авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«ЕВРОПЕЙСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЕвропЕйская пЕрспЕктива БЕларуси: интЕллЕктуальныЕ модЕли ВИльНюС ЕГУ 2007 г. УДК ...»

-- [ Страница 8 ] --

Эдуардо лоуренцо, португальский писатель, живший сначала в Германии и Бразилии, а затем во Франции, заметил5, что европейская культура, именно по этой причине, является «культурой сомнения», «культурой беспокойства, тоски и страдания», культурой радикального сопротивления всему, всем формам уве ренности. Она едва ли может быть иной, ведь, как известно, культура – это вид интеллектуальных и духовных практик, не имеющих других оснований, кроме «диалога, который мысль ведёт сама с собой», на что обратил внимание ещё Пла тон. В итоге мы, европейцы, возможно, единственный народ, который (как исто рический субъект и актор культуры) не имеет идентичности в строгом смысле этого слова: устойчивой идентичности, или идентичности, считающейся та ковой. «Мы не знаем, кто мы такие». Идея «европейской идентичности» всегда была и, по всей вероятности, обязана остаться в высшей степени дискуссионной проблемой. Желание знать, кто мы есть, и/или желание становиться собой никогда не иссякнет, так же как никогда не исчезнет опасение относительно того, кем мы станем, следуя этому желанию. Европа – это культура, не знающая покоя;

дестабилизирующая сила, вместо стабилизирующей, гомеостатической, уравновешивающей движущей силы. Культура, питающаяся вопрошанием о по рядке вещей и подвергающая сомнению само это вопрошание.

Незавершённое приключение под названием Европа Безмолвная культура, культура, не знающая, что она – культура;

культура, держащая знание о себе как культуре в секрете;

культура, действующая ано нимно или под вымышленным именем;

культура, решительно отрицающая своё человеческое происхождение и прячущаяся за величественным зданием боже ственного правосудия или подписывающая безоговорочную капитуляцию перед лицом непокорного и непостижимого закона истории, – такая культура может быть служанкой, заправочной станцией или ремонтной мастерской, обслужи вающей паутину человеческих интеракций, называемых «обществом». Евро пейская культура, однако, может быть какой угодно, только не безмолвной, – и именно по этой причине она не может быть ничем иным, как шипом в плоти общества. Днём и ночью она призывает общество к ответственности, большую часть времени держа его на скамье подсудимых.

Европейская культура готовила себя к этой роли, практикуясь на собствен ном обществе. Но, подвергнув однажды сомнению окончательный вердикт бо гов и природы и таким образом сделав своё собственное молчание более не внушающим доверия, она также обнаружила и сделала уязвимым любое дру гое общество, любую другую форму человеческого единения и любую другую структуру человеческого взаимодействия. Как заметил Поль Валериg ещё в на чале прошлого века, в то время когда Европа в зените мирового правления на чала бросать тревожный взгляд на первые очертания нисходящего склона по ту сторону горного перевала, «европеизация» мира отразила желание Европы переделать весь оставшийся мир согласно европейским целям – без всякого осознания своей вины. Переделка мира по европейскому образцу обещала сво боду самоутверждения для всех, но цена этой переделки оказалась выше той, которую большинство объектов данной реконструкции было готово заплатить.

Ото всех, кто встречался во время путешествия по миру посланников Европы, требовалась предельная жертва – отказ от безопасности. Размахивая изрече нием Мишеля Монтеня, гласящего, что «у нас нет другого критерия истины или справедливости, кроме образцов, мнений и традиций в нашей собственной стране»6, Европа открыла путь к толерантности по отношению к инаковости, в то же время объявляя войну любому виду отличия и сходства, которые не смогли достичь «должных» стандартов или отказались к ним стремиться.

Поль Валери (Valry, 1871–1945) – французский писатель и поэт, обладав g ший достаточно широкой сферой интересов. Кроме художественной лите ратуры, известен своими работами по искусству, истории, музыке. Один из известнейших его трудов – дневники, названные Тетради, которые он вёл на протяжении большей части своей зрелой жизни.

Зигмунт Бауман *** Когда царская дочь Европа была похищена Зевсом, принявшим образ быка, её отец Агенор, царь Тира, послал сыновей на поиски пропавшей дочери. Кад мон, отправившись на остров Родос, оказался во Фракии и странствовал по зем лям, которые позже получили имя его несчастной сестры. В Дельфах он спросил у прорицательницы о её местонахождении. На этот вопрос Пифия по привычке ответила уклончиво, но дала Кадмону практический совет: «Тебе не найти её. Ты лучше следуй за коровой [которая встретится тебе при выходе из святилища] и подгоняй её вперед, не давая передохнуть;

в месте, где она упадёт от изнеможе ния, построй город». Так были основаны Фивы. «Искать Европу, – делает вывод из урока Кадмона де Ружемон, – значит создавать её!» «Европа существует благо даря поиску бесконечности – и это то, что я называю приключением».

Путешествие Кадмона, позвольте заметить, не единственная древняя исто рия с таким месседжем. В другом сказании финикийцы отправляются в дальнее плавание на поиски мифического континента, а в результате открывают гео графическую реальность, ставшую Европой… Согласно ещё одной истории, во время раздела мира между тремя сыновьями после великого потопа Ной послал Япета (что на иврите значит «красота») в Европу, снабдив оружием и ободрив обещанием безграничных пространств – «dilaaion»h, согласно Вульгатеi и Отцам церкви. Все эти истории различны, однако во всех Европа неизменно предстаёт местом для приключений, бесконечным путешествием, предприня тым, чтобы её достичь. Она подобна жизни Одиссея, который бороздил моря годами, будто откладывая возвращение к скучной безопасности родной Итаки, и который был провозглашён (возможно, как раз по этой причине) предшествен ником, предком или прототипом европейца.

Согласно Оксфордскому словарю английского языка, в средневековом ан глийском «приключение» (adventure) означало то, что случилось незапланиро ванно, то есть случай, происшествие, шанс, а также возможность угрозы или поражения, то есть риск, опасность, опасное предприятие или поступок. Позже, уже ближе к современности, оно стало означать погоню за судьбой – рискован ное начинание или эксперимент, роман или волнующее событие. Эти сдвиги в значении произошли вследствие созревания европейского духа, который стал использовать термины, наполненные его собственной сущностью.

Есть один старинный и неразрешимый спор: был ли прав Герберт Уэллс, предположив, что «в стране слепых одноглазый человек будет королём»? Или, скорее, в такой стране он станет монстром, зловещим и пугающим созданием?

«Расширение, распространение» (лат.).

h Латинский перевод Библии IV века.

i Незавершённое приключение под названием Европа По всей вероятности, этот вопрос так и останется неразрешённым в силу того, что аргументы обеих сторон достаточно сильны, и каждая из сторон по-своему права. Обе соперничающие стороны исходят из альтернативы «или–или», хотя её здесь нет. Одна из возможностей, упущенная из поля зрения данной словес ной дуэли, – это ситуация «и–и»: одноглазый человек может быть королём так же, как и монстром. любимым и ненавистным. Желанным и устрашающим.

Обожествлённым и демонизированным. Идолом для преклонения и демоном, сражающимся до последней капли крови, которыми он бывает то одновре менно, то в быстрой последовательности. Выбор между положением короля и чудовища может быть не во власти одноглазого человека, вернее, не только в его власти. Именно этому научился европейский искатель приключений – и учится до сих пор на своём собственном бурном опыте, испытывая трудности и впадая в отчаяние.

Сегодня право выбора, по-видимому, выпадает (или его вырывают?) из рук искателя приключений по имени «Европа», и никакие уловки этого особен ного искателя приключений, испытанные на протяжении долгой карьеры, не способны это право ему вернуть. Во время визита (1997) в Университет имени Адама Мицкевича в Познани Вольф лепениесj зачитал вслух длинный список причин, по которым Европа, ещё недавно такая самоуверенная, а теперь ставшая «старым материком в новом мире» (как предсказал Гёте, она неизбежно им ста нет в конце юношеского приключения), чувствует себя смущённой, озадачен ной и всё более испуганной.7 Европа стареет в мире, который с каждым годом молодеет. Согласно результатам демографов, в течение этого десятилетия число европейцев в возрасте до 20 лет уменьшится на 11%, в то время как число тех, кому за 60, вскоре удвоится;

в результате меньший по величине кусок придётся делить на большее число ртов. Эта общая тенденция почти не оставляет места для воображения. Германия, Великобритания и Франция, ещё совсем недавно экономические гиганты среди карликов, скоро спустятся в мировом рейтинге на 10, 19 и 20 места соответственно. Они также могут стать NDk (новые страны со снижающимися темпами развития) номер два, возникшие как результат ущерба, нанесённого избыточным увеличением и непрекращающимся ростом Вольф Лепениес (Wolf Lepenies) – немецкий социолог. Его работы посвя j щены исследованию возможностей и пределов интеллектуальных обяза тельств. Лауреат престижной премии Мира немецких книготорговцев 2006 года. Его работы Меланхолия и общество и Конец естественной истории вносят существенный вклад в понимание современного состояния обще ства.

New Declining Countries.

k Зигмунт Бауман NDl (новые развивающиеся страны) номер один, которые и отталкивают их с ещё большей силой дальше вниз по лестнице, на низшие слои социальной иерархии. Согласно прогнозам Международного валютного фонда, к 2010 три европейские страны «Большой семёрки» (Италия, Великобритания и Франция) будут заменены другими, более молодыми экономическими силами, если, ко нечно, процесс смены членства будет соблюден. «Поскольку производственное превосходство Европы падает, – заключает лепениес, – европейские идеи блед неют в сравнении с другими ведущими интеллектуальными системами». Слабое утешение можно извлечь из мысли о том, что европейская миссия всё же будет завершена благодаря невиданным и впечатляющим превращениям прежних «объектов европейской миссии» в храбрых, упорных и, ко всему прочему, та лантливых деятелей первого порядка. Даже если бы это изменение оказалось, хотя бы отчасти, подвигом, совершённым Европой или благодаря Европе, то, в конечном счете, оно всё равно не стало бы совершённым для Европы, так что его бенефициарии не согласятся ни на роль, ни на славу благодарных подопечных Европы. К своему великому огорчению и не меньшему беспокойству Европа от крыла весьма вероятную возможность «модернизации без вестернизации». Это перспектива, открывающаяся перед учителями, которых опережают и превос ходят те, кто отрицает их учительские заслуги. В современной литературе эта смесь недоумения и разочарования усугубляется описанием «кризиса европей ской идентичности». «Мы потеряли, – жалуется лепениес, – желание и способ ность к долгосрочной ориентации». И, «потеряв способность к долгосрочному мышлению», «европейские элиты прекратили предлагать привлекательный при мер для подражания». Значит ли это, что Европа пала жертвой своего собствен ного мирового триумфа, отработав своё историческое задание?

Ричард Капучински отмечает роковое, в определённом смысле, тайное из менение в планетарном настроении.8 В ходе последних пяти столетий военное и экономическое доминирование Европы привело в своей высшей точке к не вызывающему возражений положению, в соответствии с которым Европа стала критерием для оценки, похвалы или осуждения других, прошлых и настоящих, форм человеческого существования. Европа стала воплощением верховного суда, в ходе которого такая оценка авторитетно объявлялась и навязывалась. До статочно быть европейцем, говорит Капучински, чтобы везде чувствовать себя хозяином и властелином. Даже заурядный человек со скромным положением New Developing Countries.

l Ричард Капучински (Ryszard Kapuciski) родился в Пинске в 1932;

один из m выдающихся польских репортёров. Большую часть своей жизни провёл в по ездках по странам Азии, Африки, Америки, работая корреспондентом и за печатлевая происходящие в этих регионах войны и революции. Незавершённое приключение под названием Европа в обществе и невысокой репутацией в своей родной (но европейской!) стране достигал самого высокого социального положения, оказавшись в Малайзии или Замбии… Это, однако, уже в прошлом. Сегодняшнее время отмечено как никогда ясным самосознанием людей, полвека назад возведших Европу на алтарь по клонения, а сейчас демонстрирующих быстро растущее чувство собственной ценности и ещё более откровенное стремление достичь и сохранить незави симое и весомое место в новом, всё более демократичном и мультикультурном мире. Когда-то давно, вспоминает Капучински, каждый житель далёких стран интересовался и расспрашивал его о Европе, но сегодня этого уже нет. Сегодня у «местных» жителей есть собственные задачи и проблемы, ожидающие их и только их внимания. «Европейское присутствие» всё менее заметно как физиче ски, так и духовно.

Итак, продолжается ли европейское приключение? И независимо от того, продолжается оно или нет, что может побуждать нас полагать сегодня, что оно продолжается?

*** С самого начала европейского приключения, и особенно на протяжении последних, легко воскрешаемых в памяти веков его длинной истории, мир был европейской площадкой развлечений. Или, по крайней мере, казался таковой для неугомонных, отважных и авантюрных натур. Эти столетия описаны в ев ропейских книжках по истории как «век великих географических открытий».

Европейские открытия, конечно же, совершались европейскими посланниками и эмиссарами, и для их же блага. Безбрежные земли распростёрлись в ожида нии, что их откроют.

«Быть открытым» не означало то же, что быть «найденным». Это означало обнаружить сокровища до сих пор праздно лежащие, чтобы переместить их в другое место, где им можно найти достойное практическое применение. Это также означало открытие необъятного, до сих пор заброшенного и крайне запущенного пространства для проживания и продуктивного использования людьми. Европа нуждалась и в первом, и во втором: в богатстве для пополнения своих истощившихся ресурсов, и в землях для мужчин и женщин, для физиче ского выживания и социальных стремлений которых на родине не было места.

Земля стала той пустотой, которую природа (посредством Европы, её высших достижений и наиболее находчивых исполнителей) не терпит и стремится за полнить.

И эта необъятная субстанция отчаянно искала пустоту, чтобы её запол нить. В европейской гонке за незакреплённой и ускользающей сущностью не Зигмунт Бауман все участники состязания смогли сохранить темп. Многие отстали, ещё больше было тех, кто боялся сойти с дистанции, иных же обвинили в том, что они тор мозят гонку или даже намереваются отклонить движение от пункта назначения, другими словами – обвинили в саботаже. Обе категории отвергнутых – неудач ники и побеждённые – необходимо заменить, чтобы не создавать помехи на беговой дорожке и не препятствовать движению более удачливых соперников.

Некоторые из отвергнутых по своей воле скроются в менее переполненных ме стах с надеждой «родиться заново» и начать другую жизнь. На кого-то надо будет накричать и заставать двигаться дальше. Спасибо Богу за пустую планету, или за планету, которую можно опустошить, или которая может быть рассмотрена, воспринята или использована так, как будто она пустая. На планете, где есть достаточное количество свободного места, можно избавиться от проблем (и, что более важно, от «проблемных людей»). Сейчас, на закате дня, проясняется, что постоянная необходимость в избавлении от них была первоначальной, воз можно, даже основной движущей силой европейской мировой экспансии.

любая творческая деятельность влечёт за собой повторяющееся действие по исключению/включению, работу по отделению пригодного от непригод ного, удовлетворяющего от неприятного, полезного от вредного, нужного от не нужного. Короче говоря, отделение желанного от отталкивающего. Творческое возбуждение, охватившее европейское приключение, не было отклонением от нормы (исключением). Оно, собственно говоря, послужило преддверием всего последующего массового производства «отверженных». Два свойства данной творческой суматохи нацелены, в частности, на действие по сортировке людей.

Во-первых, непреодолимый порыв реорганизовать мир, каждую его часть;

дви жущая сила, только и способная, что оставить позади густой осадок людей, от вергнутых за непригодность и прямую дискредитацию нового и улучшенного варианта человеческого сосуществования. Во-вторых, порыв, который ввиду очевидности цели носит общепринятое название «экономического прогресса», то есть стремления, рассматривающего цель через признание непригодности и уничтожение инструментов и навыков, которые до сих пор обеспечивали вы живание человека, и тех форм жизни, которым эти инструменты и навыки при давали убедительность и жизнеспособность.

Неизбежным следствием этих двух отраслей (industries) – производства по рядка (практикующееся последнее время под именем «модернизации») и эко номического прогресса, стремящегося увеличить производительность и эффек тивность, – стал большой и всё возрастающий объём «человеческого излишка»

(human waste), то есть непригодных, неспособных к ассимиляции, избыточных и «нефункциональных» людей. Сами по себе эти две современные отрасли не будут работать, если их не дополнить ещё одной развивающейся отраслью, за Незавершённое приключение под названием Европа нимающейся «избавлением от человеческого излишка» (human-waste-disposal).

Необходимо избавиться от «человеческого излишка», чтобы его накопление не достигло неуправляемых размеров, а европейская беспокойная и всеобъем лющая форма существования не задохнулась от собственных расходов или не обанкротилась, неспособная более нести такие затраты. На протяжении всей современной европейской истории от этого излишка удавалось избавляться. Во многих случаях он даже был использован благодаря избытку свободных про странств или земель, подходящих для опустошения или рассматриваемых в ка честве таковых.

На протяжении большей части современной европейской истории лишние и нежеланные люди вытеснялись за пределы европейских границ. Их вытесне ние и обоснование расширяли область европейского приключения. Ненужные люди, изгои европейского приключения уносили с собой европейский авантюр ный дух в свой новый дом на берегах Америки, Африки или Австралии. Миссио нерские пункты, военные гарнизоны и торговые порты метрополий передавали европейское послание соседним землям. «Европеизация» периферийных частей земли началась и продолжилась, трансформируя их одну за другой в свалку для отходов метрополии. Европеизация планеты на протяжении нескольких столе тий была эффективным глобальным (global) решением социальных и демогра фических проблем, локально производимых в Европе.

За исключением нескольких малодоступных областей, вся планета была пе ределана по европейскому образцу и, с готовностью или без, подчинена транс грессивной модели существования, которая вначале захватила Европу, а потом распространилась и на самые дальние уголки мира. К этому времени европейская миссия завершилась, хоть и не всегда с теми результатами, о которых мечтали пророки и адвокаты человеколюбивого, уютного и гостеприимного мира всеоб щего объединения человечества (allgemeine Vereinigung der Menschheit), яркого мира света (lumires), справедливости и равенства, мира, управляемого законом, гармонией и человеческой солидарностью. «Действительно выполненная мис сия» стала не чем иным, как глобальным распространением принудительного, навязчивого и вызывающего зависимость порыва упорядочивать и переупоря дочивать (кодовое название «модернизация»). Она оказывала непреодолимое давление с тем, чтобы дискредитировать прошлые и настоящие способы зараба тывания на жизнь, лишив их ценности поддержания и способности улучшения качества самой жизни (кодовое название «экономический прогресс»). Эти две особенности европейского дома (specialits de la maison europеnne) несут от ветственность за наиболее интенсивную поставку «человеческих излишков».

Зигмунт Бауман *** Продемонстрировав блестящее понимание условий возникновения и пове дения «ненужных» и «маргинализированных» людей, замечательный польский исследователь Стефан Чарновскиn описал их как «деклассированных (declases) индивидов, не имеющих определённого социального статуса, считающихся лишними с точки зрения материального и интеллектуального производства и воспринимающих себя в таком качестве»9. «Организованное общество» воспри нимает их как «хапуг и непрошенных гостей, обвиняя, в лучшем случае, в необо снованных претензиях и праздности, а часто – во всех видах злонамеренности, таких как плетение интриг, мошенничество и жизнь на грани преступления, – и при этом всегда в паразитировании на теле общества». Оказавшись ненужными, эти люди попадают в безнадежную ситуацию. Если они пытаются соответство вать ныне воспеваемому образу жизни, то их сразу же обвиняют в лживой пре тенциозности и желании получить незаслуженную награду – если только не в преступных намерениях. Если же они открыто возмущаются и отказываются прославлять образ жизни довольного большинства, которое они рассматривают как причину собственного невезения и лишений, то это сразу же приводят как доказательство того, о чём избранные или самозваные выразители «обществен ного мнения» «всегда говорили», а именно, что лишние [люди] – это не просто чуждый элемент, а раковая опухоль, питающаяся здоровыми тканями общества.

«лишние» люди сегодня повсеместно появляются в огромном количестве.

Даже в таких закоулках мира, которые ещё совсем недавно служили фильтром для европейского прироста населения. Сегодня в разных частях планеты воз никают новые фабрики человеческого излишка, в то время как старые фабрики продолжают работать на полную мощность. Однако мощности, предназначен ные для замены и переработки данного излишка, заметно сократились. Старые, так называемые «государства всеобщего благосостояния» задыхаются под тяже стью новых задач, в то время как новые фабрики излишка (fabric of waste) стро ятся и развиваются в отсутствие новых площадок для «размещения излишка»

(waste-disposal).

В результате, с Европой произошли (происходят) две вещи. Во-первых, больше не осталось территорий для размещения «человеческого излишка», который продолжает производиться. Бывшие «безработные» (которые носили это имя, пока их рассматривали как людей, временно оставшихся без работы в государстве, измеряющем свою мощь количеством активных производителей;

людей, которые переведены на время в «резервную армию труда» в ожидании Стефан Чарновски (Czarnowski, 1879–1937) – польский социолог и историк n культуры.

Незавершённое приключение под названием Европа возвращения к активной службе, как только экономика восстановится после кратковременного спада) в настоящее время превращаются в «уволенных по со кращению штата» (то есть в людей, в которых не нуждаются для сохранения баланса в экономических отчётах;

в людей, в отсутствие которых жизненный уровень нации будет намного выше, чем с ними). В отличие от тех, кого пере водили в «резервную трудовую армию», попадание в категорию «уволенных по сокращению штата» скорее выглядит как пожизненное заключение без права досрочного освобождения, чем временное невезение. Заокеанские разгрузоч ные земли для произведённого дома излишка уже недоступны, в то время как перспективы переработки этих излишков дома, мягко говоря, туманны. Суще ствующие в наше время перерабатывающие ресурсы, изначально созданные для других целей, просто не справятся с новыми задачами. Они не обладают достаточной силой для работы такого масштаба. Накопление произведённых дома «уволенных», их повторное принятие в общество потребления, в котором они были, как «дефектные», негодными потребителями, высланными и отнесён ными в категорию «низших слоев общества», также невозможно. Не похоже, что можно заручиться общественной поддержкой в вопросе возвращения резерв ных производителей к активной службе.

Великое европейское изобретение – «социальное государство» (обычно ошибочно называемое «государством всеобщего благосостояния», или tat providence) – зародилось в контексте суверенного государства, которое полно стью управляло «национальной экономикой» и распоряжалось финансами. Оно выразило намерение основать законность государства на страховании граждан от последствий повсеместного сокращения, исключения и отвержения. Соци альное государство обещало внести уверенность и безопасность в жизнь, ко торой в ином случае управляли бы хаос и случайность. Если несчастный спо тыкался и падал, то рядом всегда оказывался кто-то, готовый помочь ему опять встать на ноги.

Сегодня социальное государство отступает на задний план. Оно возникло как локальное дополнение к глобальной, внешней и экстенсивной индустрии по «переработке и замещению излишка» (waste disposal-and-recycling). Оно и воспринималось как такое дополнение, будучи задуманным для решения гло бальных проблем, связанных с излишком. Точнее, оно должно было подчистить управляемую массу «человеческих излишков» после того, как «глобальные ме тоды» завершили свою работу. Социальное государство не должно было за менить собой такие «глобальные методы», а также не должно было брать на себя весь суммарный объём остатка, как только «глобальные методы» окажутся недоступными. И менее всего оно обязывалось брать на себя «человеческий из лишек», как и находить для него место, «излишек», производимый ещё в боль Зигмунт Бауман шем количестве в других странах, вступающих сейчас в стадию модернизации.

С возникающими на современном этапе проблемами социальное государство не в состоянии справиться. Простое расширение средств обслуживания здесь уже не поможет.

Европа, однако, должна как-то приспособиться к постоянному (возможно, даже неустранимому) присутствию большой массы людей, надолго выброшен ных за пределы экономического круговорота, людей, ненужных в качестве про изводителей и бесполезных как покупатели. Сегодня таких людей называют «внеклассовыми». Это имя присваивается той категории людей, для которых закрыт путь к успеху. Считается, что причиной является неспособность или не желание перестроиться. Если проблема в отношении «людей из низших слоёв общества» состояла в том, чтобы повысить низкий статус или поощрить по пытки самим выкарабкаться из низов, используя собственную находчивость и усердие, то проблема, связанная с «внеклассовыми» людьми, состоит в том, чтобы удержать их на безопасном расстоянии от «обыкновенных» людей и из бежать убытков. Проблема «низших слоёв» превратилась одновременно в со циальную и политическую проблему. В общем и целом, в проблему закона и порядка. «Человеческий излишек» был переквалифицирован и перемещён из сферы социальной в область уголовной и исправительной политики, туда же направились общественные фонды, выделенные для решения проблем.

Все эти перемены и неудачи, которые являются раздражающими и болез ненными внутри Европы и на её глобальных аванпостах, усугубляются в частях мира, «европеизированных» совсем недавно, которые только сейчас (на уже «за полненной» планете, без доступных «свободных пространств») сталкиваются с прежде не известным феноменом «избыточного населения». Ни соседние, ни дальние страны не будут привлекать этот избыток, так же как невозможно бу дет, как это было раньше, заставать их принять и разместить его у себя. Те, кто «поздно вступил в (порождённую Европой) эпоху модерна» (latecomers to mo dernity), оставлены вариться в собственном соку и искать локальные решения для глобально возникшей проблемы.

Племенные войны и резня, увеличение числа «партизанских армий» и от кровенных бандитских группировок, быстро сменяющих друг друга и уничто жающих в ходе этого процесса «избыточное население» (обычно безработных и молодёжь, не имеющую перспектив), – это один из вариантов «локального решения глобальной проблемы», которым пытаются воспользоваться те, кто «поздно вступил в эпоху модерна». Сотни тысяч людей изгоняются из своих домов, уничтожаются или вынуждены спасать жизнь бегством, покидая раз рушенные и опустошённые страны. Вполне возможно, что наиболее активно развивающейся индустрией на пространстве «припозднившихся» является мас Незавершённое приключение под названием Европа совое производство беженцев. Недавно британский премьер-министр, предчув ствуя или вторя настроениям, преобладающим в остальной части испуганной и обеспокоенной Европы, предложил этот как никогда избыточный продукт индустрии выгрузить «около их родины», временно создав постоянные лагеря (обманчиво названные «безопасными укрытиями»), для того чтобы удерживать «локальные проблемы» на локальном уровне и пресекать в зародыше попытки «опоздавших» последовать примеру пионеров модерна, искавших глобальные (и исключительно эффективные) решения для локально созданных проблем.

Но сделано это должно быть, по меньшей мере, не за счёт Европы.

Важно, однако, отметить, что попытки сдержать прилив «экономической миграции» в Европу не могут и скорее всего не смогут достичь стопроцентного успеха. Продолжительное страдание приводит миллионы людей в отчаяние, а в нашу эпоху глобализированного криминала мы едва ли можем надеяться на уменьшение числа преступников, жаждущих заработать доллар или несколько миллиардов, превращая безысходность в капитал. Поэтому миллионы мигран тов странствуют по маршрутам, когда-то проложенным людьми, выброшенными европейской теплицей модерна, – только в другом направлении и без помощи армий завоевателей, торговцев и миссионеров. Истинное значение результата этого процесса и его многочисленных влияний до сих пор не выявлено, осо знать его нам ещё только предстоит.

В данный момент Европа и её заморские филиалы (такие как Соединённые Штаты и Австралия) начинают искать решение новых и неизвестных прежде проблем при помощи тех средств, которые нечасто использовались в европей ской истории. Это скорее внутренние, чем внешние средства, центростремитель ные вместо центробежных, имплозивные вместо эксплозивных. Эти средства походят на ограничения, которые направлены против нас самих, – барьеры, ко торые увенчаны рентгеновскими аппаратами, и замкнутый круг телевизионных камер, всё увеличивающееся количество служащих в иммиграционных бюро и пограничников снаружи, сеть иммиграционных законов по натурализации, на правленных на содержание беженцев в строго охраняемых и изолированных лагерях или на возвращение назад задолго до того, как появится возможность потребовать статус беженца или политического заключённого. Короче говоря, эти средства ведут к закрытию собственных дверей, в то же время делая очень мало, если вообще что-то, для исправления ситуации, которая и вынудила это закрытие.

Зигмунт Бауман Наоми Кляйнo отметила ещё более сильную и более распространённую тен денцию (которая возникла в ЕС, а затем распространилась и на США), ведущую к укреплению этой «многоярусной региональной крепости».10 «Неприступный континент образован союзом государств, объединивших усилия для вытягива ния подходящих торговых скидок у других стран, в то время как общие внешние границы патрулируются в целях сдерживания прилива людей. Но если материк на самом деле хочет оставаться крепостью, то необходимо впустить пару бед ных стран за свои стены, чтобы было кому делать грязную работу и таскать тя жести».

НАФТА – внутренний рынок США, расширенный для включения Канады и Мексики (как отмечает Кляйн, «после нефти иммигрантская рабочая сила ста новится топливом № 2 для юго-западной экономики» США), в июле 2001 был дополнен так называемым «планом Surp», согласно которому мексиканское правительство установило жесткий контроль над своей южной границей, тем самым эффективным образом остановив поток обнищавших людей, текущий из стран латинской Америки в США. После этого сотни тысяч мигрантов были остановлены, взяты под стражу и депортированы мексиканской полицией, прежде чем успели достичь границы. Что касается крепости Европа, отмечает Наоми Кляйн, то «Польша, Болгария, Венгрия и Чехия являются крепостными постмодерна, занятыми на низкооплачиваемом производстве, где одежда, электроника и машины производятся за 20–25 процентов от затрат, необхо димых для их производства в Европе». Внутри континентальной крепости уста новлена «новая социальная иерархия» в попытке решить загадку квадратуры круга – найти баланс между очевидным противоречием и не менее важными постулатами: между герметичными границами и свободным доступом к дешё вой, неприхотливой и покорной рабочей силе, готовой принять и исполнять всё, что ей будет предложено;

или между свободной торговлей и потворством антииммиграционным настроениям – баланс, за который, как за соломинку, пытается ухватиться правительство, ответственное за ослабление суверенитета государств-наций. «Как можно оставаться открытым для бизнеса и закрытым для людей?» – вопрошает Кляйн. И отвечает: «С лёгкостью. Сначала надо расширить периметр. Потом ограничить возможности». Капиталы, которые Европейский Союз весьма охотно и не торгуясь перевёл в страны Восточной и Центральной Европы, подавших заявку на присоединение, были ассигнованы на укрепление их восточных границ.

Наоми Кляйн (Klein) – канадская журналистка, автор ряда книг и статей. Её o книга No Logo многими была воспринята как манифест антиглобалистского движения. «Юг» (исп.). p Незавершённое приключение под названием Европа *** Самое время вернуться к нашему вопросу: означает ли всё это, что вековое европейское приключение близится к своему завершению? лепениес, судя по всему, именно так и думает. По крайней мере, уже во фрагменте, процитирован ном выше, он обратил внимание своих слушателей на тот факт, что Европа, по крайней мере в долгосрочной перспективе, потеряла не только ориентиры, но и желание их восстановить или создать новые. Он предупредил, что потеря ка честв, которые всегда были торговой маркой Европы, лишило её статуса привле кательного примера для других обитателей планеты. Можно даже продвинуться на шаг дальше лепениеса, предположив, что Европа потеряла зрение (дально видность). Хуже того, Европа потеряла порыв и волю к приключениям. Во всяком случае, создаётся именно такое впечатление, когда слушаешь людей, избранных европейскими государствами, чтобы говорить и действовать от их имени. Чи тая текст Маастрихтского соглашения – документа, обрисовавшего будущее Ев ропы и цель, над воплощением которой трудятся сегодня полмиллиарда евро пейцев, – вряд ли кто-то будет переполнен «конституционным патриотизмом»

того типа, в котором юрген Хабермас обнаружил возможную обезвреженную версию национальных и общественных чувств, или каким-либо другим силь ным чувством, за исключением скуки… Если этот или последующий «Договор о вступлении» является современным эквивалентом «Коммунистического мани феста», «Декларации прав человека и гражданина» или «Американской декла рации независимости», то остаётся мало надежд на возможность следующей главы европейского приключения, на Европу как закваску общей человеческой истории… Европейцы вместе с американцами и японцами сегодня являются самыми страстными и неутомимыми путешественниками. «Количество миль на человека в год», приходящееся на европейцев, наверно, многократно превышает число, которым могут похвастаться жители других континентов. Но Европа нацелена вовнутрь себя. Обращение к остальному миру больше не является её миссией.

Сейчас это место туристических поездок. Но только при условии, что там бы стро обслуживают, официанты улыбаются, удобства в полном порядке, снабже ние хорошего качества, а цены умеренны. Туристы редко вступают в разговоры с местными жителями. Если они и спорят, то большей частью по поводу цен на рынках. Основой отношений туристов и коренного населения является не что иное, как обслуживание-за-деньги. Мы встречаемся как покупатели и про давцы – конечно, с улыбкой, но, знаете ли, ничего личного… По окончании сделки мы разойдёмся, и каждый из нас уйдёт своим путём… Торговля – вот что объединяет нас, и давайте оставим всё остальное там, где оно и должно быть – в Зигмунт Бауман тишине. То, что ты и я можем предложить друг другу, имеет рыночную стои мость, и кто такие мы с вами, чтобы подвергать сомнению решения рынка?

Не все европейцы (или американцы) путешествуют по миру как туристы.

Многие едут в дальние страны, чтобы продавать. В некоторых случаях продук том для продажи выступает собственная страна или континент, а также право рассматривать и обращаться с остальным миром как собранием туристических мест и торговых представительств. Наоми Кляйн как раз и описывает один из таких опытов. Перед Шарлот Бирс, заместителем по общественной дипломатии и общественным вопросам, администрация США поставила задачу «тщательно изучить имидж Соединённых Штатов в других странах»11: «Когда Бирс была в Египте в январе 2002 года с целью улучшить образ Соединённых Штатов среди тех, кто в арабском мире формирует общественное мнение, дело не заладилось.

Мухаммед Абдель Хади, издатель газеты Al Ahram, покинул встречу с Бирс, разо чарованный тем, что она, казалось, больше внимания уделяет неопределённым американским ценностям, чем конкретной политике США. “Как бы вы ни стара лись им объяснить, – сказал он, – они всё равно не поймут”».

Кляйн указывает на то, что США придерживаются принципа односторонно сти в сфере международного права, на увеличение неравенства в распределении богатства в планетарном масштабе, на наступление на иммигрантов и наруше ние прав человека, чтобы сделать вывод, что «проблема Америки не в её бренде, а в её продукте». «Если они разгневаны, а таких несомненно миллионы, то это потому, что они видят, как политики США не выполняют своих обещаний». То, что «они» видят и принимают к сведению, это не только удобные кроссовки Nike и соблазнительные куклы Барби, ставшие представителями американских (западных) ценностей в мире. «Они» знают из личного опыта, «что начало пути кроссовок Nike» может быть «обнаружено на унизительных полулегальных фа бриках Вьетнама, а небольшой комплект одежды для Барби – в детском труде на Суматре…». И это только несколько примеров деятельности многонациональных корпораций, которые, будучи защищёнными борьбой, ведущейся за распростра нение американских (и западных) ценностей, «весьма далеки от выравнивания глобального поля при помощи работы и технологий для всех, они используют наиболее бедные страны на планете … для получения невообразимых доходов»12.

Мало кто на земле не слышал послания о демократии и свободе, которое повто ряется при каждом удобном случае и без оного. Но если те, кто истолковывает эту весть, исходят из поведения «посланников», то их можно простить за то, что они понимают «свободу» как эгоизм, а «демократию» – как «право сильного». Их можно простить за косые взгляды, которые они бросают на посланников, и осо бенно на пославших их, кого они подозревают ответственными за этот обман.

Незавершённое приключение под названием Европа Можно понять, почему они настаивают на таком переводе, который отвер гает явное содержание послания. Они прекрасно знают из собственного по вседневного опыта, что капитуляция перед властью мирового рынка, который объявляется условием демократии и свободы, беспощадная конкуренция, кото рую эта власть ставит на место дружественного сотрудничества и поддержки, и последующая массовая приватизация и дерегулирование лишают их рабочих мест, ферм, домов и общины и мало что дают взамен – ни школ, ни больниц, ни электричества, ни питьевой воды, более того – ни человеческого уважения, ни перспектив возможного улучшения ситуации в обозримом будущем. Таким об разом, рынок претендует на глобальное доминирование. Процитируем Наоми Кляйн в последний раз: «Армии голодающих, уволенных людей, в чьих услугах больше не нуждаются, чей стиль жизни сброшен со счетов как “отсталый”, чьи основные потребности остаются неудовлетворенными. Ограда социального исключения может сбросить со счетов целую индустрию, им ничего не стоит списать со счетов целую страну, как это случилось с Аргентиной. А в случае с Африкой целый континент был изгнан в глобальный теневой мир, стёрт с карты и из новостей. Он проявляется только во время конфликтов, когда на его жите лей глядят с подозрением как на потенциальных членов народного ополчения, предполагаемых террористов или антиамериканских фанатиков»13.

Рассматривать жертвы безудержной глобализации финансовых и потре бительских рынков в качестве первой и основной угрозы безопасности, а не в качестве людей, которым необходима помощь и которые имеют право на ком пенсацию за разрушенную жизнь, в определённом смысле выгодно. Во-первых, это позволяет избавиться от угрызений совести. Ведь речь идёт о врагах, «пре зирающих наши ценности» и не выносящих вида мужчин и женщин, живущих в условиях свободы и демократии. Во-вторых, это позволяет перенаправить те фонды, которые иначе были бы «потрачены впустую», на уменьшение неравен ства и ослабление враждебности, на укрепление военного производства, про дажу оружия и увеличение прибыли акционеров, улучшая тем самым статистику занятости и поднимая уровень оптимизма. Наконец, что не менее важно, это укрепляет слабеющую потребительскую экономику, преобразуя распространён ный страх в отсутствие безопасности в побуждение купить небольшую крепость на колёсах (например, абсолютно ненадёжный как снаружи, так и внутри, ра ботающий на газе и всё ещё дорогой «Хаммер» или спортивный внедорожник) или устанавливая непопулярные, но выгодные «права на бренд» или «права на интеллектуальную собственность», под предлогом предотвращения получения доходов, которые могут быть извлечены при помощи нарушения этих прав тер рористическими ячейками.

Зигмунт Бауман Это также позволяет правительствам избавиться от раздражающей необ ходимости демократического контроля, выдав политический и экономический выбор за военную необходимость. Америка, как всегда, берёт инициативу в свои руки, но за ней пристально наблюдают идущие по пятам европейские прави тельства. Недавно Уильям Беннетq в своей книге, удачно названной Почему мы сражаемся: моральная чистота и война с терроризмом, очень точно подме тил, что «угроза, с которой мы сегодня сталкиваемся, является и внешней и вну тренней. Она внешняя, поскольку существуют государства и группы, желающие атаковать Соединённые Штаты, и внутренняя, поскольку обусловлена наличием людей, пользующихся этой возможностью, чтобы продвинуть лозунг “Осуди Америку первым”. Этот страх обусловлен или ненавистью к американской идее свободы и равенства, или непониманием этих идей и того, как их воплощают»14.

Беннет убеждён, что доминирование идеологического глянца над практикой уже достигло полного размаха. Взять хотя бы «Патриотический акт США», недвус мысленно направленный на людей, чья политическая деятельность защищена конституцией, и тем самым легализирующий скрытое наблюдение, обыски без ордера, равно как и другие способы вторжения в частную жизнь, а кроме этого заключение в тюрьму без обвинения и предание военному трибуналу.

Неудивительно, что Европа и её разбросанные по миру отпрыски всё бо лее погружаются в самих себя. Мир больше не выглядит манящим. Он оказался недружелюбным, предательским, дышащим ненавистью. Этот мир необходимо сделать безопасным для нас, туристов. Это мир, постоянно находящийся в состо янии «войны цивилизаций», мир, в котором любой шаг сопровождается риском.

Туристы, осмелившиеся пойти на этот риск, должны быть начеку и оставаться бдительными. Но самое главное, они должны держаться безопасных убежищ, обозначенных и защищённых троп, проложенных ими в этой дикой местности для собственного использования. Забывший эти наставления действует на свой риск и страх и должен быть готов выдержать неминуемые последствия.

В ненадёжном мире безопасность – это название игры. Это основная цель игры и её высшая ставка… Это ценность, которая на практике, если не в тео рии, «отталкивает» все остальные ценности, включая ценности наиболее доро гие «нам» и ненавистные «им», и являющиеся основной причиной «их» желания нанести «нам» вред. В таком ненадёжном мире, как наш, личная свобода слова и действия, право на частную жизнь, доступ к истине и все те вещи, которые обычно мы связываем с демократией и под знаменем которых идём на войну, должны быть приведены в порядок и взвешены. По крайней мере, это то, чем ру ководствуется официальная версия, подтверждённая практикой. Правда состоит Уильям Беннет (William J. Bennett) – американский политик, с 1985–88 – ми q нистр образования.

Незавершённое приключение под названием Европа в том, что мы не можем эффективно отстаивать наши свободы дома, отгоражи ваясь от всего остального мира, уделяя внимание только внутренним делам… Есть веские причины полагать, что в глобализированном мире, когда по ложение каждого повсюду обусловливает положение других и в свою очередь определяется положением других, невозможно «сепаратно» владеть свободой и демократией – в одной отдельной стране или нескольких избранных странах.

Судьба свободы и демократии в каждой стране определяется и устанавливается на мировом уровне – и только на этом уровне их можно защитить с реальными шансами на долговременный успех. Ни одно государство, даже хорошо воору жённое, уже не в силах решительно и безоговорочно защитить определённые внутренние ценности, отворачиваясь от мечтаний и стремлений тех, кто нахо дится за его пределами.

Но мы, европейцы и потомки европейцев, осевшие в бывших заморских колониях, отворачиваемся. Мы держимся за наше богатство и умножаем его за счёт бедного внешнего мира. Достаточно привести всего лишь несколько при меров. Если 40 лет назад доход 5% самой богатой части мирового населения был в 30 раз больше, чем доход 5% самой бедной части, то спустя 15 лет это цифра увеличилась до 60, а в 2002 достигла 114. Жак Атталиr в книге Путь человека отмечает, что половина мировой торговли и большая часть мировых инвести ций составляют доход всего 22 стран, в которых проживает не более 14% миро вого населения, в то время как 49 наиболее бедных стран, в которых проживает 11% населения мира, получают менее 1% от мирового продукта – практически столько же, сколько составляет суммарный доход трёх самых богатых людей планеты. 90% всего мирового капитала находится в руках 1% жителей планеты.

Танзания за год получает прибыль в USD 2.2 млрд, которые нужно разделить на 25 млн человек. Доход банка «oldan Sachs» составляет USD 2.6 млрд в год, ко oldan »

торые приходятся на 161 владельца акций. Европа и Соединённые Штаты тратят каждый год USD 17 млрд на корм скоту, в то время как, согласно мнению экс пертов, не хватает всего USD 19 млрд, чтобы решить проблему голода в обще мировом масштабе. Джозеф Стиглиц как-то напомнил министрам торговли, готовящимся к встрече в Мексике16, что средняя денежная субсидия на корову в Америке «равна уровню бедности в 2 доллара, на которые пытаются прожить миллиарды людей». В то же время дотации на хлопок в размере USD 4 млрд, выплаченные Америкой 25 тысячам обеспеченных фермеров, «обрекают на ни щету 10 миллионов африканских фермеров и намного превосходят скупую по мощь, предоставляемую Соединёнными Штатами некоторым из пострадавших Жак Аттали (Jacques Attali) – французский экономист, 1981–1991 – советник r президента. В 1991 стал первым президентом Европейского банка рекон струкции и развития.

Зигмунт Бауман стран». Периодически приходится слышать, как Европа и Америка публично об виняют друг друга в «несправедливых сельскохозяйственных правилах». Однако, как подмечает Стиглиц, «ни одна из сторон не желает идти ни на какие уступки».

И это несмотря на то, что ничто, кроме существенных уступок, не убедит других перестать смотреть на бесстыдное проявление «грубой экономической власти США и Европы» иначе, как на усилия отстоять привилегии привилегированных, защитить богатство богатых и удовлетворить их интересы, которые, по мнению остальных, сводятся к накоплению всё большего и большего богатства.

*** Что ж, в третий и последний раз позвольте мне повторить вопрос: закон чилось ли историческое время европейского приключения, а точнее, время для Европы как приключения (adventure)?

Мне кажется, что никогда до этого Европа так не нуждалась в смелости (needed to be adventurous) как сейчас. И никогда ранее наша планета, которую привилегированная и богатая Европа делит с несчастной и обездоленной ча стью человечества, не нуждалась в смелой Европе так, как сейчас. Она нуждается в Европе, обращённой за свои пределы;

в Европе, настроенной критически к существующей сегодня тенденции к бездействию и самоизоляции;

в Европе, со верщающей усилие для того, чтобы преодолеть нынешнее состояние и, кроме того, нынешнее состояние остального мира. Короче говоря, мы нуждаемся в Ев ропе, выполняющей миссию планетарного значения.

8 марта 1994, обращаясь с речью к Европейскому парламенту, Вацлав Гавел, в последующем президент Чешской Республики, сказал, что Европа нуждается в хартии, которая определила бы, что означает быть Европой или быть евро пейцем. Она нуждается в «хартии европейской идентичности» для наступающей эры, эры планетарной борьбы за то, чтобы обрести контроль над неизбежной и неуклонной унификацией [человечества]. Я сказал бы, что мы нуждаемся в мани фесте европейского raison d’tres в эру глобализации.

Одной из групп, последовавшей призыву Гавела, был «Союз “Европа” Герма нии» («ropa-Union Deschland»), в результате чего 28 октября 1995, во время 41 союзного конгресса в любеке17, была принята «Хартия европейской иден тичности». После ожидаемой преамбулы, посвящённой «Европе как общности судьбы», следуют два раздела, заслуживающие более пристального внимания. В первом разделе речь идёт о «Европе как общности ценностей»;


здесь перечис ляются такие ценности, как толерантность, человечность и братство, в качестве «Право на существование» (франц.) s Немецкая секция Союза европейских федералистов. t Незавершённое приключение под названием Европа самых главных ценностей, которые Европа «распространяет по всему свету», становясь таким образом «матерью революций в современном мире». Авторы Хартии соглашаются, что на всём протяжении долгой истории Европа «неодно кратно ставила эти ценности под вопрос и действовала против них», но при этом они верят в то, что сейчас, после эпохи «необузданного национализма, империализма и тоталитаризма», эти ценности, укоренённые в классической древности и христианстве, помогут Европе принять «свободу, справедливость и демократию в качестве основополагающих принципов международных от ношений». Второй раздел посвящён Европе как «общности ответственности». В нём отмечается, что в «современном мире, который сделал нас всех взаимозави симыми, Европейский Союз несёт особую ответственность» по отношению ко всему остальному миру, и только «посредством сотрудничества, солидарности и единства Европа сможет оказать эффективную помощь в решении мировых проблем». Европейский Союз «должен подать пример, особенно в отношении защиты прав человека и меньшинств». Ко всему этому хотелось бы добавить, что он должен подать пример защиты огромной части человечества от последствий привилегированности, которой обладает незначительное меньшинство населе ния планеты, включающее и Европу.

Читая Хартию, можно задуматься о том, что здесь скорее сказано, чем мо жет быть сделано. «Хартия европейской идентичности» является утопическим документом. На самом деле, так оно и есть, но «европейская идентичность» была утопией на протяжении всей истории. Возможно, именно утопический харак тер, окончательно ещё не достигнутый, раздражительно неуловимый и крити ческий по отношению к себе, был единственным устойчивым элементом, сде лавшим европейскую историю (history) последовательным и в конечном счёте цельным повествованием (story). Во все времена Европа находилась в состоянии непрерывных экспериментов и приключений. И в настоящее время она нахо дится в том же состоянии: она колеблется между тем, какой «должна» быть пла нета – гостеприимной, дружественной, предназначенной оберегать устойчивое развитие всех её обитателей, – и тем, какова она «есть» – с углубляющимся нера венством, племенной враждой и межплеменными барьерами, планетой, которая всё меньше приспособлена для обитания человека.

В одной из своих аналитических статей18 юрген Хабермас очень хорошо подметил, что «искусственные условия, в которых возникло национальное са мосознание, выступают против пораженческого допущения, что форма граж данской солидарности между чужаками может быть порождена только в преде лах нации. Если такая форма коллективной идентичности была чрезвычайно абстрактным скачком от локального и династического к национальному и демократическому самосознанию, то почему этот познавательный процесс не Зигмунт Бауман может быть продолжен?» Он также замечает, что «национальное государство не в состоянии вернуть бывшую силу, прячась в своей оболочке. Политика са моустранения, позволяющая государству просто влиться в постнациональную систему, не более убедительна. И постмодернистский неолиберализм не в со стоянии объяснить, как нехватка в способности управлять и в легитимации, воз никающая на национальном уровне, может быть компенсирована на наднацио нальном без привлечения новых форм политического регулирования».

В результате ли умысла или ошибки, но другой скачок, подобный тому что совершила Европа в бурную эпоху на пороге модерна, оказывается на повестке современного поколения европейцев. Он указывает на пространство, в котором сегодня идёт борьба за выживание и решается судьба всех частей света. Пла нетарное пространство, которое до сих пор остаётся политически пустым и этнически запутанным, испытывает недостаток «способности управлять» и ха рактеризуется отсутствием легитимной власти, оно поражено колоссальным «дефицитом демократии». Среди других потрясений, которые возникли на ис ходе родовых мук нового времени, Европа изобрела нации. Теперь же среди потрясений, которыми отмечена жизнь нынешнего поколения, потрясений, которые могут оказаться родовыми муками того, что Кант назвал всеобщим объединением человечества (allgemeine Vereinigung der Menschheit), задача со стоит в том, чтобы изобрести человечество.

Ричард Рорти, великий либеральный мыслитель нашего времени, полагает19, что «марксисты были правы по крайней мере в одном. Основным политическим вопросом остаётся взаимоотношение между богатыми и бедными». Рорти отме чает, что «в сегодняшнем обществе существует глобальный класс, принимающий все главные экономические решения, и делает он это совершенно независимо от существующего законодательства a fortiori, тем более вне зависимости от же лания избирателей или отдельной страны… Отсутствие глобальной политики ведёт к тому, что самый богатый класс может руководствоваться в принятии ре шений только собственными интересами».

Результаты этого, позвольте мне добавить, можно наблюдать повсеместно.

Одна самоуправляемая ракета стоит USD 800 тыс. Стоимости двух таких ракет хватило бы, чтобы прокормить 270 тыс. семей в Анголе, при этом в первые четыре дня вторжения в Ирак было запущено 320 таких ракет. По подсчётам юНЕСКО, 110 млн детей не имеют доступа к образованию. Обеспечение об разования для них обошлось бы в USD 5.6 млрд в год. Предварительная сумма, назначенная американским конгрессом для финансирования войны в Ираке и увеличившаяся по ходу дела в несколько раз, составила USD 56 млрд.

Вольф лепениес, подводя итог своего выступления в Познани, выразил уверенность в необходимости появления «второго Маркса», который вместо Незавершённое приключение под названием Европа работы Капитал: критика политической экономики написал бы книгу под названием Финансовый рынок: критика деполитизированной экономики. ле пениес утверждает, что от реполитизации экономики зависит выживание демо кратии. Мы вправе добавить, выживание не только демократии, но и продолже ние существования вида, создавшего и признавшего её подходящей, зависят от этого скачка – от «Великой трансформации номер два», посредством которой необходимо продолжить первую великую трансформацию, инициированную Европой несколько столетий назад. Конец истории – это миф. Или неизбежная катастрофа. Следовательно, та ков конец европейского приключения, Европы как приключения.

Примечания Nooteboom С. L’Enlvement d’Europe. Calmann-Levy, Paris, 1994.

Warleigh А. Democracy in European Union: Theory, Practice and Reform. Sage, 2003. См. также: V. Goddard, J. Llober, C. Shore (eds.) The Anthropology of Eu ropean Identity and Boundaries in Conflict. Berg, Oxford, 1994;

Norman D. Eu rope: A History. Pimlico, London, 1997.

Pomian К. Europe et ses frontires. In: L’Europe retrouve. Editions de la Baco nire, Neuchtel, 1992.

Rougemont D. de. L’aventure mondiale des Europens (orig. 1962). In: crits sur l’Europe. Editions de la Difference, Paris, 1994.

Loureno Е. De l’Europe comme culture. In: L’Europe introuvable. Editions M Editions M taili, Paris, 1991.

Montaigne M. de. The Complete Essays. Penguin, 1991. Р. 231.

Lepenies W. Koniec wieku Europy? In: Europa Wschodu i Zachodu. Pozna, 1998.

Kapuciski R. Lapidarium V. Warszawa, 2002.

Czarnowski S. Ludzie zbdni w subie przemocy (1935) // Dziela. Vol. II. War Vol. II. War ol. II. War. War War szawa, PWN, 1956. Р. 186–193.

Klein N. Fortress Continents // The Guardian. 2003. 16 January. Р. 23. Klein N. America is not a Hamburger // Los Angeles Times. 2002. 10 March. Вос 2002. 10 March. Вос 10 March. Вос Вос произведено в: Faces and Windows. London, Flamingo, 2002.

Klein N. No Logo. London, Flamingo, 2001.

Fаces and Windows.

Rampton S., Stauber J. Trading on Fear // The Guardian Weekend. 2003. 12 July.

Attali J. La voie humaine. Fayard, 2004.

Stiglitz J. Trade Imbalances // The Guardian. 2003. 15 August.

См.: http://www.eyrplace.org/diba/citta/cartaci.html.

Habermas J. The Liberating Power of Symbols. Polity, Cambridge, 2001.

Rorty R. Globalization, the Politics of Identity and Social Hope. In: Philosophy and Social Hope. Penguin Books, 1999.

Зигмунт Бауман Bauman Z. In Search of Politics. Cambridge, Polity, 1999;

Bauman Z. Society under Siege. Cambridge, Polity, 2002.

Перевод с английского Ольги Яцкевич Об авторе Зигмунт Бауман родился в 1925 в Познани. Дважды покидал Польшу: во время Второй мировой войны в связи со своим еврейским происхождением и в 1968 в силу своих интеллектульно-диссидентских взглядов, воспринимавшихся коммунистиче ским режимом как угроза. С 1972 возглавляет факультет социологии Университета eeds в Великобритании, проходя профессорские стажировки в США, Австралии и Новой Зеландии, и сохраняет звание Professor Emiritus после своего ухода в 1990 г.

Зигмунт Бауман – один из наиболее оригинальных польских социологов и со временных философов. Автор более 40 польских и английских книг, переведённых на десятки языков, доктор honoris causа Университета Осло и professor emiritus Уни верситета Варшавы и Университета eeds (Великобритания).. В 1990 удостоен евро пейской премии Амалфи, а в 1998 – премии Т. Адорно.


Ян Паточка ЕвРОПА И ЕвРОПЕйСкОЕ НАСлЕДСтвО вПлОть ДО кОНцА XIX вЕкА В ранней незавершённой работе Конституция Германии Гегель пишет, что ни единство законов, ни единая религия (по крайней мере, в Новое время) не определяют государство.

Однако были эпохи, когда и «в холодной Европе» религия «неизменно оказывалась основополагающим условием воз можности государства». И эти «узы» время от времени стано вились настолько сильными, что даже чуждые народы, живу щие в национальной ненависти, неожиданно объединялись в единое государство, «которое как единая мировая сила и как государство обретало отечество для временной и вечной жизни в борьбе против Востока, будучи в единстве народом и господом, а не просто священной христианской общиной, или коалицией, объединяющей интересы во имя достижения своих целей»1. Это значит, что, в версии Гегеля, на пороге XIX века и в преддверии последнего коллапса Римской империи германской нации Европа теряет статус государства – хотя не когда им и была. Европа означает здесь Западную Европу, объ единённую когда-то крестовыми походами против исламского мира (хотя в четвёртой экспедиции также и против Византии).

Это единство возникло и окрепло в войне, и поэтому его со знание сохранилось также и в эпоху европейского партику ляризма и распада [Европы] на современные суверенные го сударства. Однако ни у Гегеля, ни у остальных европейцев его времени не было ни малейшего сомнения насчёт духовного происхождения этого европейского единства, и это, конечно же, правильное представление.

В чём же оно заключается? Закалённое военными экспе дициями единство Западной Европы, изнутри определяемое дуализмом духовной и светской власти при одновременном Ян Паточка верховенстве власти духовной, является одним из вариантов идеи sacrum im perium, которая известна в трёх версиях: западноевропейской, византийской и исламской [священных империй]. Идея sacrum imperium в христианской версии выкристаллизовалась на основе исторической теологии, содержащейся в Посла нии к евреям и Послании к римлянам апостола Павла. Борьба внутри доживаю щей свой век Римской империи – как на её периферии, так и в средиземномор ском центре – за жизненный нерв тогдашнего мира получила в VII в. духовное определение благодаря расколу на Восток – Запад и экспансии арабского мира. Западная Европа противостоит византийскому Востоку прежде всего политиче ски, а затем и духовно в борьбе за церковную независимость и автономию по отношению к светской власти, которые удалось отстоять только здесь. Ислам ская версия [империи], связанная с идеей профетизма и поэтому близкая еврей ской концепции3, в ходе крестовых походов потеряла конкурентоспособность так же, как и – на некоторое время – Византия. В результате вновь созданное образование посвятило себя заботе о собственной организации, её внутренней разработке и консолидации, а также колонизации северо-восточного простран ства, которое с ослаблением Польши и исчезновением Киевской Руси после та тарского нашествия не имело никакой основы для опоры и объединения.

Чем же всё-таки была идея sacrum imperium в своей сердцевине? Ничем иным, как духовным наследием Римской империи, пришедшей к упадку в ре зультате отчуждения государственной организации от общества, на которое она опиралась. Римская империя, несомненно, символизирует завершение эпохи эллинизма с его империализмом, который поддерживался убеждённостью в превосходстве греческого духа и его свершений. Однако все эти свершения, без исключения, были осмыслены внутри греческой философии, которая в эллини стической фазе, по крайней мере в рамках самого зрелого направления – стои цизма, – видела одной из главных своих задач преобразование классической философии сократовско-платоновской традиции в воспитательный фермент универсального государства, чьей наиболее удачной версией, в конце концов, оказался Рим. Разумеется, Рим определяется тем, что он одержим идеей импе рии, то есть идеей государства в аутентичном виде, не зависящем ни от этни ческого субстрата, ни от территории, ни от формы правления, или, по крайней мере, именно к этому типу государства устремлены все его военные и органи зационные усилия и именно в нём идея империи находит своё определение.

Наиболее значимые фигуры Рима можно понять, только принимая во внима ние воодушевленность целью, сформулированной в соответствии со сказан ным выше. Однако в своих истоках Рим, по сути, не отличается от греческого полиса, с которым Рим отождествлял ещё Аристотель, а в самом (римском) полисе чем-то обычным и само собой разумеющимся, по крайней мере для Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века образованных слоёв, становится стоически-платоновская идея воспитания, слу жащего всеобщему благу, универсальности, государству, в котором господствуют право и справедливость и которое основано на истине и созерцании. Цице рон и Сенека представляют литературные свидетельства этой самопонятности, а персонажи философских диалогов Цицерона репрезентируют тенденцию к отождествлению римской государственности с воспитательным идеалом, при надлежащим главному направлению эллинистической философии. Идея sacrum imperium является свидетельством, с одной стороны, провала этой программы, а с другой – её трансформации в новую форму: отнюдь не мирового государства Цезарей с его слишком человеческим колебанием между произволом и волей к справедливости, между естественным деспотизмом и «естественным правом», на которое опирается jus civilea, а града, непосредственно основанного в истине, который берёт начало не из этого, а из того мира, и норму и прообраз которого задаёт не человеческая, а божественная власть и божественная история, входя щая в человеческую историю и втягивающая её в себя.

Это означает, что наследие Рима само является продолжением того насле дия, которое римское и эллинистическое государства переняли от греческого полиса и которое объединено стремлением к граду истины, достигнутой благо даря созерцанию, и к справедливости как высшей моральной идее классической философии. Сама эта идея, однако, вызрела в рефлексии о величии и закате по лиса, о мировом значении и нищете греческого человека в типичных для его жизни общественных рамках, в которых он реализовывал себя вопреки про стому количественному превосходству [соседей], чтобы затем ввиду недоверия, зависти и боязни того, что он будет побеждён и окажется в тени, дискредитиро вать и уничтожить сами эти рамки. Судьба истинного и справедливого человека, судьба человека, установившего для себя в качестве жизненной цели жизнь в истине, с необходимостью порождает идею нового человеческого сообщества:

только в таком граде истины он сможет жить, без того чтобы погибнуть вслед ствие конфликта с действительностью. Мир в таком случае лежит во зле, и осуж дение миром праведного человека становится приговором для самого мира.

Однако человек справедлив и правдив потому, что заботится о душе. На следие классической греческой философии находит своё выражение в заботе о душе. Забота о душе означает: истина никогда не дана раз и навсегда и не яв ляется делом созерцания, которое реализуется только в сознании;

истина – это опыт всей жизни, контролирующей саму себя и делающей саму себя идентичной мыслительно-жизненной практике. В греческом мышлении забота о душе была доведена до совершенства в двух формах: мы заботимся о душе, чтобы она могла в абсолютной чистоте и при незамутнённом видении духовно странствовать по Гражданское, или цивильное, право (лат.). – Прим. редактора. a Ян Паточка миру, в вечности космоса, и тем самым хотя бы короткое время вести тот способ существования, который присущ богам (Демокрит, позднее Аристотель);

либо, наоборот, мы мыслим и познаём, чтобы сделать свою душу твёрдым кристаллом существования, кристаллом, ставшим, с точки зрения вечности, как сталь. Такое превращение души в кристалл существования является одной из возможностей сущего, имеющего в себе источник движения, выносящего решения о своём бы тии и небытии, понятом как растворение в неопределённости инстинктов или непрояснённости традиции (Платон).

Забота о душе – это практическая форма того открытия универсума и зре лого мыслительного отношения к нему, к которому пришла уже ионийская прафилософия. Здесь открытие космоса приняло форму философского идеала жизни в истине, которую, вслед за Э. Гуссерлем, последним великим диадохомb этого способа мышления, можно определить следующим образом: мнение должно следовать за созерцанием, а не наоборот. Отсюда становится понятным и доказывается посредством всего процесса возникновения Европы тезис того же философа о «своеобразии европейской культуры» как единственной из ми ровых культур, которая является культурой созерцания, культурой, в которой во всех существенных жизненных вопросах – и связанных с познанием, и прак тических – созерцание играет решающую роль. Это историческое образование будет всегда формироваться, по меньшей мере, с участием созерцания, и созер цание здесь заступает на место не-созерцательной, анонимной, уходящей в тем ноту традиции. В целом здесь следует сказать, что европейское наследство – это нечто тождественное, обнаруживающееся в разных формах и принимающее вид заботы о душе, пережившей две великие исторические катастрофы: распад полиса и распад Римской империи. И можно даже сказать, именно это наследие способствовало тому, что обе катастрофы трансформировались из чисто нега тивных явлений в попытки преодоления всего окостеневшего и потерявшего жизнеспособность в актуальных исторических условиях, в ходе приспособле ния и одновременно генерализации европейского наследства. В этой связи в Римской империи забота о душе приобретает форму стремления к правовым отношениям в рамках всей ойкумены, на которую империя по большей части распространяется реально и чей остаток она охватывает благодаря притяза нию на него и своему влиянию. Западно-христианская sacrum imperium создаёт гораздо более широкое человеческое сообщество, чем сообщество римско средиземноморское, и тем самым одновременно дисциплинирует человека и даёт ему внутреннюю глубину. В таком случае забота о душе, ts psychs epime leia, – это то, откуда возникла Европа. Этот тезис можно отстаивать, не боясь обвинений в преувеличении.

Приемник (греч.). – Прим. редактора. b Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века Величайшим переломом в западноевропейской жизни, как представляется, был XVI век. С этого времени в противовес теме заботы о душе выступает вперёд новая тема, которая подчиняет политику, экономику, веру и науку и преобразует их в соответствии с новым стилем. Отнюдь не забота о душе, не забота о том, чтобы быть, а забота о том, чтобы иметь, забота о внешнем мире и овладении им становится доминантной. Этот текст, однако, не нацелен на то, чтобы разви вать диалектику, присущую христианским жизнеописаниям, в которые с самого начала вплетена забота о том, чтобы иметь, т. е. воля к господству. Несомненно, экспансия Европы за изначальные границы, экспансия, которая пришла на смену простому подавлению конкурентоспособности внеевропейского мира, содержала в себе семена нового жизненного принципа, пагубного для старого.

Направленная на Восток европейская экспансия не привела к изменению евро пейского стиля жизни. Изменение происходит на Западе в ходе борьбы с исла мом, которая приводит к заокеанским открытиям и к заслуживающей удивления дикой погоне за богатствами мира, главным образом Нового света, оставлен ного на произвол европейской промышленной и военной организации, её воо ружению и техникам.4 Только в комбинации с этой экспансией Европы на Запад политическое значение приобретает сущностное, воплощённое в Реформации изменение христианской практики жизни, которая из священной становится мирской. Это политическое значение обнаруживает себя в организации северо американского континента с помощью радикально протестантских элементов.

Не пройдёт и столетия, как Бэкон сформулирует совершенно новую идею зна ния и познания, глубоко отличную от той, которая определяла заботу, попече ние о душе: знание – сила. Иначе говоря, только эффективное знание является действительным знанием, и то, что первоначально было значимым только для практики и производства, теперь значимо для знания вообще. Знание должно вернуть нас в рай, в рай изобретений и возможностей, которые нацелены на то, чтобы изменить мир и овладеть им в соответствии с собственными потреб ностями – при том, что потребности никак не определены и не ограничены. И вскоре уже Декарт скажет нам, что знание должно сделать нас господами и хозя евами природы. Государство, или, лучше сказать, государства становятся теперь (в противоположность средневековому пониманию, основывающему силу на авторитете, воплощённом в таком образовании, как Imperium Romanum Nationis Germanicae, – нечто среднее между институтом публичного и международного права) оборонительным и военным механизмом, служащим для обеспечения сохранности общественного имущества (как позже определит Гегель). Парти куляризм такого понимания государства привязан к определённым тенденциям средних веков, но в то же время в значительной степени выходит за их пределы.

Организация экономической жизни с помощью модерных капиталистических Ян Паточка методов, характерных для той же эпохи, формирует единство её принципиаль ного стиля. С этого времени для осуществляющей экспансию Западной Европы уже не существует универсального связующего звена, универсальной идеи, ко торая могла бы в конкретном и действенном воплощении связать институции и авторитет: примат обладания перед бытием исключает единство и универсаль ность, и тщетны попытки заменить последние с помощью гегемонии власти.

Политически это проявляется в новой международной системе отношений, в которой империя вытеснена из центра на восточную периферию. Централь ное место всё больше и больше занимает Франция как строго организованная сила, представляющая континентальный противовес гигантски разросшимся доменам – Испании и Англии. А когда начинает давать о себе знать мощь моло дой Америки, несущая в себе обещание новой формы организации [жизни], не знающей ни иерархии, ни эксплуатации или проявления насилия одних людей в отношении других, не только в Новом свете, но и во всей Европе появляется проблеск надежды на новую эпоху человечества. Однако почти в это же время сначала незаметно, а затем и более интенсивно Европа начинает испытывать давление Востока. Начиная с XVI века московская Русь вступает в византийское наследие восточного христианства, наследие имперской церкви, и присваивает её притязания. К этим притязаниям относится экспансия в пространстве не ведомого размаха, приводящая к возникновению на до сих пор неопределён ной восточной границе Европы [очага] могущественной, иерархически, сверху, имперски и императорски организованной власти, рубежи которой простира ются вплоть до побережья азиатского континента. С этой минуты эта власть стремится определиться, обособиться и укрепиться в противоположность За паду, чтобы затем использовать его, угрожать ему, разложить его и овладеть им.

Внутри остатка империи, раздробленной в результате Тридцатилетней войны (выгоды из которой извлекла Франция), концентрирующей внимание на Вос токе и обеспокоенной турецкой опасностью, сначала не замечают роста этой гигантской массы, которая начиная с XVIII века ляжет тяжким грузом на плечи империи, а опосредованно и на плечи всей Европы.

Затем Европа с невероятным усердием реструктурирует свои идеи, инсти туты, способы производства, государственную и политическую организацию.

Этот процесс, получивший название Просвещения, означал, по сути, приспосо бление прежней Европы к новому положению в мире, к экономике, принимаю щей планетарный размах, к проникновению европейцев в новые пространства с новыми, вытекающими отсюда требованиями к знанию и вере. Самым глу бинным результатом всего этого движения стала современная наука – матема тика, естествознание, история – с присущими ей иными духом и типом знания в сравнении с духом предшествующей эпохи. Ренессансная наука Коперника, Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века Кеплера и Галилея ещё связана отчётливым образом с античной theoria как моментом заботы о душе. Однако всё больше в самой науке, и прежде всего в математике, проявляется дух технического овладения [миром], универсальность совершенно иного типа – формализующая универсальность, которая неза метно делает результаты предпочтительней содержания, а господство – пони мания. Эта наука всё больше раскрывает свой характер как техника, и поэтому всё больше склоняется к технологии и применению. И чем больше этот способ мышления пробивает себе дорогу, тем очевиднее уход на задний план остатков «метафизического» мышления, которое в XVII веке ещё господствует в европей ской философии, когда французские и голландские мыслители, а также мысли тели, на которых они повлияли, ещё раз попытались достигнуть старых целей новыми средствами. В XVIII веке Франция и Испания возглавляют радикальное движение Просвещения, которое во Франции к этому времени было уже секу ляризировано.

Достаточно правдоподобным кажется то, что идея революции, идея ради кального переворота в человеческих отношениях, возможность жизни без ие рархии в равенстве и свободе произрастают из действительности Нового Света, и успех революции в британских колониях лежит у истоков революционного способа мышления как основополагающего характера современной эпохи вообще.5 Франция переняла этот способ мышления напрямую у Америки и при дала ему в ходе собственной революции хотя и не в полной мере, но откро венно социальный характер, обнаруживающий, что ничто не сможет избежать потрясения. Французское радикальное Просвещение, борющееся против основ авторитета духовенства, оказалось неспособным, как этого тогда многие ожи дали, остановиться перед зданием общественного и государственного устрой ства. Связь промышленности, технологии и капиталистической организации привела в Англии и в западной части континента к прорыву индустриальной революции. В результате прыжок к богатствам мира приобретает новое значе ние – ведёт к созданию небывалого военно-технологического превосходства, которому неевропейский мир не может ничего противопоставить. С этого вре мени мировой рынок функционирует не только во имя благосостояния Европы, но и во имя материальной мощи Европы. Первым ошеломляющим проявлением этой мощи становятся революционные наполеоновские войны, посредством которых Франция как европейский центр пытается утвердить универсальное значение на новом, светско-рациональном, фундаменте, уничтожая тем самым последние иллюзорные остатки Римской империи. Континентальной Европе вместе с Англией удаётся защитить себя не иначе, как посредством открытого обращения к российской власти, которая на длительный период становится ар битром в разрешении европейских вопросов и проектировщиком европейской Ян Паточка политической системы, самым выгодным образом используя европейские кон фликты и неудачи. Ослабив конкурентов в лице северо-восточных государств Европы XVII века – Швеции и Польши – и неуклонно вытесняя последнюю со сцены;

используя при поддержке набирающей силу Пруссии конфликт между нею и династией Габсбургов – двух, оставшихся на почве Римской империи мощных игроков, и тем самым подспудно уничтожая исторические организмы восточной части империи (такие, как Богемское государство), Россия на пороге XIX века образует в сердце Европы преграду на пути первой волны американи зации, которая на тот момент успела захлестнуть революционную и пострево люционную Европу. В результате, во второй декаде XIX века Австрия и Прус сия – две наследницы Европы – впервые сталкиваются на европейской арене, но пока не как политические противники, а только как принципы.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.