контроля требуется, как минимум, система репрезентации различных общественных интересов в рамках демокра тической политики или того, что Бруст и Старк называют «гетерархией». Этот процесс включает в себя замену частного саморегулирования общественными правилами игры.

Создавая типологию экономик, следует задуматься о трёх вышеперечислен ных составных аспектах. Отталкиваясь от первого, в котором акцент делается на создании рынка, мы должны принять во внимание уровень расширенности эко номических прав и, основываясь исключительно на данном факторе, вывести некоторые типы экономик, а именно: 1) командную, 2) смешанную социалисти Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации ческую, 3) либеральную рыночную экономику. В первом случае экономические права не существуют de jure и de facto;

второй тип характеризуется существо ванием экономических прав только de facto, а в случае последнего – экономи ческие права существуют и de jure, и de facto. Однако сам факт существования экономических прав не обязательно приводит к эффективности этих прав. По этому вторым аспектом, включённым в определение, выступает эффективность расширенных экономических прав.

Наконец, говоря об общественном регулировании, мы должны понимать, что в командной экономике оно не существует по определению и возникает ис ключительно в работающих рыночных экономиках, то есть там, где надо урав новешивать и гармонизировать частные экономические интересы. Сказанное можно обобщить с помощью следующей таблицы:

Уровень расшире- Уровень эффек- Уровень ния экономиче- тивности расши- общественного ских прав ренных экономи- регулирования ческих прав экономики Командная экономика Нет Нет Нет Смешанная социали Низкий Низкий Низкий стическая экономика Коррумпированная Высокий Низкий Низкий рыночная экономика Общественно регу лируемая рыночная Высокий Высокий Высокий экономика В таблице представлены четыре возможных случая сочетания и сосуще ствования составных частей нашего определения. Остальные комбинации не представлены в таблице в связи с двумя обстоятельствами. Во-первых, система, в которой отсутствие экономических прав сочетается с эффективностью рас ширенных экономических прав, невозможна. Во-вторых, существует высо кая корреляция между эффективностью расширенных экономических прав и публичным регулированием экономики (согласно Брусту31). В данном случае общественное регулирование экономики можно вывести из индикаторов Все мирного банка, касающихся качества правления, которое, на мой взгляд, в наи большей степени соответствует индикатору «верховенства закона» (he rle of law).

Командная экономика и общественно регулируемая рыночная экономика представляют собой два крайних случая. Разница между смешанной социали Алексей Пикулик стической экономикой и коррумпированной рыночной экономикой состоит в уровне расширенности экономических прав. Последний тип – коррумпи рованная экономика – может принимать два различных состояния. С одной стороны, такая экономика часто ассоциируется с олигархической экономи кой – системой, когда власть захвачена определённой группой, использую щей власть для дальнейшей капитализации. Это может произойти, например, в результате частичной реформы, когда ранние победители (сильные элиты) заинтересованы в либерализации без общественного регулирования ввиду ис пользования возможностей арбитража и поиска рент. Однако и противополож ный сценарий коррумпирования экономики также представляется возможным.

Речь идёт о доминировании государства над фирмами и о создании смешанной системы клиентализма и корпоратизма, которая в особых случаях может мути ровать в сторону того, что Ядвига Станишкис (Sanizskis) назвала «политическим капитализмом»32, а Макс Вебер – «государственным капитализмом».

В данной статье я измеряю уровень либерализации экономики, опираясь на данные Европейского банка реконструкции и развития33 (отчасти в связи с тем, что ЕБРР не создаёт кумулятивный индекс, а предлагает более диверсифициро ванные рейтинги). Так, индекс экономической либерализации я составляю из следующих рейтингов: 1) уровень приватизации крупных предприятий;

2) уро вень приватизации мелких предприятий;

3) уровень либерализации цен;

4) уро вень развития торговой и валютной систем. Для измерения уровня эффектив ности расширенных экономических прав я использую индекс, предложенный Heritage Foundation34. Наконец, в связи с тем, что ЕБРР начал составлять индексы на постсоветском пространстве лишь в 1995, для 1992–1994 гг. я использую Lora index внешней и внутренней либерализации35.

4. Первичные итоги Итак, результаты предыдущих построений можно отобразить на графиках (см. далее).

Кратко прокомментируем полученные результаты. Россия начала процесс трансформации, быстро достигнув значительного уровня либерализации. От носительно периода 1991–1998 гг. можно говорить о коэволюции демократиза ции и экономической либерализации, которая застыла на (некотором) уровне низкого баланса – отсутствие дальнейшей консолидации демократии и отсут ствие перехода экономики к фазе общественного регулирования. С 1998 г. начи нается нисходящий тренд в сторону либерального авторитаризма и несколько менее либеральной экономики. В период 2000–2005 гг. Россия скатывается ко всё более явному авторитаризму. Наконец происходит трансформация в обла Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации сти коррумпированности экономики: на смену «семибанкирщине» приходит «госкапитализм».

(Последний график можно представить с помощью таблицы36.) Украина (как и Россия) «входит» в либеральную демократию с либеральной экономикой достаточно быстро. С 1995 по 2000 гг. в области демократизации наблюдается регресс, в то время как либерализация экономики остаётся на том Алексей Пикулик же уровне. В период 2000–2004 гг. происходит некоторый спад темпов демо кратизации. «Оранжевая революция» не производит кардинальных изменений в области демократизации, а экономика становится ещё более либеральной.

Наконец, Беларусь является самым интересным примером. В 1991–1994 гг.

намечаются робкие шаги в сторону либеральной демократии и рыночной эко номики, которые прерываются в 1995, и страна начинает двигаться в обратном направлении. Этот тренд продолжается вплоть до 2000 г. В период 2000–2003 гг.

намечается некоторая либерализация экономики. Наконец, в 2003–2006 гг. Бе ларусь движется всё дальше в сторону консолидированного нелиберального ав торитаризма, сохраняя нелиберальную экономику.

5. Европейские перспективы Беларуси Итак, в случае Беларуси мы наблюдаем уникальное сочетание нелибераль ной экономики и нелиберального политического авторитаризма. Каковы пер спективы трансформации подобной системы, особенно в контексте возможных проевропейских преобразований? Повторюсь, что любая трансформация си стемы не начинается с tabula rasa, а, скорее, изменениям подвергается уже ра ботающая и стабилизированная система различного вида интеракций – от ры ночных взаимодействий до процесса воссоздания новых элит. Иными словами:

ремонт велосипеда производится во время велокросса самим велосипедистом, при этом любая остановка приводит к потере скорости и падению.

Беларусь, представляющая собой особый и уникальный гибрид, начнёт свою трансформацию не с чистого листа, а именно из состояния нелибераль ного авторитаризма и коррумпированного политического капитализма. В этом плане Беларуси будет гораздо сложнее в сравнении с другими странами Цен тральной и Восточной Европы. Во-первых, проиграно время, во-вторых, «окна возможностей» безнадежно закрылись, в-третьих, политика президента за по следние десять лет окончательно загнала развитие системы в односторонний тоннель, заканчивающийся тупиком. «Зависимость от пути» в случае Беларуси с очевидностью напоминает то, что Бродель называл longue dure – определён ный, стабильный социоэкономический тренд. И вариантов выхода из сложив шейся ситуации немного.

Начну с вопроса о европеизации. Процесс вестоксикации (или в данном случае европеизации) не является абстрактным культурологическим понятием, и для вступления страны в Евросоюз недостаточно разделять общеевропейские культурные ценности. Европеизация в контексте стран Центральной и Вос точной Европы заключается скорее в приведении страны к определённым за падным стандартам. Данные стандарты, изложенные в так называемом «acquis Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации communautaire», занимают 80 000 страниц требований и норм, которые должны быть отражены в национальном законодательстве страны-претендента. То есть европеизация – это адаптация европейских правил другими государствами. Ев ропеизация в таком случае является двусторонним процессом: с одной стороны, основанным на действии ЕС (по «признанию права на потенциальное членство какой-либо страны»), с другой – касается внутренних механизмов адаптации.

Не вдаваясь в подробности моделей европеизации, разработанных в рамках теории международных отношений, сделаю лишь несколько принципиальных замечаний на этот счёт. Европеизация возможна, когда:

1) потенциальная «награда» (benefi) стране от вступления в ЕС превышает стоимость адаптации правил;

2) скорость и масштаб адаптации пропорциональны потенциальным на градам;

3) правила являются выполняемыми, то есть легитимными и соответству ющими видению развития событий правительствами стран-кандидатов;

4) существует определённая социальная сплочённость в странах-канди датах, общественная мобилизация и заинтересованность в евроинтеграции;

5) адаптация правил уже сама по себе решает некоторые внутренние про блемы конкретной страны (выбор пути, макроэкономическая стабилизация и т. д.).

Европеизация означает «вмешательство» наднациональных структур во внутренние дела страны через политику кондициональности, или санкций (в русском эквиваленте, «кнута и пряника»), через мониторинг прогресса, консуль тирование и, наконец, посредством императивной роли acquis’а. Так, например, в 2001 г. Венгерский парламент из 150 законопроектов не ставил на обсуждение перед голосованием 121, поскольку они являлись частью требований ЕС. Евро пеизация меняет процесс коммуникаций и интеракций между различными на циональными субъектами, наделяя властью некоторые элиты и группы и лишая власти других.

Нельзя игнорировать и вот какой момент: в аспекте политического решения ЕС о предоставлении обещаний членства странам-кандидатам важным является credibility стран-претендентов. В этом плане даже в случае положительной ди намики и прогресса в изменениях и проведении реформ, ожидаемых от стран претендентов на вступление, путь в ЕС может быть закрыт вопреки формальным правилам и «открытости» ЕС.

На мой взгляд, вступление Беларуси в ЕС осложнено двумя группами про блем: недостаточной рациональной заинтересованностью белорусов (как различного типа элит, так и широких слоёв населения) в евроинтеграции и институциональной ловушкой, вызванной описанной выше траекторией. Воз Алексей Пикулик никновение первой группы проблем обусловлено особенностями режима лука шенко и той перераспределительной моделью, которая была создана за время его власти. Прежде всего, внешняя рента, а также экспроприируемые внутри страны финансовые ресурсы перераспределяются между различными группами и слоями населения таким образом, чтобы гарантировать лояльность среди са мых «взрывоопасных групп». То есть существует определённый неформальный институт деактивации населения – обмен лояльности на трансферты. Данная, по сути дела перераспределительная, модель при европеизации будет нарушена, что невыгодно нынешним бенефициарам.

Европеизация возможна тогда, когда различные политические субъекты становятся рационально заинтересованными в евроинтеграции. Данный «инте рес» может принимать различные формы для самого широкого спектра соци альных групп: от инвестиций до расширения политического поля, от перспек тив трудовой миграции до обретения гордости за страну. Проблема в том, что данные интересы должны быть предельно конкретными и просчитываемыми.

На данный момент, смею предположить, группы, заинтересованные в евроин теграции, малочисленны: сторонниками идеи Европы являются в основном ли деры гражданского общества, некоторые представители политической оппози ции и интеллигенции.


Милада Вахудова (Vachdova37), говоря об идее «активного левереджа» со стороны Еврокомиссии по отношению к потенциальным кандидатам на член ство в Европейском Союзе, утверждала, что в некоторых случаях стратегия ЕС в отношении недемократических режимов (Словакия) была успешна благодаря следующим направлениям деятельности: тренинг лидеров гражданского обще ства и артикуляция потенциальных благ, которые население этих стран получат от вступления в ЕС. Естественно, что для успешного интеграционного процесса необходима выстроенная коммуникация с целевыми группами и устойчивые связи между центром и периферией.

Таким образом, с помощью стратегии и политики кондициональности ЕС мотивировал народные массы самим разбираться с собственными диктаторами.

Согласно Шиммелфеннигу и Седелмейеру (Shielfennig and Sedeleier), «ав Shielfennig ), торитарные правительства с высокими адаптационными издержками (как и любое авторитарное правительство, которое испытывает серьёзное давление со стороны западных государств и международных финансовых институтов) не могли противостоять высоким потенциальным выигрышам от европейской интеграции, которые население начало осознавать». Гражданское общество и средний класс Беларуси могли бы стать таким партнёром ЕС, если бы не не сколько определяющих факторов. Во-первых, отсутствие гарантированных прав собственности и «робин-гудовская» роль государства по отношению к ры Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации ночным отношениям не способствуют созданию среднего класса – основного участника гражданского общества. В результате следует говорить о том, что слабость гражданского общества Беларуси обусловлена отсутствием работаю щей рыночной экономики. Во-вторых, политические репрессии в отношении белорусских НГО приводят к тому, что организации вынуждены попросту бо роться за выживание. Государство в белорусских реалиях обладает монополией на репрезентацию общественных интересов и подвергает жёстким репрессиям любые формы гражданской мобилизации. Таким образом, можно говорить о проникновении государства в логику работы институтов и установлении кон троля над любыми видами формальных и неформальных интеракций.

Гражданское общество в Беларуси, как и средний класс, существует как бы в двух параллельных модусах: один – аутентичный, другой – являющийся идеологическим конструктом власти. Аутентичное гражданское общество, увы, является лишь виртуальным набором НГО без серьёзной региональной «вмон тированности». Уровень доверия и кооперации в белорусском обществе крайне низок, что логически приводит к непреодолимым сложностям в мобилизации населения для коллективного действия. В этом плане нельзя не согласиться с Робертом Патнамом38, который объяснял наличие работающей демократии че рез гражданскую культуру, в упрощённом варианте – присутствие развитых со циальных сетей, основанных на общественном доверии и большом количестве интеракций. Положение гражданского общества в Беларуси можно уподобить эффективному Конституционному суду в стране, где конституции не существует в принципе… Итак, меры ЕС по поддержке и развитию гражданского общества не ра ботают в Беларуси в связи с тем, что не работает само гражданское общество.

Опять же, longue dure страны, которая являлась образцом социализма в совет ские времена и в которой сетевые отношения (neworks) не смогли сложиться в связи с турбулентностью истории, не позволяет эффективно мобилизовать на селение на любую борьбу – будь то борьба за евроинтеграцию или борьба за права вымирающего зубра.

Что касается среднего класса, то в Беларуси он является симулякром сред него класса, идеологической номинацией, дополняющей проект власти по улучшению жизни работников бюджетной сферы. Подобный средний класс, не являющийся ребёнком рынка (peie borgeoisie) и отцом демократии (перефра peie ) зируя импликации Алмонда и Вербы39), состоит из традиционного пролетариата и бюджетников, которые если и обладают подобием экономического капитала, присущего аутентичному среднему классу, то при этом обнаруживают полное отсутствие адекватного символического, культурного и социального капита лов. Иначе говоря, псевдосредний класс как иждивенец государства выбирает Алексей Пикулик «гуляш-социализм», тогда как аутентичный средний класс выбрал бы безвизо вую поездку в Испанию и возможность отправить детей на учёбу в лондонскую школу экономики по общему европейскому конкурсу.

Ситуация в Беларуси осложняется и российским влиянием. И здесь мы пере ходим к анализу второй группы проблем, препятствующих интеграции Бела руси в ЕС. Во-первых, Беларусь гораздо ближе к Москве, чем к Брюсселю, и здесь нельзя не принимать в расчёт корреляцию между географическим расстоянием до столицы «империи» и политической демократизацией. «Зависимость от пути»

делает Беларусь гораздо ближе во всех смыслах к столице России, если вынести за скобки чисто экономические аргументы (ориентация белорусского экспорта, зависимость от энергоресурсов). Другими словами, развал СССР означал для Бе ларуси не только обретение независимости, но и потерю центра координации институциональных механизмов и коллапс экономических секторов. Долгое время залогом существования белорусского режима являлось перераспределе ние рент, полученных благодаря экономическим отношениям с Россией, и в этом плане белорусская модель напоминает «петро-государство» без ресурсов, способное, однако, получать необходимые ресурсы из России как из своей ко лонии.

Изначальное следование политике «большого брата», как и «ползание в Рос сию на коленях», декларированные в первые годы президентства лукашенко, являлись скорее рациональным выбором политической элиты, стремящейся преодолеть травмирующую экзистенциальную ситуацию первых лет независи мости. Дальнейшая интеграционная риторика, направленная на реконструиро вание синтетической национальной идентичности и идеологизацию социаль ного пространства, в конечном итоге оказалась парадоксальным процессом. В этом смысле «лукашенко» (как символ белорусской политики) иногда парадок сально хорош именно своими побочными эффектами: преследуя иные цели, политика президента привела к укреплению государственности и формирова нию (псевдо)национальной идентичности.

Наконец, последняя проблема состоит в том, что институциональная ло вушка несёт в себе угрозу, и начинать процесс трансформации после ухода лукашенко будет сложнее, чем после развала СССР. Во-первых, упущено «окно возможностей», во-вторых, режим консолидирован, в-третьих, произошёл се рьёзный процесс обучаемости и настройки авторитарной системы, в-пятых, дизайн экономических и политических институтов стабилизировался. В связи с этим маловероятно, что «Беларусь» захочет и сможет произвести достаточную демократизацию. Боюсь, что построение либеральной демократии попросту не будет рациональным выбором. Ещё менее вероятно, что произойдёт построе ние общественно-регулируемой рыночной экономики: это, во-первых, отнимет Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации ренту у представителей государственного капитализма, во-вторых, лишит суб сидий представителей нереформированного государственного сектора.

В терминологии данной статьи каждая страна для получения членства в ЕС, кроме всего прочего, должна прийти к состоянию баланса либеральной демо кратии и общественно-регулируемой рыночной экономики, причём важен не только сам факт эволюции системы в сторону данного идеального типа, но и последовательность самих преобразований. Иначе говоря, важен не только сам факт прихода в пункт назначения, но и то, каким путём данная трансформация будет осуществлена.

Как мне кажется, уход лукашенко (любым путём) не приведёт к момен тальной остановке процесса стагнации системы. В лучшем случае следующей системной конфигурацией станет так называемый «плюрализм по дефолту» и соревновательный авторитаризм, когда ни одна из элитарных групп не сможет установить полный контроль над всеми остальными. Прежде всего потому, что необходимые для этого ресурсы окажутся в руках различных групп. Вполне естественно, что процесс трансформации политического режима будет сосуще ствовать с процессом номенклатурной приватизации, а значит, многим удастся трансформировать политический капитал в капитал экономический. Во-вторых, проблема заключается в том, что при лукашенко авторитарный режим сосуще ствует с персоналистским государством, то есть вся бюрократия, и особенно аппарат государственного насилия, подотчетна только лукашенко. Здесь необ ходима трансформация самого государства, и новая организация государства возникнет в результате (а возможно, и по воле случая) борьбы различных групп за право влиять на политику и принимать политические решения. Бюрократи ческая система, которую наследуют новые белорусские лидеры, едва ли явится пригодной для функционирования в рамках либерального государства в связи с частичной потерей рентных возможностей.

В Беларуси можно ожидать появления олигархических групп именно из числа нынешней номенклатуры, которые будут обладать значительным влия нием на бюрократический аппарат и смогут устанавливать максимально выгод ные, далёкие от прозрачного демократического капитализма, правила игры для себя. Иначе говоря: обладающие экономическими ресурсами элиты (бенефи циары от делиберализации экономики) вполне могут заблокировать возможное проведение демократизации и полную рыночную реформу при смене власти. Не будем забывать, что политическая и экономическая власть в Беларуси остаётся централизованной и обладает монополией на репрезентацию народного ин тереса, что делает государство крайне уязвимым для захвата конкурирующими экономическими альянсами. Оппозиция Беларуси обладает низким мобилиза Алексей Пикулик ционным потенциалом, она отказывается понять, что борьба будет проходить не за демократические права, а за установление правил игры в экономике.


Всё станет гораздо сложнее с началом рыночных реформ. При создании новых институтов акторы наполняют их рациональностью, и зачастую инсти туты перестают служить прямому назначению. Разгосударствление экономики новым президентом не приведёт к желаемому результату. Классические неоли беральные постулаты, применённые к Беларуси, скорее всего встретят сопро тивление со стороны старой бюрократии, заинтересованной в отсутствии ци вилизованного капитализма (который автоматически лишит их рент). Кроме этого, необходимо учитывать и ещё несколько факторов. Насколько спокойно белорусский народ сможет выдержать первые сложности рыночных реформ (особенно после опыта «белорусского экономического чуда») и не поддаться на провокации ревизионистов использовать демократические права для возврата к предыдущей системе «чарочно-шкварочного социализма», остаётся большим вопросом. Боюсь, что данные настроения могут быть использованы как электо ральный капитал ранними бенефициарами от реформ для политической капи тализации и захвата власти.

Таким образом, Беларусь, скорее всего, повторит траекторию развития России: к либеральному авторитаризму через захват исполнительной (или за конодательной, в случае Украины) ветви власти. Баланс и расстановка сил на данный момент, преодоление longue dure, самоусиливающийся каузальный тренд, слабое гражданское общество и современное состояние политического капитализма никак не смогут способствовать гипотетической европеизации страны – в смысле движения к либеральной демократии и общественно регу лируемому капитализму. Это значит, что у современной Беларуси остаётся всё меньше и меньше шансов попасть в Европу. Внутренняя логика развития инсти тутов отдаляет страну от желаемых стандартов и параметров, необходимых для интеграции в наднациональные структуры. Возможно, европейская риторика будет возникать, но, как и в случае Румынии и Болгарии (вплоть до 1999), оста нется в основном на уровне популизма. Это будет продолжаться до тех пор, пока в Беларуси не сформируются необходимые предпосылки для европеизации.

Какой из этих вариантов наиболее вероятен, покажет время. Очевидно лишь одно: Беларусь остаётся замкнутой (locked-in) в своей «зависимости от колеи», и для преодоления данного тренда сменится не одно поколение граждан и не одно правительство. Поэтому когда Александр Милинкевич заявляет о том, что после смены режима Беларусь вступит в Евросоюз в течение 10–20 лет, хочется лишь дать один комментарий: «А что подумал кролик, никто не узнал, потому что он был очень воспитанный».

Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации Примечания Я благодарю Ласло Бруста и Ирину Миреа за живой интерес и активное уча стие в обсуждении основных постулатов данной работы. Кроме того, боль шое спасибо Филиппу Шмиттеру и Питеру Мейеру за бесценные коммента рии к ранним версиям данной статьи.

См.: Усманова А. Восточная Европа как новый подчинённый субъект. Прим. 2 14 (в данном сборнике).

Diamond L. Developing Democracy. Toward Consolidation. The Johns Hopkins University Press: Baltimore and London, 1999.

См.: Миненков Г. Европейская идентичность как горизонт беларусского во 4 ображения. Прим. 32 (в данном сборнике). – Прим. науч. ред.

Естественно, приход в середине 1990-х левых к власти в некоторых странах бывшего социалистического блока вызывал изменения в проведении эконо мических реформ, однако данные отступления от намеченного курса были в основном временными.

O’Donnell G., Schmitter Ph. C. Transitions from Authoritarian Rule. Tentative 6 Conclusions about Uncertain Democracies. The Johns Hopkins Press Ltd.: London, 1986.

Offe C. Designing Institutions for Eastern European Transitions. Wien: Institut fr 7 Hhere Studien, 1994.

O’Donnell G., Schmitter Ph. C. Op. cit.

8 Ibid.

9 Bruszt L. Making Capitalism Compatible with Democracy – Tentative Reflections 10 from the East. In: C. Crouch, W. Streeck (eds.) The diversity of democracy, Atribute to Philippe C. Schmitter. 2006.

Stark D., Bruszt L. Post-socialist Pathways: Transforming Politics and Property in Eastern Europe. New York: Cambridge University Press, 1998.

Bruszt L. Op. cit.

12 Way L., Levitsky S. The Rise of Competitive Authoritarianism // Journal of Democracy. 2002. Vol. 13. № 2.

Diamond L. Developing Democracy. Toward Consolidation. The Johns Hopkins 14 University Press: Baltimore and London, 1999.

Schumpeter J. Capitalism, Socialism and Democracy. Unwin University Books: London, 1974. P. 269.

Dahl R. Polyarchy. Yale University Press: New Haven–London, 1971. Р. 3.

16 O’Donnell G. Democracy, Law, and Comparative Politics // Studies in Comparative 17 International Development. Spring. 2001. Vol. 36. P. 7–36.

O’Donnell G., Schmitter Ph. Op. cit.

18 Fish S. Democratization’s Requisites: The Postcommunist Experience // Post 19 Soviet Affairs. 1998. 14.3. P. 212–247.

Zakaria F. The Future of Freedom. Illiberal Democracy at Home and Abroad.

20 W. W. Norton & Company: New York–London, 2003.

Более подробная концептуальная схема см.: Diamond L. (2005).

21 Типология политических режимов: 22 Алексей Пикулик Нелиберальный Либеральный Нелиберальная Либеральная авторитаризм авторитаризм демократия демократия PR CR PR CR PR CR PR CR (дем) (либ) (дем) (либ) (дем) (либ) (дем) (либ) 5–7 5–7 3–7 1–5 1–5 3–7 1–3 1– Рейтинги, которые Freedom House присваивает различным странам, созданы 23 на основе экспертных интервью и ранжируются между 1 (максимально сво бодная система) и 7 (максимально несвободная система). В нашей типологии два режима – либеральная демократия и нелиберальный авторитаризм – мо гут быть охарактеризованы парой похожих индексов (1–3, 1–3 и 5–7, 5–7 соответственно), поскольку они репрезентируют консолидированные типы режимов.

В западной традиции наиболее успешной парадигмой для сравнения инсти 24 туционального аспекта экономик является т. н. «разнообразие капитализмов» (varieties of capitalism). Однако методология данного подхода не в полной мере подходит для анализа постсоветских капитализмов.

Weber M. General economic history. New Brunswick: N. J.: Transaction Books, 25 1981. P. 275.

Collins Rl. Weber’s Last Theory of Capitalism: A Systematization // American 26 Sociological Review. 1980. 45. P. 925–942.

Критика ВК для Восточной Европы см.: Kogut B. Critical and alternative 27 perspectives on international assistance to post-communist countries: a review and analysis. World Bank working papers, 2004;

Woodruff D. Money Unmade:

Barter and the Fate of Russian Capitalism. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1999;

Stiglitz J. Whither socialism? Cambridge, Mass.: MIT Press, 1994.

Balcerowicz L. Socialism, Capitalism, Transformation. Budapest: Central 28 European University Press, 1995.

Bruszt L. Market Making as State Making: Constitutions and Economic 29 Development in Post-communist Eastern Europe // Constitutional Political Economy. 2002. 13. P. 53–72.

Majone G. Deregulation or Re-regulation? Regulatory Reform in Europe and the 30 United States. St. Martin’s Press, NY, NY. 1990.

Bruszt L. Making Capitalism Compatible with Democracy… 2006.

Staniszkis J. The dynamics of the breakthrough in Eastern Europe: the Polish 32 experience. Berkeley: University of California Press, 1991.

См.: EBRD «Transition Reports».

Однако в связи с тем, что ни в одной из трех стран рейтинги не дотягивают до 34 минимального значения, данный аспект я оставляю в стороне. Наконец, изме рение общественного регулирования экономики является наиболее сложным в связи с отсутствием адекватных рейтингов. Я предлагаю измерять этот вид регулирования через индексы законодательства о конкуренции (competition policies) и банковского регулирования (и то, и другое встречается в индек сах ЕБРР). И опять же, как и в предыдущем случае, индексы регулирования являются настолько незначительными, что включать их в исследование не Другая Европа. Беларусь как уникальный случай двойной трансформации представляется возможным: индекс России, например, не дотягивает до 50% от минимального уровня, начиная с которого можно говорить об обществен ном регулировании экономики. Таким образом, я опираюсь на следующие индексы (4 – максимально, 1 – минимально либеральная экономика). 1995 1996 1997 1998 1999 2000 2001 2002 2003 2004 2.2 1.8 1.5 1.3 1.25 1.3 1.5 1.7 1.8 1.8 1. Беларусь 2.8 3.0 3.2 3.2 2.7 2.7 2.9 3.0 3.25 3.25 3. Россия 2.3 2.5 2.7 2.6 2.7 2.7 2.75 2.75 3.0 3.0 3. Украина Таблицы показателей компаративной коэволюции экономической и полити ческой либерализации в период с 1992 по 1994 гг. РБ Россия Украина 1992 (5, 0.31) (3.3, 0.22) (3.3, 0.13) 1993 (6, 0.29) (3.3, 0.28) (3.3, 0.19) 1994 (6, 0.34) (3.3, 0.29) (3.3, 0.33) Таблицы показателей компаративной коэволюции экономической и полити 36 ческой либерализации в период с 1995 по 2005 гг. РБ Россия Украина 1995 (5, 2.2) (3.3, 2.8) (3.3, 2.3) 1996 (6, 1.8) (3.3, 3) (3.3, 2.5) 1997 (6, 1.5) (3.3, 3.2) (3.3, 2.7) 1998 (6, 1.3) (4, 3.2) (3.3, 2.6) 1999 (6, 1.25) (4.3, 2.7) (3.3, 2.7) 2000 (6, 1.3) (5, 2.7) (4, 2.7) 2001 (6, 1.5) (5, 2.9) (4, 2.75) 2002 (6, 1.7) (5, 3) (4, 2.75) 2003 (6, 1.8) (5, 3.25) (4, 3) 2004 (6.7, 1.8) (5.7, 3.25) (3.7, 3) 2005 (6.7, 1.8) (5.7, 3.25) (3.7, 3.2) Vachudova M. A. The leverage of international institution democratizing states:

37 Eastern Europe and the European Union. Florence: European University Institute, 2001.

Putnam R. Op. cit.

38 Almond G. A., Verba S. The civic culture: political attitudes and democracy in five 39 nations. Imprint Boston, Mass, 1965.

ПРИлОЖЕНИЕ Зигмунт Бауман НЕзАвЕРшёННОЕ ПРИключЕНИЕ ПОД НАзвАНИЕм ЕвРОПА Польский поэт Александр Уотa, сполна испытавший вкус сладких грёз и горьких пробуждений прошедшего века – века надежд и разочарований, – оказываясь на протяжении всей своей жизни то на революционных баррикадах, то в концла герях, усеивавших Европу, заглянул в сокровищницы и тёмные уголки своей памяти в попытке приоткрыть тайну «европей ского характера» и набросать портрет «типичного европейца».

«Кто такой европеец?» – задался он вопросом. И сам же отве тил: «Изысканный, чуткий, образованный, умеющий держать слово;

он никогда не украдёт последний кусок хлеба у голо дающего и никогда не донесёт на своего соседа охраннику…».

И затем, поразмыслив, добавил: «Мне встречался один такой.

Он был армянином».

Можно долго спорить по поводу этого описания (в конце концов, это как раз в характере европейцев спорить о своём характере), но трудно не согласиться с двумя утверждениями, вытекающими из рассказанной Уотом истории. Первое: сущ ность Европы имеет склонность опережать «реально суще ствующую Европу», а сущность «бытия европейцем» («being an ropean») заключается в том, чтобы обладать сущностью, не ») сколько опережающей реальность, и реальностью, отстающей от сущности. Второе: в то время как «реально существующая Ев ропа» может быть и географическим понятием, и простран ственно ограниченным сущим (entity), сама сущность Европы не является ни первым, ни вторым. Нельзя стать европейцем Александр Уот (Wat, 1900–1967) – польский поэт, писатель, a теоретик искусства, один из основателей польского футу ристического движения в начале 1920-х гг. Здесь и далее в постраничных сносках – прим. перев.

Зигмунт Бауман только потому, что тебе посчастливилось родиться или жить в городе, располо женном на политической карте Европы. Но можно быть европейцем, даже если ты никогда не был в таком городе или в любом другом похожем на него.

Хорхе луи Борхес, который сам будучи великим европейцем, прожившим большую часть своей жизни по ту сторону великого атлантического водораз дела, писал о «недоумении», которое не может не возникнуть при размышле нии о «нелепой случайности», привязывающей идентичность к определённому месту и времени. Он утверждает, что при такой привязке идентичность более походит на выдумку, чем на что-то, о чем мы думаем как о «реальности».1 Совсем недавно Алекс Варлейхb вынес приговор замешательству, преследовавшему все современные попытки дать точное определение европейской идентичности2:

европейцы (в смысле «стран-членов Европейского Союза») «скорее стремятся подчеркнуть существующие между ними различия, чем то, что их объединяет», хотя, с другой стороны, «говоря о “европейской” идентичности, уже невозможно сузить её охват до членов Европейского Союза, какой бы аналитический подход тут ни применялся». А как утверждает крупный историк Норманн Дэвисc, всегда было сложно и даже невозможно определить, где Европа берёт начало и где она заканчивается – географически, культурно или этнически. С тех пор ничего не изменилось.

Когда мы произносим слово «Европа», то не совсем понятно, говорим ли мы о некоторой сущности в смысле «крови и почвыd», то есть о территориально определённой реальности, или же о свободно парящей идее, которая может воз никнуть локально, но, появившись, не знает предела и преодолевает все про странственные узы и ограничения. Упрямая экстерриториальность этой идеи подрывает и размывает прочную территориальность европейской реальности.

«Географическая Европа» никогда не имела фиксированных границ, не говоря уже о границах «естественных», и маловероятно, что такие границы когда-либо могут появиться. И всякий раз, когда пытаются обозначить такие границы, запе чатлевая их на земле и нанимая стражей для придания им легитимного статуса, Алекс Варлейх (Warleigh) – в настоящее время профессор в Университете b Лимерика (Ирландия), отделение политики и общественной администрации.

Норманн Дэвис (Davis) – британский историк, автор ряда работ по истории c Польши, Европы и британских островов. Многие из его книг стали бестсел лерами.

Нем. Blut und Boden. Выражение, использованное Адольфом Гитлером, было d частью немецкой доктрины о превосходстве немцев над другими нациями (в особенности евреями);

означало, что люди с немецкой кровью имеют за конное право жить на немецкой земле. Выражение пущено в широкий оборот Вальтером Дарре (одним из теоретиков нацизма), который в 1930-х использо вал его, чтобы утвердить связь между расой и землёй. Незавершённое приключение под названием Европа не удаётся их узаконить и сделать непроницаемыми. любая пограничная линия так и останется вызовом и неизменным побуждением к её трансгрессии.

Как незабываемо выразился Кристоф Помиан3e, Европа стала местом рож дения трансгрессивной цивилизации (transgressive civilizaion) – цивилизации трансгрессии. Можно сказать, что если судить по её горизонтам и амбициям, хотя и не всегда отвечающим действиям, то эта цивилизация, или эта культура, есть такая форма жизни, которая страдает аллергией на границы, то есть на всё устойчивое и конечное. Она, по сути, является экспансивной культурой, и эта особенность тесно связана с тем фактом, что Европа стала местом того ис ключительного социального сущего, которое назвало себя «цивилизацией», или «культурой», и поэтому восприняло себя в качестве продукта человеческого вы бора, замысла, стиля и управления. Таким образом, она преобразовала человече ский способ бытия-в-мире, включая свой собственный, в объект исследования, критики и корректировки.

В наше время утверждение, что все человеческие сообщества обладают «культурой», звучит банально, но оно не стало бы банальным, если бы не прои зошло европейское открытие культуры как деятельности, совершаемой людьми в человеческом мире. Это открытие (используя терминологию Мартина Хайдег гера) вырвало человеческий мир из падения в тёмную пустоту zuhanden (что означает «подручное», данное прямо в руки, фактически, бесспорно и «непро блематично») и перенесло на ярко освещённую сцену vorhanden (то есть вещей, которые необходимо заметить, схватить, сформировать, изменить, прежде чем использовать). В отличие от мира zuhanden, мир vorhanden означает запрет сто ять на месте. Европейское бытие-в-мире – это путь критики и корректировки.

Такая форма бытия заразительна. Будучи однажды ею инфицированы, другие способы жизни больше не могут монотонно воспроизводиться. Отныне они могут продолжать своё существование только благодаря бесконечному пере утверждению [себя]. Их иммунная система разрушается раз и навсегда.

Отношения между европейской культурой – первой себя-открывшей куль турой – и всеми остальными культурами планеты были какими угодно, только не симметричными. Дэнис де Ружемонf утверждал4, что Европа открыла все осталь ные земли планеты, в то время как никто никогда не открывал Европу. Она по следовательно доминировала на всех континентах, но никогда не становилась Кристоф Помиан (Pomian) – польский историк, философ, эссеист. Автор ряда e работ по Восточной Европе и связи философии и политики.

Дэнис де Ружемон (Denis de Rougemont, 1906–1985) – швейцарский писатель f и философ. В период преподавания в США написал работу Доля дьявола о европейском кризисе совести. Занимал пост директора Европейского центра культуры.

Зигмунт Бауман объектом доминирования: она изобрела цивилизацию, подражать которой про бовал весь остальной мир, но обратный процесс никогда (во всяком случае, до сих пор) не наблюдался. Европу можно определить, как предлагает де Ружемон, через её «объединяющую (globalizing) функцию». Европа могла бы прочно и на долго стать нетипичным авантюрным уголком земного шара – однако приклю чение, длящееся более двух тысячелетий её истории, «оказалось решающим для всего человечества». Иоганн Вольфганг Гёте описал европейскую культуру как прометеевскую. Прометей похитил у богов огонь и открыл его секрет людям.

Некогда вырванный из рук богов огонь начал жадно добываться всеми и каж дым, и был торжественно зажжён и поддерживался теми, чьи поиски оказались успешными. Случилось бы это, если бы не самонадеянность и отвага Прометея?

Культура, повторю ещё раз, – это то, что вырывает мир из безмятежной, всё ещё дремлющей инерции zuhanden и трансплантирует его в исключительно человеческую сферу vorhanden, превращая в объект критического изучения и творческого действия. Этот подвиг совершается ежедневно, повсюду, где живёт человек. Европа, однако, продвинулась на шаг дальше (и, сделав этот шаг первой, она проложила путь для остальных). Она совершила одну и ту же транспланта цию дважды – вначале над «миром вовне», а затем над самой этой операцией [по трансплантации]. Европа первой обнаружила, что мир «творится культурой», но, кроме этого, стала первой, кто открыл/решил, что «культура творится людьми»

и что создание культуры может и должно быть работой/судьбой/профессией.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.